Никола и его друзья — Жан Жак Семпе, Рене Госсини

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

На перемене будем драться

— Ты все врешь, — сказал я Жоффруа.

— А ну-ка повтори, — сказал Жоффруа.

— Ты все врешь, — повторил я.

— Ах, так? — спросил он.

— Да, так, — ответил я.

Тут прозвенел звонок с перемены.

— Ладно, — сказал Жоффруа (мы в это время строились), — на следующей перемене будем драться.

— Договорились, — ответил я.

Ведь когда нужно драться, я слов на ветер не бросаю. Вот так-то.

— Прекратить разговоры! — крикнул Бульон, наш воспитатель, он очень строгий.

Начался урок географии. Альцесг, он сидит рядом со мной, сказал, что на перемене подержит мою куртку, пока я буду драться с Жоффруа. Еще он посоветовал бить в подбородок, как боксеры по телевизору.

— Ну уж нет, — сказал Эд, он сидит сзади нас. — Бить надо в нос. Ты налетаешь — бац! И победил.

— Думай, когда говоришь, — сказал Руфус, он сидит рядом с Эдом. — Это же Жоффруа, ему просто надо влепить сразу пару затрещин — и все.

— Вот дурак, ты видел когда-нибудь, чтобы боксеры влепляли друг другу затрещины? — спросил Мексан, он сидит недалеко и послал записку Жоакиму, потому что тот хотел знать, о чем спорят, но со своего места ничего не слышал. Плохо только, что записка попала к Аньяну, любимчику учительницы, а он поднял руку и сказал:

— Мадемуазель, я получил записку! Учительница удивленно посмотрела на Аньяна и велела принести записку ей. Аньян пошел к столу учительницы, очень довольный собой. Она прочла записку и сказала:

— Здесь написано, что двое из вас собираются драться на перемене. Я не знаю и не хочу знать, о ком идет речь. Но я вас предупреждаю, что после перемены расспрошу мсье Дюбона, вашего воспитателя, и строго накажу виновных. Альцест, идите к доске.

Альцест пошел отвечать урок о реках. Только отвечал он не очень хорошо, потому что из рек знал только Сену, она все время петляет, и Нив, в которой купался на каникулах прошлым летом. Все ребята с нетерпением ждали конца урока и спорили между собой. Учительнице даже пришлось постучать линейкой по парте Клотера. А он спал и подумал, что она сердится на него, поэтому встал и сам пошел в угол.

У меня очень испортилось настроение. Ведь если учительница оставит меня после уроков, жди неприятностей дома, и вечером я уж точно не получу шоколадного крема. И вообще, неизвестно, может, учительница захочет исключить меня из школы, тогда будет совсем ужасно. Мама очень расстроится. А папа скажет, что в моем возрасте он был примером для своих маленьких товарищей. И стоило ли ему тратить столько сил, чтобы дать мне прекрасное воспитание, и что я плохо кончу, и в ближайшее время мне нечего даже мечтать о кино. В горле у меня стоял ком. Тут прозвенел звонок с урока. Я посмотрел на Жоффруа и увидел, что он тоже как-то не торопится выходить во двор.

А там нас уже ждали все ребята, и Мексан сказал:

— Пошли в тот конец двора, там будет спокойнее.

Мы с Жоффруа поплелись вслед за остальными, а потом Клотер сказал Аньяну:

— Ну нет! Ты не пойдешь! Ты же наябедничал!

— А я хочу посмотреть, — сказал Аньян и добавил, что если ему не позволят, он пойдет и скажет Бульону. Тогда никто не будет драться, и так нам и надо.

— Да ладно! Пусть посмотрит, — сказал Руфус. — Ведь в конце концов Жоффруа и Никола все равно будут наказаны, поэтому какая разница, когда Аньян скажет учительнице, до или после.

— Наказаны, наказаны! — сказал Жоффруа. — Нас накажут, если мы будем драться. Никола, я тебя в последний раз спрашиваю: — Берешь свои слова обратно?

— Ну уж нет, он ничего назад не берет! — крикнул Альцест.

— Ага, — сказал Мексан.

— Ладно, начнем, — сказал Эд. — Я буду судьей.

— Ты — судьей? — сказал Руфус. — Ну, обхохочешься! Почему ты будешь судьей, а не кто-то другой?

— Ребята, давайте поскорее, — сказал Жоаким. — Не будем же мы из-за этого ругаться. А то перемена кончится.

— Нет уж, простите, — сказал Жоффруа. — Судья — это очень важно. Я, например, не буду драться без хорошего судьи.

— Точно, — сказал я. — Жоффруа правильно говорит.

— Ладно, ладно, — сказал Руфус. — Судьей буду я.

Это уж Эду совсем не понравилось. Он сказал, что Руфус ничего не понимает в боксе. Ведь Руфус думает, что боксеры дают друг другу затрещины.

— Мои затрещины ничуть не хуже твоих ударов в нос, — сказал Руфус — и как даст Эду!

Тут Эд не на шутку разозлился. Я его таким еще никогда не видел. Он начал драться с Руфусом и хотел дать ему в нос, но Руфус все время увертывался. Эд от этого только сильнее злился и кричал, что Руфус — плохой друг.

— Прекратите! Прекратите! — кричал Альцест. — Перемена скоро кончится!

— А ты, толстопузый, лучше помолчи! — крикнул Мексан.

Тогда Альцест попросил меня подержать его рогалик и стал драться с Мексаном. Я очень удивился, ведь обычно Альцест не любит драться, особенно когда ест рогалики. Дело в том, что его мама дает ему какое-то лекарство для похудения, и теперь Альцест не любит, чтобы его называли «толстым». Я смотрел на Альцеста и Мексана и поэтому не понял, почему Жоаким пнул ногой Клотера. Думаю, за то, что Клотер вчера выиграл у Жоакима целую кучу шариков.

Во всяком случае, ребята дрались изо всех сил, и было очень здорово! Я куснул рогалик Альцеста и отломал кусочек для Жоффруа. Тут прибежал Бульон. Он разнял дерущихся и сказал, что это позор и что всех ждет наказание. Потом он пошел звонить на урок.

— Ну вот, — сказал Альцест, — что я говорил? Мы все валяли дурака, а Жоффруа и Никола так и не успели подраться.

Когда Бульон рассказал обо всем учительнице, она очень рассердилась и оставила всех после уроков. Она не наказала только Аньяна, Жоффруа и меня и сказала, чтобы все брали с нас пример, и что все они маленькие дикари.

— Тебе повезло, что перемена кончилась, — сказал мне Жоффруа. — Ведь я правда собирался с тобой подраться.

— Ты все врешь, не смеши меня, — ответил я.

— А ну-ка повтори! — сказал он.

— Ты все врешь, — повторил я.

— Ладно — сказал Жоффруа. — На следующей перемене будем драться.

— Договорились, — ответил я.

Ведь когда нужно драться, я слов на ветер не бросаю. Вот так-то.

Кинг

Мы с ребятами, Альцестом, Эдом, Руфусом, Клотером и другими, решили отправиться на рыбалку.

В сквере, мы там часто играем, есть небольшой пруд, и в нем водятся головастики, такие маленькие хвостатики. А когда они вырастают, то становятся лягушками. Нам рассказывали в школе. Клотер, конечно, об этом не знал, ведь он очень редко слушает на уроках. Но мы ему объяснили.

Я взял дома пустую банку из-под варенья и пошел в сквер, стараясь на попасться на глаза сторожу. У этого сторожа большие усы, палка и свисток, как у папы Руфуса, а он ведь полицейский. Сторож нас часто ругает, потому что в сквере ну просто все запрещено. Нельзя бегать по газону, нельзя залезать на деревья, рвать цветы, кататься на велосипеде, играть в футбол, бросать на землю бумажки и драться. А все-таки нам там очень весело.

Когда я пришел на берег пруда, Эд, Руфус и Клотер были уже там со своими банками. Альцест пришел последним. Он сказал, что не нашел пустой банки, и ему пришлось самому освободить одну из них. Лицо у него было вымазано вареньем, и он выглядел очень довольным. Сторожа поблизости не было видно, поэтому мы сразу принялись за дело. Только поймать головастиков очень трудно. Надо лечь на живот, опустить банку в воду и ловить их. А они очень быстро двигаются и совсем не хотят заплывать в банку. Первым головастика поймал Клотер и сразу задрал нос, потому что не привык быть первым. Но в конце концов мы все добыли своих головастиков, кроме Альцеста, у него ничего не получилось. Но Руфус — классный рыболов, он выловил целых двух и того, что поменьше, отдал Альцесту.

— А что мы будем делать с нашими головастиками? — спросил Клотер.

— Ну, мы их отнесем домой, — ответил Руфус, — и подождем, чтобы они выросли и стали лягушками. А тогда устроим лягушачьи скачки. Это очень здорово!

— И еще, — сказал Эд, — лягушки полезные. Они влезают на лесенку, и сразу видно, какая будет погода на скачках.

— И еще, — сказал Альцест, — лягушачьи лапки с чесноком очень вкусные!

Альцест посмотрел на своего головастика и облизнулся.

Тут мы увидели, что к нам идет сторож, и убежали.

Я шел по улице, часто останавливался и смотрел на своего головастика. Он мне очень нравился: все время быстро плавал в банке, и я был уверен, что из него, уж конечно, вырастет отличная лягушка и выиграет все скачки. Я решил его назвать Кинг. Так звали белого коня в ковбойском фильме, который я смотрел в прошлый четверг. Этот конь очень быстро скакал и сразу несся на свист своего хозяина ковбоя. Я научу моего головастика делать всякие фокусы, а когда он станет лягушкой, то будет прискакивать на мой свист.

Когда я пришел домой, мама посмотрела на меня и сразу как закричит:

— Вы только посмотрите! На кого он похож? Весь грязный, мокрый, хоть выжимай! Что ты еще натворил?

Я и правда был не очень чистый. К тому же я забыл закатать рукава, когда опускал банку в пруд.

— А это что за банка? — спросила мама. — Что там в ней?

— Кинг, — сказал я. И показал маме головастика.

— Он потом превратится в лягушку и будет прибегать на мой свист. Он будет предсказывать нам погоду и выиграет все скачки!

Лицо у мамы как-то все сморщилось.

— Какой ужас! — закричала она. — Сколько раз тебе надо повторять, чтобы ты не таскал в дом всякую грязь?

— Это не грязь, — сказал я. — Он очень чистый, он же все время в воде. А я научу его делать разные фокусы.

— Ну хорошо, вот идет твой отец, — сказала мама, — посмотрим, что он скажет!

А когда папа увидел банку, он сказал:

— Да ведь это головастик!

И сел в свое кресло, чтобы читать газету. Тут мама совсем рассердилась:

— Это все, что ты можешь сказать? — спросила она. — Я не желаю, чтобы ребенок приносил в дом всяких гадких тварей.

— Но ведь головастику так мало нужно, — сказал папа.

— Ах так? Прекрасно, — сказала мама. — Раз со мной совершенно не считаются, я больше не скажу ни слова. Но предупреждаю: либо головастик — либо я!

И мама ушла в кухню.

Папа тяжело вздохнул и отложил газету.

— Кажется, у нас нет выбора, Никола, — сказал папа. — Придется от него избавиться.

Я заплакал и сказал, что не хочу, чтобы обижали Кинга, что мы с ним дружим. Тогда папа обнял меня.

— Послушай, старина, — сказал он. — Ты знаешь, что у этого маленького головастика есть мама, лягушка.

И она, наверное, сейчас очень горюет, что потеряла своего сына. Как ты думаешь, понравилось бы твоей маме, если бы тебя посадили в банку и унесли? Так и с лягушками. Поэтому мы сейчас знаешь, что сделаем? Мы пойдем вместе с тобой и выпустим головастика туда, откуда ты его взял. И ты сможешь по воскресеньям его навещать. А на обратном пути я куплю тебе шоколадку.

Я подумал немного и согласился.

Тогда папа пошел в кухню и весело сказал маме, что мы решили выбрать ее и избавиться от головастика.

Мама засмеялась, поцеловала меня и сказала, что сегодня вечером испечет пирог. И я утешился.

Когда мы пришли в сквер, я подвел папу (он держал банку) к берегу пруда.

— Это здесь, — сказал я.

И я попрощался с Кингом, а папа вылил все, что было в банке, в пруд.

А когда мы повернулись, чтобы уйти, то увидели сторожа. Он стоял у дерева и смотрел на нас удивленными глазами.

— Да что это? Сегодня все с ума посходили или я не в себе, — сказал он. — Вы уже седьмой человек, не считая полицейского! Все приходят на это самое место и льют воду из банок в пруд!

Фотоаппарат

Я уже собрался идти в школу, как вдруг почтальон принес пакет. Для меня. Это оказался подарок от бабушки — фотоаппарат! У меня самая лучшая в мире бабушка!

— И чего только не придумает твоя мама! — сказал папа. — Разве можно делать ребенку такие подарки?

Мама очень рассердилась. Она сказала, что папе никогда не нравится то, что делает ее мама (моя бабушка). И что не очень-то умно так говорить при ребенке. И что это чудесный подарок. А я спросил, можно мне взять фотоаппарат в школу. И мама сказала, что да, только я должен вести себя хорошо, чтобы учительница его не отобрала. А папа только пожал плечами. Мы с ним вместе прочитали инструкцию, и он показал мне, как надо обращаться с фотоаппаратом. Это очень легко.

На уроке я показал аппарат Альцесту, он сидит рядом со мной. И сказал, что на перемене буду всех фотографировать. Тогда Альцест обернулся и сказал об этом Эду и Руфусу, они сидят позади нас. Они предупредили Жоффруа, он послал записку Мексану, и тот передал Жоакиму. Тогда Жоаким разбудил Клотера, а учительница сказала:

— Никола, повторите-ка то, что я сейчас объяснила.

Я встал и заплакал, потому что не слушал, что она объясняла. Я в это время смотрел на Альцеста в окошечко аппарата.

— Что вы прячете под партой? — спросила учительница.

Когда наша учительница говорит кому-нибудь «вы», значит, она сердится. Тогда я снова заплакал, а учительница подошла, увидела фотоаппарат и отобрала его. Потом она сказала, что ставит мне ноль.

— Заработал! — сказал Альцест.

Учительница ему тоже поставила ноль и велела, чтобы он перестал жевать во время урока. Тут уж я посмеялся, потому что ведь Альцест и правда жует, не переставая.

— Мадемуазель, — сказал Аньян, — я могу повторить то, что вы объясняли.

Он первый ученик в классе и любимчик учительницы. И урок продолжался. Когда прозвенел звонок, учительница задержала меня и сказала:

— Вот что, Никола, я не хочу тебя огорчать. Я понимаю, что ты получил прекрасный подарок. Поэтому, если ты пообещаешь вести себя хорошо, не играть во время уроков и прилежно заниматься, я не буду тебе ставить ноль и отдам фотоаппарат.

Ну конечно же, я пообещал, и учительница отдала мне аппарат и сказала, чтобы я шел во двор к ребятам. До чего же хорошая, просто отличная у нас учительница!

Когда я вышел во двор, ребята сразу окружили меня.

— Мы уж и не надеялись тебя увидеть, — сказал Альцест, он ел булочку с маслом.

— Ой, она тебе отдала фотоаппарат! — сказал Жоаким.

— Да, — сказал я, — и сейчас мы будем фотографироваться. Становитесь в один ряд. Тогда все ребята столпились передо мной в кучу, даже Аньян пришел.

Только вот беда: в инструкции сказано, что надо отойти на четыре шага, а у меня ноги еще очень короткие. Тогда вместо меня шаги отсчитал Мексан, потому что у него ноги длинные и колени всегда грязные. Потом он побежал и встал рядом с другими. Я посмотрел в окошечко, чтобы проверить, всех ли видно. Оказалось, что не видно головы Эда (он самый высокий) и еще правая половина Аньяна не влезала. А бутерброд Альцеста и вовсе закрывал его лицо, но Альцест сказал, что все равно будет его есть. Все заулыбались, и — щелк! — я нажал на кнопку. Ну и фото получится!

— Классный у тебя аппарат, — сказал Эд.

— Подумаешь! — сказал Жоффруа. — Вот у меня дома аппарат, мне его папа купил, так это да! Он даже со вспышкой!

Ребята засмеялись. Вечно этот Жоффруа говорит неизвестно что!

— Какая еще вспышка? — спросил я.

— Ну это такая лампа. Она вспыхивает, как фейерверк, и можно фотографировать даже ночью, — ответил Жоффруа.

— Ты просто врун! — сказал я.

— А я как дам тебе! — сказал Жоффруа.

— Никола, хочешь я подержу твой аппарат? — сказал Альцест.

Тогда я отдал ему аппарат и сказал, чтобы он держал поосторожнее. Ведь у него пальцы всегда в масле, и я боялся, что аппарат выскользнет.

Мы с Жоффруа начали драться, а в это время прибежал Бульон, воспитатель (только это его прозвище), и стал нас разнимать.

— Ну что еще у вас случилось? — спросил он.

— Никола дерется с Жоффруа, — объяснил Альцест, — потому что в его аппарате нет фейерверка чтобы фотографировать ночью.

— Не говорите с набитым ртом, — сказал Бульон. Что еще за история с фотоаппаратом?

Тог да Альцест протянул ему аппарат, и Бульон сказал что у него есть большое желание отобрать его.

— Ой, нет, не надо, мсье! — закричал я.

— Хорошо, — сказал Бульон, — я не возьму его. А теперь посмотрите мне прямо в глаза и запомните, что надо хорошо себя вести и больше не драться, понятно?

Я сказал, что мне понятно, а потом спросил, можно я его сфотографирую? Бульон очень удивился.

— Вы хотите иметь мою фотографию? — спросил он.

— Да, конечно, мсье! — ответил я.

Тогда Бульон сразу заулыбался, а улыбка у него очень добрая.

— Хе-хе, — сказал он, — хе-хе. Ну хорошо. Только побыстрее, потому что мне пора давать звонок на урок.

Бульон встал посреди двора, одну руку засунул в карман, а другую положил на живот, выставил вперед одну ногу и стал смотреть вдаль. Мексан отсчитал за меня четыре шага. Я поглядел на Бульона в окошечко аппарата. Он был такой смешной! Щелк — и я его сфотографировал. А потом он пошел звонить на урок.

Когда вечером папа вернулся с работы, я сказал, что хочу его сфотографировать вместе с мамой.

— Послушай, Никола, — сказал папа, — я очень устал. Убери-ка аппарат и дай мне спокойно почитать газету.

— Ну вот, — сказала мама. — Почему ты не можешь сделать то, о чем просит ребенок? Ведь эти фотографии останутся ему на память.

Папа тяжело вздохнул, сел рядом с мамой, а я отщелкал шесть последних кадров, оставшихся на пленке. Мама поцеловала меня и сказала, что я ее маленький фотограф.

На другой день папа взял с собой пленку и сказал, что отдаст ее проявить. Мне очень хотелось поскорее увидеть фотографии, но пришлось подождать несколько дней. И, наконец, вчера вечером папа принес фотографии.

— Они совсем неплохие, — сказал папа. — Особенно школьные, с твоими товарищами. И этот усач… А вот те, что ты снимал дома, получились слишком темными, но зато они самые смешные!

Мама подошла посмотреть, папа показал ей фотографии и сказал:

— Да уж, твой сын тебе не польстил!

И папа рассмеялся. А мама взяла фотографии и сказала, что пора садиться за стол.

Только я одного не могу понять, почему мама передумала? Теперь она говорит, что папа был прав и маленьким детям такие вещи дарить не следует. И она убрала фотоаппарат на самую верхнюю полку шкафа.

Команда

Мы с ребятами собрались на пустыре — Эд, Жоффруа, Альцест, Аньян, Руфус, Клотер, Мексан, Жоаким и я. Не помню, говорил ли я вам раньше о моих друзьях, но о пустыре рассказывал, это точно. Пустырь у нас классный. Чего там только нет: консервные банки, камни, бродячие кошки, всякие деревяшки и даже машина. Машина, правда, без колес, но в ней очень здорово играть. Включаешь мотор — дрр… дрр… и получается автобус или самолет.

Но в этот раз мы пришли не для того, чтобы сидеть в машине, а играть в футбол. У Альцеста есть мяч, и он дает его нам с условием, что будет вратарем, ведь он не любит бегать. Жоффруа, у него очень богатый папа, пришел одетый как настоящий футболист: майка в красно-бело-синюю полоску, белые трусы с красной каймой, толстые носки, наколенники и роскошные бутсы с шипами на подошвах. Только наколенники скорее могут понадобиться другим, потому что Жоффруа, как говорит спортивный комментатор по радио, напористый игрок. Особенно из-за бутс.

Мы договорились, кто кем будет на поле. Альцест — вратарем, Эд и Аньян — защитниками. Мимо Эда никто с мячом не прорвется, потому что он очень сильный и его все боятся. Он тоже еще какой напористый игрок! А Аньяна поставили защитником, чтобы он не мешал и еще потому, что его нельзя толкать и бить. Ведь он в очках и чуть что сразу ревет. Полузащитниками будут Руфус, Клотер и Жоаким. Они должны передавать мяч нам, нападающим. Нападающих у нас всего трое, потому что не хватает ребят. Зато мы игроки что надо! Мексан, у него длинные ноги и колени всегда грязные, я, а у меня мощный удар, бум — и там. И еще Жоффруа, потому что у него бутсы.

Вот здорово, что у нас получилась настоящая команда!

— Ну, начали? Начали? — кричал Мексан.

— Пас! Пас! — кричал Жоаким.

Всем было весело, как вдруг Жоффруа сказал:

— Эй, ребята! А с кем мы играем? Ведь нужна еще команда противников!

И в самом деле, Жоффруа был совершенно прав. Мы можем сколько угодно пасовать, но что толку, если нет ворот, куда забивать мяч. Тогда я предложил разделиться на две команды. Но Клотер сказал:

— Разбить команду? Да ни за что!

И потом, как при игре в ковбоев, никто не хотел быть противником.

Тут пришли ребята из другой школы. Мы с ними враждуем, в той школе они все дураки. Они повадились ходить на пустырь, и мы с ними деремся, потому что это наш пустырь, а они говорят, будто он их. Но на этот раз мы даже обрадовались, когда их увидели.

— Эй, ребята! — крикнул я. — У нас есть мяч, хотите играть с нами в футбол?

— Играть с вами? Вот насмешил! — сказал тощий парень, рыжий, как тетя Кларисса. У нее месяц назад волосы вдруг стали рыжими, и мама мне объяснила, что она покрасила их в парикмахерской.

— Ну и дурак! Что же тут смешного? — спросил Руфус.

— Вот как дам тебе в глаз, так и увидишь, — сказал рыжий.

— И вообще, — сказал верзила во-от с такими зубами, — выметайтесь отсюда, это наш пустырь!

Аньян хотел уйти, но мы не согласились.

— Нет уж, мсье, — сказал Клотер, — этот пустырь наш. А вы просто боитесь играть с нами в футбол. Потому что у нас команда самая сильная!

— Во-во, слабосильная! — сказал зубастый верзила, и они все покатились со смеху.

И я вместе с ними, ведь он правда смешно сказал. А потом Эд дал в нос коротышке, который ничего не говорил. А коротышка оказался братом верзилы, и тот двинулся на Эда.

— А ну-ка попробуй еще, — сказал верзила Эду.

— Это еще зачем? Ты что, спятил? — спросил коротышка, прижимая ладонь к носу.

Тут Жоффруа пнул ногой тощего с волосами тети Клариссы.

И началась общая драка. Не участвовал только Аньян. Он плакал и кричал:

— У меня очки! Я в очках!

Было очень здорово! Но потом пришел папа.

— Даже дома слышно, как вы орете, банда маленьких дикарей! — крикнул папа. — Никола, ты знаешь, который час?

Потом папа ухватил за шиворот толстяка, с которым дрался я.

— Отпустите меня! — кричал толстяк. — Не то я позову моего папу, он финансовый инспектор, он с вас такой налог взыщет!

Папа отпустил толстяка и сказал:

— Ладно, хватит! Уже поздно. Ваши родители, наверное, беспокоятся. И вообще, из-за чего вы деретесь? Вы что, не можете играть по-хорошему?

— Мы деремся, — сказал я, — потому что они боятся играть с нами в футбол!

— Мы боимся? Мы боимся? Это мы-то боимся? — крикнул верзила.

— Подождите, — сказал папа, — если вы не боитесь, то почему не играете?

— Да потому что они слабаки, вот почему, — сказал толстяк.

— Это мы-то слабаки! — сказал я. — Да у нас одна только линия нападения чего стоит: Мексан, я и Жоффруа! Не смеши меня!

— Жоффруа? — сказал папа. — Мне кажется, его лучше поставить в защиту. По-моему, он не очень быстро бегает.

— Подумаешь! — сказал Жоффруа. — Зато у меня бутсы, и вообще я лучше всех одет!

— А кто вратарь? — спросил папа.

Тогда мы ему объяснили, кто у нас кто. И папа сказал, что это все неплохо, но нужно потренироваться, и он нас поучит, потому что когда-то чуть не стал футболистом международного класса (играл правым полусредним за благотворительное общество Шантеклер). Только вместо этого женился. А я и не знал! Папа у меня что надо!

— Ну так что, — сказал папа ребятам из другой школы, — согласны вы играть с моей командой в следующее воскресенье? Я буду судьей.

— Да нет, они не согласны, это же трусы! — крикнул Мексан.

— Нет, мсье, мы не трусы, — ответил рыжий. — Следующее воскресенье нам подходит. В три часа. Ну, мы вам покажем!

И они ушли.

А папа остался с нами и начал нас тренировать. Он взял мяч и забил гол в ворота Альцеста. Потом он встал в ворота вместо Альцеста, и Альцест забил гол ему. Потом папа показал нам, как надо пасовать. Он ударил по мячу и сказал:

— Клотер, принимай пас!

Но мяч попал в Аньяна, у него слетели очки, и он разревелся.

В это время пришла мама.

— Что ты тут делаешь? — спросила она папу. — Я послала тебя за ребенком, а ты сам пропал. Обед уже совсем остыл!

Папа сильно покраснел, взял меня за руку и сказал:

— Все, Никола, идем! И ребята закричали:

— До воскресенья! Да здравствует папа Никола!

За столом мама все время подшучивала над папой. Когда она просила передать ей соль, то говорила:

— Копа[5], отпасуй-ка мне соль!

Мамы ведь ничего не смыслят в спорте, но это неважно.

Ну и игра же будет у нас в следующее воскресенье!

ПЕРВЫЙ ТАЙМ

1. Вчера днем на поле пустыря состоялся футбольный матч между командой другой школы и командой, тренируемой папой Никола. Состав второй команды: вратарь — Альцест; защитники — Эд и Клотер; полузащитники — Жоаким, Руфус, Аньян; правый полусредний — Никола; нападающие: центральный — Жоффруа, левый крайний Мексан; судья — папа Никола.

2. Как вы могли заметить, в команде отсутствовали правый крайний нападающий и левый полусредний. Неукомплектованность команды вынудила папу Никола применить тактику контратаки (отработанную на последней тренировке). Никола, чей наступательный темперамент можно сравнить с темпераментом Фонтена, и Мексан, чье тактическое чутье напоминает Пьянтони[6], должны были играть на Жоффруа, который как футболист никого не напоминает. Но его преимущество состоит в безупречной экипировке, что весьма важно для центрального нападающего.

3. Матч начался примерно в 15.40. На первой минуте у ворот возникла свалка, и левый крайний нападающий ударил по мячу с такой силой, что Альцест был вынужден сделать отчаянный рывок, чтобы увернуться от мяча, летевшего прямо в него. Однако гол не был засчитан, так как судья вспомнил, что капитаны не пожали друг другу руки.

4. На пятой минуте, когда игра шла в центральной части поля, неизвестная собака сожрала завтрак Альцеста, хотя тот был завернут в три листа бумаги и три раза обмотан шпагатом (не Альцест, а завтрак). Это оказало неблагоприятное действие на моральное состояние вратаря (а всем известно, насколько важно, чтобы вратарь был бодр духом). Уже на седьмой минуте ему был забит первый гол, на восьмой — второй.

5. На девятой минуте Эд, капитан команды, отправил Альцеста на левый край, а в ворота поставил Мексана, что, по нашему мнению, было ошибкой, так как темперамент Альцеста скорее подходит полузащитнику, чем нападающему.

6. На четырнадцатой минуте хлынул такой сильный ливень, что почти все участники игры попрятались в укрытие. На поле оставались только Никола и один из игроков команды противника. Что там происходило в эти минуты, нам неизвестно.

7. На двадцатой минуте Жоффруа из положения правого полузащитника или левого полусреднего (это не имеет значения) мощным ударом выбил мяч со своей половины поля.

8. На той же двадцатой минуте мсье Шало ехал на велосипеде навестить свою заболевшую гриппом бабушку.

9. В результате удара мяча он потерял управление и влетел во двор Шадефо, с которыми уже двадцать лет был в ссоре.

10. Он вновь появился на поле через, видимо, одному ему известный проход и завладел мячом как раз в тот момент, когда игра должна была возобновиться.

11. После пяти минут общей растерянности (то есть уже на двадцать пятой минуте) матч возобновился, причем мяч заменила консервная банка.

На двадцать шестой, двадцать седьмой и двадцать восьмой минутах Альцест сумел ловко обвести защитников и забить подряд три гола (ведь практически невозможно отобрать у Альцеста банку зеленого горошка высшего качества даже пустую). Команда Никола вела со счетом 3:2.

12. На тридцатой минуте мсье Шало вернул мяч (его бабушка чувствовала себя гораздо лучше, и он пришел в хорошее расположение духа). Так как консервная банка была больше не нужна, ее выбросили в аут.

13. На тридцать первой минуте Никола прорвал линию защиты противника и передал мяч Руфусу на место левого полусреднего. Но поскольку левого полусреднего в команде не было, то он находился в центре. Руфус отпасовал Клотеру, который мощным ударом левой ноги послал мяч в противоположном направлении и попал прямо в солнечное сплетение судье. Судья прерывающимся голосом объявил капитанам, что погода портится, может начаться ливень, сильно похолодало, и поэтому второй тайм лучше перенести на следующую неделю.

ВТОРОЙ ТАЙМ

1. Всю неделю отцы других ребят и отец Никола непрерывно разговаривали по телефону. Б результате произошли заметные изменения в команде. Эд стал левым полусредним, а Жоффруа — защитником. Потом отцы собрались вместе и разработали тактику игры: на первых минутах забить гол, уйти в защиту, потом провести контратаку и забить второй гол. При условии, что дети в точности выполнят эти инструкции, им обеспечивалась победа со счетом 5:2, поскольку первый тайм они уже выиграли со счетом 3:2. На матч явились в полном составе все отцы друзей Никола, его собственный, а также отцы их противников. Матч начался в 16.03, и страсти сразу накалились.

2. Отцы кричали так, что слышно было только их, и это очень мешало игрокам. На первых минутах не произошло ничего интересного. Только Руфус сильным ударом направил мяч в спину отца Мексана, а Клотер получил затрещину от своего отца за то, что упустил мяч. Жоаким — в этот момент он был капитаном (на совещании отцов было постановлено, что каждый из игроков побывает в течение пяти минут капитаном) — потребовал, что бы судья удалил с поля посторонних. Клотер добавил, что из-за полученной травмы (затрещина) он не может продолжать игру. Тогда его отец сказал, что сам его заменит. Но ребята из другой школы внесли протест и сказали, что в таком случае вместо них выйдут на поле их отцы.

3. Отцы прямо задрожали от восторга, тут же сбросили плащи, шляпы и устремились на поле, крича на бегу сыновьям, чтобы те не путались под ногами.

4. На первых же минутах этого матча между отцами друзей Никола и отцами их противников сыновья быстро усвоили, как надо играть в футбол и

5. решили пойти к Клотеру смотреть по телевизору воскресную спортивную передачу.

6. Матч проходил в упорной борьбе. Обе команды предпринимали отчаянные усилия доказать свое умение забить гол с одного удара, но мешал встречный ветер, дувший со всех сторон. На шестнадцатой минуте один отец из другой школы сильным ударом отпасовал отцу, как он предполагал, тоже из другой школы, но тот оказался отцом Жоффруа. Отец Жоффруа еще более сильным ударом послал мяч далеко вперед, и он угодил в кучу ящиков, консервных банок и прочего хлама. Послышался хлопок лопнувшей камеры, однако мяч продолжал подпрыгивать на проткнувшей его насквозь пружине. После трехсекундного совещания было решено продолжить матч, заменив мяч консервной банкой (а почему бы и нет?).

7. На 36-й минуте отец Руфуса в защите перехватил консервную банку, которая, угрожающе вращаясь, приближалась к его верхней губе. Так как он перехватил ее рукой, судья (брат одного отца из другой школы, ведь отец Никола встал полусредним) назначил штрафной удар. Несмотря на бурные протесты отдельных игроков (отца Никола и всех отцов друзей Никола), штрафной удар был пробит, и стоявший в воротах отец Клотера в отчаянном броске не смог взять банку. Таким образом отцы из другой школы сравняли счет, и он стал 3:3.

8. До конца игры оставалось всего несколько минут. Отцы очень волновались: вдруг они проиграют матч, что тогда скажут их сыновья? Игра, которая до этой минуты была очень скверной, стала еще хуже. Отцы ребят из другой школы перешли в глухую защиту. Некоторые становились двумя ногами на банку и таким образом мешали ее перехватить. Вдруг отец Руфуса, который в свободное от футбола время исполняет обязанности полицейского, сумел вырваться вперед. Обведя двух отцов из команды противников, он добежал до ворот и резким ударом послал банку прямо в сетку. Отцы Никола и его друзей одержали победу со счетом 4:3.

Музей живописи

Сегодня у нас счастливый день, потому что учительница ведет весь класс в музей смотреть картины. Ведь так здорово идти на экскурсию всем вместе. Жалко только, что учительница (вообще-то она очень хорошая) устраивает экскурсии не слишком часто.

Из школы нас повезут в музей в специальном автобусе. Только около школы нет стоянки, поэтому нам надо перейти улицу. Учительница сказала:

— Постройтесь парами и возьмитесь за руки. А главное, будьте очень внимательны!

Мне это не слишком понравилось, потому что я стоял с моим другом Альцестом, он толстый и все время что-нибудь жует. Держать его за руку не очень приятно, потому что руки у него всегда либо скользкие от масла, либо липкие, смотря по тому, что он ест. На этот раз мне повезло: его руки оказались сухими.

— Альцест, что ты жуешь? — спросил я.

— Крекеры, — сказал он, и мне в лицо полетели крошки.

Впереди, рядом с учительницей, шел Аньян. Он первый ученик класса и любимчик. Мы с ним не очень дружим, но его нельзя бить из-за очков.

— Вперед, марш! — скомандовал Аньян, и мы начали переходить улицу. Полицейский специально остановил машины, чтобы нас пропустить.

Вдруг Альцест выпустил мою руку и сказал, что должен немедленно вернуться, потому что забыл в классе ириски. Он зашагал назад между ребятами, и получился беспорядок.

— Альцест, куда ты? — закричала учительница. — Немедленно вернись!

Эду очень не понравилось то, что сказал Аньян. Эд у нас самый сильный и часто дает ребятам в нос.

— А тебя никто не спрашивает, любимчик! Вот получишь в нос, будешь знать! — сказал Эд и двинулся к Аньяну.

Аньян спрятался за учительницу и закричал, что его нельзя бить, что он в очках. Тогда Эд, он был в конце колонны, потому что очень высокий, начал всех расталкивать. Он хотел подойти к Аньяну, снять с него очки и дать ему в нос.

— Эд, возвращайтесь на свое место! — закричала учительница.

— Да, да, Эд, — повторил Аньян, — возвращайтесь на свое место!

— Простите, что вмешиваюсь, — сказал полицейский, — но я уже давно перекрыл движение. Если вы хотите проводить урок на пешеходном переходе, так мне и скажите. Я пущу машины через школу!

Вот бы интересно на это посмотреть! Но учительница сразу покраснела и так сердито велела нам садиться в автобус, что мы поняли: ей не до шуток. Тогда мы быстренько залезли в автобус.

Автобус тронулся, и полицейский сделал знак машинам ехать. Как вдруг мы услышали визг тормозов и крики. Оказалось, что это перебегает дорогу Альцест с пакетом ирисок в руках.

Наконец Альцест залез в автобус, и мы поехали. Прежде чем наш автобус завернул за угол, я успел увидеть, что сзади столкнулось несколько машин, а полицейский бросил на землю свой белый жезл регулировщика.

В музей мы вошли парами, очень дисциплинированно. Ведь мы все любим нашу учительницу, а она разнервничалась, как мама, когда папа роняет пепел от сигареты на ковер. Мы вошли в большой зал. Там на стенах висело много-много картин.

— Здесь вы увидите полотна великих мастеров фламандской школы, — объяснила учительница.

Тут ей пришлось прерваться, потому что вбежал разъяренный смотритель. Оказалось, что Альцест провел пальцем по картине, чтобы проверить, высохла ли краска. Смотритель сказал, что здесь нельзя ничего трогать, а Альцест возражал, что можно, ведь картины сухие и о них не запачкаешься. Учительница велела Альцесту успокоиться и пообещала смотрителю, что будет внимательно следить за нами. Смотритель ушел, недовольно качая головой.

Учительница продолжала объяснять, а мы в это время устроили каток: разбегались и скользили по полу. Было здорово, потому что в музее пол из плиток, а они очень скользкие. Катались все, кроме учительницы, она объясняла и стояла к нам спиной, и Аньяна, он внимательно слушал и все записывал. Альцест тоже не катался. Он остановился перед небольшой картиной, на ней были изображены рыба, мясо и фрукты. Альцест смотрел на картину и облизывался.

А нам было очень весело. Особенно здорово получалось у Эда, он катился почти до самой стены. Потом мы начали играть в чехарду. Только пришлось прекратить, потому что Аньян вдруг обернулся и сказал:

— Мадемуазель, посмотрите, они играют!

Эд так разозлился, что пошел к Аньяну, который как раз снял очки, чтобы их протереть, и не заметил, как Эд к нему приблизился. На этот раз Аньяну не повезло. Если бы он не снял очки, то не получил бы в нос.

Тут прибежал смотритель и спросил учительницу, не считает ли она, что нам лучше уйти. Учительница ответила, что да, с нее довольно.

Мы уже выходили из музея, как вдруг Альцест подошел к смотрителю. Под мышкой он держал маленькую картину с рыбой, мясом и фруктами. Она ему очень понравилась. Он сказал, что хотел бы купить эту картину, и спросил, сколько смотритель за нее возьмет.

Когда мы наконец вышли из музея, Жоффруа сказал учительнице, что раз она так любит картины, то пусть придет к нему домой. У его папы с мамой отличная коллекция, ее все очень хвалят. Учительница провела рукой по лицу и сказала, что никогда в жизни не сможет больше смотреть картины, что она не хочет даже, чтобы ей говорили о них.

Тогда я понял, почему учительница была такой сердитой во время экскурсии в музей. Просто она не любит картин.

Парад

В квартале нашей школы состоится торжественное открытие памятника. По этому поводу мы будем участвовать в параде.

Так объявил нам сегодня утром директор. Он вошел в класс, и все встали, кроме Клотера, потому что он спал. И его наказали. Клотер очень удивился, когда его разбудили и сказали, чтобы в четверг он явился в школу (в наказание, потому что по четвергам мы не учимся). Он заплакал, и поднялся жуткий шум. По-моему, лучше бы ему дали еще поспать.

— Дорогие дети, — сказал директор, — на торжественную церемонию приедут представители правительства, рота солдат будет нести почетный караул, а ученикам нашей школы предоставляется честь пройти строем перед памятником и отдать дань уважения, возложив цветы к его подножию. Я полагаюсь на вас и надеюсь, что вы будете вести себя как настоящие мужчины.

Потом директор нам объяснил, что старшеклассники начнут репетицию парада прямо сейчас, а после них будем репетировать мы. Значит, у нас не будет грамматики, и мы очень обрадовались. Когда директор ушел, все разом заговорили, но учительница постучала линейкой по столу и продолжила урок арифметики.

Как только прозвенел звонок на грамматику, учительница вывела нас во двор, где уже ждали директор и Бульон. Бульон — наш воспитатель, его так прозвали, потому что он все время говорит: «Посмотрите мне прямо в глаза». А в бульоне есть глазки жира. Но, кажется, я уже это один раз объяснял.

— Вот вы и пришли, — сказал директор. — Мсье Дюбон, я надеюсь, что с ними у вас все получится так же хорошо, как со старшими.

Мсье Дюбон, так директор называет Бульона, сразу заулыбался и сказал, что он был прежде унтер— офицером и что он обучит нас дисциплине и строевому шагу.

— Вот увидите, господин директор, когда я кончу обучение, вы их просто не узнаете, — сказал Бульон.

— Хотелось бы верить, — ответил директор, тяжело вздохнул и ушел.

— Так, — сказал Бульон. — Для строя нужен направляющий. Направляющий стоит по стойке «смирно», а все остальные на него равняются. Направляющим назначается самый высокий. Понятно?

Потом он посмотрел на нас и указал пальцем на Мексана:

— Вот вы будете направляющим. Тогда Эд сказал:

— Ну нет, он не самый высокий. Он только кажется высоким, у него просто ноги длинные. Я все равно выше, чем он.

— Ха-ха-ха, все ты врешь, — сказал Мексан. — Конечно, я выше тебя, даже моя тетя Альберта, она вчера приходила к нам в гости, сказала, что я очень вырос. Я же все время расту!

— Спорим? — спросил Эд.

Мексан согласился, и они встали спина к спине. Но мы так и не узнали, кто выиграл спор, потому что Бульон закричал, чтобы все построились в колонну по трое, неважно, в каком порядке, и на это ушло немало времени. А потом, когда все построились, Бульон встал перед нами, прищурил один глаз и, тыча пальцем, сказал:

— Вот вы — станьте немного левее. Никола, сдвиньтесь вправо, не занимайте лишнего места слева. А вот вы не занимайте лишнего места справа!

Мы здорово посмеялись, когда очередь дошла до Альцеста. Ведь он очень толстый и занимал лишнее место с обеих сторон. Когда Бульон нас построил, он с довольным видом потер руки, повернулся к нам спиной и громко крикнул:

— Взвод! Слушай мою команду…

— Мсье, а что такое дань уважения? — спросил Руфус. — Директор сказал, что мы должны возложить ее к подножию памятника.

— Это букет, — сказал Аньян.

Аньян просто псих. Он думает, что раз он первый ученик и любимчик, то может говорить все, что придет в голову.

— Разговоры в строю! — крикнул Бульон. — Взвод! Слушай мою команду! Вперед…

— Мсье, — закричал Мексан, — Эд становится на цыпочки, чтобы думали, будто он выше меня. Он жульничает!

— Ябеда-корябеда! — сказал Эд и как даст Мек— сану в нос.

А Мексан пнул Эда ногой. Тут мы все столпились вокруг них посмотреть. Эд и Мексан дерутся как бешеные — ведь они самые сильные в классе.

Но тут подскочил Бульон. Он разнял Эда и Мек— сана и велел обоим остаться после уроков.

— Вот тебе и букет! — сказал Мексан.

— Ага, дань заражения, как говорит Аньян, — засмеялся Клотер.

И Бульон велел ему в четверг прийти в школу. Ведь он не знал, что Клотер уже один раз наказан и в этот четверг все равно придет в школу. Бульон провел рукой по лицу и снова нас построил, хотя это было совсем не просто, ведь мы не стоим на месте. После Бульон очень долго смотрел на нас, и мы поняли, что сейчас лучше не баловаться. А потом Бульон попятился на несколько шагов и наткнулся на Жоакима, который в это время подходил сзади.

— Поосторожнее! — сказал Жоаким.

Бульон весь покраснел и закричал:

— Как вы тут оказались?

— Я пошел попить воды, пока Эд и Мексан дерутся. Я думал, что они будут драться долго, — объяснил Жоаким.

И Бульон велел ему остаться после уроков, а сейчас встать в строй.

— Ну-ка, посмотрите мне в глаза, — сказал Бульон. — Первого же, кто сделает хоть одно движение, скажет слово или шевельнется, я исключу из школы! Понятно?

Потом Бульон повернулся, поднял руку и крикнул:

— Взвод! Слушай мою команду! Вперед… Марш!

Бульон выпятил грудь и сделал несколько шагов вперед. А потом он оглянулся и увидел, что мы продолжаем стоять на месте. Тут я подумал, что он совсем сбесился, как мсье Бельдюр, наш сосед, когда папа в прошлое воскресенье облил его через забор из шланга.

— Почему вы не выполнили мою команду? — спросил Бульон.

— Ну вот! — сказал Жоффруа. — Вы же сами не велели нам шевелиться!

Тогда Бульон совсем рассвирепел:

— Ну, я отобью у вас охоту к шуткам! Я вам покажу! Выродки несчастные! Дикари! — закричал он.

Некоторые ребята заплакали. Тут прибежал директор.

— Мсье Дюбон, — сказал директор, — вас было слышно у меня в кабинете. Разве можно так обращаться к маленьким детям? Это вам не армия!

— Армия? — закричал Бульон. — Я был старшим сержантом пехоты. Так вот, пехотинцы — невинные младенцы по сравнению с этой бандой!

И Бульон ушел, размахивая руками, а за ним бежал директор и уговаривал:

— Ну, ну, Дюбон, успокойтесь, мой друг!

Торжественное открытие памятника прошло очень здорово. Только директор почему-то передумал, и мы не участвовали в параде, а сидели на скамейках позади солдат. И еще жаль, что не было Бульона. Он, кажется, уехал на две недели отдохнуть в Ардеш к своим родным.

Бойскауты

Все ребята из нашего класса устроили складчину, чтобы купить подарок учительнице, ведь завтра ее именины. Сначала мы пересчитали деньги. Считал Аньян, он первый в классе по арифметике. Получилось здорово, потому что Жоффруа принес целых пять тысяч старых франков[7]. Ему дал их папа, он у него очень богатый и покупает ему все, что Жоффруа захочет.

— У нас пять тысяч двести семь франков, — сказал Аньян. — На эти деньги можно купить очень хороший подарок.

Только вот мы никак не могли придумать, что купить.

— Хорошо бы подарить коробку конфет или много-много булочек с шоколадом, — сказал Альцест, наш толстяк, который все время что-нибудь жует.

Только мы не согласились, потому что если купить что-нибудь вкусное, все захотят попробовать, и учительнице ничего не останется.

— Мой папа купил маме меховое манто, и она была очень довольна, — сказал Жоффруа.

Это предложение показалось нам неплохим, но Жоффруа сказал, что, пожалуй, манто стоило дороже, чем пять тысяч двести семь франков, потому что его мама была ну просто очень довольна.

— Может быть, подарить книгу: — спросил Аньян.

Мы так и покатились со смеху. Ну и псих этот Аньян!

— А если ручку? — предложил Эд.

Тут Клотер даже разозлился. Клотер — последний в классе, и он сказал, что ему будет обидно, если учительница начнет ставить ему плохие отметки ручкой, за которую он заплатил.

— Рядом с моим домом есть магазин подарков, — сказал Руфус. — Там бывают классные вещи! Вот уж где мы точно найдем то, что нам нужно.

Это он здорово придумал, и мы решили после уроков отправиться туда всем классом.

Мы подошли к магазину и начали рассматривать витрину. Чего там только не было! Подарки что надо! Статуэтки, витые салатницы из стекла, всякие графины, вроде того, который стоит у нас дома, только им никогда не пользуются; наборы ножей и вилок и даже настенные часы. Но лучше всего были статуэтки. Например, мсье в трусах, который удерживает двух коней, а они встали на дыбы и изо всех сил вырываются. Или другая — мадемуазель, стреляющая из лука. Лук, правда, без тетивы, но кажется, что она есть. Эта статуэтка хорошо сочеталась с другой — лев как будто волочит задние лапы, а из спины у него торчит стрела. И еще два совсем черных тигра, они как бы вытянулись в прыжке; и еще бойскауты, собачки и слоны. А в магазине был какой-то господин, наверное, хозяин, он очень недоверчиво на нас смотрел.

Когда мы вошли в магазин, этот господин замахал на нас руками:

— А ну-ка уходите поскорее. Здесь вам не место для развлечений.

— Мы сюда пришли не развлекаться, — сказал Альцест, — а купить подарок.

— Для учительницы, — добавил я.

— У нас есть деньги, — сказал Жоффруа.

А Аньян вытащил из кармана пять тысяч двести семь франков и сунул их под нос хозяину. Тогда он сказал:

— Ну хорошо. Только смотрите, ничего не трогайте.

— А это сколько стоит? — спросил Клотер и схватил с прилавка двух коней.

— Осторожно! Поставь на место! Это очень хрупкая вещь! — крикнул хозяин и был совершенно прав, что опасался, ведь Клотер ужасно неловок и вечно все ломает. Клотер обиделся и поставил статуэтку на место. А хозяин успел вовремя подхватить слона, которого Клотер нечаянно задел локтем.

Мы рассматривали все вокруг, а хозяин бегал по магазину и кричал:

— Нет, нет, ничего не трогайте! Это очень хрупкие вещи!

Мне даже стало жалко этого хозяина. Ведь ему приходится постоянно нервничать, раз у него в магазине все очень хрупкое.

А потом хозяин нам сказал, чтобы мы встали все вместе в середине магазина, заложили руки за спину и сказали ему, что мы хотим купить.

— А что вы можете нам продать, только очень хорошее, за пять тысяч двести семь франков? — спросил Жоаким.

Хозяин посмотрел по сторонам и достал из стеклянного шкафчика двух раскрашенных бойскаутов. Они были ну совсем как настоящие. Я еще никогда не видел таких красивых, даже в тире на ярмарке.

— Они стоят пять тысяч франков! — сказал хозяин.

— Это меньше, чем мы собирались потратить, — сказал Аньян. — А мне больше нравятся лошади, — сказал Клотер.

И он уже собрался снова взять с прилавка лошадей, но хозяин успел их перехватить раньше и не выпускал из рук.

— Ну, так что, — сказал он, — берете вы бойскаутов или нет?

Вид у него был сердитый, и мы сказали, что берем. Аньян отдал ему пять тысяч франков, и мы ушли, унося бойскаутов.

На улице мы заспорили, кто возьмет к себе статуэтку до завтра, а потом подарит ее учительнице.

— Конечно, я, — сказал Жоффруа, — ведь больше всех денег дал я.

— А я первый ученик в классе, — сказал Аньян, — поэтому вручать подарок учительнице должен я.

— Ты просто любимчик, — сказал Руфус.

Тогда Аньян разревелся и сказал, что все его обижают. Но у него в руках были бойскауты, он боялся их разбить, поэтому не стал, как обычно, кататься по земле.

Тут Руфус, Эд, Жоффруа и Жоаким начали драться, а я придумал, что надо бросить жребий, чтобы решить, кто отдаст подарок. На это ушло довольно много времени. Две монетки у нас укатились в сточную канаву. А в конце концов выиграл Клотер. Мы все очень забеспокоились, ведь Клотер вечно все ломает, сможет ли он сохранить подарок в целости? Но делать нечего, пришлось отдать бойскаутов Клотеру. А Эд пообещал, что если он их разобьет, то получит в нос прямо тысячу раз. Клотер сказал, что будет очень осторожен, и тихонечко пошел домой, держа подарок обеими руками и высунув язык. А мы накупили на оставшиеся двести пять франков булочек с шоколадом. Поэтому за обедом никому не хотелось есть, и наши родители решили, что мы заболели.

На другой день по дороге в школу мы очень беспокоились и поэтому обрадовались, когда увидели Клотера с бойскаутами в руках.

— Я всю ночь не спал, — сказал он. — Все боялся, чтобы бойскауты не свалились с тумбочки.

На уроке я все время смотрел на Клотера, а он не спускал глаз с подарка — он поставил его под парту. Я ему очень завидовал. Ведь когда Клотер отдаст подарок, учительница обрадуется и поцелует его. А Клотер весь покраснеет, потому что наша учительница, когда она чем-нибудь довольна, бывает очень красивой, почти как моя мама.

— Клотер, что ты прячешь под партой? — спросила учительница.

И с сердитым видом подошла к парте Клотера.

— А ну-ка, — сказала учительница, — давай сюда!

Клотер дал ей подарок. Учительница взглянула на него и сказала:

— Я же вам запретила приносить в школу всякую безвкусицу! Я у тебя отбираю это до конца уроков, и ты будешь наказан!

А. потом, когда мы захотели, чтобы нам вернули деньги, у нас ничего не вышло: Клотер поскользнулся перед самым магазином, и бойскауты разбились.

Рука Клотера

Клотер дома наступил на красный грузовичок, упал и сломал руку. Нам всем было его очень жалко, потому что он наш друг. И потом, я же видел этот грузовичок, он был такой классный, со светящимися фарами. Боюсь, что после того как Клотер на него наступил, его уже не починишь.

Мы пошли навестить Клотера, но его мама нас не впустила. Мы сказали, что мы его друзья и хорошо его знаем. Но мама ответила, что Клотеру нужен покой и что она нас тоже очень хорошо знает.

Поэтому мы жутко обрадовались, когда Клотер сегодня пришел в школу. Одна рука у него была уложена в полотенце, завязанное узлом на шее, как в фильмах, когда какой-нибудь герой ранен. Ведь в кино героя обязательно ранят в руку или в плечо. Актерам, которые играют героев, надо бы это знать и остерегаться. Так как урок начался уже полчаса назад, Клотер стал извиняться перед учительницей. Только вместо того чтобы его отругать, учительница сказала:

— Я очень рада, Клотер, что ты снова с нами. Ты молодец, что не побоялся прийти в школу с рукой в гипсе. Надеюсь, что она уже не болит.

Клотер смотрел на учительницу, широко раскрыв глаза. Ведь он последний ученик в классе и не привык чтобы учительница с ним разговаривала так ласково, а он еще и опоздал на урок. Клотер так и стоял раскрыв рот, а учительница ему сказала:

— Садись на место, дружок.

Когда Клотер уселся, все так и засыпали его вопросами. Мы спрашивали, больно ли ему и почему у него рука такая твердая. Мы были рады, что он пришел. Но учительница строго сказала, чтобы мы оставили нашего товарища в покое и что она не желает, чтобы мы, пользуясь таким предлогом, отвлекались от занятий.

— Ну вот, — сказал Жоффруа, — теперь, значит, уже и с друзьями нельзя поговорить.

Тогда учительница поставила его в угол, а Клотер засмеялся.

— Сейчас мы будем писать диктант, — объявила учительница.

Мы приготовили тетради, и Клотер попытался одной рукой вытащить свою из ранца.

— Давай я тебе помогу, — сказал Жоаким, он сидит рядом с Клотером.

— А тебя никто не просит, — ответил Клотер.

В это время учительница посмотрела на Клотера и сказала:

— Нет, дружок, тебе писать не надо, отдыхай.

Клотер перестал копаться в ранце и сделал грустное лицо, как будто он очень огорчился, что не будет писать диктант. А диктант был ужасно трудный. Там были слова вроде «хризантема» и «двусемядольный», в которых все сделали ошибки. Хорошо написал этот диктант только Аньян, первый ученик класса и любимчик учительницы. Каждый раз, когда встречалось трудное слово, я смотрел на Клотера, а он хихикал.

Потом дали звонок на перемену. Первым вскочил Клотер.

— Может быть, тебе из-за твоей руки лучше не выходить во двор? — спросила учительница.

Лицо Клотера вытянулось и стало таким же, как перед диктантом, только еще более грустным.

— Доктор сказал, что я должен дышать свежим воздухом, а то могут быть серьезные осложнения, — сказал он.

Тогда учительница сказала, что хорошо, но он должен быть очень осторожен. И она отправила его первым, чтобы мы случайно не толкнули его на лестнице. Прежде чем отпустить нас на перемену, учительница надавала нам всяких наставлений. Она сказала, что мы должны вести себя очень осторожно, не играть в грубые игры и всячески оберегать Клотера, чтобы он не ушибся. На это ушло очень много минут. Когда наконец мы вышли во двор, то стали искать Клотера. Оказалось, что он играл в чехарду с ребятами из другого класса. А они там все дураки, мы с ними не дружим.

Мы окружили Клотера и стали его обо всем расспрашивать. Он сразу, конечно, заважничал, что всем так интересно. Мы спросили, сломался ли его красный грузовичок. Он сказал, что да, но зато он получил кучу разных подарков, потому что родители хотели его утешить. Ему подарили парусник, шашки, две машинки, поезд и всякие книги. Но книги он потом обменяет на какие-нибудь игрушки. И еще он сказал, что все стали с ним такими добрыми: доктор каждый раз приносил ему конфеты, папа и мама поставили телевизор в его комнату и кормят всякими вкусными вещами. Как только Клотер упомянул про вкусное, Альцест, который все время что-нибудь жует, вынул из кармана большой кусок шоколада и откусил от него.

— Дашь мне кусочек? — спросил Клотер.

— Нет, — ответил Альцест.

— Но ведь у меня рука! — сказал Клотер.

— Да пошел ты… — ответил Альцест.

Клотеру это совсем не понравилось, и он стал кричать, что все пользуются тем, что у него сломана рука, и он не может постоять за себя, как другие. Он так расшумелся, что прибежал воспитатель.

— Что тут происходит? — спросил воспитатель.

— Он пользуется тем, что у меня сломана рука, — сказал Клотер, тыча пальцем в Альцеста.

Альцест жутко разозлился. Он попытался объяснить, в чем дело, но так как рот у него был набит шоколадом, то понять его было совершенно невозможно.

— И вам не стыдно? — сказал воспитатель Альцесту. — Пользоваться тем, что ваш товарищ физически неполноценен? Идите в угол!

— Что, съел? — сказал Клотер.

— Это что же, — сказал Альцест (он наконец проглотил свой шоколад), — выходит, если он по дурости сломал руку, я теперь должен его кормить?

— Верно, — сказал Жоффруа, — стоит ему слово сказать, и тебя отправят в угол. Прямо надоел со своей рукой!

Воспитатель очень грустно посмотрел на нас и заговорил совсем тихо (так обычно папа объясняет маме, что у него встреча с однополчанами, на которую он просто обязан пойти).

— Вы совершенно бессердечные дети. Я, конечно, понимаю, что вы еще маленькие, но ваше отношение к товарищу меня очень огорчает. — Он замолчал, а потом вдруг крикнул:

— В угол! Все в угол!

Нам пришлось пойти в угол всем, даже Аньяну. С ним это случилось в первый раз, и нам пришлось объяснять ему, куда идти. Не поставили в угол только Клотера. Воспитатель погладил его по голове и спросил, болит ли у него рука. Клотер ответил, что да, еще как. Потом воспитатель пошел разнимать драку, где один старшеклассник толкал другого старшеклассника младшим учеником. Клотер немного посмотрел на нас, похихикал, а потом побежал снова играть в чехарду.

Домой я пришел в плохом настроении. Папа был дома и спросил меня, что случилось. Тогда я закричал:

— Это нечестно! Почему я никогда не ломаю рук? Папа очень удивленно посмотрел на меня, а я надулся и ушел к себе в комнату.

Я ухожу из дома

Я ушел из дома! Я играл в гостиной и вел себя очень хорошо, а потом только из-за того, что я опрокинул пузырек с чернилами на новый ковер, мама очень рассердилась и отругала меня. Тогда я заплакал и сказал, что уйду навсегда и они обо мне еще пожалеют. А мама сказала:

— Ну вот, опять из-за тебя я опоздаю в магазин!

И она ушла.

А я поднялся в свою комнату, чтобы собрать все, что мне может понадобиться, когда я уйду из дома. Я взял ранец и положил в него красную машинку, мне ее подарила тетя Эложи, а еще заводной паровозик и один товарный вагон, остальные вагоны сломались. Еще я взял кусок шоколадки (я ее не доел в полдник) и мою копилку, ведь неизвестно, вдруг мне понадобятся деньги. И я ушел.

Мне повезло, что не было мамы, а то бы она, конечно, не разрешила мне уходить из дома. Как только я вышел на улицу, то сразу побежал. Мама с папой, наверное, очень огорчатся. А я вернусь потом, когда они будут совсем старенькими, как бабушка. И я разбогатею, у меня будут большой самолет, большая машина и собственный ковер, на который я смогу выливать сколько угодно чернил. А они очень обрадуются, когда меня увидят. Я добежал до дома Альцеста. Это мой друг, он очень толстый и все время что-нибудь жует, кажется, я о нем уже рассказывал. Альцест сидел на крыльца своего дома и жевал пряник.

— Куда ты идешь? — спросил Альцест и откусил большой кусок пряника.

Я объяснил, что ушел из дома насовсем, и спросил, не хочет ли он пойти со мной.

— Когда мы вернемся через много-много лет, — сказал я, — мы станем очень богатыми, у нас будут! свои самолеты и машины, а наши мамы и папы так нам обрадуются, что больше никогда не будут нас ругать.

Но Альцест не захотел пойти со мной.

— Ты что, спятил? — сказал он. — У нас сегодня вечером тушеная капуста с сосисками. Нет, я не могу уйти.

Тогда я попрощался с Альцестом, и он свободной рукой помахал мне, а другой — запихнул в рот пряник.

Я повернул за угол и остановился передохнуть. Из-за Альцеста я вспомнил, что проголодался, и догрыз свой кусочек шоколада — надо же было под-; крепиться перед путешествием. Я хотел отправиться; далеко-далеко, туда, где мама с папой не смогут меня найти, например в Китай или в Аркашон, мы там отдыхали в прошлом году. Это очень далеко, там есть море и устрицы.

Только чтобы поехать очень далеко, нужно купить машину или самолет. Я сел на тротуар, разбил копилку и сосчитал, сколько у меня денег. Да, пожалуй, на машину или самолет не хватит. Тогда я зашел в кондитерскую и купил себе очень вкусный шоколадный эклер.

Когда я съел эклер, то решил идти дальше пешком. Конечно, это займет больше времени, но ведь я не собираюсь возвращаться домой или ходить в школу, поэтому времени у меня хватит. Я вспомнил о школе и представил себе, как завтра учительница скажет в классе: «Бедняжка Никола, он ушел совсем-совсем один и так далеко. Но он вернется богатым, у него будут машина и самолет».

И все станут говорить обо мне и беспокоиться за меня. А Альцест еще пожалеет, что не пошел со мной. Вот будет здорово!

Так я шел и думал, но потом начал уставать. И вообще как-то медленно я двигался. Ведь ноги у меня пока короткие, не то что у моего друга Мексана. Жаль, что нельзя у него одолжить ноги на время! И тут я придумал. Можно попросить у кого-нибудь из ребят велосипед. Я как раз проходил мимо дома Клотера. У Клотера классный велик, весь желтый и блестит! Только вот беда, Клотер очень не любит давать свои вещи.

Я нажал на кнопку звонка у двери, и Клотер сам мне открыл.

— Да это Никола! — сказал он. — Ты чего пришел?

— Мне нужен твой велик, — сказал я.

Тогда он захлопнул дверь. Я снова позвонил, а так как Клотер не открывал, я нажал пальцем на кнопку и больше не отпускал. Я услышал, как мама Клотера крикнула:

— Клотер, открой же дверь!

И Клотер открыл дверь, но когда увидел меня, хотел снова ее закрыть. Тогда я сказал:

— Клотер, мне очень нужен твой велик. Я ушел навсегда из дома, и мои папа и мама очень огорчатся. А я вернусь через много лет богатым-пребогатым, и у меня будут машина и самолет.

Клотер ответил, чтобы я приходил к нему, когда вернусь богатым, и он мне продаст свой велосипед. Такое предложение меня не очень устраивало. Но я подумал, что нужно достать денег. Клотер очень любит деньги, и я смогу купить у него велосипед.

Тогда я стал думать, где достать денег. Работать я не мог. И я решил, что надо продать игрушки, которые захватил из дома: машинку тети Эложи и паровозик с одним товарным вагоном, потому что остальные сломались. На той стороне улицы я увидел магазин игрушек. Может быть, там захотят купить машинку и паровозик?

Я вошел в магазин. Там был очень добрый продавец. Он улыбнулся мне и спросил:

— Что ты хочешь купить, дружок, шарики, мячик?

Я ответил, что я совсем ничего не хочу покупать, а хочу продать игрушки. И я открыл ранец и поставил на пол перед прилавком машинку и паровозик. Добрый продавец наклонился через прилавок, посмотрел, очень удивился и сказал:

— Но, дружок, я не покупаю игрушки, я их продаю.

Тогда я спросил, где он берет игрушки, которые продает. Мне это было очень интересно.

— Да нет же, — ответил он, — я их не беру, а покупаю.

— Тогда купите мои, — сказал я.

— Да нет же, — снова сказал продавец, — ты не понял. Я их покупаю. Но не у таких, как ты. Детям я их продаю. А покупаю я игрушки на фабрике. Так что понимаешь, дружок…

Он замолчал на минуту, а потом сказал:

— Когда ты будешь большим, то все поймешь.

Только этот продавец не знал, что когда я вырасту большим, мне не понадобятся деньги, потому что я стану очень богатым и у меня будут машина и самолет. Тогда я заплакал. Продавец как-то растерялся, стал шарить под прилавком, а потом дал мне машинку и сказал, чтобы я шел домой, потому что уже поздно и ему надо закрывать магазин, а такие покупатели, как я, — это очень утомительно, особенно в конце рабочего дня. Я вышел из магазина с паровозиком и двумя машинками. Я был очень доволен. Правда, было уже поздно, начинало темнеть, и на улицах никого не было. Я помчался во весь дух. Когда я прибежал домой, мама отругала меля, что я опоздал к обеду.

Раз так, решено: завтра я уйду из дома насовсем. Папа и мама очень огорчатся, а я вернусь только через много лет. Я разбогатею, и у меня будут машина и самолет!

Тест

Сегодня утром мы не идем в школу, но только это совсем не весело. Нам надо пройти медицинский осмотр в диспансере, чтобы знать, больны мы или нет, и все ли в порядке у нас с головой.

На уроке нам раздали всем по талончику, его надо отнести папам и мамам и объяснить им, что мы должны прийти в диспансер вместе со справкой о прививках, с мамами и со школьными дневниками. Учительница сказала, что нам предложат пройти тест. Тест — это когда вам велят что-нибудь нарисовать, чтобы узнать, псих вы или нет.

Когда я пришел с мамой в диспансер, Руфус, Жоффруа, Эд и Альцест были уже там, какие-то притихшие. Скажу прямо, мне всегда страшно в этих домах, где все ходят в белых халатах, там белые стены и пахнет лекарствами. Ребята были с мамами, и только Жоффруа — у него очень богатый папа — пришел с их шофером Альбертом. Потом появились еще Клотер, Мексан, Жоаким и Аньян, тоже с мамами. А Аньян плакал и все время всхлипывал. Потом пришла очень добрая тетя, вся в белом, позвала мам, взяла у них справки о прививках и сказала, что скоро доктор нас всех примет и что надо еще подождать.

Мамы начали беседовать между собой, они приглаживали нам волосы, говоря, что мы очень славные дети. Шофер Жоффруа вышел на улицу протереть стекла у своей большой черной машины.

— Моего сына, — рассказывала мама Руфуса, — мне немыслимо трудно заставить поесть. Он такой нервный!

— Я считаю, — говорила мама Клотера, что им приходится слишком много работать в школе. Это безумие. Мой сын не поспевает за классом. В мое время…

— О, не знаю, — сказала мама Аньяна, — моему ребенку очень легко учиться. Конечно, это зависит от детей. Аньян, если ты не перестанешь плакать, я тебя отшлепаю на глазах у всех!

— Ему, может быть, и легко, мадам, — ответила мама Клотера, — но бедный мальчик выглядит очень нервным, разве не так?

Маме Аньяна, не понравилось то, что сказала мама Клотера, но она не успела ответить, потому что пришла тетя в белом и сказала, что они начинают и чтобы нас раздели. Тогда Аньян громко заревел, его мама на него прикрикнула, а мама Клотера засмеялась. Но в это время пришел доктор.

— Что происходит? — спросил он. — Эти утренние осмотры школьников всегда ужасны. Спокойно, дети, или я велю учителям вас наказать. Раздевайтесь и побыстрей!

Мы разделись, и это было как-то чудно — остаться перед всеми голым. Каждая мама смотрела на детей других мам, и у всех у них был такой вид, как у моей мамы когда она хочет купить рыбу и говорит продавцу, что рыба несвежая.

— А теперь, дети, пройдите в соседнюю комнату, — сказала тетя в белом, — сейчас доктор будет вас осматривать.

— Я не пойду без мамы, — крикнул Аньян.

На нем остались только очки.

— Хорошо, — сказала тетя в белом. — Мадам, вы можете войти с ним, но попытайтесь его успокоить.

— Но простите, — сказала мама Клотера, — если она идет с сыном, я не понимаю, почему бы мне не войти с моим!

— А я тоже пойду с Альбертом, — крикнул Жоффруа.

— Ты что, псих? — сказал Эд.

— Ну-ка, повтори еще раз, — сказал Жоффруа, и Эд дал ему в нос.

— Альберт! — крикнул Жоффруа, и шофер прибежал одновременно с доктором.

— Немыслимо! — сказал доктор. — Не прошло и пяти минут, а кто-то уже плачет, у кого-то идет кровь из носа. Это не диспансер, а поле боя!

— Да, да, — сказал Альберт, — я за этого ребенка отвечаю так же, как за машину. Мне хотелось бы привезти их домой без царапин. Понятно?

Доктор посмотрел на Альберта, открыл рот, потом закрыл и впустил нас в свой кабинет вместе с мамой Аньяна.

Сначала доктор стал нас взвешивать.

— Давай-ка, — сказал доктор, — подходи! И он указал на Альцеста. Но тот попросил, чтобы ему разрешили доесть булочку с шоколадом, потому что у него не было карманов, куда ее положить. Доктор вздохнул и велел встать на весы мне. Потом он отругал Жоакима: тот поставил ногу на весы, чтобы я казался тяжелее.

Аньян не хотел взвешиваться, но мама пообещала ему кучу подарков, и тогда он согласился, встал на весы, дрожа с ног до головы. А когда с весами была покончено, он со слезами снова бросился к своей маме. Руфус и Клотер для смеха захотели взвешиваться вдвоем, и пока доктор их ругал, Жоффруа пнул ногой Эда, чтобы отомстить ему за удар в нос. Доктор paci сердился, сказал, что с него довольно и что если мы будем продолжать валять дурака, он нам всем сделает уколы, и что лучше бы он стал адвокатом, как советовал его отец. После этого доктор заставил нас показать ему язык, выслушал каким-то аппаратом, велел покашлять и отругал Альцеста за крошки от булки. Потом он посадил нас за стол, дал бумагу, карандаши и сказал:

— Дети, нарисуйте то, что придет вам в голову, и предупреждаю — первого, кто будет корчить рожи, отшлепаю так, что он об этом долго будет помнить!

— Попробуйте только, я позову Альберта! — закричал Жоффруа.

— Рисуй! — прикрикнул доктор.

Мы принялись за работу. Я нарисовал шоколадный пирог, Альцест — рагу по-тулузски. Он мне все объяснял, потому что с первого взгляда понять было невозможно. Аньян нарисовал карту Франции с департаментами и главными городами; Эд и Мексан — ковбоя на лошади; Жоффруа — замок с кучей машин вокруг и написал «Мой дом»; Клотер вообще ничего не нарисовал, он сказал, что его не предупредили и он не подготовился. Руфус нарисовал голого Аньяна и написал «Любимчик Аньян». Аньян увидел и начал плакать, а Эд крикнул: «Мсье, Мексан срисовал у меня». Все было здорово. Мы болтали, смеялись, Аньян плакал, Эд и Мексан дрались. А потом пришли мамы и Альберт.

Когда мы уходили, доктор молча сидел у края стола и глубоко вздыхал. Тетя в белом принесла ему стакан воды и таблетки, а он рисовал револьверы.

А доктор-то наш сам ненормальный!

Очки Клотера

Сегодня утром, когда Клотер пришел в школу, мы ужасно удивились, потому что он был в очках. Клотер — хороший парень, но он последний ученик в классе и, кажется, из-за этого его заставили надета очки.

— Доктор сказал моим родителям, — объяснил нам Клотер, — что я последний ученик, может быть, из-за того, что плохо вижу в классе. Вот меня и отвели в магазин, где продают очки, и там проверили мои глаза каким-то аппаратом. Это было не больно. Меня заставили прочитать разные буквы, еще какую-то чепуху, а потом дали очки, и теперь вот я больше не буду последним.

История с очками меня немного удивила: Клотер если и не видит на уроке, то потому, что он просто спит, но, может быть, очки будут мешать ему спать. И потом это правда, что первый ученик в классе, Аньян, ходит в очках, и поэтому его нельзя бить тай часто, как хочется.

Аньяну было неприятно, что Клотер тоже в очках. Аньян — любимчик учительницы, всегда очень боится, что кто-нибудь другой займет место первого ученика. Но мы-то были очень рады, что теперь, возможно, первым станет Клотер. Он такой хороший парень!

— Ты видел мои очки? — спросил Клотер у Аньяна. — Теперь я буду первым во всем, и учительница меня будет посылать за картами, и я буду вытирать доску! Тра-ля-ля!

— Нет уж, дорогой! — сказал Аньян. — я первый! И потом, ты не имеешь права приходить в школу в очках!

— А вот и нет, как же, имею! Знай наших! Вот так! — сказал Клотер. — И ты больше не будешь один любимчик-подхалимчик в классе! Тра-ля-ля!

— А я тоже, — сказал Руфус, — попрошу папу купить мне очки и тоже стану первым!

— Мы все попросим наших пап купить нам очки, — крикнул Жоффруа. — Мы все станем первыми и любимчиками!

И тогда началось такое! Аньян принялся кричать и плакать, он сказал, что мы жульничаем и не имеем права быть первыми, что он все расскажет родителям, что никто его не любит, что он несчастный и что он себя убьет. И тут прибежал Бульон. Бульон — наш воспитатель, и когда-нибудь я вам расскажу, почему мы его так называем.

— Что здесь происходит? — закричал Бульон. — Аньян! Из-за чего вы плачете? Посмотрите мне в глаза и ответьте!

— Они все хотят носить очки! — сказал Аньян, икая.

Бульон посмотрел на Аньяна, потом на всех нас, он провел рукой по лицу и сказал:

— Посмотрите мне все в глаза! Я не хочу даже никать в ваши глупости, я могу только сказать следующее: если я еще услышу, то приму жестокие меры! Аньян, идите и, не дыша, выпейте стакан воды. Остальные, имеющие уши, пусть услышат.

И он ушел с Аньяном, а тот все продолжал икать.

— Слушай, — спросил я Клотера, — ты будешь давать нам очки, когда нас вызовут к доске?

— Да, и на сочинении тоже! — сказал Мексан.

— Мне самому они нужны для сочинений, — сказал Клотер, — ведь если я не буду первым, папа сразу догадается, что у меня не было очков, а он не любит, когда я одалживаю свои вещи. Но насчет устных ответов мы договоримся.

И правда, Клотер хороший парень! Я попросил его дать мне примерить очки. Только не знаю, что ему сделать, чтобы стать первым, ведь через его очки все видно вкривь и вкось, и когда смотришь на ноги, кажется, что они у самого лица. Потом я дал очки Жоффруа, он передал их Руфусу, тот отдал их Жоакиму, Жоаким — Мексану, Мексан бросил их Эду. Эд нас очень рассмешил: надел очки и притворился, что он косит. Потом Альцест хотел взять очки, но тут-то и случилась неприятная история.

— Только не ты, — сказал Клотер. — У тебя все руки в масле из-за твоих бутербродов и ты запачкаешь мои очки. А зачем носить очки, если сквозь них ничего не видно? И потом эта идиотская работа их протирать. Папа не разрешит мне смотреть телевизор, если я опять буду последним из-за того, что какой-то дурак запачкал мои очки своими толстыми руками. Они же у тебя в масле!

Клотер снова надел очки, но Альцест обиделся.

— Может, хочешь, чтобы я тебе смазал по лицу вот этими руками? — спросил он Клотера.

— Ты не можешь, — сказал Клотер. — У меня очки. Тра-ля-ля!

— Подумаешь, — сказал Альцест, — а ты их сними!

— Нет уж, — ответил Клотер.

— Эх, первые ученики, — сказал Альцест. — Вы все такие! Вы трусы!

— Это я трус? — крикнул Клотер.

— Да, трус, потому что ты носишь очки! — ответил Альцест.

— Ну хорошо, посмотрим, кто из нас трус! — крикнул Клотер, снимая очки.

Они оба жутко разозлились, но подраться не успели, потому что прибежал Бульон.

— Ну что еще? — спросил он.

— Он мне не дает поносить очки! — крикнул Альцест.

— Потому что он хочет испачкать маслом мои очки! — крикнул Клотер.

Бульон закрыл лицо руками, провел ими по щекам, и лицо у него сразу вытянулось. А когда он так делает — значит, с ним шутки плохи.

— Посмотрите оба мне в глаза! — сказал Бульон. — Не знаю, что вы еще придумали, но я больше слышать не хочу об очках. А к завтрашнему дню вы мне проспрягаете глагол в предложении: «Я не должен говорить глупости во время перемены и устраивать беспорядок, вынуждая господина воспитателя отрываться от дел». Во всех временах изъявительного наклонения.

И он пошел давать звонок на урок.

Мы построились, и Клотер сказал, что когда у Альцеста руки будут сухие, он ему с удовольствием одолжит очки. Клотер, правда, парень что надо!

Был урок географии. Клотер передал очки Альцесту. Альцест как следует вытер руки о свой пиджак и надел очки. Но ему не повезло: он не заметил учительницу, а она стояла как раз перед ним.

— Перестаньте паясничать, Альцест! — закричала учительница. — И не косите глазами! Если будет сквозняк, вы так и останетесь! А пока выйдите из класса!

Альцест так в очках и вышел, он чуть было не ударился о дверь.

А потом учительница вызвала Клотера к доске, и тут-то, конечно, без очков дело не пошло: Клотер получил ноль.

Чудесный глоток свежего воздуха

Нас пригласили провести воскресенье за городом у мсье Бонгрена. Мсье Бонгрен — бухгалтер у папы на работе, у него, кажется, есть сын моего возраста и, говорят, очень славный мальчик. Зовут его Корантен.

Я обрадовался, потому что люблю ездить за город. Папа нам сказал, что мсье Бонгрен недавно купил дом, и это недалеко от города. Мсье Бонгрен объяснил папе по телефону, как его найти, папа все записал и, похоже, туда легко доехать. Сначала прямо, потом у первого светофора повернуть налево, проехать под железнодорожным мостом, затем опять прямо до перекрестка, там повернуть налево, потом еще налево до большой белой фермы, а затем повернуть направо по неасфальтированной дороге, а там — прямо и налево, после станции автообслуживания.

Мы, папа, мама и я, выехали на машине рано утром. Папа пел, но потом перестал, потому что дорога была просто забита машинами. Продвигаться вперед стало почти невозможно. Потом папа пропустил светофор, где должен был свернуть, но он сказал, что это неважно и что он выедет на правильную дорогу на следующем перекрестке. Но на следующем перекрестке шли дорожные работы и висело объявление «Объезд». Оказалось, что мы заблудились. Папа ругал маму, говорил ей, что она плохо читала его записи. Папа спрашивал дорогу у разных людей, а они не знали. Мы приехали к мсье Бонгрену почти к обеду и перестали спорить.

Мсье Бонгрен встречал нас у ворот своего сада.

— Ну, конечно, сразу видно городских жителей!

— сказал он. — Не могут рано встать!

Тогда папа сказал ему, что мы заблудились. И мсье Бонгрен очень удивился:

— Как это ты сумел? Ведь ехать все время прямо!

— И он повел нас в дом.

Отличный дом у мсье Бонгрена, не очень большой, но отличный!

— Подождите, — сказал мсье Бонгрен, — сейчас я позову жену. И он крикнул:

— Клер, Клер! Наши друзья приехали!

Пришла мадам Бонгрен. Глаза у нее были красные, она все время кашляла. А ее фартук был весь в черных пятнах. И она сказала:

— Не подаю вам руки, я вся перепачкалась углем. С самого утра пытаюсь растопить плиту, но никак не могу.

Мсье Бонгрен засмеялся.

— Разумеется, — сказал он, — здесь все немного по-деревенски, но это и есть сельская жизнь! Нельзя же иметь электрическую плиту, как в городе.

— А почему бы и нет? — спросила мадам Бонгрен.

— Через двадцать лет, когда я кончу выплачивать за дом, мы об этом поговорим, — сказал мсье Бонгрен. И он снова засмеялся.

Мадам Бонгрен было не до смеха, и она ушла, сказав:

— Извините, но мне надо заняться обедом. Думаю, что обед будет тоже деревенским.

— А где Корантен, — спросил папа, — его нет дома?

— Нет, он дома, — ответил мсье Бонгрен, но этот негодник наказан, он в своей комнате. Ты знаешь, что он натворил сегодня утром? Ни за что не догадаешься! Он влез на сливовое дерево, чтобы собирать сливы! Представляешь! Не для того я заплатил за эти деревья целое состояние, чтобы мальчишка развлекался, ломая ветки!

А потом мсье Бонгрен сказал, что раз я приехал, он отменит наказание, потому что уверен — я буду хорошо себя вести и мы ничего не натворим в саду.

Корантен пришел, сказал «здравствуйте» моим маме и папе и протянул мне руку. На вид он довольно-таки ничего, но не то, что ребята из моей школы, а, надо сказать, у меня отличные друзья в классе!

— Пойдем играть в сад? — спросил я. Корантен посмотрел на своего папу, и тот сказал:

— Лучше бы не надо, мальчики. Скоро будем обедать, и я не хотел бы, чтобы вы натаскали грязи в дом. Мама так все убрала сегодня утром.

Тогда мы с Корантеном стали смотреть журнал, пока взрослые пили вино. Этот журнал у меня дома есть. И мы его прочитали несколько раз, потому что мадам Бонгрен, хотя не пила вино с другими, но запаздывала с обедом. А потом мадам Бонгрен пришла, сняла фартук и сказала:

— Ну что же… За стол!

Мсье Бонгрен был очень горд своей закуской, ведь помидоры из его собственного огорода, а папа шутил, что они поданы к столу слишком рано и потому еще совсем зеленые. Мсье Бонгрен ответил, что, может быть, действительно они еще не совсем созрели, но что у них другой вкус, чем у рыночных. А мне больше всего понравились сардины.

Потом мадам Бонгрен принесла какое-то чудное жаркое, потому что снаружи оно было все черное, а внутри — как будто вовсе не жареное.

— Я не хочу жаркого, — сказал Корантен. — Я не люблю сырое мясо!

Мсье Бонгрен строго посмотрел на него и велел доедать побыстрее помидоры и есть мясо, как все, если он не хочет, чтобы его наказали.

Не удалась и картошка к жаркому, картофелины были немного твердыми.

После обеда перешли в гостиную. Корантен снова взялся за журнал, а мадам Бонгрен объяснила маме, что в городе у нее есть прислуга, но она не хочет приезжать работать в деревню по воскресеньям.

Мсье Бонгрен рассказал папе, сколько ему стоил дом и добавил, что покупка была удачной. Меня все это не интересовало, и тогда я спросил Корантена, не пойти ли нам поиграть в саду, уж очень хорошая погода. Корантен посмотрел на своего папу, и мсье Бонгрен сказал:

— Ну конечно, мальчики. Прошу вас только играть не на газонах, а на дорожках. Ведите себя хорошо.

Мы с Корантеном вышли, и он сказал, что мы поиграем в шары. Я очень люблю эту игру и здорово целюсь. Мы играли на дорожке, она была всего одна и не очень широкая, и оказалось, что Корантен — молодец, здорово играет.

— Осторожно, — сказал Корантен, — если шар попадет на газон, то все пропало.

И потом Корантен прицелился — бац! Его шар прошел мимо моего и закатился в траву. Окно в доме открылось, и тут же появилось красное и сердитое лицо мсье Бонгрена.

— Корантен, — крикнул он, — сколько раз я тебе говорил, что надо быть осторожным, ты же портишь газон! Садовник столько сил тратит на него! Как только ты попадаешь за город, становишься совершенно несносным! Отправляйся в свою комнату до вечера!

Корантен заплакал и ушел, а я вернулся в дом. Но мы оставались еще недолго, потому что папа сказал, что он предпочел бы выехать пораньше, чтобы избежать пробок на дороге. Мсье Бонгрен ответил, что, действительно, это разумно и что они сами не замедлят с отъездом, как только мадам Бонгрен кончит дела по хозяйству.

Мсье и мадам Бонгрен проводили нас до машины, папа и мама сказали, что они провели незабываемый день, и в тот самый момент, когда машина уже трогалась с места, мсье Бонгрен подошел к дверце.

— Почему ты не купишь, как я, дом за городом? — сказал мсье Бонгрен. — Лично я, конечно, мог бы без него обойтись, но не следует быть эгоистом старина! Для жены и для мальчишки, ты себе не представляешь, какое это благо — отдых и глоток свежего воздуха каждое воскресенье!

Цветные карандаши

Сегодня утром, когда я еще не ушел в школу, почтальон принес мне посылку: подарок от бабушки. Почтальон у нас отличный!

В это время папа пил кофе с молоком. Он сказал:

— Ой, ой, ой, нас ждет беда!

Но маме это не понравилось, и она начала кричать, что каждый раз, когда ее мама — моя бабушка — что-нибудь делает, папа находит, к чему придраться. А папа ответил, что он хочет спокойно выпить кофе с молоком. Но мама сказала, что она, ну конечно, только и годится, чтобы готовить кофе и вести хозяйство. А папа возразил, что он никогда этого не говорил. Желать хоть чуточку покоя в доме не слишком много, ведь он с утра до ночи работает, чтобы у мамы было из чего приготовить кофе с молоком. А пока папа с мамой разговаривали, я открыл посылку. Ну и здорово: коробка цветных карандашей! Я так обрадовался, что начал бегать, прыгать и танцевать в столовой с коробкой в руках, и все карандаши упали на пол.

— Хорошее начало! — сказал папа.

— Я не понимаю твоего отношения, — сказала мама. — И потом, я вообще не представляю, какая может случиться беда из-за цветных карандашей! Нет, правда, что ты имеешь в виду?

— Еще увидишь! — сказал папа. И он ушел на работу. Мама велела мне быстро собрать карандаши, потому что я опаздывал в школу. Я торопился сложить их в коробку и спросил у мамы, могу ли я их взять с собой в школу. Мама ответила, что да, и сказала, чтобы я был осторожен и не делал глупостей с цветными карандашами. Я обещал. Потом я положил коробку в ранец и ушел. Не понимаю маму и папу: каждый раз, когда я получаю какой-нибудь подарок, они уверены, что я наделаю всяких глупостей.

Я пришел в школу как раз в ту минуту, когда звонили на урок. Я очень гордился своими цветными карандашами, и мне не терпелось показать их ребятам. Жоффруа всегда приносит в школу вещи, которые ему покупает его богатый папа, и теперь я был рад ему показать, что не только у него отличные подарки. Вот так-то, знай наших!

На уроке учительница вызвала Клотера к доске, и пока она его спрашивала, я показал коробку Альцесту, он сидит рядом со мной.

— Ничего особенного, — сказал мне Альцест.

— Это бабушка мне прислала, — объяснил я.

— А что там? — спросил Жоаким.

И Альцест дал ему коробку. Тот передал ее Мексану. Мексан — Эду, Эд — Руфусу, Руфус — Жоффруа. А Жоффруа скорчил гримасу.

Они все старались открыть коробку и вытащить оттуда карандаши, чтобы рассмотреть их и порисовать. Я боялся, что учительница отберет карандаши. Тогда я начал махать руками, показывая Жоффруа, чтобы он вернул коробку. А учительница крикнула:

— Никола, что это вы размахиваете руками и паясничаете?

Я испугался и заплакал. Потом я объяснил, что у меня была коробка цветных карандашей — мне прислала их бабушка, и я хочу, чтобы ребята вернули мои карандаши. Учительница строго посмотрела на меня, вздохнула и сказала:

— Ну, хорошо. Пусть тот, у кого коробка Никола, вернет ее!

Жоффруа встал и отдал мне коробку. Я открыл ее, там не хватало много карандашей.

— Что еще? — спросила учительница.

— Не хватает карандашей, — ответил я.

— Пусть тот, у кого остались карандаши Никола, их вернет, — сказала учительница.

Тогда все ученики встали, чтобы отдать мне карандаши. Учительница начала стучать линейкой по столу и всех нас наказала, попросив проспрягать глагол в предложении «Я не должен из-за цветных карандашей прерывать урок и устраивать беспорядок в классе». Единственный, кто не был наказан, кроме любимчика Аньяна, — его как раз не было, он болел свинкой, — так это Клотер: он отвечал у доски.

Когда началась перемена, я взял с собой коробку с цветными карандашами, чтобы поговорить о них с ребятами, не боясь наказаний. Но когда я во дворе открыл коробку, то увидел, что не хватает желтого карандаша.

— Не хватает желтого! — крикнул я. — Верните мне желтый карандаш!

— Ты нам уже надоел со своими карандашами, — сказал Жоффруа. — Из-за тебя нас всех наказали.

Тогда я жутко разозлился.

— Если бы вы не корчили рожи, ничего бы не было, — сказал я. — Вы просто мне завидуете! И если я не найду вора, я скажу учительнице!

— Желтый карандаш у Эда! — крикнул Руфус. — Смотрите, как он покраснел! Ребята, слышите! Это я пошутил: Эд украл желтый карандаш, потому что он покраснел!

И все засмеялись, я тоже. Отличная была шуточка! Я потом расскажу про это папе. Только Эд не смеялся, он подошел к Руфусу и дал ему в нос.

— Так кто вор? — спросил Эд и дал в нос еще и Жоффруа.

— Но я же ничего не говорил! — крикнул Жоффруа. Ему не нравится, когда дают в нос, особенно если это Эд. Мне стало смешно, потому что Жоффруа получил удар, которого совсем не ожидал. И он бросился на меня, и мне от него тоже досталось.

Коробка с карандашами упала, и мы подрались. Бульон, наш воспитатель, сразу прибежал, разнял нас, назвал бандой дикарей, сказал, что даже не хочет знать, в чем дело, и дал задание каждому из нас писать по сто строчек.

— А меня там не было, — сказал Альцест, — я в это время ел хлеб с вареньем.

— Я тоже, — сказал Жоаким, — я попросил Альцеста дать мне кусочек хлеба.

— Ну уж этого ты не дождешься! — сказал Альцест.

Тогда Жоаким врезал Альцесту, и Бульон задал им писать по двести строчек каждому.

Я вернулся домой к обеду в плохом настроении: коробка была помята, несколько карандашей сломаны, и все так же не хватало желтого.

И я заплакал в столовой, когда рассказывал маме, как нас наказали. Потом вошел папа и сказал:

— Ну, я вижу, что не ошибся, вот и случилась неприятность из-за цветных карандашей!

— Не надо преувеличивать, — ответила мама. А потом послышался сильный шум: это папа упал перед дверью в столовую. Он наступил на мой желтый карандаш.

Наш лагерь

— Эй, ребята, — сказал Жоаким, когда мы выходи ли из школы. — Давайте разобьем где-нибудь лагерь!

— Что это такое, разбить лагерь? — спросил Клотер.

Мы всегда смеемся над ним, потому что он никогда ничего не знает.

— Разбить лагерь? Это очень здорово, — объяснил ему Жоаким. — Например, в прошлое воскресенье мы с родителями и их друзьями поехали на машине далеко за город, остановились в красивом месте, около реки, поставили палатки, развели костер, чтобы приготовить еду, купались, ловили рыбу, спали в палатке, и комары тут как тут, а когда начался дождь, мы сейчас же сбежали.

— Родители мне не разрешат ехать без них далеко за город, — сказал Мексан. — Особенно если рядом будет река.

— Да нет же, мы поедем понарошку! — сказал Жоаким. — Мы разобьем лагерь на пустыре.

— А палатка? Разве у тебя есть палатка? — спросил Эд.

— Конечно! — ответил Жоаким. — Ну что, согласны?

В четверг мы все собрались на пустыре. Не помню, говорил ли я вам, что в нашем квартале, совсем рядом с моим домом есть огромный пустырь.

Там можно найти ящики, бумагу, камни, коробки, бутылки, злых кошек, а главное, там есть старая машина без колес и в ней здорово играть!

Жоаким пришел последним, со свернутым одеялом под мышкой.

— А где палатка? — спросил Эд.

— Да вот же она, — ответил Жоаким и показал нам одеяло. Оно было старое, дырявое и в пятнах.

— Да какая же это палатка! — сказал Руфус.

— А ты думал, что папа даст мне совсем новую? — спросил Жоаким. — Палатку мы сделаем из одеяла, ну понарошку.

А потом Жоаким сказал, что мы все должны сесть в машину, потому что до лагеря надо еще доехать.

— Неправда! — сказал Жоффруа. — У меня есть двоюродный брат, бойскаут, и он всегда ходит пешком!

— Если ты хочешь идти пешком, давай, иди! — сказал Жоаким. — А мы помчимся на машине и приедем гораздо раньше тебя.

— А кто за рулем? — спросил Жоффруа.

— Ну конечно, я, — ответил Жоаким.

— Интересно, почему? — спросил Жоффруа.

— А потому что это я придумал устроить лагерь, и палатку тоже я принес, — сказал Жоаким.

Жоффруа обиделся, но мы хотели побыстрее добраться до места и сказали ему, чтобы он не морочил нам голову.

Все сели в машину, положили палатку на крышу. Дрр… дрр… дрр… Машина поехала. Жоаким вел машину и кричал:

— Берегись! Эй, не спеши. Двигайся. Эй, недотепа. Убийца! Вы видели, как я его обогнал, этого в спортивном автомобиле?

Ну и классным водителем будет Жоаким, когда вырастет!

А потом он сказал:

— Мне кажется, это красивое место. Остановимся.

И тогда все молча вышли из машины, а Жоаким с довольным видом огляделся.

— Вот здорово! Несите палатку, река совсем рядом, — сказал Жоаким.

— Где это ты видишь реку? — спросил Руфус.

— Как где? Вот она! — сказал Жоаким. — Мы же понарошку.

Потом принесли палатку, и пока ее ставили, Жоаким велел Жоффруа и Клотеру сходить за водой на реку, а потом понарошку развести костер, чтобы приготовить еду.

Разбить палатку было трудно, но мы поставили ящики друг на друга и покрыли сверху одеялом. Вышло отлично!

— Обед готов! — крикнул Жоффруа.

Тогда мы все сделали вид, что едим, кроме Аль— цеста: он и вправду ел, потому что принес хлеб с вареньем из дома.

— Очень вкусный цыпленок! — сказал Жоаким, чмокая губами: мням, мням, мням…

— Ты мне дашь кусочек хлеба с вареньем? — попросил Мексан у Альцеста.

— Ты что, спятил? — ответил Альцест. — Я же у тебя не прошу цыпленка!

Но Альцест — добрый парень, и он дал кусок! хлеба Мексану, только понарошку.

— Ну ладно. Теперь надо затушить костер, — сказал Жоаким, — и закопать промасленную бумагу и консервные банки.

— Ты что, псих? — сказал Руфус. — Тогда мы останемся здесь до воскресенья!

— Ну и дурак же ты! — сказал Жоаким. — Мы же понарошку! А теперь все идем в палатку спать.

В палатке было весело, хотя очень тесно и жарко; но мы здорово провели время. Конечно, мы по— настоящему не спали, потому что места не было. Просто все посидели немного под одеялом, но потом Альцест сказал:

— А что теперь будем делать?

— Ничего, — сказал Жоаким. — Кто хочет, спит, остальные идут купаться на реку. Когда живут в лагере, каждый делает, что хочет. Это и здорово!

— Если бы я взял с собой перья, — сказал Эд, — мы могли бы сыграть в индейцев.

— В индейцев? — сказал Жоаким. — Вот дурак, где это ты видел, чтобы индейцы жили в палатках?

— Ах, так я дурак? — спросил Эд.

— Эд прав, — сказал Руфус, — в палатке сидеть скучно.

— Конечно, ты и есть дурак, — сказал Жоаким. И напрасно, потому что с Эдом шутить нельзя, он очень сильный, и — раз! Жоаким получил в нос. Жоаким разозлился и начал драться с Эдом. В палатке было мало места и досталось всем, а потом ящики упали, и мы с трудом вылезли из-под одеяла. Но нам было очень весело. Жоаким обиделся на нас, он топтал ногами одеяло и кричал:

— Раз так, выходите все из моей палатки! Я останусь один в лагере!

— Ты обиделся по-настоящему или понарошку? — спросил Руфус.

Тогда мы все захохотали, и Руфус вместе с нами. Он все спрашивал:

— Ребята, ну что смешного я сказал? Что тут смешного?

Потом Альцест сказал, что уже поздно и пора возвращаться домой обедать.

— Правда, — сказал Жоаким. — Еще и дождь пошел! Быстрей, быстрей! Собирайте вещи и бегом в машину!

Очень здорово было в лагере, и все мы вернулись домой усталые, но довольные. От родителей нам досталось за то, что поздно пришли. Но ведь мы не виноваты, что на обратном пути попали в жуткую автомобильную пробку.

Мы выступаем по радио

Сегодня утром на уроке учительница сказала:

— Дети, у меня для вас важная новость: репортеры с радио проводят широкий социологический опрос среди школьников и придут сюда, чтобы взять у вас интервью.

Мы ей ничего не ответили, ведь никто ничего не понял, кроме Аньяна, но ему-то что, он любимчик и первый ученик в классе. Тогда учительница объяснила, что с радио придут репортеры и будут задавать нам вопросы, что они это уже делали во всех школах города, и теперь пришла наша очередь.

— Я надеюсь, вы будете хорошо себя вести и умно отвечать на вопросы, — сказала учительница.

Мы сразу заволновались, узнав, что будем выступать по радио, и учительнице пришлось постучать несколько раз линейкой по столу, чтобы продолжить урок грамматики.

Потом дверь открылась, вошел директор и с ним двое, один из них нес чемодан.

— Встаньте! — сказала учительница.

— Сядьте! — сказал директор. — Дети, посещение нашей школы радиорепортерами — большая честь для нас. Радио с помощью своих волшебных волн и благодаря гению Маркони передаст ваше выступление в тысячи домов. Я уверен, что вы сможете по достоинству оценить эту честь и преисполнитесь чувством ответственности. В противном случае, я вас предупреждаю, несерьезные ученики будут мной наказаны! Сейчас вам объяснят, чего от вас ждут.

Тогда один из двух пришедших сказал, что будет нас спрашивать о том, чем мы любим заниматься, что мы читаем, что изучаем в школе. Потом он взял в руку какой-то аппарат и сказал:

— Это микрофон. Вы будете в него говорить, очень отчетливо, и не надо бояться. А сегодня вечером, ровно в восемь часов вы сможете себя послушать, потому что все записывается.

Потом репортер с микрофоном повернулся к другому, и тот открыл чемодан на столе учительницы, а в чемодане лежали разные аппараты. Он надел на уши какие-то круглые штуки, чтобы слушать. Как у пилотов из фильма, который я видел: радио не работает, кругом полно тумана, они никак не могут найти город, куда летят, и падают в воду. Отличный фильм! Тут первый репортер сказал своему товарищу с круглыми штуками на ушах:

— Пьерро, можно начинать?

— Да, да, — сказал мсье Пьерро, — давай пробу голоса!

— Раз, два, три, четыре, пять! Работает? — спросил первый.

— Начали, Кики, — ответил мсье Пьерро.

— Ну хорошо, — сказал мсье Кики, — кто хочет говорить первым?

— Я! Я! Я! — закричали все.

Мсье Кики засмеялся и сказал:

— Я вижу, что кандидатов у нас много, тогда я попрошу учительницу указать мне, кто начнет.

И учительница, конечно, сказала, что надо начать с Аньяна, потому что он первый ученик в классе. Вот всегда так с этим любимчиком, прямо надоело!

Аньян, подошел к мсье Кики, и тот поднес микрофон к его лицу, а лицо Аньяна стало совсем белым.

— Так как же тебя зовут, дружок? — спросил мсье Кики.

Аньян открыл рот, но не произнес ни слова. Тогда мсье Кики сказал:

— Тебя зовут, кажется, Аньян, так?

Аньян кивнул головой.

— Говорят, — сказал мсье Кики, — что ты первый ученик в классе. Нам хотелось бы знать, как ты развлекаешься, какие игры предпочитаешь. Отвечай же, не надо бояться, расскажи нам!

Тогда Аньян заплакал, у него заболел живот, и пришлось учительнице вместе с ним выбежать из класса.

Мсье Кики вытер лоб, посмотрел на мсье Пьерро и потом спросил:

— Кто из вас не боится говорить перед микрофоном?

— Я! Я! Я! — закричали все.

— Ну ладно, — сказал мсье Кики, — вон тот толстячок, иди-ка сюда, да, да, вот ты! Начали… Как тебя зовут, дружок?

— Альцест, — сказал Альцест.

— Алынешт? — удивленно переспросил мсье Кики.

— Может быть, вы не будете говорить с набитым ртом? — спросил директор.

— Так я же как раз ел рогалик, — сказал Альцест, — когда он меня позвал.

— Рога… Так вы что же, едите во время урока?

— закричал директор. — Замечательно! Идите в угол! Потом мы с этим разберемся. И положите ваш рогалик на стол!

Тогда Альцест тяжело вздохнул, оставил свой рогалик на столе учительницы и пошел в угол. Но тут же начал есть булочку. Он достал ее из кармана штанов.

В это время мсье Кики протирал рукавом микрофон.

— Вы уж простите их, — сказал директор, — они еще малы и немного рассеянны.

— О мы привыкли, — сказал со смехом мсье Кики. — Помнишь, Пьерро, как мы проводили опрос среди бастовавших докеров?

— Да, хорошее было время, — сказал мсье Пьерро.

Потом мсье Кики вызвал Эда.

— Тебя зовут, дружок? — спросил он.

— Эд! — закричал Эд.

И мсье Пьерро снял с ушей свои круглые штуки.

— Не так громко, — сказал мсье Кики. — Для того и изобрели радио, чтобы было слышно, даже когда не кричат. Ну, начинаем снова… Как тебя зовут, дружок?

— Ну Эд, я вам уже сказал, — ответил Эд.

— Да нет же, — сказал мсье Кики. — Не надо мне говорить, что ты уже сказал. Я спрашиваю, как тебя зовут, ты мне отвечаешь, и все. Готово, Пьерро. Ну, начинаем снова… Как тебя зовут, дружок?

— Эд, — сказал Эд.

— Будем знать, — сказал Жоффруа.

— Жоффруа, вон из класса! — сказал директор.

— Тишина! — крикнул мсье Кики.

— Эй, предупреждай, когда кричишь! — сказал мсье Пьерро. Он снял свои круглые штуки с ушей. Мсье Кики закрыл рукой глаза, подождал минуту, опустил руку и спросил Эда, как он любит развлекаться.

— Я здорово играю в футбол, — сказал Эд. — Я их всех сильней.

— Неправда, — сказал я, — вчера ты был вратарем, и тебе забили гол!

— Ага! — сказал Клотер.

— А этот гол не считается. Ведь Руфус дал свисток, что мяч в ауте! — сказал Эд.

— Конечно, — сказал Мексан, — просто он играл твоей команде. Я всегда говорил, что игрок не может быть в одно и то же время судьей, даже если у него сель свисток.

— А это ты видел? — спросил Эд, показывая кулак.

И директор велел ему прийти в школу в четверг.

Тогда мсье Кики сказал, что все записано. Мсье Пьерро сложил чемодан, и оба они ушли.

Сегодня в 8 часов вечера, кроме папы и мамы пришли еще мсье и мадам Бельдюр, мсье и мадам Куртеплак — наши соседи, а еще мсье Барлье, он работает вместе с папой, и дядя Эжен, и все мы сидели вокруг радио, чтобы послушать, как я выступаю. Бабушку предупредили слишком поздно, и она не смогла прийти, но она слушала радио у себя дома, с друзьями. Папа был очень горд, он гладил меня по голове и говорил: ну-ну! Все улыбались.

Только я не знаю, что произошло на радио: в 8 часов играла музыка.

Особенно мне было жаль мсье Кики и мсье Пьерро. Они, наверное, очень огорчились.

Мари-Эдвиж

Мама разрешила мне пригласить к нам домой на полдник ребят из школы, а я позвал еще и Мари— Эдвиж. У Мари-Эдвиж светлые волосы и голубые глаза. Она дочка мсье и мадам Куртеплак, и живут они в соседнем доме.

Едва ребята пришли, Альцест сразу побежал в столовую посмотреть, что стоит на столе, а потом вернулся и спросил:

— А кто еще придет? Я посчитал стулья и увидел, что один кусок пирога лишний.

Тогда я сказал, что позвал Мари-Эдвиж, и объяснил, что она дочка мсье и мадам Куртеплак и что они живут в соседнем доме.

— Но она же девчонка! — сказал Жоффруа.

— Ну и что? — ответил я.

— С девчонками мы не играем, — сказал Клотер. — Если она придет, мы даже разговаривать с ней не станем. И чего это ты придумал, в самом деле?

— Я приглашаю к себе кого хочу, — сказал я. — А если тебе не нравится, то сейчас ты у меня получишь!

Но тут в дверь позвонили, и вошла Мари-Эдвиж. а ней было платье такое же легкое, как занавески у нас в гостиной, только темно-зеленого цвета, и белый воротник с дырочками по краям. Мари-Эдвиж — девчонка что надо, но только зачем-то притащила с собой куклу!

— Никола, — сказала мама, — почему ты не познакомишь Мари-Эдвиж со своими друзьями?

— Это Эд, — сказал я, — а нот Руфус, Клотер, Жоффруа и Альцест.

— А мою куклу зовут Шанталь, — сказала Мари-Эдвиж. — И платье у нее из настоящего шелка.

Тут все замолчали, и мама сказала, чтобы мы шли в столовую, полдник готов.

Мари-Эдвиж села между мной и Альцестом. Мама дала нам по чашке шоколада и по куску пирога. Было до того вкусно, что стало совсем тихо. Прямо как на уроке, когда приходит инспектор. Потом Мари-Эдвиж повернулась к Альцесту и сказала:

— Как ты быстро ешь! Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь ел так быстро. Просто замечательно!

И она захлопала ресницами. А Альцест, наоборот, вытаращил на нее глаза, еле проглотил кусок пирога, который был у него во рту, покраснел и засмеялся каким-то дурацким смехом.

— Подумаешь! — сказал Жоффруа. — Я тоже умею быстро есть, даже еще быстрее!

— Вот и врешь, — сказал Альцест.

— Ой! Быстрее Альцеста? — сказала Мари-Эдвиж. — Не может быть!

А Альцест снова засмеялся тем же дурацким смехом. Тут Жоффруа сказал:

— Сейчас увидишь!

И он начал кусать свой пирог быстро-быстро.

Альцест не мог участвовать в соревновании, потому что он уже съел свой кусок. Зато другие устроили настоящую гонку.

— Я первый! — крикнул Эд, и у него изо рта во все стороны полетели крошки.

— Не считается, — сказал Руфус, — у тебя на тарелке почти не оставалось пирога.

— Вот и нет, — сказал Эд, — я свой кусок даже не надкусил.

— Ха-ха-ха! — сказал Клотер. — У меня был самый большой кусок, значит, я и выиграл!

Я опять чуть не врезал этому жулику Клотеру, но тут вошла мама, удивленно посмотрела и сказала:

— Как, вы уже съели весь пирог?

— Я еще нет, — ответила Мари-Эдвиж. Она ела не торопясь, отламывала по маленькому кусочку и, прежде чем положить его себе в рот, предлагала кукле, а кукла, конечно, отказывалась.

— Хорошо, — сказала мама, — когда вы кончите, ойдите поиграйте в саду, погода очень хорошая.

И она ушла.

— У тебя есть футбольный мяч? — спросил меня Клотер.

— Здорово! — сказал Руфус. — Пирог кто угодно слопает. Но футбол — другое дело. Я лучше вас всех пасую и веду мяч.

— Ха-ха-ха! — сказал Жоффруа.

— А Никола замечательно кувыркается, — сказала Мари-Эдвиж.

— Кувыркается? — сказал Эд. — Да это я лучше их всех кувыркаюсь. Я уже несколько лет тренируюсь.

— Вот и врешь, — сказал я, — тут я чемпион, и ты это знаешь!

— Ах так? Ну, держись! — сказал Эд. И мы все пошли в сад, потому что Мари-Эдвияж наконец-то доела свой пирог.

В саду мы с Эдом сразу начали кувыркаться. Потом Жоффруа сказал, что он тоже умеет, хоть мы этого не знаем. У Руфуса и правда не очень получалось, а Клотеру пришлось вскоре остановиться, потому что у него из кармана выпал шарик и закатился в траву.

Мари-Эдвиж хлопала в ладоши, а Альцест одной рукой запихивал в рот булочку, которую захватил из дома, а другой держал Шанталь, куклу Мари-Эдвиж. Почему-то сначала он подносил кусочки булочки ко рту куклы, хотя обычно едой он не делится даже с друзьями.

Клотер отыскал свой шарик и сказал:

— А это вы делать умеете?

И он начал ходить на руках.

— Ой! — сказала Мари-Эдвиж. — Как замечательно.

Ходить на руках гораздо труднее, чем кувыркаться. Я пробовал, но всякий раз падал. Вот у Эда получилось здорово! Он даже дольше ходил, чем Клотер. Но может быть, это из-за того, что у Клотера из кармана снова выпал шарик и ему опять пришлось его разыскивать.

— Ходить на руках, это что! — сказал Руфус. — А вот лазить по деревьям надо уметь.

И Руфус полез на дерево, а я должен сказать, что залезть на наше дерево не очень просто, на нем внизу веток нет, они растут очень высоко, около самой верхушки. Руфус обхватил дерево ногами и руками, а мы захохотали. Но лез он не очень быстро.

— Ну-ка, давай спускайся, я покажу, как надо! — сказал Жоффруа.

Но Руфус не захотел, и тогда Жоффруа с Клотером полезли оба сразу, а Руфус кричал:

— Смотрите, смотрите! Как я уже высоко!

Нам еще повезло, что папы не было дома, — он не очень-то любит, чтобы в саду лазили по деревьям.

Мы с Эдом опять начали кувыркаться, потому что на дереве больше не было места, а Мари-Эдвиж считала, кто из нас сколько раз перекувыркнулся.

Потом мадам Куртеплак крикнула из своего сада:

— Мари-Эдвиж! Иди домой! У тебя урок музыки!

Тогда Мари-Эдвиж взяла у Альцеста куклу, помахала нам рукой и ушла.

Руфус, Клотер и Жоффруа слезли с дерева, Эд перестал кувыркаться, а Альцест сказал:

— Уже поздно, я пошел домой.

И они ушли все вместе.

Хороший получился денек. И поиграли мы отлично! Только не знаю, может, Мари-Эдвиж было скучно. Ведь мы с ребятами не очень-то обращали на нее внимание, почти не говорили с ней и играли сами, как будто ее и не было.

Будьблагоразумен!

Меня удивляет, что у нас дома еще не было никаких разговоров о каникулах. Раньше, например, папа говорил, что он хочет куда-то поехать, мама отвечала, что ей хочется в другое место, они спорили. Потом папа и мама решали, что раз так, мы остаемся дома, я начинал плакать, и потом мы ехали, куда хотела мама. Но в этом году мои родители молчат.

А ведь все ребята в школе уже готовятся к отъезду. Жоффруа, у него очень богатый папа, поедет на каникулы на берег моря, где у его папы есть большой дом. Жоффруа сказал, что там есть кусок пляжа только для него одного, и никто не имеет права приходить туда делать куличики из песка. Может быть, это и вранье, потому что, вообще-то, Жоффруа очень любит приврать.

Аньян, первый ученик в классе и любимчик учительницы, едет на каникулы в Англию, в какую-то школу, где его будут учить говорить по-английски. Этот Аньян просто ненормальный.

Альцест поедет есть грибы трюфели в Перигор — там у его папы живет друг, а у него собственный колбасный магазин. И все так: уезжают на море, в горы, к бабушкам в деревню. Только я до сих пор не наю, куда поеду, и мне очень обидно, потому что я больше всего люблю каникулы за то, что о них можно мечтать до и долго рассказывать после.

Поэтому сегодня я спросил маму, куда мы поедем на каникулы. Мама как-то странно на меня посмотрела, поцеловала меня и сказала, что мы об этом еще поговорим, «когда вернется папа, дорогой мой», и добавила, чтобы я шел играть в сад.

Тогда я пошел в сад и стал ждать папу. А когда он наконец вернулся с работы, бросился к нему. Он подхватил меня, поднял вверх «оп-ля! «, и я спросил у него, куда мы поедем на каникулы. Тогда папа стал серьезным, опустил меня на землю и сказал, что мы поговорим об этом в доме. Мы нашли маму в гостиной.

— Я думаю, что пора сказать ему, — сказал папа.

— Да, — сказала мама, — он только что меня об этом спрашивал.

— Значит, надо ему сказать, — согласился папа.

— Ну что же, скажи, — ответила мама.

— Почему я? — спросил папа. — Ты должна ему сказать.

— Я? Нет, должен ты, — сказала мама. — Это твоя идея.

— Позволь, позволь, — возразил папа, — ты была вполне согласна со мной. Ты даже говорила, что это для него будет очень хорошо и для нас тоже. Так что мы в одинаковом положении.

— Ну так что? — сказал я. — Мы будем говорить о каникулах или нет? Все ребята уезжают, а я, как дурак, не могу им даже сказать, куда мы едем и что мы будем там делать.

Тогда папа сел в кресло, взял меня за руки и притянул к себе.

— Никола, ты же у меня уже большой и разумный мальчик? — спросил папа.

— О, конечно, — ответила мама. — Он уже мужчина!

Я не очень-то люблю, когда мне говорят, что я большой мальчик, потому что обычно это значит, что мне собираются сделать что-то такое, чего я не люблю.

— И я уверен, — сказал папа, — что мой взрослый сын хотел бы поехать на море!

— Конечно, еще бы! — закричал я.

— Поехать на море, плавать, удить рыбу, играть, на пляже, гулять в лесу, — сказал папа.

— Там, куда мы едем, есть лес? — спросил я. — Значит, не туда, где мы были в прошлом году?

— Послушай, — сказала мама папе, — я больше не могу. Мне кажется, что эта идея не так уж хороша. Лучше от нее отказаться. Может быть, в будущем году…

— Нет! — сказал папа. — Что решено — то решено. Немного смелости, черт возьми! А Никола проявит благоразумие, ведь так, Никола?

Я сказал, что да, что буду благоразумен. Я был очень доволен: и море, и пляж — я все это очень люблю. Гулять по лесу не так интересно, но если там играть в прятки — тогда это здорово!

— Мы будем жить в гостинице? — спросил я.

— Не совсем, — сказал папа. — Я думаю, ты будешь спать в палатке. Знаешь, это очень хорошо!

Тут-то я совсем обрадовался.

— В палатке, как индейцы из книжки, которую мне подарила тетя Доротея? — спросил я.

— Именно так, — сказал папа.

— Отлично! — закричал я. — И я буду помогать тебе ставить палатку? И разводить костер, чтобы готовить еду? И ты научишь меня подводной ловле, чтобы приносить маме больших рыб? Вот это будет здорово! Здорово! Здорово!

Папа вытер лицо платком, как будто ему стало жарко, и сказал:

— Никола, мы должны поговорить с тобой как мужчина с мужчиной. Надо, чтобы ты был благоразумен.

— И если ты будешь вести себя как взрослый мальчик, — сказала мама, — сегодня вечером на сладкое будет торт.

— И я отдам починить твой велосипед, ты ведь меня давно об этом просил, — сказал папа. — Так вот я должен тебе кое-что объяснить.

— Я иду на кухню, — сказала мама.

— Нет останься! — сказал папа. — Мы решили вместе ему сказать.

Папа откашлялся, положил руки мне на плечи и сказал:

— Никола, мой мальчик, мы не поедем с тобой на каникулы. Ты’поедешь один, как взрослый.

— Как… один? — спросил я. — А вы не поедете?

— Никола, — сказал папа, — будь умницей, прошу тебя. Мы с мамой поедем в небольшое путешествие. Но мы подумали, что тебе это неинтересно, и поэтому решили, что ты поедешь в летний лагерь. Это для тебя гораздо лучше, там будут твои ровесники, и ты весело проведешь с ними время…

— Конечно, ты впервые будешь без нас, Никола, но это для твоего блага, — сказала мама.

— Ну что же, Никола, мой взрослый сын, что ты об этом скажешь? — спросил папа.

— Здорово! — закричал я и пустился в пляс по комнате. Потому что правда, летний лагерь — это здорово! Говорят, там будет куча друзей, там ходят в походы, играют, поют вокруг большого костра. Я так обрадовался, что поцеловал папу и маму.

На сладкое был очень вкусный торт, и я съел несколько кусков, потому что ни папа, ни мама его не ели. Странно, но папа и мама смотрели на меня с некоторым удивлением, и казалось, что они даже немного обижены.

Не знаю, но, по-моему, я вел себя очень благоразумно. Разве нет?