«Смутное время» *1598–1613 года*

Борис Годунов, царь России от 1597 до 1600 года

Уже прошло более шести лет после убиения царевича, уже народ начал привыкать к горестной мысли, что поколение его царей кончится со смертью Федора и что его наследником уже не будет князь, происшедший от святой крови Владимира. Стараясь всеми силами уверить Русских, что они должны в этом случае покориться воле Божией, Борис в то же время старался показать себя с самой выгодной стороны. Его милосердие, кротость, правосудие были беспримерны; его щедрость, великодушие, любовь к народу неописуемы. Всякий раз, когда надо было объявить кому-нибудь прощение и милость царя, то в указе писали: «Государь прощает для ближнего своего приятеля, слуги и конюшего-боярина Бориса Федоровича».

Если же кого осуждали на казнь, то в указе не было имени Годунова, но писали: «Приговорили бояре, князь Федор Иоаннович Мстиславский с товарищами». По этой хитрости можно судить и о всех других хитростях, какие употреблял Борис, чтобы вкрасться в любовь ко всем Русским. Использование таких средств не могло не увенчаться успехом, особенно с того времени, как он подкрепил свою власть новой опорой: зная набожность нашего народа и его глубокое уважение к служителям Божиим, Годунов предложил царю возвысить Русское духовенство учреждением патриаршеского достоинства. Имя патриархов означало главных пастырей церкви, и такие были только в пяти знаменитейших городах: Риме, Александрии, Антиохии, Иерусалиме и Константинополе. С этим высоким званием, конечно, соединялось и больше власти, чем с обыкновенным достоинством митрополита, особенно в правление Федора, посвятившего всю свою жизнь молитвам. Борис знал все это, знал, кого сделать патриархом, и потому предложил об этом учреждении Федору.

Как он ожидал, так и сделалось: царь согласился с удовольствием; духовенство и народ с радостью приняли новое звание; первому оно обещало лестные отличия, второму казалось особенной Божией милостью. В Москве был в то время Константинопольский патриарх Иеремия; он посвятил в достоинство Русского патриарха митрополита Иова, одного из преданнейших друзей Годунова. Благодарный за свое возвышение, Иов начал с того времени еще усерднее служить своему покровителю.

Таким образом, все исполнилось по желанию правителя. Его неограниченная власть, поддерживаемая самим государем и всем духовенством, казалась для народа священной, как будто происходившей от Бога, и еще при жизни Федора все думали, что никто другой, кроме брата царицы, не может быть наследником престола. Властолюбивый Борис, видя такое расположение умов, с нетерпением ожидал счастливого дня, когда с его царским могуществом соединится и имя царя. Этот день настал 6 января 1598 года. Федор опасно занемог и на другой день скончался. Народ, любя этого кроткого сына незабвенной Анастасии за его благочестие и набожность, за его щедрость и милосердие к бедным, забывал его слабости, искренно плакал по нем и, исполняя его волю и совет Бориса, присягнул царице Ирине, несмотря на то, что печальная государыня с первой минуты кончины своего нежного супруга, решилась постричься в монахини. Годунов знал это, но для него нужно было, чтобы Русские поклялись в верности его сестре. Эта клятва еще более приближала его к престолу, и когда через девять дней Ирина постриглась, пламенное желание ее брата исполнилось: вельможи, духовенство и народ поднесли ему Русскую корону!

И что же вы думаете, милые читатели, он тотчас с радостью принял ее? Совсем нет! Притворщик отказывался; говорил, что никогда дерзкая мысль сесть на престол кроткого ангела и его друга Федора не приходила ему в голову; что он хочет жить только для утешения своей сестры; что он хочет так же, как и она, отказаться от света, — одним словом, он так обманул всех своим смирением, что удивление к его высоким добродетелям еще более увеличилось, и все еще усерднее начали просить его согласия. Но Годунов не давал его: уже шесть недель Москвитяне просили его и получали одни отказы, и, наконец, только тогда уже, когда с их просьбами соединились просьбы всей России, когда из самых отдаленных областей приехали депутаты и народ, два дня служив молебны, на третий день с крестным ходом пришел к избранному царю и с коленопреклонением умолял его сжалиться над осиротевшим Отечеством, хитрый властолюбец согласился и как будто против желания принял корону, которая более четырнадцати лет занимала все его мысли и для которой он пожертвовал спокойствием своей совести и счастьем настоящей и будущей жизни!

1 сентября 1598 года было коронование Бориса. Здесь кстати сказать, что до времен Петра Великого наши предки праздновали 1 сентября начало нового года, — то, что мы делаем теперь 1 января. Годунов выбрал нарочно этот день, чтобы придать больше важности своему коронованию. Оно праздновалось самым великолепным образом. Милости были бесчисленны: богатые подарки лились на бояр, деньги — на бедных; ласки царского семейства — на всех подданных. Супруга Бориса — новая царица Мария Григорьевна — давно славилась своими добродетелями; дети их — девятилетний сын Федор и шестнадцатилетняя дочь Ксения — были ангелы сердцем и наружностью. Народ с восхищением смотрел, как милостиво они разговаривали с чиновниками, купцами и даже самыми нищими; как они принимали от них хлеб и соль и звали всех обедать к царю. Одним словом, Борис старался самыми лестными угождениями истребить в народе малейшее воспоминание о несчастной кончине маленького царевича Дмитрия.

Старания его имели полный успех, особенно в первые два года его царствования. Они были самые блестящие. Усмирение Крымского хана, совершенное покорение Сибири, истребление Кучума и всех его приверженцев; выгодный мир со Швецией, Данией, Польшей; любовь Бориса к наукам, его старания о просвещении подданных, его справедливость, трудолюбие, примерная нежность к семейству и особенно к сыну, в котором он готовил достойного наследника престола, — все это вместе так радовало всех Русских, так уверяло их в доброте сердца государя, что они совсем забыли о прежних слухах, носившихся насчет Бориса, или, лучше сказать, они не верили им и всей душой, всем своим пламенным сердцем любили милостивого, добродетельного по наружности Годунова, никак не думая, что он мог быть убийцей их законного царя!

Мучительная жизнь убийцы от 1600 до 1603 года

Так могли ошибаться люди; так Борис мог скрыть от них свое преступление; но могло ли оно утаиться от Бога, который видит наши малейшие помышления?

Конечно, нет; совесть напоминала ему об этом каждый час его жизни, и никакая слава, никакие удовольствия не могли заглушить ее страшного голоса или, лучше сказать: никакое земное счастье не могло радовать сердце несчастного царя! Если иногда лицо его прояснялось при мысли о том прекрасном устройстве, в которое приводил он все части своего государства; если иногда он улыбался на нежные ласки милых своих детей, то эта ясность и эта улыбка походили на те тусклые лучи солнца, которые иногда перед бурей прорываются на одну минуту сквозь темные тучи и тотчас опять исчезают, оставив небо еще мрачнее, землю еще печальнее.

Как верно представил Пушкин это безотрадное состояние сердца несчастного царя! В одном месте его трагедии, о которой мы уже упоминали, он говорит так:

«Достиг я высшей власти,
Шестой уж год я царствую спокойно:
Но счастья нет моей душе…»

И потом, перечислив все горести, какие испытал он на престоле, восклицает:

«Ах! Чувствую, ничто не может нас
Среди мирских печалей успокоить:
Ничто, ничто… едина разве совесть,
Так здравая, она восторжествует
Над злобой, над темной клеветой;
Но если в ней единое пятно,
Единое случайно завелося,
Тогда беда: как язвой моровой155,
Душа сгорит, нальется сердце ядом.
Как молотком, стучит в ушах упреком,
И все тошнит, и голова кружится,
И мальчики кровавые в глазах…
И рад бежать, да некуда … ужасно!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста!»

Мучительно такое состояние души для всякого человека, еще мучительнее было оно для царя! Каждую минуту Борис боялся, чтобы кто-нибудь не прочел на его лице страшную тайну, и для того старался как можно меньше видеть людей, перестал запросто показываться народу, но всегда с такой пышностью, которая никому не позволяла подходить к нему близко; часто давал для народа обеды; для вельмож — пиры, и такие богатые, каких Русские не видали ни при одном из прежних государей. Все это бедный царь делал для того, чтобы развеселить свою тайную грусть, чтобы хотя ненадолго развеять мрачное беспокойство своей души. Праздники Годунова были так великолепны и так хорошо показывали нравы и обычаи его времени, что мне хочется дать моим читателям некоторое понятие о них. Мы выберем для этого самый любопытный случай: приезд в Москву жениха царевны Ксении, Датского принца Иоанна.

Современники с удивлением говорили о красоте дочери Годунова: она так восхищала наших предков, что в истории есть даже описание ее наружности. Послушайте, как один из писателей говорит о ней: «Царевна Ксения, отроковица156 чудного домышления, зельною157 красотою лепа, бела и лицом румяна, очи имея черны, велики, светлостью блистая; когда же в жалости слезы от очию испущаше, тогда наипаче158 светлостью зельной блисташе, телом изобильна, млечною белостью облиянна, возрастом ни высока, ни низка; власы имея черные велики, аки159 трубы по плечам лежашу; воистину во всех женах благочиннейша и писанию книжному искусна: гласы воспеваемые любляше и песни двуховные любезне слышати любляше».

Надеюсь, что из этого описания вы поймете, что прекрасная царевна была роста среднего, телом полна, имела волосы черные, лежавшие локонами по плечам, лицо свежее, румяное, глаза большие, черные, которые делались еще прелестнее, когда в них блистали слезы жалости; что она из всех женщин была самой скромной: пленяла всех не одной красотой, но и образованным умом; любила читать книги и петь духовные песни.

Для такой доброй, умной и прелестной дочери нетрудно было Русскому царю найти жениха. Датский принц согласился оставить для нее Отечество и быть удельным князем России. Борис умел ценить такую жертву и, еще не видав Иоанна, уже любил его, как сына.

10 августа 1602 года жених приехал на адмиральском корабле к устью реки Нарвы, где начиналась Русская граница. При громе пушек он ступил на нее, и присланные навстречу к нему бояре Салтыков и Власьев ввели его в богатый шатер и поднесли в подарок от имени царя восемьдесят самых дорогих соболей. Во все продолжение пути до Москвы знаменитый гость почти каждый день получал новые дары от будущего тестя: царь беспрестанно посылал ему то шапки, низанные жемчугом, то поясы и кушаки160 драгоценные, то золотые цепи, то сабли с бирюзой и яхонтами. Для спокойствия герцога161 приказано было везти его тихо, так, что, редко делая более тридцати верст в день, он не прежде 19 сентября въехал в Москву.

В этот день Москва представляла приятную и веселую картину. Надо сказать вам, милые читатели, что Русская столица была в это время гораздо красивее, чем прежде. Царь Борис любил украшать ее новыми зданиями и беспрестанно что-нибудь строил в Кремле. И теперь еще существует в Москве огромный памятник его царствования: колокольня Ивана Великого, оконченная в 1600 году. Дома боярские строились также гораздо лучше, чем прежде; они были уже все из соснового леса, в два или три этажа, с большими крыльцами, с дощатыми вислыми кровлями, а на дворах были летние спальни и каменные кладовые.

Тогдашняя Московская мостовая была сделана из досок; предки наши были рады и тому: по крайней мере теперь им можно было не бояться грязи. Но возвратимся к встрече важного гостя Москвы — герцога Датского.

Между тем как народ с раннего утра толпился по улицам, военные и гражданские чиновники и купечество поехали встретить герцога за несколько верст от города в поле. Он ласково выслушал речь бояр, сел на лошадь и тихо ехал посреди их, потом еще тише по городу, как будто для того, чтобы дать полюбоваться собой народу: Иоанн был красавец. Во всех церквах звонили колокола, и всех громче раздавался звон Кремлевского, который употреблялся только в важных случаях. В этот день герцог еще не представлялся Борису, но поехал прямо в назначенный для него дом. Сюда прислали ему царский обед. Как вы думаете, друзья мои, сколько кушаний принесли к нему? Не менее ста, и все они положены были на золотых блюдах с такими же крышками. У царя Бориса бывало иногда и по двести кушаний за обедом. Кажется, трудно придумать столько разных блюд, но наши хлебосольные предки, любя сытно покушать, не затруднялись в этом случае: они делали из каждого блюда несколько различных приготовлений; например, у них были: и куря тушеное, и куря в репе, и куря в лапше; тетерев с шафраном и тетерев со сливами; уха курячья шафранная, и уха курячья черная, и уха курячья белая. Из одного журавля делали восемь блюд, из лебедя — столько же; а пирогам, караваям и блинам так счета не было! Кажется, это были любимые их кушанья.

Из напитков же более всего был в употреблении мед; его делали из разных ягод и очень неумеренно пили за столом! Вот этих разных медов принесли к герцогу более семидесяти ведер. Кроме того, было много разных иностранных вин. И все это для одного обеда! Иоанн удивлялся такому пышному угощению, но удивился еще более богатству Русских через неделю, в день своего представления, когда он обедал у царя в Грановитой палате за серебряным столом. Борис сидел на золотом троне под висевшей над ним короной с боевыми часами. После обеда поднесли принцу дорогие подарки. Но он все еще не видел невесты: у наших предков не было обыкновения показывать девицу жениху прежде, чем родители совершенно кончат все условия. До обручения и свадьбы все царское семейство ездило в Троицкую Лавру помолиться Богу о счастии Ксении. Обряд этого выезда очень любопытен. Если вам хочется знать, походил ли он на наши нынешние церемонии, то вы можете сделать это сравнение: я расскажу вам, как говорили о нем очевидцы. Слушайте. «Впереди всех ехали шестьсот человек верхом и двадцать пять лошадей, все в золоте и серебре; за ними две кареты: пустая — царевича, обитая красным сукном, и другая — обитая бархатом, где сидел государь; обе в шесть лошадей; около первой ехали верховые, около второй шли придворные чиновники. Далее ехал верхом молодой царевич, лошадь его вели знатные бояре. Через полчаса выехала царица, в великолепной карете; в другой, со всех сторон закрытой, сидела царевна; первую везли десять белых лошадей; вторую — восемь. Впереди сорок лошадей и дружина престарелых вершников162, с длинными бородами; сзади двадцать четыре боярыни на белых лошадях. Шляпы боярынь украшались золотыми пуговицами и кистями, висевшими до плеч, а сапожки на всех были желтые. Вокруг шли триста приставов163 с жезлами».

Видите, милые читатели, какая пышность всегда окружала Бориса! Как он старался как будто отдалять ею от себя людей, как будто заглушать шумом и блеском беспокойство своей виновной совести. Но это не помогло, и несчастье, казалось, в здешнем мире уже преследовало тайного убийцу и его семейство. Милая, невинная Ксения лишилась своего жениха прежде, чем возвратилась из Троицкой Лавры: Иоанн вдруг занемог и через неделю скончался. Это был добрый принц, обещавший много хорошего той земле, которую уже называл своим вторым Отечеством. Годунов непритворно плакал о нем; в то же время он плакал и о своем преступлении: ему казалось, что уже наказание его началось и что вместе с ним будет страдать все его невинное семейство.

От такой мысли сердце его сделалось еще беспокойнее, думы — мрачнее. Беспрестанно ему казалось, что его тайное убийство открыто; беспрестанно ему слышалось страшное имя Дмитрия!.. Везде ему представлялась измена, во всех боярах он видел хитрых обманщиков, замышлявших против него заговоры. Разумеется, что при таком расположении подозрительнее всех казались ему ближайшие родственники прежнего царского дома — Романовы. Кроме священного права на любовь и уважение всех Русских, Романовы отличались своими добродетелями, своей привязанностью к Отечеству, своим усердием к пользе народа. Могли ли все эти достоинства ближайших родственников святого Димитрия не внушать страха похитителю престола? Он почувствовал этот страх в полной мере, и несчастья одно за другим поражали знаменитых предков наших нынешних государей. Но чтобы погубить их, надо было выдумать какой-нибудь предлог.

Это не остановило Бориса: клеветников у него было довольно. Родственник и его любимец, Семен Годунов, тотчас придумал средство: он подкупил казначея Романовых, дал ему несколько мешков с кореньями, велел спрятать их в кладовой своих господ и донести на них, что они занимаются составлением яда и хотят отравить царя. Низкая хитрость удалась: страшная напраслина, возведенная на Романовых, встревожила и духовенство, и всех знатнейших чиновников, и никто не противился, когда осужденных взяли под крепкую стражу и велели судить. Несмотря на то, что при самом строгом суде, при самых ужасных пытках никого не нашли виновным, несчастные погибли бы по одному доносу, и Бориса назвали неслыханно милосердным, когда он осудил Романовых и всех родственников их — не на смерть, а на одну ссылку и заключение.

Вот сколько жертв принес Годунов своему страху: старшего из Романовых, боярина Федора Никитича, постригли, назвали Филаретом и сослали в Сийский Антониевский монастырь, находившийся в Архангельской области; супругу его Ксению, также постриженную и названную Марфой, — в одну из деревень Заонежских; брата его, второго Романова — Александра Никитича — в Усолье, к Белому морю; третьего — Михаила — в Великую Пермь, в село Ныроб; четвертого — Ивана — в Пелым; пятого и последнего — Василия — в Яренск; зятя их, князя Черкасского, с женой и порученными ей детьми ее брата, Федора Никитича, шестилетним сыном Михаилом и его маленькой сестрой — на Белоозеро. Все их богатые поместья раздали другим вельможам, все дома, драгоценности и деньги взяли в казну.

Избавив себя таким образом от людей, казавшихся для него самыми опасными, Борис думал успокоиться, думал освободиться от всякого страха и, наконец, насладиться счастьем, как вдруг новая гроза загремела над его головой! Случилось то, о чем не думал убийца и в самом величайшем страхе своем, что было для него ужаснее всех прежних опасностей, что поразило его почти смертельным ужасом: разнеслась весть, что царевич Дмитрий, что святой младенец, убитый им в Угличе, жив!..

Самозванец от 1603 до 1605 года

К несчастью, эта весть была несправедлива; это был ужаснейший обман, какой когда-либо мог прийти в голову бессовестного и безбожного человека! Прочитайте рассказ об этом почти невероятном происшествии и подивитесь, какими бесчисленными несчастьями, каким горьким унижением угодно было Богу привести наше Отечество к нынешнему его величию!

В Москве, в Чудовом монастыре, жил старый монах, бывший прежде барином, Замятня-Отрепьев. Видно было, что несчастья заставили бедного старика постричься: лицо его было всегда печально, и правду сказать, недаром печалился Замятия. У него было только два сына, и те оба умерли в молодых летах. У одного из них, Богдана, служившего сотником в стрельцах, остались жена и маленький сын, Юрий, или, как запросто звали его, Юшка. Мальчик был умен, но зол, непослушен, упрям, так что бедная мать, которая была, впрочем, умная женщина и сама учила его грамоте, часто не знала, что делать с негодным шалуном.

Она жаловалась дедушке; но Юрий не боялся и дедушки! Старик горевал вместе с невесткой и утешал ее тем, что когда Юша будет постарше, то будет умнее и добрее. Но не тут-то было! Как только Юрий научился хорошо читать часовник и псалтырь, — а это почиталось в то время большой ученостью, — то ушел от матери и определился на службу в знаменитый дом Романовых, когда еще он был в полном блеске своего счастья. Здесь насмотрелся он на первых вельмож государства, полюбил богатство, окружавшее их, и, завидуя ему, начал жестоко досадовать на свою бедность, несмотря на то, что не имел еще и четырнадцати лет от роду. Хитрый мальчик принялся с того времени искать средства разбогатеть и вести жизнь спокойнее и приятнее той, какую он вел в доме своих благодетелей, и в одно утро вдруг исчез, не сказав ни им, ни деду, ни своей матери о том, куда он отправился. Через несколько месяцев услышали, что он постригся в монахи, назван Григорием и живет в Суздальском Ефимьевском монастыре. Родные его радовались такому известию и надеялись, что пример святой жизни служителей Божиих и их благочестивые наставления сделают, наконец, из непокорного шалуна человека доброго и богобоязненного.

Но Григорий не о том думал: не прошло и года, как он был уже в другом монастыре, потом в третьем, так что в три или четыре года он побывал в нескольких, и, наконец, явился в Чудов монастырь в келью своего деда Замятии. Старик обрадовался, увидев внука. Это был уже не злой шалун, дерзкий со всеми, но умный молодой монах с самой скромной наружностью, с самым тихим нравом, с самым лучшим образованием того времени. Григорий уже научился скрывать свои пороки и показывать хорошие способности, которыми природа щедро наградила его. В короткое время он стал известен патриарху: Иов так полюбил его, что посвятил в дьяконы164 и взял к себе для переписки и занятия книжным делом. Надо сказать вам, что Григорий славился не только тем, что умел лучше всех списывать, но и тем, что умел даже сочинять молитвы и духовные песни Святым. Сделавшись почти необходимым для патриарха, он бывал с ним часто и во дворце; там завистливый дьякон увидел величие и пышность царей и пленился ими более, чем некогда в доме Романовых знаменитостью и богатством бояр. Удачно исполнив свое прежнее желание и сделавшись из бедного мальчика важным человеком при патриархе, дерзкий Григорий вообразил, что для него нет ничего невозможного, вообразил, что он может сделаться царем! Вместо того, чтобы испугаться такой преступной мысли и помолиться Богу о прощении своего греха, несчастный оправдывал себя рассуждениями о том, что он хотел бы отнять престол не от настоящего государя, а от его убийцы; он думал даже, что Бог избрал его для наказания Бориса. С каждым днем более и более занимался он своими дерзкими намерениями и, наконец, уже начал в шутку говорить Чудовским монахам: «Знаете ли, что я буду царем в Москве?» Почти все, слыша это, смеялись, называли его бесстыдным лгуном и рассказывали друг другу о глупых шутках монаха Григория. Слух о нем дошел через митрополита до самого царя, который тотчас же приказал отправить Григория как безумного в Соловецкий монастырь. Это приказание отдали такому чиновнику, который был в родстве с Отрепьевым, и потому Григорий был уже далеко от Чудова монастыря, прежде чем вздумали искать его.

В то набожное время монахи принимаемы были везде хорошо, и потому Отрепьеву нетрудно было уйти очень далеко от Москвы. Но с его намерением, ужасным для России, не нужно было идти далее Литвы; там всегда были люди, готовые вредить нашему Отечеству. Итак, будущий самозванец отправился прямо в Киев и там искусно распустил слух, что царевич Димитрий был спасен от смерти одним из преданных своих служителей и скрывается в Литве. Готовясь скоро приступить к исполнению своего дерзкого намерения и еще чувствуя необходимость много учиться, чтобы походить на царского сына, Отрепьев снял с себя монашеское платье (по этой причине звали его потом расстригой165) и в легком наряде Казака отправился учиться военному искусству. У кого же, вы думаете, милые читатели? У Запорожских Казаков, или, лучше сказать, у разбойников, живших грабежом по берегам Днепра. Из этой шайки он перешел в школу Волынского городка Гащи и там учился Польскому и Латинскому языкам.

Имея необыкновенные способности, он скоро успел и в этих познаниях и тогда уже — совсем готовый к исполнению своего дерзкого дела — явился на службу к одному из знатнейших Польских вельмож, князю Адаму Вишневецкому. Добившись притворным усердием благорасположения гордого пана, сильного своим богатством, но недальновидного умом, самозванец с величайшей тайной открывает ему, что он сын Иоанна IV, царевич Дмитрий, почитаемый всеми давно умершим, но спасенный от смерти своим верным доктором; что злодеи, присланные Борисом, умертвили сына какого-то священника, а Дмитрия добрые вельможи отправили в Литву, где он и воспитывался. Простодушный Вишневецкий поверил этой сказке; ему приятно было видеть своего прежнего слугу царевичем; ему лестно было благодетельствовать этому царевичу, и как для славы люди часто решаются на самые трудные дела, так и гордый Польский князь решился во что бы то ни стало, возвратить Русский престол законному наследнику Иоанна IV. Он сказал об этом намерении своему брату, князю Константину Вишневецкому, и его тестю, воеводе Сандомирскому, Юрию Мнишеку. Они оба были согласны с великодушием своего родственника; последний показал вскоре особенное усердие в этом деле, и вот почему.

У него была прекрасная дочь. Все называли Марину гордой красавицей, потому что она отказывала всем женихам, которые до сих пор искали ее руки. Отец называл ее отказы упрямством, но не принуждал ее, думая, что еще не явился человек, который бы ей нравился. Но как же он доволен был этим в ту минуту, когда в его доме показался будущий царь России. Какая радость видеть свою дочь царицей! Такое блаженство никогда и не снилось старому воеводе! В том, что Марина понравится царевичу, Мнишек и не сомневался: она так прекрасна, так ловка, так хитра. К тому же ей и самой так хочется быть царицей, что она, верно, постарается ему понравиться. Старик не ошибся: несмотря на свою очень непривлекательную наружность, обманщик, которого мы будем называть теперь, как зовут его в истории — Лжедмитрий, понравился гордой Марине, как только она узнала о его знаменитом происхождении. А низкий расстрига не мог быть разборчивым: он полюбил бы прелестную Польскую княжну и в том случае, если бы она и совсем не была хороша, потому что ему нужна была помощь ее родственников.

Итак, все шло по желанию хитреца: Вишневецкие и Мнишек усердно старались предоставить ложному царевичу помощь своего короля Сигизмунда, который проводил большую часть своего времени в молитвах и во всем повиновался католическим монахам и папскому послу. Лжедмитрий знал это и заранее подружился с ними, обещал им не только сам креститься, но и крестить весь Русский народ в Латинскую веру, если они помогут ему взойти на престол. Папа всегда очень желал соединить Римскую церковь с Греческой, и потому его посол чрезвычайно обрадовался, когда мнимый царевич сделал ему такое предложение, и вместе с монахами и Вишневецкими начал просить короля принять под свое покровительство несчастного сына знаменитого государя и дать ему войско, с которым бы он мог завоевать свое наследство. Сигизмунда не нужно было долго уговаривать, да и щедрый царевич не хотел пользоваться даром его помощью: он отдал Польше несколько уездов166 Северского княжества и, кроме того, подарил своему будущему тестю, Мнишеку, Смоленское княжество, а прекрасной невесте — две великие области: Новгородскую и Псковскую.

Между тем как Польский король и его паны с папским посланником решают судьбу нашего бедного Отечества и, собирая войско, уже заранее радуются тому ужасу, какой они наведут на Россию, — посмотрим, что делается в Москве, где мы оставили царя в неописуемом страхе от одного имени Дмитрия. Как он ни был уверен, что это обманщик и что истинный царевич спит непробудным сном, страх его все-таки не уменьшался. И мог ли он уменьшиться? Это был страх виновной совести, которая говорила ему, что настала минута наказания Божия за его ужасный грех! Как только эта мысль представилась встревоженному уму Бориса, его последнее мужество исчезло, и вместо того, чтобы скорее собрать войско и идти навстречу самозванцу, уже вступившему на Русские границы 16 октября 1604 года, несчастный царь в унынии, в мучительной тоске грешника отчаялся и действовал так слабо, что в прежних многочисленных Русских полках едва собралось до 50 000 человек! И те все шли неохотно. Состояние царя явно показывало его вину: смотря на его робость, на его бледное, унылое лицо, народ удостоверился в истине разглашаемого слуха, что он точно убийца Дмитрия, которого Бог чудесно спас от смерти и теперь возвращает Отечеству. С такими чувствами могло ли и войско усердно защищать Бориса и сражаться с тем, кого считало истинным сыном своих царей. Напротив того, и оно, и весь народ готовы были с радостью встретить его и посадить на престол. Самозванец знал это расположение и сумел воспользоваться им. Вступив в наше Отечество с Поляками и преданными ему Запорожскими Казаками, он стал посылать грамоты к Русскому народу как его настоящий государь, напоминал ему присягу, данную Иоанну IV, просил его оставить похитителя престола и служить законному царю. Это объявление, или манифест167, так подействовало, что уже не одна чернь, но и все жители тех мест, где он проходил, покорялись ему как настоящему царевичу. Спустя месяц после появления в России ему уже принадлежали города: Моравск, Чернигов, Рыльск, Борисов, Белгород, Волуйки, Оскол, Воронеж, Кромы, Ливны, Елец — одним словом, все области до Новгорода-Северского. Здесь только встретил он сопротивление одного воеводы, оставшегося верным Борису, — Петра Басманова. Но верность и усердие одного человека не могли спасти целого царства. Годунов видел свою погибель в беспрестанных изменах, о которых ему доносили, чувствовал ее в каждом убийственном упреке совести и, будучи не в состоянии переносить долее своих страданий, скоропостижно скончался 13 апреля 1605 года.

В то время измена еще не дошла до Москвы, и древняя столица, исполняя свой долг, присягнула на верность сыну скончавшегося царя — шестнадцатилетнему Федору. Но непродолжительно было царствование этого несчастного государя: через шесть недель его уже не было на престоле! И как вы думаете, милые читатели, кто так ускорил падение всего дома Годуновых и торжество самозванца? Трудно поверить, но это правда: тот же самый Петр Басманов, который за несколько месяцев перед тем так блистательно показал перед всей Россией свою верность и благородство! Борис не знал в то время, как выразить ему свою благодарность: возвысил его в сане, одарил поместьями и, кроме того, из своих рук дал ему золотое блюдо, полное червонцев168, и две тысячи рублей серебром. Федор, получивший от умного отца лучшее образование по тому веку, заботился с первых дней своего царствования о том, чтобы в такое опасное время дать войску искусного и верного воеводу, и по совету матери и опытных бояр не мог выбрать никого, лучше Басманова. Умилительно было видеть и слышать, как молодой государь, прекрасный и невинный, как ангел, отправляя нового воеводу к войску, со слезами на глазах сказал ему: «Служи нам, как ты служил отцу моему». Казалось, Басманов еще не думал об измене в эту торжественную минуту, потому что с пламенным усердием дал клятву Федору умереть за него; но через несколько дней после своего приезда к войску склонил его к измене и сам присягнул самозванцу. Причина такого низкого поступка первого воеводы того времени не понятна: он очень хорошо знал, что под именем Дмитрия скрывался обманщик, и разве только одно бесчестное желание пользоваться неограниченной милостью самозванца заставило Басманова, до сих пор верного подданного Годуновых, сделаться изменником. Но эта измена решила судьбу дерзкого расстриги: как только герой Новгорода-Северского, никак не хотевший прежде покориться самозванцу, назвал его своим государем, сомнения исчезли: все войско, весь народ — одним словом, вся Россия увидела в нем истинного сына Иоанна IV, и везде раздались радостные крики: «Да здравствует отец наш, государь Дмитрий Иоаннович!»

С этим восклицанием шумные толпы народа ворвались 1 июня в Московский дворец и с проклятьями вывели оттуда несчастного Федора, мать и его сестру. Бедная царица молила только о жизни ее милых детей. Народ, всегда склонный к жалости, согласился с ее просьбами, и несчастное семейство было отвезено в прежний собственный дом Бориса; но Лжедмитрий, Басманов и другие достойные служители обманщика не знали жалости, и 10 июня в Москву приехали чиновники с повелением умертвить все семейство Бориса прежде, чем новый царь въедет в столицу. Повеление самозванца было исполнено в тот же день, несчастная царица и ее невинный сын удавлены!.. Необыкновенная красота Ксении остановила убийц: ее оставили живой, но постригли в монахини.

Так ужасен был конец величия, для которого властолюбивый Борис Годунов пролил святую кровь Дмитрия; так явно было наказание Божие над убийцей и всем его семейством!

Поляки в Москве от 1605 до 1606 года

В то время, как правосудие Вечного истребляло весь род одного похитителя Русского престола, другой — еще во всем блеске и счастье веселился в Туле. Тамошний дворец едва мог вместить в себя множество знатных вельмож и бояр, приезжавших к царевичу из всех городов России с поздравлениями. Во всей же Туле собралось тогда более 100 000 человек. Шумные крики народной радости раздавались на городских улицах с утра до вечера: Русские думали, что давно оплаканный народом Дмитрий воскрес для счастья своих подданных, и веселились от всей души. Самозванец старался увеличить веселье народа вином и притворным участием в их радости. Я говорю притворным, потому что он никогда не любил Русских и в любом случае предпочитал им Поляков. Впоследствии это предпочтение было главной причиной его гибели, потому что Поляки бессовестно им пользовались и оскорбляли Русских, как хотели. Моим читателям, верно, досадно будет узнать о том унижении, какое терпели тогда наши бедные предки; но я заранее скажу, что оно будет непродолжительно, что Русские отомстят за себя и что время их счастья и славы уже близко! Вооружимся же терпением, друзья мои, и с твердостью прочтем еще несколько рассказов об их бедствиях. Самыми тягостными были те, которые ожидали их тогда в Москве, куда уже отправился под драгоценным именем святого младенца — бродяга, более достойный презрения, чем последний из его подданных.

26 июня 1605 года, через десять дней после убийства молодого Федора, самозванец въехал в столицу. Этот въезд был чрезвычайно великолепен. Казалось, беглый дьякон Чудова монастыря боялся, чтобы кто-нибудь из Московских жителей не узнал его, и потому старался скрыться под самым пышным нарядом и окружить себя самой многочисленной свитой. Ее большую часть составляли не Русские, а Поляки, Литовцы и Немцы. Польские литаврщики169 и трубачи, Литовские музыканты, ехавшие впереди, заглушали даже пение молебна, который служили на Лобном месте, где Московское духовенство встретило царя. Такое неуважение к святыне, непривычное для Русских, огорчило их, несмотря на общее веселье праздника. Бедные встревожились еще более, когда вслед за царем и духовенством вошли в соборную церковь Успения и все иноверцы — Поляки, Венгерцы, Немцы и другие: тогда еще не было принято позволять иностранцам входить в церковь, а допущение музыки казалось народу еще большим неприличием. С ужасом подумали многие: «Наш ли это благочестивый государь позволяет греметь музыке во время молебна и впускает в церковь Божию некрещеных! Видно, что он вырос не на своей православной Руси, а у Поляков!» Так рассуждали наши предки, смотря на самозванца в первые дни его царствования, когда его поступки еще не были слишком безрассудны и он несколько старался угождать народу: делал много милостей, возвратил из ссылки несчастных бояр, сосланных Борисом, показал особенную благосклонность к Романовым как своим мнимым родственникам, назначил старшего из них, Филарета, Ростовским митрополитом; удвоил жалованье чиновникам и войску; велел заплатить все казенные долги Иоаннова царствования; отменил разные пошлины. Но все это было только в первые недели; после же коронования, 21 июля, он уже перестал притворяться и явно занимался одними Поляками. Будучи обязан Польше своим величием, он предпочтительно любил эту страну и, восхищаясь ее обычаями и учреждениями, непременно хотел ввести их и у нас. Прежде всего он начал менять порядок в нашей старинной боярской Думе: приказал заседать в ней, кроме патриарха, митрополитам и епископам, и назвал всех бояр Думы сенаторами*. Потом учредил новые придворные чины: великого дворецкого, великого мечника, великого оружничего, великого сокольничего170,назвал дьяков великими секретарями. Все эти перемены ничего не значили бы, если бы он менял на хорошее только то дурное, что мы имели, и делал бы это, не унижая Русских; но дерзкий Отрепьев был не таков: он обижал подданных своими насмешками, называл их невежами, беспрестанно хвалил одних иностранцев. Смешнее всего казалась ему набожность Русских, которую он для своего извинения называл суеверием. Отрепьев старался противоречить Русским на каждом шагу: например, в то время у наших царей был обычай, чтобы перед обедом священник благословил и окропил пищу святой водой; самозванец не велел делать этого и садился за стол не с молитвой, а с музыкой; дал иезуитам, которых Русские называли некрещеными, лучший дом в Кремле и позволил им служить латинскую обедню. Кроме того, он был расточителен и так безрассудно сыпал деньги на всякие ненужные вещи, что в три месяца издержал более семи миллионов рублей! Одним словом, добрый народ, сначала с радостью поверивший, что это истинный царевич Дмитрий, начал сомневаться, видя его дела и неуважение дерзких Поляков к святыне.

Вскоре нашлись люди, которые знали убежавшего из Чудова монастыря дьякона Григория и находили сходство между ним и царем. Был еще человек, опаснее их — князь Василий Иванович Шуйский, занимавший главное место в числе тех, кто ездил в Углич для следствия об убиении царевича: он знал Дмитрия живого, видел его мертвого и мог присягнуть, что на Русском троне сидел обманщик. Он говорил об этом так громко, что вскоре его слова дошли до ушей первого любимца Лжедмитрия — Басманова, и Шуйский был взят под крепкую стражу, предан суду и приговорен к смерти. Несчастный уже стоял на Лобном месте перед палачом, уже его голова лежала на плахе, и народ, любя всегда Шуйских, происходивших от князя Андрея Ярославича, брата Невского, с горестными слезами смотрел на него, как вдруг раздался крик: стой! Царский чиновник прискакал из Кремля и объявил прощение преступнику. Самозванец, вероятно, побоялся народного мятежа за смерть любимого боярина или, уже слыша о дурном расположении к себе Русских, хотел удивить их своим милосердием, как бы то ни было, но мнимый Дмитрий спас Шуйского на свою погибель.

Народ в минуту объявления этой милости был подлинно в восхищении и славил царя, но через несколько дней, когда восторг прошел, все снова начали толковать о вероятности слов князя Шуйского и о других слухах, носившихся в городе на счет беглого Отрепьева. Мнимый царь, презирая своих подданных, мало обращал внимания на их толки и, выбрав в свои новые телохранители триста Немцев под командованием трех капитанов, Маржерета, Кнутсена и Вандемана, считал себя в полной безопасности, безумно веселился со своими Поляками и в сентябре отправил пышное посольство за невестой.

Но Марина и ее отец не скоро выехали из Польши; гордые Поляки, кичась помощью, какую они оказали Русскому царю, не соглашались на обручение, пока он не прислал 200 000 злотых на уплату долгов воеводы Сандомирского; дары же, посланные невесте, стоили 800 000 рублей, кроме той бесчисленной суммы, которая была издержана на путешествие Марины и ее свиты171 до Москвы.

Это путешествие было единственное в то время по своей блистательной пышности, и едва ли какая-нибудь истинно царская невеста ехала к своему жениху с таким великолепием, как эта гордая Полька к своему мнимому царю-жениху.

Свита воеводы Сандомирского состояла из двух тысяч человек и такого же числа лошадей. Невеста ехала между рядами конницы и пехоты. От местечка Красного повезли ее в великолепных санях, украшенных серебряным орлом и запряженных двенадцатью белыми лошадьми; кучера были в парчовой одежде и в черных лисьих шапках. Во всех селениях встречали ее хлебом и солью; в городах — с драгоценными дарами.

2 мая 1606 года Марина приехала в Москву. У городской заставы172 ее встретили дворянство и войско. Еще не въезжая в город, невеста пересела в колесницу173 с серебряными орлами, запряженную десятью пегими* лошадьми. Музыка раздавалась со всех сторон. Звон колоколов, бой барабанов, пальба из пушек оглушали всех Москвитян. Для них странно и неприятно было видеть, что духовенство не встречало царскую невесту: она была католичка, и самозванец, намереваясь и всех своих подданных сделать католиками, не требовал, чтобы она крестилась. Безрассудный не думал, какое негодование возбуждал он такими поступками в народе, который всегда был чрезвычайно привязан к своей вере и никогда еще не имел царицей иноверку. Бессовестный обманщик сделал еще более: он почтил свою невесту такой честью, какой не имели и самые лучшие и добродетельные царицы: короновал Марину, эту простую Польскую дворянку, венцом Мономаха! На нее надели, как на Русских царей, животворящий крест, бармы и цепь Владимира, помазали миррой174 и причастили!175

Эта последняя дерзость совершенно разоблачила царя: все увидели, что он не может быть истинным Дмитрием, и в то время, когда самые шумные свадебные праздники один за другим сменялись при дворе, когда гордые Польские паны, везде занимая первое место, веселились, унижая народ, всегда для них ненавистный, и надеялись по милости хитрой Марины и ее услужливого супруга скоро завладеть всей Россией, Русские, с виду спокойные и равнодушные, но в душе встревоженные и оскорбленные, тайно советовались о средствах спасения святой веры и милого Отечества.

Смерть самозванца 1606 год

Эти совещания происходили в доме того, кто первый осмелился назвать Лжедмитрия обманщиком, кто ужасно пострадал за эту смелость, и хотя потом был помилован, но сохранил в душе жестокое воспоминание о минуте грозившей ему казни, — в доме князя Василия Ивановича Шуйского. Зная лучше всех о смерти истинного царевича, он считал своим долгом вывести Россию из заблуждения, особенно с того времени, когда все дела и поступки самозванца стали явно вредить счастью нашего Отечества. Может быть, вы удивитесь, что он не сделал этого с самого начала; но восхищение народа и его преданность воскресшему Дмитрию были так велики, что никто не поверил бы в то время словам князя Шуйского, и он, верно, сделался бы жертвой своего усердия. Теперь же было совсем другое дело: все ясно видели обман и искренно благодарили человека, который предлагал средство избавиться от стыда называть своим государем беглого расстригу. Князь Шуйский был умен, хитер, решителен; был любим народом как потомок царского поколения и как герой, не страшившийся умереть за правду, итак, ему нетрудно было управлять умами всех бояр, недовольных Лжедмитрием и его Поляками, и мало-помалу составить заговор, в котором участвовали почти все Москвитяне. Он умел склонить на свою сторону и городских чиновников, и военных людей: первые были уверены в согласии народа, вторые — войска. Кроме того, помещики предоставляли от себя усердных слуг, а Шуйские призвали в Москву 20 000 надежных людей из своих собственных деревень.

Все это было приготовлено очень скоро. Заговорщики решились истребить самозванца и Поляков и уже назначили для этого день: это было 17 мая 1606 года, через неделю после свадьбы царя.

Пышные праздники еще не кончились: Лжедмитрий намеревался удивить народ невиданной на Руси забавой — велел построить деревянную крепость за Сретенскими воротами, вывезти туда несколько пушек из Кремля и представить картину приступа. Марина также собиралась повеселить придворных дам маскарадом или, как Русские говорили тогда, собиралась плясать со своими Польками в личинах. Вы догадываетесь, милые читатели, что наши предки называли личинами маски. Надеть маску считалось у них величайшим грехом, и рассказы о приготовлениях царицы к маскараду выводили из терпения самых кротких и покорных людей. Досадуя на такое, по нашему мнению, безбожие, они готовы были на все предложения заговорщиков, особенно когда те прибавляли к своим рассказам описание нового праздника, затеваемого царем. Слушая их, нельзя было не верить, что деревянная крепость строилась не для забавы, а для погибели всех Русских бояр, которые будут на празднике, и что потом самозванец отдаст все места и должности, все богатства и всех их людей своим любимцам — Полякам. Разумеется, что, слыша это, никакой Русский, искренно любивший свое Отечество, не мог отказаться от участия в единодушном восстании. Одним словом, князь Шуйский распоряжался в этом деле с такой осторожностью и благоразумием, что вся Москва уже с нетерпением ожидала назначенного дня, прежде чем самозванец получил малейшее подозрение о том, что происходит около него. Даже накануне 17 мая, когда уже все двенадцать Московских ворот были заняты воинами Шуйского, а городские чиновники ходили по домам с тайным приказанием, чтобы все были готовы защищать церковь и царство и ожидали набата, Лжедмитрий и все Поляки веселились на великолепном празднике, вовсе не думая о том, что ожидало их на другой день.

Все они еще спали глубоким сном, как вдруг в четыре часа утра раздался звон набата во всей Москве и народ побежал из домов на Красную площадь. Там его уже ожидали бояре и воеводы в полном вооружении. Впереди всех был князь Василий Шуйский с мечом в одной руке и с крестом в другой. По его знаку Спасские ворота в Кремле растворились, и вслед за ним туда вошли бесчисленные толпы народа. Набожно приложился он в церкви Успения к образу Божией Матери Владимирской и потом с жаром обратился к народу: «Во имя Божие идите на злого еретика!176» Этих немногих слов было достаточно для убеждения: тихие толпы, еще в каком-то молчаливом ожидании шедшие за боярами, стали шумными, необузданными и с яростью бросились во дворец. Но там еще не скоро нашли они того, кого искали. С первыми ударами набата самозванец проснулся и в страхе, не зная на что решиться, видя, что уже и храбрый друг и защитник его, Басманов, убит, не мог придумать ничего более, как выскочить в окно. Несчастный злодей вывихнул себе ногу, разбил грудь и голову и упал прямо к стрельцам, стоявшим на карауле в Житном дворе. Однако они не сделали ему ничего дурного, а, напротив, слушая его уверения, что он истинный Дмитрий, убедили собравшийся к ним народ отнести его к царице-инокине177 и от нее удостовериться, точно ли он сын ее. Печальная государыня была вызвана из кельи и торжественно объявила, что истинный царевич скончался на ее руках в Угличе и что она молчала об этом во все царствование самозванца от одного страха к нему: он угрожал тайно умертвить ее за одно неосторожное слово, сказанное против него. Царица винила себя за свое малодушие, со слезами просила прощения у народа и показала ему портрет маленького царевича: все увидели, что ни одна черта его ангельского лица не походила на расстригу.

Объявление горестной матери решило судьбу обманщика. С него сорвали царскую одежду, еще несколько минут расспрашивали, откуда он, и, не дослушав его рассказов, застрелили. Народ, раздраженный такой неслыханной дерзостью, не скоро оставил в покое и его мертвое тело: всякий, кто хотел, бил и колол его мечами, а потом чернь вытащила его из Кремля и положила на Лобном месте с маской, дудкой и волынкой. Этим наши предки хотели показать склонность самозванца к пляскам, шутовским забавам и музыке.

В то самое время, когда Отрепьев получил достойную награду за свои дела, его гордая супруга и с ней вся ее свита были в ужасном положении: народ с яростью бегал во все дома, где только думал найти Поляков, и везде убивал их. Марина скрылась в комнатах одной из своих придворных дам и была оставлена живой только по просьбе бояр, которые спасли также и ее отца, и Вишневецкого.

Семь часов продолжались убийства и смятение народа. Наконец, все утихло, и к вечеру того же дня Москва была так спокойна, что чужестранцы, жившие в ней, не могли надивиться этой быстрой перемене, тем более, что народ еще не имел царя и даже не знал, кто им будет.

Но эта неизвестность не была продолжительна. Сердца всех стремились к одному человеку, все были уверены, что никто лучше умного князя Шуйского не может управлять Россией, и 19 мая, на третий день после восстания, Василий Иоаннович уже был назван царем. Удивительно было видеть Шуйского в эту торжественную минуту на Лобном месте — там, где за несколько недель до этого он стоял, приговоренный к смерти! Какая чудная перемена! Тогда каждый старался скрыть слезы и свое сострадание к несчастному, невинно осужденному князю; теперь каждый думал только о том, чтобы показать ему свое усердие, каждый называл его избавителем Русского царства. Тогда все боялись одного имени Дмитрия, хотя некоторые уже знали об обмане; теперь тот же самый человек, устрашавший всех собой, лежал безжизненный, в нескольких шагах от нового царя! Всякому позволено было шутить и насмехаться над ним. Этого еще недовольно: и в самой земле не было места телу самозванца. Через три дня его похоронили у большой дороги, за Серпуховскими воротами. Вдруг некоторые из суеверных людей начали говорить, что видели какие-то ужасные чудеса над его могилой и что расстрига, бывший, по их мнению, большим колдуном при жизни, наверно, будет вредить России своим волшебством и после смерти. Итак, чтобы совсем избавиться от него, тело опять вынули из земли, сожгли и, смешав с порохом, выстрелили им из пушки в ту сторону, откуда самозванец пришел в Москву. Бедные Москвитяне думали, что с этим выстрелом далеко отлетят от них все беды, причиненные злодеем.

Несчастное царствование Шуйского от 1606 до 1610 года

Едва ли какой-нибудь государь был несчастнее Василия Иоанновича! Все его добрые намерения не имели успеха, все, что он думал сделать полезного для своих подданных, было не понято ими; все, чем он хотел улучшить их состояние, было дурно принято ими. Например, насмотревшись на ужасное тиранство времен Иоанна Грозного и Бориса Годунова, Шуйский хотел избавить от него Русских на будущее время и дал им новые права и преимущества.

Но что же? Он угодил этим только тем боярам, которые были властолюбивы и желали наслаждаться неограниченной свободой; все же прочие, привыкшие к самодержавной воле своих государей и, может быть, испытавшие, как опасна излишняя власть вельмож, были недовольны новыми постановлениями и говорили, что царь от страха к боярам дает им такую волю. И сам народ, имея в течение одного года четвертого государя, уже не чувствовал прежнего уважения к этому священному званию, и чтобы снова возвратить ему всю его важность и достоинство, нужен был государь смелый, решительный, одаренный необыкновенными способностями. Шуйский не имел их и отличался только чрезвычайной твердостью в перенесении своих несчастий. К тому же он был очень скуп, не любил веселостей, и два торжества, бывшие при нем — коронование и потом его свадьба с молодой княжной Марией Петровной Буйносовой-Ростовской — праздновались так тихо, так скучно, что нашлось много людей, которые пожалели о пышных и веселых пирах самозванца.

Однако все это не принесло бы много вреда Василию, если бы не было главной причины всех его несчастий, истреблявшей всякое доброе расположение к нему Русских. Эта причина заключалась в чрезмерной любви народа не только к самому Дмитрию, но даже к одному его имени! Целый год царствования обманщика, унижение, испытанное при нем, наконец, мощи святого младенца, перенесенные при Василии Иоанновиче из Углича в Москву и открыто поставленные в церкви Михаила Архангела, еще недостаточно убедили легковерных, и почти все они готовы были снова с радостью встретить первого пришельца, которому вздумалось бы назвать себя Дмитрием. Успех же Отрепьева не мог не внушить и другим злодеям желания подражать его дерзости. Итак, новые самозванцы стали являться в самом начале царствования Шуйского. Опаснейший из всех их был тот, которого опять прислали нам Поляки. Эти наши непримиримые враги, мстя Шуйскому за своих соотечественников, убитых в Москве вместе с Отрепьевым, поклялись во что бы то ни стало отнять у него престол. Прежде всего они старались сделать Василия ненавистным народу: увеличивали все его недостатки, представляли в дурном свете все его хорошие качества, говорили даже, что он не может называться законным государем, потому что выбран одной Москвой, а не всеми Русскими областями. (Василий Шуйский был избран через два дня после мятежа в Москве. Узнав о его избрании, все другие области охотно последовали примеру Москвы и присягнули ему как законному государю.) Вместе с этим они распространили слух о том, что во время мятежа в Москве был убит не Дмитрий, а один из придворных, походивший лицом на него; сам же он успел уехать и скрывается теперь в Польше, у своей тещи, в Самборском замке. Люди легкомысленные, всему верившие, ветреники, полюбившие беспрестанные перемены в правлении, злодеи, надеявшиеся пользоваться такими переменами, с жадностью слушали эти рассказы; нашлись даже дерзкие смельчаки, которые начали набирать войско и с ним покорять города именем царя Дмитрия.

В числе таких особенно отличился князь Григорий Шаховский. Он в короткое время возмутил всю землю Северскую и Рязанскую и составил войско из жителей изменивших городов, из стрельцов, Казаков, боярских детей и даже крестьян, толпами приходивших под знамена своего любимца Дмитрия. Подивитесь такому усердию, милые читатели, тем более, что еще никто не видел этого нового самозванца и что одно имя его в течение года покоряло города и целые области. Полякам трудно было найти человека, который согласился бы играть эту опасную роль, и не раньше, чем через год нашелся такой: одни историки называют этого второго обманщика Матвеем Веревкиным, бродягой и сыном какого-то священника; другие — Жидом. С восторгом приняли его во всей южной России. Атаман Днепровских Казаков Заруцкий и начальник Поляков пан Ряжинский — друзья первого самозванца, знавшие наверное, что он был убит, не стыдились служить и второму, как истинному царевичу. Они оба доставляли ему каждый день новых воинов: к Заруцкому приходили Казаки; к Ряжинскому — богатые паны со своими отрядами. С такими усердными помощниками, с доверчивой любовью Русских к имени Дмитрия и второй самозванец так же легко побеждал, как и первый, и в июне 1608 года был уже в двенадцати верстах от Москвы, в селе Тушино.

Наше бедное Отечество находилось в это время в самом жалком положении. Верными царю оставались только отдаленная Сибирь и города: Казань, Саратов, Нижний, Коломна, Новгород, Переяславль-Рязанский. Все же прочее принадлежало мятежникам. Село Тушино стало их столицей. Видя, что Москва не покоряется так скоро, как можно было ожидать этого, судя по другим городам, Лжедмитрий, или, как наши предки называли его, Тушинский вор, укрепил свою столицу валом с глубокими рвами, украсил новыми строениями, обогатил грабежом. Каждый день в Тушине походил на праздник: разного рода веселье и более всего вино и мед манили туда изменников, которых вскоре уже насчитывалось там вместе с Поляками более ста тысяч человек. Все они нетерпеливо желали доказать усердие своему царику (так называли Тушинского вора) и готовы были с радостью умереть за него. Это усердие еще более увеличилось с тех пор, как гордая и бессовестная Марина, отпущенная по просьбе Польского короля в свое Отечество, согласилась на приглашение Тушинского злодея и, забыв Польшу, приехала к нему. Он встретил ее торжественно, как Русскую царицу; она же притворилась так искусно, что все, кто еще несколько сомневался в том, что Тушинский царь был истинный Дмитрий, должны были удостовериться, смотря на его свидание с женой.

С того времени дела его пошли еще успешнее; в одном только случае он не мог успеть никоим образом: верная Москва не сдавалась. Чтобы стеснить ее до последней крайности, он снарядил отряд 30 000 войска под командованием двух Польских панов — Сапеги и Лисовского — взять Троицкую Лавру святого Сергия. Это священное место было всегда прибежищем для наших предков в дни их бедствий, но никогда оно не было так спасительно для них, как в это ужасное время! Лавра соединяла Москву с севером и востоком России: мимо нее лежала дорога в Новгород, Вологду, Пермь, Сибирь, в области: Владимирскую, Нижегородскую и Казанскую. Стало быть, она защищала эти земли от нашествия самозванца; она предостерегала их от позора изменить Отечеству и законному государю. Чувствуя важность такого священного дела, все монахи решились лучше умереть, чем уступить Полякам и Русским изменникам, и сделались совершенными воинами: надели на свои рясы оружие, призывали к себе верных защитников Отечества и вместе с ними сражались так храбро, что, несмотря на свою малочисленность, несмотря на болезни и голод, продолжавшийся у них всю зиму, монастырь уже более года выдерживал жестокую осаду и как будто упрекал в слабости Москву, которая, имея гораздо больше войска и жителей, чем было их в Тушине, не могла решиться прогнать от своих стен дерзкого самозванца и спокойно смотрела, как и остальные города, до сих пор верные Василию Иоанновичу, мало-помалу начали оставлять его и покоряться Дмитрию; как самые ужасные злодейства происходили во всех их городах и селениях; как Русские, изменяя Богу и своей присяге, унижаясь перед недостойными Поляками, казалось, уже потеряли и Отечество, и свою веру.

Невозможно описать, милые читатели, тогдашнего состояния наших предков! Я представлю вам, как говорит о том один из умных и добродетельных людей, живших в то время и собственными глазами видевших все происшествия, — келарь178 Троице-Сергиевого монастыря Авраамий Палицын: «Россию терзали свои более, чем чужие: проводниками, наставниками и хранителями Поляков были наши изменники. Поляки только смотрели и смеялись над безумным междоусобием. В лесах, в непроходимых болотах Русские указывали им дорогу, берегли их в опасности, умирали за тех, кто обходился с ними, как с рабами. Не было милосердия: всех твердых в добродетели предавали жестокой смерти, бросали с крутых берегов в глубину рек, расстреливали из луков; грудных младенцев вырывали из рук матерей и разбивали о камни. Гибли Отечество и церковь; храмы истинного Бога разорялись, как храмы идолов во времена Владимира. Люди уступали свои жилища зверям; медведи и волки, оставив леса, ходили в пустых городах и селениях. Могилы возвышались, как горы. Граждане и земледельцы жили в лесах или в болотах и только ночью выходили из них обсушиться. Не луной, а пожарами освещались ночи: грабители жгли все, что не могли взять с собой; они хотели видеть Россию необитаемой пустыней».

Вот как ужасно было состояние нашего Отечества в царствование Василия Иоанновича! Несчастный государь, несмотря на всю свою твердость, начал отчаиваться; но Бог, вероятно, умилостивленный усердными молитвами добрых защитников Сергиевой лавры, послал избавителя и им, и всем верным Русским.

Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский от 1609 до 1610 года

Этот избавитель был племянником царя, князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Прекрасного душой, прекрасного наружностью, необыкновенного превосходными качествами ума и сердца, молодого князя точно можно было назвать существом небесным и утешителем, посланным Богом любимому Им народу в трудное время бедствий.

Когда несчастья Василия Иоанновича достигли высочайшей степени, когда окруженный изменниками, беспрестанно переходившими из Москвы в Тушино и из Тушина в Москву, он уже не находил надежных защитников царства среди Русских, князь Скопин, не раз отличавшийся победами над войском самозванца, был послан просить помощи у Шведского короля. Умный посланник, несмотря на свой двадцатилетний возраст, исполнил самым лучшим образом важное поручение: Шведский король принял истинное участие в бедствиях России и дал князю Михаилу пять тысяч воинов под командованием молодого генерала Делагарди. Сходство высоких характеров, одинаковое благородство, одинаковая любовь к чести и справедливости соединили обоих полководцев теснейшей дружбой. При единодушном желании спасти Россию для двух друзей не было ничего невозможного: Делагарди удерживал корыстолюбивых Шведов, когда, не получая во всей исправности обещанного им жалованья, они несколько раз собирались возвратиться в Швецию; Скопин, не имея казенных денег, платил им собственные. Действуя с таким усердием, в несколько месяцев выгнали они мятежников из всех мест от границ Новгородских до Московских, возвратили под власть Василия все города, через которые проходили; в другие же, отдаленные города посылали для этого чиновников; везде напоминали жителям об их священной присяге, данной законному государю, одним словом, использовали все средства, какие были в их власти, и имели полный успех: 12 января 1610 года верные и благочестивые монахи Троицкой Лавры уже прославляли своего избавителя, князя Михаила, и с радостью смотрели, как бежал от их стен гордый Сапега, шестнадцать месяцев осаждавший знаменитую обитель святого Сергия.

Поляки, жившие в Тушине, узнав о победах Скопина и о том, что он приближается к Москве, немедленно оставили Тушино и разбрелись в разные стороны. Надо сказать, милые читатели, что самозванца там уже не было: он убежал оттуда при первом известии об успехах войск князя Скопина и союзников. Дерзкий обманщик отправился в Калугу, а там собрал новые полки из безрассудных жителей, добродушно веривших его рассказам. Но теперь ему труднее было находить приверженцев: кроме сильного удара, которым Скопин поразил его, еще и другой человек жестоко вредил ему. Это был Польский король. Долго смотря на ужасные беспорядки, происходившие в нашем Отечестве, честолюбивый Сигизмунд рассудил, что для него гораздо выгоднее воспользоваться ими самому, чем помогать негодяю овладеть знаменитым престолом, которого давно добивались Польские короли. Итак, он начал с того, что отправил в Россию новое войско, которому приказано было не защищать, а преследовать самозванца, возвратить от него всех Поляков под знамена короля, и обещал всем Русским мир, спокойствие и счастье, если они свергнут Шуйского с престола и покорятся Польше.

Как только Поляки, уже более двух лет разорявшие Россию с Тушинским самозванцем, узнали о новых распоряжениях Сигизмунда, то вместо того, чтобы покориться воле своего короля, многие из них остались защитниками Лжедмитрия и смело пошли против Сигизмунда. Таким образом, наше бедное Отечество должно было видеть не только междоусобную войну своих собственных сынов, но и кровопролитные ссоры чужеземцев! Сигизмунд уже осаждал Смоленск; Тушинский вор вместе с недостойной Мариной гордился своими последними успехами в Калуге, в то время как князь Скопин разогнал из Тушина остатки Поляков и Русских изменников.

Довольный счастливыми успехами, относя их не к себе, а к чудесной помощи Бога, надеясь довершить избавление Отечества и изгнать из Смоленска Сигизмунда, из Калуги самозванца, молодой герой был в это время счастливейшим человеком в мире. Благодарный народ в порыве признательности называл его не иначе, как отцом Отечества, своим возлюбленным Михаилом! Радостные восклицания встречали и провожали его везде, где он показывался. Не любя Василия Иоанновича и приписывая ему все свои несчастья, Русские — иные шепотом, другие громко — говорили, что никто больше Михаила не заслуживает чести быть царем России и что старый, никакими достоинствами не отличающийся дядя должен уступить престол молодому, храброму, великодушному племяннику, обещающему столько славы Отечеству. Рязанские дворяне осмелились даже торжественно предложить корону Скопину через своего наместника, думного дворянина Ляпунова.

Бескорыстная, великая душа героя, нелицемерно уважавшего несчастного дядю, содрогнулась от гнева при таком предложении. Он с твердостью отверг его, и только слезы и раскаяние спасли от наказания дерзких Рязанцев.

Велик был Михаил, любезные читатели, в эту минуту, лучшую в его жизни! Редко встретите вы в истории царей и царств человека, который отказался бы от престола и отказался бы так искренно, не только не пожалев, но даже не подумав ни одной минуты о великости того счастья, от которого отказывался. Больше того: его невинная душа даже и не понимала, как могло что-нибудь быть выше того счастья, каким он наслаждался, спасая свое Отечество и видя радость и веселье народа, бывшего еще так недавно печальным и близким к отчаянию!

Со сладостным ощущением этого счастья, с самым чистым намерением посвятить свою жизнь милой родине молодой князь вместе со своим другом Делагарди въехал в Москву, где его встретили с различными чувствами: народ — с неописуемым восторгом, дядя — с притворной радостью: он узнал о предложении Рязанцев и уже боялся великодушного князя, слишком любимого всеми Русскими.

Этот страх в Василии возбудил его брат — князь Димитрий Шуйский, надеявшийся быть со временем наследником престола и потому ненавидевший Скопина. С каждым днем больше и больше пугал он брата своими подозрениями, так что царь, хотя и знал, что надо как можно скорее послать помощь к осажденному Смоленску, все еще не мог решиться поручить опять войско Михаилу и, чтобы его медлительность не была заметна, старался отвлечь племянника от его цели пышными праздниками. Беспрестанно кто-нибудь из бояр давал пир в честь избавителя, и на одном из них — на обеде у Димитрия Шуйского — молодой князь вдруг занемог, и через несколько часов его прекрасная душа вместе с лучшими надеждами России отлетела на небо!

Невозможно описать ужас Москвы! Как только страшная весть о неожиданной кончине Михаила разнеслась в столице вместе с рассказами о том, что его болезнь случилась в ту самую минуту, когда он выпил кубок вина, поднесенный хозяйкой дома, княгиней Екатериной Шуйской, — народ с отчаянием и яростью бросился в дом царского брата, и Димитрий едва спасся от смерти благодаря воинам, присланным от государя. Усмиряя народ, старались его уверить, что молодой князь скончался естественной смертью, но немногие верили этому, и почти все подозревали, что в вино, поднесенное знаменитому гостю, был положен яд.

Такое бедственное происшествие могло ли не вооружить весь народ против Шуйских? Они отняли у него того, кто один мог спасти Россию в это трудное время. Все знали, что и Поляки, и самозванец, и Русские изменники боялись только одного Михаила, и все ожидали, что с известием о его кончине они все оживут новыми надеждами. Так и случилось: все они снова обратились к Москве. Один Сигизмунд не хотел оставить Смоленска, но зато он отправил к несчастной Русской столице одного из своих самых умных и храбрых полководцев — гетмана179 Жолкевского и с ним несколько тысяч войска. К многочисленным врагам Василия Иоанновича прибавился еще новый род злодеев — люди, уверявшие народ, что он был причиной смерти племянника.

Это обвинение, вовсе несправедливое, довершило погибель Шуйского. Число ненавидящих его вдвое увеличилось, и Полякам еще легче было теперь склонять Русских к измене Василию. Они и Русские изменники действовали так усердно, что раньше, чем прошли три месяца после кончины Михаила — 17 июля 1610 года, Василий Иоаннович был вывезен силой из дворца вместе со своей молодой супругой и на другой день был насильно пострижен в монахи.

Но на этом еще не кончились страдания государя, в полной мере заслужившего название несчастного. Впоследствии неблагодарные подданные выдали его как пленника Полякам. Увезенный в Варшаву, он должен был видеть торжество Польши над своим бедным Отечеством, должен был перенести всю тяжесть унижения для Русского царя — быть пленником в Польской столице! Но он перенес его с честью, достойной знаменитой короны, четыре года украшавшей его голову. Это можно заключить из немногих слов, сказанных им в минуту, самую горькую для него и самую приятную для Поляков.

Когда во время торжественного представления Василия при Польском дворе гордый Сигизмунд со всей надменностью победителя принимал своего царственного пленника, сидя на великолепном троне, Поляки захотели, чтобы он поклонился королю, но Василий с благородной гордостью ответил им: «Царь Московский не кланяется королям! По воле Бога я пленник, но взят не вашими руками: меня выдали вам мои подданные — изменники». Такая твердость и чувство собственного достоинства в безнадежном положении удивили Поляков и заставили их уважать Василия.

Оплакивая бедствие милого Отечества, оплакивая собственную судьбу и судьбу своего семейства, Шуйский жил в Гостинском замке близ Варшавы и там скончался 12 сентября 1612 года. Там же умерли и его братья, вместе с ним привезенные в Польшу. Сигизмунд поставил над могилой Василия памятник. Гордая надпись говорила прохожим о торжестве короля и унижении Русских. Поляки двадцать три года гордились этой славной для них гробницей и только в 1636 году принуждены были отдать ее России.

Может быть, читатели мои с сердечным участием и нетерпением спросят меня: «Что же в это время делалось с нашим Отечеством? Кто управлял им, когда его несчастный государь кончил жизнь в земле своих врагов? Кто защищал его? Кто заботился о нем!» Друзья мои! Оно было несчастнее, чем когда-нибудь: в нем не было царя! Этого достаточно, чтобы дать вам понять весь ужас тогдашнего положения наших предков!

Междуцарствие от 1610 до 1613 года

Так называется в нашей истории это несчастное время, когда у Русских не было государя, по всей справедливости называемого отцом народа, и поэтому они испытывали всю горесть сиротства и беззащитности! Оно продолжалось три года и заключало в себе столько бедствий, что я не знаю, с чего начать мой рассказ!

Сказать ли вам о том, что терпели бедные жители Смоленска во время продолжительной осады их города Польским королем? Сказать ли вам о той твердости, с которой они переносили свои страдания, о той неустрашимости, с которой около двух лет защищали свой город, и, наконец, о том геройстве, с которым знатнейшие из них решились лучше умереть, чем сдаться неприятелю. Для этого они затворились в одной из главных городских церквей, зажгли порох, лежавший в церковных подвалах, и взлетели на воздух на виду у удивленных Поляков! Показать ли вам на четырнадцать шатров, раскинутых в окрестностях Смоленска за версту от королевского стана? Эти шатры бедны, некрасивы.

И знаете ли вы, милые мои читатели, кто жил в этих бедных шатрах в глубокую, холодную осень? Не солдаты и офицеры, которые, привыкнув ко всем трудностям войны, легко перенесли бы холод и сырость октябрьских ночей, а знаменитые бояре, приехавшие к Сигизмунду послами от всего Московского народа, чтобы предложить Русский престол его шестнадцатилетнему сыну, Владиславу. Вы, видно, удивитесь такому предложению, друзья мои?

Да, положение наших бедных предков было так горестно, что для своего избавления от несчастий и от своего сильного врага Сигизмунда они не находили другого средства, как назвать своим государем его сына! До такого унижения довел их гетман Жолкевский, уже вошедший в Москву со всем своим войском. Однако Русские покорялись своей судьбе с той мыслью, что Польский королевич, принимая корону их царей, в то же время примет их веру и обычаи; и потому, чувствуя всю важность своего посольства, они выбрали для этого людей, самых выдающихся по уму, добродетелям и преданности Отечеству. Первые места занимали среди них Ростовский митрополит Филарет Никитич Романов и князь Василий Васильевич Голицын. Их свита состояла также из самых знатных дворян и духовенства; злые Поляки заставили их терпеть холод и даже голод в шатрах, разбросанных на Смоленских полях. Более восьми месяцев они их держали там и потом отправили пленниками в Польшу за то, что они не согласились отдать Россию без всяких условий во власть Польского короля. Ужасно было положение этих верных защитников Отечества, этих знаменитых страдальцев за честь Русского престола!

Оставим эту печальную картину. Но на чем же мы остановимся? Описать ли вам состояние Калуги, где в один день Тушинский злодей был убит, а у Марины родился сын, которого она назвала царевичем Иоанном Дмитриевичем! Говорить ли вам о новых замыслах этой презренной женщины, которая вскоре потом подружилась с дерзким атаманом Днепровских Казаков Заруцким и обвенчалась с ним с тем условием, чтобы он посадил на Московский престол ее маленького сына и от имени этого сына управлял бы вместе с ней государством? Представить ли вам южную часть нашего бедного Отечества, которую Крымцы опустошали набегами; Астрахань — где беспрестанно появлялись новые самозванцы; Новгород — где прежний знаменитый друг князя Михаила Скопина-Шуйского, генерал Делагарди, уже действовал как неприятель и, пользуясь всеобщим расстройством, заставлял не только Новгородцев, но и жителей многих других городов выбрать в цари принца Филиппа, сына Шведского короля? Или посмотреть нам, что делается в это ужасное время в самом сердце России, в ее столице — Москве? Итак, остановимся на ней! По крайней мере здесь мы можем отдохнуть! Здесь еще блестит слабая надежда на спасение. Как ни велики несчастья Москвитян, принужденных принять к себе гетмана Жолкевского со всем его войском, принужденных видеть собственными глазами весь ужас власти Поляков над их Отечеством, принужденных, наконец, присягнуть сыну Польского короля, но у них еще есть люди, которые несмотря на бурю, страшно бушующую вокруг них, еще осмеливаются мечтать о спасении, еще не боятся говорить и действовать за погибающую родину!

Это были патриарх Гермоген, не соглашавшийся признать царем Владислава и за то гонимый Поляками; Прокопий Ляпунов, мятежник против Шуйского, впоследствии решившийся направить все усилия на то, чтобы избавить Русских от власти чужеземцев, и князь Трубецкой, второй после него командующий Русским войском, пришедшим к Москве для ее избавления. Третьим отрядом — дружиной Казаков — управлял Заруцкий. Если бы этот злодей не отделил своих желаний от желаний всей России и не сделался защитником безбожной Марины и ее сына, то, вероятно, бедствия нашего Отечества не были бы так продолжительны и Поляков выгнали бы из Москвы в то самое время, о котором мы теперь говорим, то есть в 1611 году; но вместо того, чтобы действовать заодно с товарищами, Заруцкий, думая только о пользе Марины, старался погубить Ляпунова — того, кто первым начал призывать русских на спасение Отечества, кто первым собрал и привел к стенам Москвы полки защитников! С надеждой смотрели на него все Русские, но прежде, чем начались под Москвой важные сражения с Поляками, Ляпунов уже был убит Казаками Заруцкого!

Это последнее несчастье, уничтожив все ожидания наших предков, привело в неописуемое уныние их сердца: они уже не знали, к кому обратиться со своей горестью, кого молить о помощи! Ее уже нельзя было искать на земле: только небесная помощь могла спасти их. И Бог послал ее тем, кто всегда твердо надеялся на Него! Чудесна была эта помощь, любезные читатели; удивительны средства, какие употребил Господь для спасения России; беспредельна должна быть наша благодарность за это спасение! Послушайте рассказ об этом важнейшем периоде в нашей истории и порадуйтесь, что вы родились в стране, так сильно любимой Творцом мира.

Из священного жилища Сергия, некогда усердного защитника России — из Троицкого монастыря — блеснул первый луч надежды для Русских. Тамошние архимандрит Дионисий и келарь Авраамий Палицын первые начали великое дело спасения Отечества. Они уговорили двести стрельцов и пятьдесят монастырских слуг идти на избавление Москвы. Этот небольшой отряд, конечно, ничего не значил по сравнению с силами Поляков, но он был счастливым началом того великого ополчения, которое собралось впоследствии со всех концов России по призванию Дионисия и Авраамия. Они писали грамоты во все города и просили всех их жителей идти против врагов Отечества. Авраамий, увлеченный своим пламенным усердием, даже оставил тихую монастырскую жизнь и был неразлучен с воинами: ободрял их в опасностях, разбирал их споры, мирил поссорившихся и даже сам участвовал в сражениях.

В то время, как это происходило в окрестностях Москвы, наполненной гордыми Поляками, смеющимися над слабыми усилиями монахов Сергиевской Лавры, грамоты Дионисия и Авраамия производили чудо в Нижнем Новгороде. Усердно сходился народ слушать их во всех Русских городах и селениях: отрадно было грамотным людям читать их своим землякам, собравшимся около них и боявшимся прослушать хоть одно слово из умных посланий. Все они готовы были лететь на смерть за милую Родину, но, не зная, как это сделать, проводили время в напрасных толках и, ничего не придумав, печально расходились в разные стороны. Так дошла очередь и до Нижнего; но там случилось иначе: там жил избавитель России! И кто же, как вы думаете, любезные читатели, был этот избавитель? Наверное, вы скажете: какой-нибудь знаменитый и богатый боярин, известный всему государству? Нет, друзья мои, любовь к Отечеству не принадлежит одной знатности и богатству: она равно разлита во всех добрых и благородных сердцах. Избавителем России в горестное время междуцарствия был простой мещанин Нижнего Новгорода Козьма Минин Сухорук, которого мы обычно зовем Мининым.

Какое-то особенное усердие пылало в душе Минина во время чтения грамоты Сергиевской Лавры. Без сомнения, оно зажглось в нем по воле Божией, потому что могла ли высокая мысль спасти Россию, уже погибавшую, уже переданную под власть Поляков и Шведов, уже называвшую своими царями и Владислава, и Филиппа, могла ли эта смелая мысль прийти сама собой простому человеку, не имевшему никаких средств совершить такое чудо? Сам Минин чувствовал, что она внушена ему Богом, по той надежде, какую он имел на успех. Не медля ни одной минуты, он тут же на площади, где читали грамоты, сказал народу: «Вера и наше Отечество погибают, но мы можем их спасти. Не пощадим жизни и имущества для избавления Москвы; продадим свои дома, заложим своих жен и детей и выкупим из беды Отечество. Бог благословит наше предприятие!»

Какие прекрасные слова, друзья мои! Как хорошо, что история сохранила их во всей точности! Если они и теперь восхищают нас, то подумайте, какое действие произвели они на собравшихся Нижегородцев! Прибавьте к тому, что слезы текли по щекам Минина, когда он говорил их, что святой огонь любви к Отечеству блистал в его взорах, что благословение Всевышнего вместе с лучами яркого солнца, озарявшего в этот славный день небо Нижнего Новгорода, лилось на говорившего, и вы не удивитесь, что действие его слов было чудесно, неописуемо. Нижегородцы в один голос вскричали: «Умрем за Русь святую!» — и спасение нашего Отечества было решено. В этом крике соединились все сердца, все души, все мысли, все желания Русских. С Нижегородской площади он раздался во всех отдаленных странах России; он привел к одной цели всех ее верных детей: он воодушевил одинаковым усердием всех ее защитников. Это усердие было беспримерно: оно пылало не только в сердцах мужчин, но также и женщин. Будучи не в состоянии проливать свою кровь за милое Отечество, они приносили ему в жертву все, самое лучшее что имели: все драгоценные украшения, все алмазы и жемчуга со своих богатых одежд.

Скажу вам еще больше, милые мои читатели: даже дети, смотря на родителей, делали то же и, принося к родителям все, что было у них дорогого, просили их отослать в ту же общественную казну народа, куда с таким чистым усердием сыпалось чистое Русское золото. Эта казна хранилась у Минина: он продавал драгоценные пожертвования и на вырученные деньги содержал воинов, со всех сторон сходившихся на защиту родины. Благодаря такому усердию новое войско уже имело все нужное: не доставало только полководца, которому было бы можно поручить спасение царства. Минин и в этом случае вывел из затруднения своих соотечественников. Служив некогда в царских полках, он, несмотря на свои лета, был еще храбр и любил слушать рассказы о делах знаменитых Русских полководцев; почти всех их знал лично и безошибочно мог судить, который из них был первым по достоинствам. Он отдавал это первенство князю Димитрию Пожарскому, уже известному своей любовью к Отечеству, своим усердием к народу, своей в полной мере Русской неустрашимостью. Защищая бедных Москвитян со своими небольшими отрядами против многочисленных Поляков, князь Пожарский за год перед тем был опасно ранен и в это время, выздоравливая от ран, жил в своей деревне, за 120 верст от Нижнего Новгорода.

Вот к нему-то и отправился Минин; его-то умолял от имени всех Русских спасти Россию. Тронутый таким доверием, готовый пожертвовать последней каплей крови за веру и Отечество, Пожарский с восхищением принял предложение народа и, уже не думая о своих ранах, едва закрывшихся, отправился тотчас к войску, с нетерпением его ожидавшему. С этой минуты судьба России изменилась, и торжество Поляков над нашими бедными предками кончилось. Злые враги при первом известии о всеобщем ополчении Русских предчувствовали свою гибель, и первой жертвой их злобы стал патриарх Гермоген: они замучили голодной смертью этого святого защитника церкви и престола, но он умер спокойно, потому что уже знал о приближении к Москве Пожарского, и его праведная душа, расставаясь с жизнью, благословляла воинов и молилась об их успехах.

Народное ополчение, под защитой этого благословения и молитвы, уже соединилось в конце августа 1612 года с войском, более года стоявшим около Москвы. Его командующий князь Трубецкой и Авраамий Палицын с радостью встретили новых сподвижников. Теперь уже для них не страшны были замыслы Заруцкого: слава Пожарского, присутствие Минина, пламенное усердие народа способствовали победе. Вид Московского стана совсем изменился: надежда на милость Бога, всегда помогающего правому делу, оживляла каждое сердце, и несмотря на то, что многочисленное Польское войско под командованием гетмана Ходкевича шло на помощь Полякам, владевшим Москвой, Русские были уверены в победе. 22 августа первые отряды Ходкевича перешли Москву-реку и остановились близ Новодевичьего монастыря. Пожарский и Трубецкой встретили их и сражались три дня. Храбрость была видна с обеих сторон, но победу Русских замедляли Казаки, находившиеся в войске Трубецкого: они вздумали в ту минуту, когда решалась судьба Отечества, спорить о своем жалованье и, говоря, что они еще не получали его, не хотели сражаться. Слава Богу, что в эту ужасную минуту, когда могли погибнуть все великие намерения спасителей России, нашелся человек, который был в состоянии поправить зло, причиненное изменниками Русской чести: то был добрый, неутомимый в усердии Авраамий Палицын. С чувством души высокой и благородной, с трогательными слезами человека, пламенно любившего свое Отечество и боявшегося видеть его погибель, он начал представлять Казакам всю низость их поступка; обещал им вместо денег, которых уже не было ни у него, ни в казне Сергиевой Лавры, всю церковную утварь; умолял их именем Бога и святого Сергия не отказываться от сражения.

Эти убедительные слова, это имя Бога и Его угодника напомнили Казакам об их долге, показали им всю безрассудность, все их малодушие. С раскаянием в сердце, с клятвой победить или умереть полетели они на поле сражения, где счастье уже было на стороне гетмана. Храбрость Казаков изменила его судьбу, но победа все еще оставалась нерешенной, как вдруг Минин, отобрав триста отличных воинов, бросился с ними на неприятелей с тыла. Такое неожиданное нападение смешало Польское войско: его ряды расстроились, а Русские воспользовались этим беспорядком, и славная победа сделала навсегда незабываемым для нас день 24 августа. Более 15 000 Поляков было убито, а остальные с гетманом ушли в Польшу.

Избавясь таким образом от сильного неприятельского войска, посланного на помощь Полякам, князья Пожарский и Трубецкой еще смелее приступили к несчастной столице и окружили ее войском со всех сторон. Поляки, не имея возможности выезжать из города за съестными припасами, видели свою погибель, страдали от голода, который был так велик, что они ели собак, кошек и мышей, но все еще не хотели покориться. Наконец, страшный голод дошел до крайней степени, и 22 октября 1612 года Поляки сдались, а Москва, обезображенная, разоренная, но оживленная надеждами на будущее счастье, приняла с любовью и благодарностью своих храбрых освободителей.

Вслед за этой радостью Русские услышали о другой: Сигизмунд, узнав о поражении Ходкевича и видя, что его войско гибнет в России от голода и наступивших морозов, отказался на время от своих гордых намерений завладеть нашим Отечеством и отправился в Польшу. Но не он один был сильным врагом Русской Земли и опасным искателем ее престола. С другой стороны страшил ее грозой знаменитый Густав Адольф, только что сделавшийся тогда Шведским королем. Он напоминал Новгороду и другим нашим северным городам о клятве, данной ими Делагарди в том, что они изберут царем меньшего королевского брата, принца Филиппа.

Итак, прежде чем верный народ успел порадоваться своей победе, новая буря уже собиралась над его головой! Спасти себя от нее можно было только под могущественной защитой царя, а его у Русских не было! Страх подвергнуться новым бедам и уверенность в том, что счастье России есть всегда дело ее государя, заставили и вельмож, и народ поспешить с избранием того, кому надо было поручить судьбу Отечества. Но как труден был этот выбор после двух неудачных! Царствование Годунова и Шуйского пугало Русских. С горестью вспоминали они снова о несчастной кончине царевича Димитрия и о том, что уже не поколение их прежних царей будет управлять ими. Печально и сомнительно смотрели они на знаменитые дома бояр и не знали, в каком из них искать Надежу-государя! Во время этой нерешительности чувство живейшей благодарности привязывало их к князю Пожарскому, и, как рассказывают некоторые повествователи, многие, увлеченные им, уже думали назвать царем героя-спасителя Отечества.

Утешительно было для князя Пожарского услышать о таком намерении его соотечественников: оно доказывало их любовь и благодарность, а эти два чувства всегда составляют лучшие радости человека. Насладившись ими, знаменитый князь хотел быть достойным их в полной мере, и потому вместо того, чтобы воспользоваться восторгом, которым увлекались благодарные сердца Русских, он отклонил их намерение и был одним из первых, напомнивших вельможам и боярам-избирателям о том, кто имел право на корону России: это был близкий родственник наших царей, племянник незабвенного ангела Анастасии. «Правда, — говорили князь Пожарский и другие бояре, бывшие одного с ним мнения, — он уже не принадлежит свету; наш умный и добрый Филарет — служитель Божий, и к тому же он теперь в Польше, является пленником Сигизмунда; но у него есть сын — шестнадцатилетний Михаил! Вот кто должен быть нашим царем и по праву рождения, и по праву заслуг его предков, и по праву своего воспитания: кельи монастырские и наставление благочестивой матери-монахини ручаются нам за чистоту его сердца! Итак, друзья, пусть будет нашим царем Михаил Романов».

«Да здравствует царь наш! Да здравствует Михаил!» — воскликнуло в один голос все собрание. Так согласно и быстро сделан был этот счастливый выбор! Имя Михаила, произнесенное так единогласно, казалось для всех волей Бога, определением небес. Народ с восхищением повторял восклицания бояр: родство избранного царя с поколением Рюрика, с добродетельной Анастасией удовлетворяло пламенные желания Русских, снова обещало им продолжительное счастье. С чувством радости, уже не боясь за свое будущее, все пошли в церкви благодарить Бога. Вы, наверно, угадаете, друзья мои, что в это время всех приятнее было молиться князю Пожарскому. На совести у него было так чисто, так светло, как будто сами ангелы прилетели за его молитвой и, небесно улыбаясь ему, несли ее к престолу Божию! Память об этом знаменитом и великодушном избавителе нашего Отечества во время его величайших опасностей продлится до тех пор, пока будет существовать Россия и пока Русские будут чувствительны к добродетелям своих предков. Эти добродетели были не перенятые от других народов, но врожденные в их сердцах; они одинаково свойственны были людям всех званий и состояний, и читатели мои, удивляясь славным делам царей, князей, бояр, духовенства и, наконец, простых мещан, в числе которых был Минин, удивятся еще более, когда я скажу, что и крестьяне их могли гордиться героями, достойными в полной мере этого названия! Прочитайте следующий рассказ, и вы поверите этому.

Примечания

155 Моровая язва («черная смерть») — инфекционное заболевание, в средние века принимавшее характер эпидемий во многих странах Европы и Азии, в том числе и в России.

156 Отроковица — девочка-подросток.

157 Зельный (др. — рус.) — знаменитый, сильный.

158 Наипаче (др. — рус.) — тем более, в особенности.

159 Аки (др. — рус.) — как, подобно.

160 Кушак — широкий пояс.

161 Герцог — один из высших дворянских титулов. В средние века в странах Европы герцоги занимали в иерархической системе второе место после короля.

162 Вершник — едущий верхом конник.

163 Пристав — в русском государстве XV–XVII веков так называли должностное лицо, посылаемое для вызова кого-нибудь на царский суд.

164 Дьякон — в православной церкви священнослужитель, имеющий первую (ниже священника) степень священства, не дающую права самостоятельно совершать богослужения.

165 Расстрига — священнослужитель, лишенный своего духовного сана.

166 Уезд — в Московском государстве часть территории, с центром в одном из больших городов. В Российской империи с начала XVIII века уездом называли часть губернии.

167 Манифест — торжественное обращение главы государства (государя) к народу (своим подданным) в связи со значимым политическим событием: восшествием на престол, объявлением войны или заключением мира, проведением реформ.

168 Червонец (польск. красный, золотой) — общее название золотых иностранных монет, имевших хождение в допетровской Руси.

169 Литаврщик — музыкант, играющий на литаврах — медном ударном инструменте, издающем гулкий раскатистый звук.

170 Сокольничий — придворный чин в Русском государстве, отвечавший за организацию великокняжеской охоты. В конце XVI–XVII веках боярин-сокольничий возглавлял Сокольничий приказ.

171 Свита — люди, сопровождающие важную, высокопоставленную особу.

172 Застава — в России XVI–XIX веков охраняемый стражей въезд в город, где проверялись документы и собирались пошлины.

173 Колесница — большая колесная повозка, предназначенная для триумфальных, ритуальных (в том числе и похоронных) процессий. В древние времена колесницы использовались и в боевых действиях.

174 Мирра — ароматическая смола некоторых видов деревьев, растущих в Южной Аравии и Эфиопии. В православном богослужении используется как благовоние, а в виде масла (при растворении твердой смолы в воде) при миропомазании — приобщении человека к божественной благодати.

175 Причастие (евхаристия) — одно из важнейших таинств у православных христиан. Причащаясь вином и хлебом, верующие приобщаются к Иисусу Христу, освобождаются от грехов.

176 Еретик — сторонник ереси как лжеучения, искажающего смысл христианского вероучения, отвергающего его догматы; враг церкви.

177 Инок (инокиня) — православный монах (монахиня).

178 Келарь — монах, управляющий хозяйством монастыря.

179 Гетман — предводитель, начальник войска в ряде славянских стран (в Чехии, Польше, на Украине) и у запорожских казаков. С 1648 г. — правитель Украины и глава казацкого

Пригласи друзей в Данинград
Данинград