Четыре танкиста и собака. Януш Пшимановский

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7

КНИГА ВТОРАЯ

1. Неудачный день

Альпинист, бегун-спринтер или пловец знают, что последние метры до вершины, финишной ленточки или до берега самые трудные. То же самое и на войне.

Весной 1945 года у армий, сражавшихся с фашистами, не было недостатка в оружии. К берлинской операции готовились, как к бою в последнем раунде, — привлекались все силы.

В начале апреля вдоль Нейсе и Одера, словно сжатый кулак, замерли в ожидании на своих исходных позициях две ударные группировки: двенадцать советских общевойсковых армий и две польские. На 250-километровом фронте притаились в окопах более сорока двух тысяч орудий и минометов, более шести тысяч танков и самоходно-артиллерийских установок. На аэродромах ожидали команды семь с половиной тысяч самолетов. Это была большая сила, огромная. Но и противник не был слаб: озверелый, на хорошо укрепленных позициях, он ценил у себя каждый ствол, каждую пару гусениц, каждого солдата, способного взять оружие, не на вес золота, а на вес крови.

Нашлось где-то у Одера и место для эскадрона вахмистра Калиты и для экипажа «Рыжего». Там они были нужны. Но еще целый день танкисты вынуждены были ждать на берегу моря, потому что всякое передвижение к Одеру могло происходить только под покровом темноты.

Кос загнал Вихуру и Саакашвили в подвал и приказал им выспаться. Без особого удовольствия они выслушали приказ. Шофер жаловался, что гарь от сожженных «пантер» все равно не даст уснуть, а Григорий молчал и только через каждый час вставал: подходил к узкому окошку посмотреть на «Рыжего».

Танк стоял метрах в двадцати. Днем на краске хорошо были видны царапины от осколков и пуль, а также глубокие, будто шрамы на коже старого кабана, следы снарядов. Сорванный с противооткатного устройства, с вмятиной у дула, ствол выглядел как культяпка, а сам танк был похож на калеку.

— Бедняга… — шептал Григорий и сокрушенно качал головой.

Возвращаясь на свою лежанку, он вытирал рукавом мокрые щеки: левую энергичным движением, а правую осторожно, так, чтобы слезы не разъедали запекшуюся кровь.

Около полудня усталость все же взяла свое, и он глубоко заснул. Спал спокойно и проснулся только тогда, когда тяжелая рука Густлика дотронулась до его плеча.

— Поужинаем — и на Берлин пора, — сказал Елень и, видя, что механик без слов поднимается, добавил: — Замаскировал я танк…

С башней, покрытой брезентом, «Рыжий» был похож на человека с завязанными зубами.

— Если кто спросит, можно сказать: новое оружие, поэтому и замаскировали, — объяснил Григорий.

Поели, собрали свои пожитки и, как только начало смеркаться, двинулись на юг. Впереди Вихура с Лидкой в машине, за ними танк. Саакашвили давил на педаль газа изо всех сил. Кос не останавливал его, и Григорий уже несколько раз сигналил грузовику: мол, что так медленно. Раньше всех, кто этим вечером отправился в путь, они достигли рокад, параллельных фронту дорог, ведущих к Одеру. Те, кто должен был наступать на Берлин, видимо, уже заняли исходные позиции, и на дорогах было пусто. Можно было гнать во всю мочь, только притормаживая чуть на поворотах.

К полуночи справа заблестела широкая поверхность воды.

— Уже Одра? — спросил Густлик.

— Нет. Озеро Медве, — ответил Янек, который с картой в руках непрерывно следил за дорогой.

На рассвете у перекрестка им встретились двое связных. По приказу генерала один из них сел в грузовик, и Вихура с радиостанцией отправился в штаб армии. Второй провел танк к реке. В предрассветной мгле показал экипажу глубокий окоп, выложенный дерном.

— Это ваш, — сказал связной. — Устраивайтесь, а я побегу за мастером.

Оружейник, по-видимому, был недалеко, так как пришел минут через пятнадцать. Должно быть, ему генерал уже рассказал, в чем дело, и он, ни о чем не спрашивая, быстро пожав всем руки, взобрался на башню, обстукал орудие, словно дятел, и принялся за работу.

Светало. Туман рассеивался, и вскоре можно было различить густые кроны сосен. Не успели танкисты съесть по куску хлеба с консервами — на завтрак, как впереди, за одинокими стволами и зарослями растущего на откосе прибрежного кустарника, заголубело небо, украшенное кое-где барашками облаков. Достаточно было сделать несколько шагов, раздвинуть ветви распустившегося орешника и ольхи, украшенные желтыми пушинками ветки вербы, чтобы увидеть реку.

Кос, сидя на броне за башней, видел лишь небо, на котором по невидимым линиям каких-то огромных кругов скользили пары наших патрулирующих истребителей. Иногда где-то внизу стрекотали скорострельные «флакфирлинги» — счетверенные зенитные пушки. Изредка то с одной, то с другой стороны фронта постреливал автомат, рявкал миномет, но все это не нарушало фронтового покоя — затишья перед бурей.

Рядом с Косом на брезенте, который Черешняк раздобыл на подземном заводе, сидел Шарик, лежали части разобранного орудия и ключи. Каждую минуту из люка высовывалась голая по плечо и черная от мазута рука и слышался голос Саакашвили:

— Подкладку… второй болт… банку с суриком, с красным… гайку… ключ на двадцать один… на восемнадцать, торцовый…

Пес пытался мешать, придерживая предметы лапой, но Янек отбирал их, протирал ветошью и послушно подавал, напевая что-то себе под нос.

Томаш сидел в нескольких шагах от него между деревьями, протирал маслом снаряды к пушке. Уловив мелодию песни, которую мурлыкал Янек, он начал подтягивать, присвистывая и с тоской поглядывая на гармонь, прислоненную к пню. Однако работу прервать не решился. Время шло. Густлик с котелками в руках и с термосом на спине отправился искать кухню, чтобы раздобыть обед. Около танка по-прежнему раздавались команды мастера, и медленно росла горка протертых снарядов.

Тени сосен стали короче, запахло нагретой смолой, когда наконец из башни выпрыгнул улыбающийся Григорий и, помогая выбраться мастеру, объявил:

— Кончили.

— Можно стрелять? — обрадовался Кос.

— Противооткатное устройство в порядке, — ответил пожилой, коротко стриженный, широколицый мужчина со спокойными, уверенными движениями заводского мастера. — Вот только одна забота… — Он прошел по броне на переднюю часть танка, снял брезент и показал на конец ствола. — Глубокая вмятина, надо отпиливать.

— Что отпиливать?

— Ствол.

— Как ствол?

— Просто отпилить, немного покороче будет, — объяснил мастер, соскакивая с брони на бруствер окопа.

Григорий, собираясь мыть руки, поставил на ящик из-под снарядов металлическую банку с соляркой, ведро с водой, достал мыло и полотенце.

— Гражданин хорунжий, это затруднит ведение прицельного огня, уменьшит бронебойную силу, да и вообще так нельзя, — запротестовал Янек.

— Можно. Под Студзянками у танка хорунжего Грушки то же самое было. — Мастер мыл руки и с усмешкой поглядывал на командира танка.

Шарик гавкнул от радости, что скучная работа кончилась. Кос взобрался на танк и заглянул внутрь башни: по другую сторону от только что отремонтированной пушки, левее прицела, были прикреплены ордена и фотография, с которой смотрел первый командир танка. Во время ремонта на фотографию упала капелька масла, она медленно сползала вниз. Кос осторожно снял ее пальцем. Рядом весело залаял Шарик.

— Ничего-то ты, глупый, не понимаешь, — буркнул Кос, но оказалось, что он был не прав: лай овчарки извещал о возвращении Еленя и о скором обеде.

— Экипаж, обедать! — закричал Густлик из-за танка.

Кос повернул голову, потому что Елень, поставив на траву два котелка, наполненных дымящимся мясом, и положив вещмешок с хлебом и консервами, начал выбивать на жестяном термосе барабанную дробь.

— Янек, давай этот балахон на подстилку!

Кос отложил ключи и стряхнул брезент, в центре которого белой краской четко был нарисован знак, предупреждающий о химическом заражении. После этого он расстелил брезент в тени сосен. Томаш расставил котелки, нарезал толстыми ломтями хлеб и разложил их на чистом льняном полотенце. Шарик улегся в нескольких шагах под деревьями, делая вид, что не голоден: пусть сначала экипаж поест, а потом уж и он закусит тем, что останется…

— Ну и густой же здесь лес! — Елень наклонился к Янеку, продолжая откручивать крышку термоса. — Больше пушек, чем деревьев. Если захочешь по нужде в кусты — черта с два: под каждым если не танк, то пушка, если не миномет, то штаб. Разговор у кухни был, будто армия наша переправляться через реку не будет: русские по дружбе нас на свой плацдарм по мосту пустят. Мы даже ног не замочим…

И, желая показать, как они обойдут противника, если будут атаковать с соседнего плацдарма, он чуть не опрокинул термос и не разлил содержимое.

— Осторожней! — сказал Кос.

— С фланга по фрицам! — Елень подул на ушибленные пальцы и добавил со злостью: — Обед притащил, про стратегические планы толкую, а ты — как бревно.

— Не до веселья теперь.

— А что случилось?

— «Рыжему» ствол будут пилить. — Кос показал глазами на приближающегося вместе с Григорием хорунжего.

— Ствол? Нашему «Рыжему»? — угрожающе переспросил Густлик. — Да я этого фрайера… — И он сжал кулаки.

— Не смей! — Кос положил ладонь ему на плечо.

— Раз надо, значит, надо! — согласился Елень в сразу же добавил: — Подожди. Попробуем по-хорошему. У нас там кое-что припрятано.

Тем временем оружейник подошел к брезенту, улыбнулся и спросил:

— Угостите?

— А как же, пан хорунжий! — Елень вскочил, усадил оружейника на почетное место и налил ему в котелок супу. — Суп гороховый, с салом, прямо с кухни. Пахнет! И густой, как и положено перед наступлением. Томек, подай-ка хлеб.

— Теплый еще, — поблагодарил механик и уже хотел было поднести ложку ко рту, но Густлик придержал его за руку:

— Минуточку. — Видя недоумевающий взгляд офицера, добавил: — Айн момент, как ответила гадалка Гитлеру на вопрос, сколько ему осталось жить.

Он подбежал к танку, нырнул в открытый люк и вылез со старой бутылью, найденной в подвале дворца Шварцер Форст. Потом наполнил два стакана, которые принес Саакашвили.

— А вам на том берегу дам выпить, — заявил Густлик в ответ на умоляющие взгляды друзей. — Гражданин хорунжий, будьте здоровы, как наш «Рыжий».

— Будем здоровы. — Хорунжий посмотрел сквозь стакан на свет, выпил, смакуя вино, и ответил со знанием дела: — Старое… Старше, чем весь ваш экипаж.

— Я думаю, вам бы, наверное… — начал Густлик, вытирая ладонью губы, — я говорю, вам бы ведь не понравилось, если… ну, понимаете… если бы вам что-нибудь отрезали? — хитро добавил он, заглядывая мастеру в глаза.

Тот молчал, целиком занятый едой. Кроме обычного фронтового гула, может быть более нервного перед наступлением, чем обычно, доносился теперь частый стук топоров — это саперы готовили переправочные средства.

Янек свистнул. Шарик подошел к танку, вернулся с миской и получил свою порцию.

Гулко завыл тяжелый снаряд и разорвался в лесу, в нескольких десятках метров. Все пригнулись, а Томаш пододвинул гармонь к сосне. Крупный осколок упал на середину брезента и разорвал ткань. Черешняк быстро схватил его, но еще быстрее бросил и начал ругаться, дуя на обожженные пальцы:

— Черт! Брезент испортил, теперь протекать будет.

— Саперов — как дятлов, — произнес техник, накладывая себе мяса и каши. — Что ни день — переправа.

— Гражданин хорунжий, — Янек вернулся к делу, о котором ни на минуту не переставал думать, — мы ведь на «Рыжем» с самого начала. И не бросили его, хотя нам давали новый танк, с восьмидесятипятимиллиметровой пушкой.

— Мотор сменили, — вставил Григорий.

— Каждая царапина у него на броне — вот как на теле, — добавил Елень.

Хорунжий отставил котелок и протянул руку к ближайшему из них:

— Автомат!

Взяв поданный ему Густликом автомат, он сунул в ствол кусочек кости и, возвратив оружие, сказал:

— На, стреляй!

— Так ведь разорвет, — возмутился Елень. Он выбросил кость и, вынув из кармана платок, начал старательно чистить дуло оружия.

— А того не понимаете, что пушку вашу тоже разорвет. Знаю, что вас мучает. Я сам еще сопляком на завод пошел. Когда работал, то мне приходилось ящик подставлять, чтобы до станка дотянуться. Если машину любить, если за ней ухаживать и не обижать ее, она отблагодарит. Но с вашим «Рыжим» иначе чем пилой не обойдешься. Ни времени, ни запасных частей. А через несколько дней на плацдарме получите новый ствол…

Из-за деревьев выбежал запыхавшийся Вихура, в шапке, сдвинутой на затылок, в расстегнутом у горла мундире.

— Ребята! — закричал он издалека. — Не дали мне патрули прямо к вам подъехать, пришлось оставить мою развалину метрах в пятистах отсюда. Привет! Хорошо, что к обеду успел! — добавил он, видя расставленные котелки и термос. И только тогда заметил офицера.

— Извините, гражданин хорунжий, не заметил. Капрал Вихура. Разрешите?

— Садитесь, — прервал его мастер и жестом указал место.

— На, бери. — Елень протянул шоферу котелок. — Самая гуща, со дна. — И он воткнул ложку, показывая, что она стоит.

Вихура ел молча, посматривая по сторонам.

— Ну, за работу! — Оружейник повернулся к Григорию. Оба встали и подошли к танку. Хорунжий свернул самокрутку, прикурил и, взяв ножовку, стал примериваться к стволу.

— Чего это он? — спросил Вихура. — Рехнулся?

— Досталось нам от «пантеры». Теперь пилить нужно, — со злостью пояснил Янек.

— Дело табак. — Вихура кивнул головой и засунул в рот кусок говядины. — Тринадцатое…

— С полным ртом не разговаривают, — начал поучать Елень.

— Тринадцатое, говорю, несчастный день…

— А все-таки не ушли фрицы от нас.

Раздался скрежещущий звук распиливаемого металла. Все вздрогнули, но никто не посмотрел в ту сторону.

— Столько несчастий в один день! Ротмистр ранен, «Рыжего» покалечили. И с Марусей ты не встретился…

— Чепуха. Предрассудки, — возразил Кос.

— Ребята, — сказал Вихура почти шепотом, — я слышал, как генерал в штабе говорил, что вы будете переправляться с первой дивизией.

— По мосту? — спросил Янек.

— Нет, на пароме. Перед дивизионной артиллерией. Я вас прошу, не рвитесь вы уж очень вперед…

— А я тебе советую не выезжать из окопа! — сердито крикнул Янек. Его все больше раздражал скрежет стали. — Зачем ты вообще сюда притащился?

— Не кричи на меня, заикой сделаешь, — отрезал Вихура. — Я приехал, чтобы сказать вам, где Огонек. Хотел подбросить, но если ты так кипятишься… — добавил он вставая.

— Подожди, — попросил Кос и повернулся к Еленю: — Нельзя, конечно, отлучаться от машины, но Маруся была у моря, ждала…

— Успеешь за час туда и назад? — спросил Густлик шофера.

— За полтора.

— Э-э, рискнем! Езжай, командир, мы тут пока за тебя…

Кос вскочил на ноги и потащил Вихуру в лес. Вдогонку за ними бросился Шарик.

— Должен же Янек ее повидать, — пояснил Елень Черешняку. — А то у танка полствола, а у командира полсердца.

— Пан плютоновый… — начал Томаш.

— Чего тебе?

— Хорунжий обещал дать нам за рекой новый ствол.

— Ну, обещал.

— А откуда он возьмет?

— С разбитого танка.

— А если наш разобьют?

— С нашего ствол не снимешь — обрезанный.

Елень со злостью мотнул головой и закрыл ладонями уши, чтобы не слышать резкого скрежета металла и глупых вопросов. Ясно ведь как божий день — в каждый танк может попасть снаряд, каждый танк может сгореть, и нечего об этом болтать. Несмотря на жару, Елень напялил на голову шлемофон и затянул ремешок под подбородком. Оградив себя таким образом от мира звуков, он лег под сосну и закрыл глаза.

Солнце, проникая сквозь ветви, чуть пригревало его щеки, а апрельский ветерок ласкал их, как когда-то давным-давно на лесных полянах Бескид. Затосковал Густлик по дому, которого не видел уже четыре года. И хотя он знал из писем, что отец и мать его живы, тоска была столь острой, что он почувствовал комок в горле и боль, как от раны.

Боль эта мучила его долго, но в конце концов стихла, и тогда появилось ощущение, что, может быть, все происходящее — только сон. Он осторожно приоткрыл глаза, чтобы проверить. Увидел, как хорунжий вытер пот со лба и передал пилу грузину. Григорий взял ее и неохотно склонился над стволом.

Елень снова закрыл глаза и передвинулся еще глубже в тень, куда солнце почти не проникало и где стоял полумрак. Лучше бы ему пальцы отрезали, чем «Рыжему» ствол. Да и как теперь он будет стрелять?.. Но недолго он размышлял. Усталость взяла свое, и он заснул.

— Пан плютоновый, мастер уже собирается уходить! — громко сказал Томаш.

— Командир не вернулся? — Густлик рванулся и сел под сосной.

— Нет.

— Надо проверить обязательно… — бормотал он себе под нос, влезая на танк, затем нырнул в люк и через минуту снова появился. — Подождите минуточку, пан хорунжий! — позвал он мастера, который уже стянул с себя комбинезон и застегивал пуговицы гимнастерки. — Один момент, как говорила гадалка. Мы потихонечку раза два стрельнем — и сразу назад, на место. Никто и не узнает.

— За это могут здорово всыпать. Внеплановый огонь.

— Но мы ведь вашу работу проверим, пан мастер. Томек, в машину! Едем! — приказал он высунувшемуся из переднего люка Григорию.

Все трое исчезли в танке и закрыли за собой люки. «Рыжий» с куцым стволом выполз из окопа, немного попятился, а затем, свернув в сторону, чтобы объехать окоп, рванул напрямик. Подминая под себя заросли кустарника, выехал к обрыву высокого берега.

Хорунжий, застегивая ремень, наблюдал за танком. Он успел свернуть из газеты цигарку и закурил, прежде чем грохнул первый, прицельный выстрел.

После выстрела Елень внимательно смотрел в прицел: попадет ли снаряд в одинокое голое дерево на валу, предохраняющем от паводков.

— Неплохо, — пробормотал он, когда темный фонтан разрыва вырос рядом с деревом.

Снова зарядил, чуть повернул ствол и выстрелил во второй раз, а затем еще, в третий и в четвертый.

— Коротка пушка, да хороша стрельбушка, — сказал он с одобрением.

Ветер разносил остатки дыма от последнего выстрела, когда внезапно огненный столб вырвался из вала, подбросив дерево в воздух.

— Вот те на! — удивился Густлик, как охотник, стрелявший по зайцу, а попавший в кабана. — Что за холера?! — выругался он и приказал: — Гриша, давай назад! Газу!

Танк рванулся назад. Едва он успел съехать в окоп, как с того берега долетел густой, нарастающий гул десятков взрывов. Зашелестели ветки от взрывной волны.

Все трое быстро выскочили из машины, немного озадаченные тем, что произошло. Затихающее эхо разрывов еще висело в воздухе.

— Ну как ствол? — спросил хорунжий.

— Нет худа без добра, — кивнул головой Густлик. — Разлет немного больше стал, но в общем-то кучно.

— Вот только втихую вам не удалось это сделать. — Оружейник по очереди пожал руку каждому.

— А потом дадите новый ствол? — решил убедиться Елень.

— На том берегу. Я ведь обещал. Привет!

Едва оружейник скрылся за деревьями, как к танку подбежал связной от пехотинцев.

— Гражданин сержант, — обратился он к Григорию. — Командир роты спрашивает, кто стрелял.

— Стрелял? Кто? — Саакашвили сделал удивленное лицо. — Разные тут стреляли. Как обычно на фронте.

Солдат минуту стоял задумавшись, поглядывая на лица танкистов, но, поняв, что ничего другого не услышит, отдал честь, повернулся кругом и побежал назад.

— Ну что, оглохли? Беги, Гжесь, посмотри, дымит ли еще, а ты бери гармошку и играй.

Не успел еще вернуться Саакашвили и Черешняк едва взял первые аккорды, как к Густлику энергичным шагом подошел толстый сержант.

— Здравия желаю, танкисты!

— Привет!

— Сержант Константин Шавелло. Через два «л», — представился он, протягивая руку.

— Плютоновый Елень. Через одно «л».

— Одно «л»? Ну и шутник… Командир батальона спрашивает, это вы стреляли?

— Нет.

Сержант удивленно поднял брови и отошел на несколько шагов. С окопной насыпи он без труда забрался на танк и понюхал пушку.

— Значит, ствол ни с того ни с сего порохом завонял? — спросил он, соскакивая на землю.

— Духами ему пахнуть, что ли? — буркнул Густлик.

— Ну и шутники вы, танкисты, — засмеялся толстяк, отходя. — Так я и передам: мол, не стреляли, а из дула порохом — как пивом изо рта…

— Дымит и горит, — доложил Гжесь, выждав, пока сержант отойдет. — Должно быть, случайно — в склад с боеприпасами.

— Сто чертей! Сплошные приключения! Оставили нас с Вихурой в танке, так вы ствол под снаряд подставили, а теперь…

— Что теперь? Если бы в другое место целился…

— Не болтай глупости. Целился, куда надо. Если бы да кабы…

— Экипаж машины, ко мне! — приказал поручник, которого привел сержант Шавелло.

— Не стреляли, вишь, а из дула порохом несет.

Танкисты встали перед офицером по стойке «смирно»; тихонько вздохнула гармонь в руке Томаша. Поручник передвинул планшет, открыл его и вынул блокнот.

— Состав экипажа танка 102, — говорил он и одновременно писал. — Командир?

— Сержант Ян Кос, — ответил Густлик.

— Механик?

— Сержант Григорий Саакашвили.

— Через два «а». Ясно… Пулеметчик?

— Рядовой Томаш Черешняк.

— Заряжающий?

— Плютоновый Густав Елень.

— Так кто же вы в конце концов? — Офицер слегка наморщил лоб.

— Я же говорю — Елень. Командир на минуту отошел, чтобы…

Но поручника уже не интересовало, зачем отошел командир, он отдал честь и скрылся между деревьями.

— Сейчас Кос вернется, а может, и нет, — заметил Густлик. — Должен был управиться за полтора часа, а уже два прошло.

Полтора часа — это всего девяносто минут, и Кос об этом помнил. Дорога туда заняла тридцать восемь, на обратный путь он оставил с запасом — сорок. Таким образом, на встречу оставалось только двенадцать. До этого он никогда так не высчитывал время. Случилось, правда, еще во время учений, что «Рыжий» из-за него не выполнил задачи, но это было давно, до того, как они попали на фронт. И даже до того, как он стал командиром.

Теперь он стоял перед Марусей, между грузовиком Вихуры и землянкой, у входа в которую развевался небольшой флажок с красным крестом. Он держал девушку за руки, и оба молчали, смущенные взглядами чужих людей и подавленные тем, что времени так мало.

— Вахмистр не сказал мне, что ты здесь. А то бы я прибежал.

— Трудно нам встречаться.

— Ты из-за этого так расстроена?

— Нет.

— А из-за чего? Я ведь вижу.

— Янтарное сердечко другой подарил.

— Вихура нашел, я взял у него, а она просила… — начал объяснять Кос.

— Каждому уступаешь, кто просит?

— Только янтарные.

— Маруся! — позвал кто-то из землянки.

Сидевший чуть в стороне Шарик побежал в ту сторону и тявкнул, рассерженный тем, что кто-то смеет мешать.

— Сейчас! — крикнула девушка и сказала Яну: — А настоящее?..

— Ты же знаешь.

— Знаю, но хочу еще раз услышать.

Вихура дал два коротких сигнала, показывая, что пора, и махнул рукой.

— Твое. Все твое. Если хочешь, возьми Шарика. — Он погладил овчарку.

— Скоро война кончится…

— Как только кончится…

— Не загадывай, милый, боюсь.

— Сестра! — Из землянки выглянул солдат с забинтованной головой.

— Иду! — Девушка взмахнула рукой и быстро заговорила: — Утром наши ходили за Одер на разведку. Принесли трофейные конфеты. Бери, это тебе. Пора, Ян.

— Да, Огонек! До свидания!

И он решил: пусть все смотрят — обнял Марусю и крепко поцеловал.

— За Одером встретимся! — крикнула она, убегая к своим раненым.

— За Одером! — повторил он.

Опустив стекло кабины, он смотрел назад, пока белый флаг не скрылся за стеной стволов, а потом долго разглядывал небольшую жестяную коробочку, в которой постукивали конфеты.

— Это которые сосут, да? — спросил Вихура.

Кос не ответил, а может, даже и не слышал. Он внимательно смотрел на лес вдоль дороги. В лесу стояли сосредоточенные перед наступлением войска: на огневых позициях под пестрыми маскировочными сетками, рядом с дивизионными 76-мм пушками и 122-мм гаубицами, торчали тяжелые пушки-гаубицы и дальнобойные орудия со стройными стволами; в складках местности притаились приземистые минометы крупных калибров; в тени сосен зеленели танки. Свисающие с ветвей шнуры телефонных кабелей сплетались над землянками штабов в толстые узлы.

Дорога была пустынной. Изредка пылили навстречу колонны с боеприпасами или саперный грузовик с плоскодонным понтоном. Даже на перекрестках дорог — никого.

— А отсюда тебе пешком надо, — сказал шофер и остановил машину.

Шарик выскочил первым и побежал в лес.

— Пока, Вихура! Спасибо. — Кос пожал измазанную мазутом руку товарища.

— Я бы остался с вами, да под броней душно. И места для пятого нет.

— Ясно.

— Раньше времени будешь.

— Ну, всего хорошего!

Грузовик тронулся дальше. Кос вошел в кусты и неожиданно почувствовал, как кто-то положил ему руку на плечо. Удивленный, он обернулся и увидел перед собой сержанта в каске, застегнутой под подбородком, и с ремнем через плечо.

— Армейский комендантский патруль. Ваш пропуск.

Янек оглянулся, словно выискивая, куда бы убежать, но там уже стояли двое с автоматами. Шарик вернулся и выглядывал из кустов, ожидая приказа.

— У меня нет пропуска.

— Снимите ремень, — приказал старший патруля.

— Мой танк находится в полукилометре отсюда. Я только…

— Снимите ремень, — повторил сержант. — Ваша собака?

— Нет, — ответил Кос. — Пошел отсюда! — отогнал он овчарку. — Разрешите мне объяснить?..

Объяснения не потребовались. Сержант считал, что поскольку у него есть право задерживать солдат, то чем больше он их приведет, тем лучше выполнит задачу, — довольно частая ошибка среди начинающих, слишком ретивых стражей порядка. А может быть, он просто хотел показать, что умеет нести службу лучше, чем другие…

Как бы там ни было, но в мрачной землянке у развилки дороги Янек нашел многочисленную, разношерстную компанию. Сидели здесь задержанные патрулями всевозможные комбинаторы и лодыри, но были и такие, которых поймали в кустах, когда они неосторожно удалились на какие-нибудь сто метров от своих окопов. Были даже такие, как сидевший рядом с Косом и с жаром объяснявший:

— Велика беда, что указательный не двигается, зато средний сгибается. — Он показал ладонь и подвигал пальцами. — Но врач уперся, и я утек без документов. Мой дядя шкуру бы с меня спустил, коли узнал бы, что я переправу через Одру в госпитале пролежал.

Кос посмотрел на часы, встал с нар и начал барабанить кулаками в дверь.

— Чего тебе? — спросил часовой.

— К командиру. Немедленно доложите.

— Сейчас, — услышал он ленивый голос за дверью.

— Я с вами, — встал солдат, убежавший из госпиталя. — Товарищ сержант подтвердит…

— Кто к командиру? — В приоткрывшихся дверях показалась голова сержанта. — Не все. Один только.

Он проводил Коса между деревьями к раскладному столику, за которым сидел молодой симпатичный хорунжий в чистеньком мундире с ремнем, пахнущим еще свежевыделанной кожей.

— Ну, что случилось? — спросил он, желая казаться добродушным, и отложил в сторону раскрашенный боевой листок, который на фронте называли «молнией».

— Гражданин хорунжий, в пятистах метрах отсюда стоит на позиции мой танк. Можете меня наказать, но не так, чтобы экипаж остался без командира. Во время переправы каждый ствол на учете.

— А откуда вы знаете, что будет переправа?

Из кустов выглянула собачья морда. Кос посмотрел в ту сторону и не расслышал вопроса.

— Что? — переспросил он.

— Откуда вы знаете о переправе?

— Все знают, — пожал плечами Кос, стараясь жестом отогнать собаку.

— Вы что, не умеете стоять по стойке «смирно»?

— Пойдешь ты, наконец, домой?! Умею, гражданин хорунжий.

Офицер огляделся, увидел Шарика, нырнувшего в кусты, и распетушился — задержанный пытался над ним подшучивать!

— Ваша фамилия?

— Сержант Ян Кос.

Лицо хорунжего моментально изменилось.

— Врет, нагло врет, — сказал он стоящему рядом сержанту. — Минуту назад я как раз получил «молнию». — Он взял в руки листок и прочитал текст под рисунком, изображающим нечто похожее на танк. Танк извергал огонь. — «Экипаж танка 102 под командованием сержанта Яна Коса метким огнем уничтожил гитлеровский склад боеприпасов на передней линии фронта…» Так откуда у вас документы на имя Яна Коса? — Хорунжий встал и приказал сержанту: — Возьмите еще двух человек, машину и доставьте его немедленно в штаб армии, к командиру нашего батальона. Доложите: шпионил, при нем собака. Знаете, что делать в случае попытки к бегству?

Обвинение было столь необоснованным и грубым, что Кос почувствовал себя как боксер, получивший сильный удар в челюсть. Он даже не обратил внимания на наставленные ему в грудь и в спину дула автоматов, пропустил мимо ушей насмешки сержанта.

Всю дорогу он размышлял, почему хорунжий, парень всего на год или на два старше его, недели две назад окончивший офицерское училище, не захотел проверить его слова. Почему предпочел обвинение доверию, причем самому элементарному: послал бы кого-нибудь к ближайшему танку с проверкой. Ну ладно, черт с ней, с явной несправедливостью, но во время переправы каждый танк…

Газик с фургоном из реек и фанеры целый час петлял по проселочным дорогам, задевая верхом за нижние ветви, и наконец остановился перед кирпичным строением, наверное охотничьим домиком.

Коса провели в помещение. Он долго ждал в разных коридорах, потрясенный случившимся, тяжело вздыхал и никак не мог собраться с мыслями. Из этого состояния его вывела команда:

— Войдите!

Высокий поручник открыл двери и пропустил его вперед себя в большую светлую комнату, в которой за массивным столом сидел седоволосый майор.

Поручник встал по стойке «смирно» и доложил:

— Комендантский патруль недалеко от переднего края задержал человека, имеющего документы на имя… — он заглянул в солдатскую книжку, которую держал в руках, — сержанта Коса.

На стенах были видны светлые прямоугольники — следы висевших раньше портретов, кое-где виднелись отметины от пуль. Услышав свою фамилию, Янек перестал рассматривать стены, он остро ощутил, что именно здесь все должно разрешиться.

Майор взял книжку, долго рассматривал фотографию, морщил брови, словно что-то припоминая, а затем неожиданно предложил:

— Садитесь.

Поручник пододвинул стул.

— Я не сяду, гражданин майор. Я должен немедленно возвращаться к танку. Уже вечер, а ведь утром…

— Что утром?

— Каждый знает, у кого есть глаза и уши.

— А вы умеете наблюдать. Хорошо. Значит, вы сержант Кос…

— У вас в руках моя солдатская книжка, гражданин майор.

— Документы не всегда говорят правду. Вы, может быть, помните, в каком бою последний раз принимал участие ваш взвод?

— Не взвод. Танк. Уничтожение морского десанта.

— Ага, знаете об этом. А кто мог бы подтвердить, что вы — это именно вы, а не кто-то другой?

— Экипаж. Плютоновый Елень, сержант Саакашвили.

— А в штабе армии?

— Да, конечно!.. Генерал… Достаточно позвонить…

— Выйдите и подождите в коридоре, — приказал офицер разведки, а когда двери за Янеком закрылись, жестом остановил поручника, протянувшего руку к телефону. — Не нужно. Это тот самый парень, на которого мы писали наградной лист после боя с «Херменегильдой». Отошлем его прямо к генералу, и пусть тот делает с ним, что хочет… Нет у вас чего-либо более интересного, чем сержант без пропуска?

— Радиограмма с той стороны фронта. — Поручник подал лист бумаги с расшифрованным текстом.

— Чего же вы тянули? — буркнул с неудовольствием майор и, медленно прочитав радиограмму, спросил: — Далеко этот Кандлиц за Одрой?

— Сорок километров. Небольшой испытательный полигон среди леса, северо-восточное Берлина.

— «Йот-23» прав. Дело с этими противотанковыми снарядами чертовски важное, но пусть он будет особенно осторожен. Именно теперь, когда считанные дни отделяют нас от конца войны…

2. Переправа

Ожидание в неуверенности — самая глупая штука на этом свете. В сложной обстановке, когда понимаешь, в чем дело, и знаешь, где враг, а где друг, — можно действовать, бороться… Но если не знаешь, то и не поймешь, что происходит.

— Прилип Янек к девушке и оторваться не может, — ворчал Елень, но никто из экипажа в это не верил. Да и сам говоривший тоже.

Чтобы быстрее шло время, они работали еще более старательно, чем при командире. Черешняк под присмотром Еленя чистил ствол пушки. Саакашвили аккуратно укладывал ключи в металлический ящик для инструментов, укрепленный на танке. Однако все думали об одном. Наконец Григорий заговорил:

— Густлик…

— Чего?

— Надо было сказать тому поручнику, что Кос не стрелял.

— А-а, черт! Я же сказал, что никто не стрелял.

— Что нам могут сделать?

— Я думаю, головы не оторвут.

— Глупо, — вмешался Томаш, не переставая двигать банником.

— Что глупо? — насторожился Елень.

— Глупо умирать в конце войны.

— А в начале умнее? — спросил Густлик.

— Тоже нет…

Минуту стояла тишина. Каждый был занят своими мыслями. Черешняк снова спросил:

— Зачем нам за реку идти? Наше ведь только досюда.

— А ты хотел бы, чтобы за тебя другие фашистов добивали? — рассердился Саакашвили.

— Если кабан в огород забрался, ты его только до межи отгонишь? — поддержал Густлик.

— До войны их трещотками пугали, — оживился Томаш, вспомнив Студзянки. — А теперь почти у каждого обрез. Выстрелит из засады — и двойная польза: картошка цела и мясо на колбасу есть…

— Могли покрышку проколоть, — прервал его Саакашвили.

— Пешком бы уже сто раз пришел. Гляди-ка, вечереет.

— Ну и что, черт возьми?

Из-за деревьев выскочил Шарик, подбежал к танкистам, заскулил.

— Что такое? — нахмурился Густлик. Он опустился на колени, заглянул под ошейник и, ничего не найдя там, начал гладить продолжавшего скулить Шарика. — Жаль, что мы его говорить не научили… Что-то случилось, ребята, с нашим командиром.

— А может, ему там весело, и он собаку отослал, — запротестовал Григорий. — Шарик бы в беде его не оставил.

После этого разговора все долго молчали, а когда заходило солнце, без единого слова поужинали, и Густлик приказал отдыхать. Опустилась ночь, между деревьями сгустилась темнота. Только на лесную полянку около танка ложился свет далеких звезд. Трое друзей сидели на броне за башней, прижавшись друг к другу, как птенцы в гнезде. Скучный Шарик лежал рядом, согревая им ноги.

— Танкисты! — услышали они тихий голос Шавелло.

— Чего? — неприветливо отозвался Густлик, а Шарик угрожающе заворчал.

— В гости вас приглашаем, познакомиться. Завтра нам вместе воевать придется.

Сержант вынырнул из темноты. Его доброе круглое лицо белело, словно полная луна. За ним маячила еще чья-то молчаливая фигура.

— Познакомимся, когда командир вернется.

— Чего это вы, как совы, нахохлились? Вам радоваться надо, что в склад попали.

— Девушек мало, танцевать не с кем.

— А гармошка-то у вас есть, танкисты? Если все не хотите, то отпустите к нам гармониста.

— Хочешь — иди, — буркнул Густлик.

Томаш молча встал.

— Солдат инструмент понесет, — сказал Шавелло и, обернувшись к стоящему сзади молодому пехотинцу, приказал: — Возьми гармошку.

— Не нужно. Я сам, — запротестовал Черешняк.

— Не нужно так не нужно, — согласился сержант и остановил своего молчаливого помощника. — Перед боем попеть неплохо — ночь короче кажется, — приговаривал он. — Хорошая песня воевать помогает…

— Густлик, — тихо позвал Григорий, — а если Томаш к утру не вернется?

— Дадут нам пулеметчика из пехоты.

Из глубины леса донеслись легкие аккорды, а затем низкий мужской голос затянул песню. Ее подхватили еще несколько голосов.

— Вернется, конечно вернется, — убеждал сам себя Саакашвили.

— Само собой, — кивнул головой Густлик, но голос его прозвучал не очень уверенно.

Теперь уже целый хор из пехотинцев пел песню.

— Мало того, что танк покалечен, так еще и без командира, — досадовал Густлик.

— У нас в Грузии говорят: палец покалечишь — вся рука болит.

Хор умолк, только сержант Константин Шавелло, вторя гармошке Черешняка, что-то пел, импровизируя на тему песни.

— И все из-за девчонки, — ворчал Григорий. — Лучше, когда солдат одинокий, как мы.

— А что твоя Аня?

— Ханя. Ничего из этого не получится.

— Гжесь, хочешь вина?

— Нет.

— Почему? Грузины любят…

— Да, но только в веселой компании, с друзьями…

Шарик рванулся, заскулил, но Елень придержал его.

— Тихо, пес.

Невдалеке послышался шум мотора, потом все смолкло, и появилась плотная фигура человека, приближавшегося к танку. Густлик его узнал.

— Гражданин генерал! — Он соскочил на землю и встал по стойке «смирно». — Докладываю: экипаж в составе двух человек. Третий подыгрывает пехоте, а сержант Кос…

— Подожди, не завирайся. Не хочу, чтоб ты выдумывал.

Овчарка, которую Елень держал за ошейник, вырвалась и побежала в лес.

— Зови третьего.

— Рядовой Черешняк, ко мне!

Мелодия оборвалась.

— Теперь рассказывайте, что там было со стрельбой, но только правду.

— Правда такая… Нужно было опробовать пушку…

Подбежал Томаш и, увидев генерала, встал по стойке «смирно» рядом с Григорием.

— Григорий подкатил, я — бах! — и готово.

— С первого выстрела?

— С четвертого. Я четыре раза, чтобы разлет посмотреть и…

— Что — и?

— Никто бы и не заметил, если бы не влепил в самую середку ихнего склада.

— Так это правда, что именно ваши снаряды попали?

— Один только, четвертый, товарищ генерал. Что правда, то правда.

— Командир танка! — позвал генерал.

Из-за ближайшей сосны выбежал Кос и встал на правом фланге своего экипажа. Шарик бежал за ним, подпрыгивая от радости, но, заметив, что все стоят навытяжку, тоже присел на задние лапы, как и полагается дисциплинированной собаке.

— Приказом командующего армией, — торжественно произнес генерал, — экипаж танка 102, уничтоживший склад боеприпасов противника на передней линии фронта, награждается медалями «Отличившимся на поле боя». Командир — серебряной, остальные — бронзовыми. Вручение наград состоится в ближайшие дни. — Генерал на минуту остановился и совсем просто добавил: — Не ожидали?

— Как снег на голову, — искренне признался Густлик. — Янек же…

— Знаю. Он не стрелял. Но не хотите же вы, чтобы я доложил командующему армией, что сержант Кос удрал без пропуска к девушке и что его нужно, собственно говоря, наказать?

— Нет, конечно, — признался Густлик.

— У нас в Грузии… — начал было Саакашвили, но замолчал.

Генерал продолжал:

— Так бывает: совершишь иногда подвиг, а никто и не заметит, не наградит. Зато в другой раз выйдет так, как у Янека. В итоге — все правильно.

— Гражданин генерал, я во время форсирования… — начал было Кос.

— Погоди. Все вы заслужили медали еще за «Херменегильду». А сейчас — трое спать, один — на пост. Поспите хотя бы немного до рассвета.

После отъезда генерала улеглись не сразу. Нужно ведь было рассказать друг другу о приключениях минувшего дня, а о некоторых событиях по два, а то и по три раза. Почти час у них заняло «знакомство» с сержантом Шавелло и его пехотинцами.

Часам к двенадцати ночи осушили они бутылку вина. Янек рассказал, как он открыл кран у бочки в подвале дворца Шварцер Форст. Все смеялись до слез, а потом, убаюканные постукиванием автоматов из-за Одера и приглушенным тявканьем минометов, заснули так крепко и глубоко, как умеют только солдаты.

На посту стоял сначала Елень, потом Черешняк, который, не желая никого будить, дождался рассвета.

Туман от реки, словно медленно закипающее молоко, взбирался по крутому обрыву берега; порывы свежего ветра разносили его лохматые пряди между стволами дремлющего леса, опутывали ими артиллерийские щиты, вплетали их в маскировочные сети, заливали песчаные окопы колышущимся белым паром.

За башней, на двигателе, крепко спали три танкиста, накрытые плащ-палатками; подушки им заменяли шлемофоны. Они даже не проснулись, когда из-за реки Альте-Одер ударила тяжелая батарея и польский берег всколыхнулся от взрывов.

Когда эхо разрывов утонуло во мгле, где-то рядом, по другую сторону танка, деловито застучал топор. Легкое постукивание разбудило спящего с краю Григория. Он открыл глаза, соскочил с брони и увидел Черешняка, который кончал уже обтесывать довольно толстое, более чем двухметровой длины бревно.

— Зачем это ты? — тихо спросил Саакашвили. — Почему меня вовремя не разбудил?

И, не дождавшись ответа, сделал несколько взмахов руками, подскоков и приседаний. Желая согреться и размяться после сна, он затанцевал вокруг удивленного Томаша, который вертел головой, выжидая момент, чтобы ответить.

— Все ставят. И справа, и слева…

— Что ставят?

— Столбы. С орлами. Здесь ведь граница.

— Хочешь иметь свой собственный?

— Нет. Но руки тоскуют без дела, и если бы сержант Кос приказал…

Шарик тоже проснулся, стремительно шмыгнул в лес, так же стремительно выскочил оттуда и начал носиться большими кругами вокруг танка.

— А на чем орла нарисуешь?

— На доске, — ответил Черешняк и, нагнувшись, полез в свой набитый всякой всячиной вещмешок, вытянул довольно большой кусок гладкой широкой доски.

Григорий вынул из кармана огрызок химического карандаша, которым он писал письма Хане, и быстро набросал контур орла.

— Это так вы на посту стоите, сынки? — послышался голос Коса за их спиной. — Эх, сказал бы вам вахмистр Калита пару ласковых слов.

— Янек, посмотри, — прервал его Григорий, показывая рукой на столб и доску. — Будем ставить?

— Надо бы красной и белой краски.

— Красной хватит. После ремонта сурик остался…

Тем временем Томаш выстругал своим садовым ножом два колышка и проделал шилом отверстия в доске и в столбе. Прикрепил одно к другому без гвоздей, а механик достал из танка банку с суриком.

— Ставь сюда. — Саакашвили показал, как приставить столб к броне танка, и, усевшись на него верхом, размазал пальцем краску по доске. Получился фон.

— Густлик! — Янек потряс силезца за плечо. — Вставай!

— Ох, — зевнул Елень, широко открывая рот. — Жалко, что у нас сегодня наступление. — Он сладко потянулся. — Приснилась такая славная девушка и говорит: «Только тебя люблю, Густличек. Свадьба будет…» Разбудили меня, и не знаю теперь, когда она будет, — жаловался он вставая. Затем, смочив руки росой, протер лицо и шею.

— В первое воскресенье после войны, — заверил Кос. — Иди сюда и посмотри. — Он взял Еленя за рукав и подвел к Григорию.

— Неплохо, — похвалил Густлик. — Но если бы меня пораньше разбудили, то я бы вам еще лучше рисунок сделал. А это что такое? — показал он пальцем на белые линии, бегущие по обе стороны от когтей орла.

— Польский орел и грузинские горы. Ведь Саакашвили рисовал.

— Ну пусть так, — согласился Густлик, поднимая столб на плечо. — Где ставить будем?

— Идемте. — Кос двинулся первым с саперной лопатой в руках и задержался над откосом. — Здесь.

Быстрыми взмахами лопаты он углубил небольшую воронку от гранаты. Шарик помогал, разгребая землю лапами. Густлик установил столб. Григорий и Томаш кинули в яму несколько камней. Кос подсыпал землю, а товарищи утрамбовывали ее; сверху положили большие куски дерна, снятого с бруствера окопа для танка. Когда все было готово, они отошли на несколько шагов, чтобы посмотреть издали.

— Экипаж!

Кос подал команду спокойно, не повышая голоса, и сам встал по стойке «смирно», отдавая честь. Томаш и Григорий — тоже. Густлик стоял с непокрытой головой. Шарик присел и замер.

Именно в эту минуту со стороны костшинского плацдарма послышался гром артиллерийской подготовки, которая обрушилась на немецкие позиции, расположенные в десяти километрах к югу.

— Началось, — сказал Кос. — Какое сегодня число?

— День Херменегильды был в пятницу, сегодня понедельник. Значит, шестнадцатое, — подсчитал Елень, поплевал на руки и вытер их.

Томаш посмотрел на вспыхнувший горизонт, на небо, перечеркнутое огненными стрелами, и украдкой перекрестился.

— Много наших погибнет, — шепнул он механику, но так тихо, чтобы другие не слышали.

Саакашвили слегка кивнул головой и продолжал рассматривать ветки деревьев с едва распустившейся молоденькой листвой, которая начала дрожать от звука далеких разрывов.

Прибежал связной от пехотинцев и доложил командиру танка:

— Гражданин сержант, у нас начинается через пятнадцать минут, а пять минут спустя вместе начнем двигаться к переправе.

— Хорошо, — ответил Кос, постоял еще минуту с наморщенным лбом, что-то высчитывая в уме, а затем сказал: — Две тысячи пятьдесят пять.

— Чего две тысячи? — спросил Саакашвили.

— Две тысячи пятьдесят пять дней с момента нападения на Вестерплятте.

Вдалеке все сильнее громыхала артиллерийская канонада. На участке 47-й советской и 1-й польской армий еще царила тишина, но уже свертывались маскировочные сети над насторожившимися минометами, поднимались из походного положения стволы различных калибров, направляя черные жерла на противоположный берег. Пехотинцы затягивали ремни, примыкали штыки, загоняли патроны в патронники.

Снова прибежал запыхавшийся связной, молча подал командиру листовку и скрылся.

Экипаж сгрудился вокруг Янека. Шарик вскочил на броню, просунул свою любопытную морду между головами танкистов и заглядывал через плечо командира.

— «Генералам, офицерам, подофицерам и солдатам Войска Польского! — читал Кос при свете занимавшейся зари. — Товарищи по оружию! Славой одержанных побед, своим потом и кровью вы завоевали право принять участие в ликвидации берлинской группировки противника и в штурме Берлина…»

Он на минуту остановился, чувствуя, как от волнения к горлу подкатывает ком. От ближайших окопов доносился звучный голос Константина Шавелло, читавшего ту же самую листовку.

— «Храбрые солдаты! — читал он нараспев. — Призываем вас к выполнению этой боевой задачи со свойственной вам решительностью и умением, с честью и славой». С честью и славой, — повторил Шавелло и добавил от себя: — Вот как нам, гражданам Польши, русский маршал пишет: «От вас зависит, чтобы стремительным ударом прорвать последние оборонительные рубежи врага и разгромить его. Вперед, на Берлин!»

Кос взглянул на часы — стрелка приближалась к трем часам двадцати минутам, — а затем долго смотрел на членов своего экипажа, не слыша слов сержанта Шавелло…

Холод все сильнее сдавливал виски. Окружавшая тишина вызывала нетерпение. Первая команда «Огонь!» — а затем вспышка и гул залпов принесли облегчение. Стремительно нарастал ураган выстрелов, криков, взрывов. И тогда Кос рукой подал команду «К машине!».

Танк с цифрой 102 на башне вышел на откос и остановился у пограничного столба с белым орлом на красно-оранжевом фоне, с орлом, который рвался в полет с вершины грузинской горы. Танк открыл огонь по другому берегу Одера, где частые разрывы покрывали низинные, изрытые окопами поля и неровные скаты насыпей. Укороченный ствол пушки изменил внешний вид танка, и неосведомленный человек мог бы подумать, что это оружие нового образца.

Из окопов, из леса, окружавшего танк, стали выбегать солдаты. Сержант Шавелло, постучав прикладом по броне, крикнул в сторону открытого верхнего люка:

— Танкисты, давайте с нами!

По крутому склону пехота скатилась вниз, а за нею, разрезая песок, словно корабль воду, двинулся танк. Химики прикрыли реку дымовой завесой, и при ясном уже свете дня видны были люди, бредущие по пояс, по грудь в клубах все сгущающегося дыма.

Дым прикрывал и «Рыжего». Янек, высунувшись из башни, подсказывал водителю, который почти ничего не видел:

— Влево. Еще чуть-чуть… Хорошо. Тише… Стоп!

— Готово. Малый вперед! — кричал сапер с парома.

— Вперед! — повторил Кос.

Офицер, руководивший переправой, пятился назад и руками показывал, какую гусеницу привести в движение, какой притормозить. Сквозь дым было видно лишь его грудь, голову и руки. По скрипу бревен экипаж «Рыжего» определил, что танк взошел на помост, а по плавному покачиванию, что они уже на пароме. Когда Саакашвили выключил двигатель, танкисты услышали плеск воды.

— Давай, давай! — кричал сапер.

Резкое тарахтение моторок доносилось сквозь стихающий уже грохот артподготовки. Паром дрогнул, от помоста поплыла башня, окруженная нечеткими фигурами саперов и пехотинцев.

С противоположного берега долетели первые снаряды неподавленной немецкой батареи. Разрывы всколыхнули берег, воду, прорвали дымовую завесу. Паром начало сильно качать.

— Все еще бьют, — заметил Густлик, разглядывая берег в перископ.

— Вслепую бьют, — ответил Кос.

— Глаза болят от дыма, и в горле першит, — пожаловался Григорий. — Вам наверху легче.

— Так иди сюда. Пока плывем, тебе все равно нечего там делать. И Томаша забери.

— Я не пойду, — заявил Черешняк. — Дым как дым…

Они втроем стояли у перископов, глядя на желтоватые клубы дыма, медленно плывущие над рекой. На противоположном берегу теперь уже только изредка гремели разрывы. Неожиданно они выплыли из густой завесы дыма. С моторных лодок, тянувших паром, застрочили ручные пулеметы и начали поливать немецкие окопы длинными очередями.

Окопы молчали, но из бункера, построенного в береговой дамбе, блеснул огонь орудия, стрелявшего прямой наводкой. Танкисты не услышали даже свиста снаряда — волной первого взрыва перевернуло одну из буксирующих лодок. Секунду спустя «Рыжий» дал ответный выстрел. Расчет был неточен: снаряд не долетел, взметнув вверх фонтан прибрежной грязи и песка.

Второй снаряд из бункера разорвался у парома — осколки пробили левый борт моторки, буксирующий трос ослаб и провис, лодка начала погружаться в воду.

Следующие два снаряда Кос всадил прямо в бункер, вверх взлетели искореженные бревна.

Паром, лишенный тяги, начал медленно разворачиваться, силой отдачи после выстрелов его опять отнесло в полосу дыма. Танкисты услышали голос сержанта Шавелло и увидели, что пехотинцы сбрасывают на воду резиновые понтоны и самодельные плоты и под прикрытием огня танка гребут что есть силы к западному берегу.

Оставшись одни, танкисты дали еще несколько очередей из пулемета и послали на берег шесть или семь осколочных снарядов. Видно было, как пехотинцы на подручных средствах добрались до мелководья, как бегут они по колено в воде, ведя огонь из автоматов. Потом все опять окутало дымом.

В густом облаке дыма течение уносило паром с танком, медленно разворачивая его. Треск очередей вступившего в бой десанта постепенно стихал.

— Так нас и к Гданьску отнесет, — неожиданно сказал Томаш и рассмеялся собственной шутке.

— Скорее, к Щецину, — буркнул Кос и приказал: — Проверь, Густлик, что там, на пароме.

Елень открыл люк, спрыгнул с брони и, обойдя танк кругом, заглянул в понтоны.

— Никого, — доложил он высунувшемуся из башни Косу. — Вот нашел два багра. — Он показал два шеста с железными наконечниками.

На паром соскочили Янек и Григорий. Через передний люк вылезли Томаш и Шарик.

— Вынесет нас из дыма прямо под пушки — и поджарят, как барашка. Лучшей цели не придумаешь, — заметил Саакашвили.

— Река поворачивает, течение может прибить нас к берегу, — размышлял вслух Кос.

— К фрицам, — вставил Густлик.

— Лишь бы пристать. Или нам удастся замаскироваться, или… Так просто они нас не возьмут. Ищите дно.

Томаш и Густлик встали на понтонах, опуская багры в воду.

— Есть, — тихо сказал Черешняк, стараясь затормозить движение парома.

— Держу, — ответил ему Густлик. — Дно…

Поочередно нащупывая дно и упираясь в борт понтона, они направляли паром на мелководье.

— Слева приближается берег, — шепнул Елень. — Это не наш.

— Будет наш, — заверил Янек. — У нас все равно нет выбора. Подтащим? — обратился он к Григорию.

Они сложили около гусениц автоматы, сбросили сапоги и куртки. Один за другим, тут же у борта, соскочили в воду. Бредя по грудь в воде, они ухватились за оборванные тросы. Шарик с минуту крутился на пароме, потом прыгнул в воду и поплыл вслед за своим хозяином.

Не прошло и минуты, как командир и механик уже вышли на мель и, таща за собой, словно бурлаки, паром, начали шаг за шагом приближаться к виднеющимся сквозь дым зарослям.

— Ивняк густой, как лес, — сказал Янек, тяжело дыша. — Может, прикроет.

Он оглянулся на паром и понял, что надежды его не оправдались: из кустов, окружавших заливчик, выскакивали солдаты в пятнистых маскировочных куртках и незаметно для Томаша и Густлика, склонившихся с баграми у борта, прыгали на паром.

— Немцы! — крикнул предостерегающе Кос.

Вместе с Григорием он бросился по воде обратно к парому, на котором они оставили оружие. Рядом плыл Шарик. На их глазах разыгрался бой.

Услышав возглас Коса, Густлик обернулся и одним ударом багра сбил с ног двух первых немцев. Третьего Томаш столкнул в воду. Елень потянулся за автоматом, закинутым за спину, Черешняк — за винтовкой, стоящей у танка, но немцы их опередили. Удар, еще удар, удар прикладом — и они упали, сваленные с ног, на помост.

В сторону стоящих по грудь в воде Коса и Саакашвили повернулись дула автоматов.

— Ком, ком хер![25] — кричал им унтер-фельдфебель.

— О, ви грос зинд ди польняше фише[26], — смеялся другой над мокрыми и безоружными танкистами.

Пока немцы покрикивали, Янек тихо приказал плывущей рядом овчарке:

— Домой, Шарик, Марусю ищи… Пошел…

Немцы подняли с помоста Еленя и Черешняка со связанными руками. Из воды вытащили Коса и Саакашвили и тоже связали им руки.

А тем временем Шарик нырнул между понтонами под паром, вынырнул с другой его стороны и, мерно загребая лапами, поплыл через реку, окутанную дымом. Уши он прижал к голове, а морду держал высоко над волнами.

Прошло довольно много времени, пока немцы сообразили, что собака исчезла.

— Во ист дер хунд, ду, во ист дайн…[27]

Лязгнул взведенный затвор автомата, очередь полоснула по воде у самой морды Шарика.

— Варте маль[28]. — Унтер-фельдфебель остановил неудачливого стрелка и, приложив к плечу винтовку Томаша, тщательно прицелился.

— Из моей? — возмутился Черешняк и, изловчившись, ударил фрица ногой под колено. Раздался выстрел, пуля пошла высоко в небо. Немец встал и, показывая на едва заметную в дыму голову собаки, приказал:

— Фойер!

Затрещали частые очереди, а унтер-фельдфебель подошел к Томашу и со всего размаха ударил его кулаком по лицу.

3. Атака на смерть

К югу от Костшина Одер очень похож на Вислу под Грудзендзем. Перемешали в нем свои холодные от тающих в Судетах снегов воды не только обе Нейсе, Быстшица и Бубр, не только Мала-Панев, которая берет свое начало южнее Ченстохова, и Барыч, стекающий с Тшебницких высот, но и Варта с Нотецом, вобравшие в себя воды южной части Поморского приозерья, Куяв, Земли Любушской и широкой Велькопольской низменности, вплоть до самых истоков на Краковско-Ченстоховском плоскогорье. Медленно несет Одер к морю свои воды, собрав их почти с половины территории Польши. Его волны удерживают большие корабли. А ширина реки такова, что ласточки не сразу пускают своих птенцов перелетать на противоположный берег.

Когда Шарик получил от Янека приказ вернуться, он еще не знал, какой длинный путь ему предстоит, — противоположный берег был затянут дымом. Одно он только понимал: случилось несчастье, нужно голову держать низко над водой и прижать уши. Услышав всплески от пуль первой очереди, он приналег изо всех сил, стал часто менять направление. Конечно, вода это не луг или лес, здесь не замаскируешься… Первая пуля просвистела высоко над головой. Раздались еще две длинные очереди: одна легла правее, другая — левее. Потом Шарик сразу нырнул в густую пелену желтоватого дыма, который укрыл его от пуль.

Шарик почувствовал, что устал. Он расслабился, сделал глубокий вдох и поперхнулся. Его вынесло на гребень волны, и в это время налетел целый рой пуль, пущенных наугад. Одна из них укусила в лапу, точно обожгла. Укусила так сильно, что свело мышцы и боль дошла до спины. Он сбился с ритма, хлебнул воды и, может быть, впервые почувствовал, что если берег еще далеко, то он, Шарик, не доплывет и огорчит Янека, Марусю, весь экипаж.

Берег был далеко, однако овчарка не замечала этого, потому что клубы дыма с места переправы все еще затрудняли видимость. Может быть, это и к лучшему. По крайней мере, можно было надеяться, что вот-вот за очередной полосой дыма появится песчаная отмель и лапы наконец коснутся дна. Это помогало превозмочь судороги, боль в груди и даже страх, который заставлял скулить и выть от отчаяния.

Но настала минута, когда мышцы отказались повиноваться, ослабла напрягшаяся до предела воля. Он закрыл глаза, вытянул лапы и погрузился в воду. Стало темно и холодно. Нос задел за что-то мягкое и противное, а раненая лапа зацепила за колючую проволоку, намотавшуюся на корягу. Он все-таки сумел оттолкнуться от дна и всплыть на поверхность. С минуту безуспешно работал лапами, вращаясь в водовороте, а потом сообразил, что раз ему удалось достать дно, то, хотя берега и не видно, в этом месте уже мелко.

Он осмотрелся и, заметив в нескольких метрах по течению реки небольшой островок, повернул к нему. Плыл с высоко поднятой головой, как будто силы вновь вернулись к нему. Наконец добрался до берега и пошел по песку, вырываясь из холодных объятий реки. С каждым шагом тело его становилось тяжелее, словно наливалось свинцом. Инстинктивно он попытался стряхнуть с шерсти тяжелые капли, но повалился и потерял сознание.

На островке едва хватало места для двух ивовых кустов да почерневшего от сырости бревна, принесенного половодьем. Даже птицы не вили здесь гнезд — так он был мал и пуст. А рядом на воде были видны следы боя, который шел выше по течению: солдатская пилотка, сломанное весло, разбитая и перевернутая вверх дном деревянная лодка.

Прошло, наверное, с полчаса, прежде чем над бревном поднялась и снова бессильно упала голова собаки. Шарик лежал на боку в медленно высыхающей луже и тяжело дышал. Затем он подтянул раненую лапу и, скуля, начал слизывать с нее кровь. Он смертельно устал, глаза сами закрывались. Голова то и дело тяжело тыкалась в песок.

Все это время невдалеке громыхал бой, и с каждым порывом ветра долетали сюда его звуки. Вдруг собака услышала четкое «ура» атакующей пехоты. Шарик поднял голову и огляделся: вражеский берег был далеко, свой — близко.

Овчарка собрала последние силы, повернулась и вползла в воду. Она постояла с минуту и, оттолкнувшись от дна, поплыла, все дальше и дальше удаляясь от острова. Ее голова то исчезала в волнах, то появлялась снова. Течение помогало собаке, несло к польскому берегу, и наконец лапы коснулись спасительного широкого песчаного мелководья.

Выбравшись на берег, Шарик даже не стал отряхиваться, чтобы не тратить время. Ведь Марусю нужно найти как можно быстрее. Оставляя за собой мокрые следы, припадая на переднюю лапу, овчарка потащилась по дну обрывистого оврага, чтобы выбраться наверх и направиться к лесу.

Пробираясь сквозь кусты, она припадала к земле, когда рядом проходили чужие, но сегодня никто не обращал на нее внимания: все были заняты начавшейся переправой и боем, который шел на противоположном берегу. Собаке все труднее было подниматься на лапы, мышцы сводила судорога, рана горела, а голова сделалась невыносимо тяжелой.

Никем не замеченная, овчарка добралась до дороги, по которой еще вчера ехала со своим хозяином к Марусе, осмотрелась по сторонам и, выбрав нужное направление, заковыляла дальше. Споткнувшись о корень, упала, ударилась лбом. Хотела спрятаться в кустах, но в глазах потемнело, и все вокруг исчезло.

…Когда Шарик очнулся и открыл глаза, то отчетливо увидел над собой две человеческие фигуры. Они о чем-то говорили, при этом один пренебрежительно махнул рукой, а другой уже поднял автомат, чтобы выстрелить.

При виде оружия Шарик рванулся и зарычал. Узнав сержанта из комендатуры, он хотел было помахать хвостом, но из этого ничего не получилось.

— Смотри за ней, чтобы не убежала, — уходя, приказал сержант солдату.

Сержант скоро вернулся с молоденьким хорунжим.

— Та самая. Узнала, даже хотела хвостом повилять.

— Я сразу догадался, что тот парень лазутчик, — сказал хорунжий. — Собаку с донесением послал через реку. Поэтому она такая мокрая и усталая. Возьмите ее и привяжите покрепче, а я в штаб позвоню.

Офицер ушел, а овчарка, позволив привязать на шею ремень, лежала на тропинке, набираясь сил, и доверчиво ждала помощи, посматривая на проходящих по дороге советских пехотинцев.

Солдаты шли не так, как на параде, но шаг их был твердый, и в такт ему колыхался ровный ряд касок.

Прошло одно подразделение, за ним, за последней шеренгой, на небольшой дистанции двигалось следующее. Шарик вдруг рванулся, натягивая ремень на шее: впереди подразделения шел Черноусов, а в первой шеренге на правом фланге рядом со здоровенными верзилами шагала маленькая санитарка Маруся-Огонек. Только было запевала затянул песню, как старшина неожиданно приказал:

— Отставить!

Ухо разведчика уловило собачий лай. Ну конечно, совсем близко лаяла, повизгивая, собака.

— Что это? — спросил он, поворачиваясь к Марусе.

— На Шарика похоже, товарищ старшина.

— Разведчики!.. Стой! Вольно.

Разведчики остановились, а Черноусов, свернув с дороги, увидел лежащую под сосной овчарку с ремнем на шее и со связанными передними и задними лапами.

— Какого черта! — выругался старшина и, не обращая внимания на часового, достал нож и разрезал ремни.

— Старшина! — хотел остановить его подбежавший хорунжий. — Не трогать! Это немецкая овчарка! На немцев работает.

— Ошейник видели? — спросил Черноусов.

— Это каждый может сделать. И не ваше дело, оставьте собаку.

Черноусов спрятал нож в ножны, встал и внимательно посмотрел на молодого офицера.

— Собака не немецкая, наша. Вот видите…

Шарик приподнялся, неуверенно встал на отяжелевшие лапы и, подняв морду, лизнул разведчика в руку.

— Не трогать, я сказал! Патруль!

Сержант и солдат встали рядом со старшиной с автоматами наизготовку.

— Да что вы? Пугать задумали? — Черноусов усмехнулся и, вложив в рот два пальца, задорно свистнул. Разведчики тут же окружили своего командира. — Ну что? Будете еще пугать? — обратился Черноусов к хорунжему и, повернувшись к своим, спросил: — Узнаете собаку?

— Еще бы! Это Шарик! Наш Шарик!

— Берите его на плащ-палатку. Он ранен и порядком измучен.

Огонек забинтовала овчарке лапу, перебитую пулей, и уложила ее в брезентовые носилки, подвешенные на двух винтовках, а Черноусов, по-уставному отдав честь офицеру, вернулся на дорогу, вполголоса приговаривая:

— Видали, какой начальник? Молодой, да ранний.

— Но почему собака здесь? Что с Янеком и ребятами? — беспокоилась Маруся.

— Поживем — увидим, — неопределенно сказал старшина Черноусов и, чтобы успокоить ее, добавил: — Может быть, они уже под Берлином?..

Разведчики построились без команды.

— Шагом… марш!

Не прошли и трех шагов, как кто-то в первой четверке свистнул и затянул песню, песню о дороге на Берлин.

До Берлина было рукой подать: от пограничного столба, который установил на берегу Одера экипаж «Рыжего», до самых Бранденбургских ворот по прямой всего шестьдесят семь километров. Кажется, недалеко, но все дороги и тропинки перерезаны противотанковыми рвами, бетонными заграждениями и металлическими ежами, минными полями и траншеями, а низины затоплены водами рек.

На рассвете 16 апреля в наступление перешли два советских фронта, а в их составе две польские армии. Еще никто не знал, когда будет прорвана оборона и как скоро закончится война.

Когда ранним утром паром с танком 102 в лавине наступавших войск подошел к западному берегу Одера, были среди фашистов такие, кто верил в перелом в войне, верил в гениальные политические планы фюрера, которому удастся столкнуть между собой союзников, верил в чудо-оружие, уничтожающее одним залпом целые пехотные дивизии противника и сметающее его танки. Они верили и старались бросить все силы на последнюю чашу весов грандиозной битвы.

На небольшом полигоне Кандлиц, укрытом среди лесов северо-восточнее Берлина, два противотанковых орудия вели огонь по танку Т—34. Один за другим снаряды попадали в башню, так сильно изуродованную, что трудно было не только различить номер, но даже распознать, что на ней изображено — орел или звезда.

Минута затишья — и снова грохот выстрелов, скрежет стали, разрываемой снарядом и насквозь прожигаемой палящими лучами взрыва.

На сигнальной мачте башни подняли флаг, означающий прекращение огня, однако одно орудие сделало еще выстрел. Снаряд попал в корпус ниже башни.

От удобного морского бинокля, укрепленного на штативе в наблюдательном бункере, поднял улыбающееся, счастливое лицо уже седеющий мужчина.

— Посмотрите, пожалуйста, господа! — сказал он с гордостью. — Из двенадцати — десять навылет.

— Неплохо. Поздравляю с отличным изобретением! — Тучный бригаденфюрер СС протянул руку, чтобы поблагодарить конструктора. — Сколько снарядов может дать ваш завод?

— В месяц мы можем…

— Я вас спрашиваю, господин инженер, о дневной продукции. Пятьсот или тысячу?

— Около трехсот.

— А если я отдам в ваше распоряжение отдел боеприпасов концлагеря Крейцбург? Вы, кажется, забыли, что сегодня на рассвете на южном и центральном участках берлинского фронта большевики перешли в наступление.

Третий наблюдатель, стройный, белокурый с симпатичным лицом капитан, только что оторвал взгляд от своего бинокля и повернулся к разговаривающим.

— Немецкие войска не отступят от берегов рек. — Щелкнув каблуками, он вытянулся. — Приказ фюрера: «Любой ценой удержаться на Одере!»

— Согласитесь, капитан, что даже несколько сотен снарядов нового образца облегчили бы нашим войскам выполнение приказа фюрера, — вставил конструктор.

— В этом приказе говорится: «Потерять время — значит потерять все», — сказал офицер. — Реорганизация предприятия сократит выпуск продукции, поэтому никто из нас не должен поступать необдуманно. Мне бы хотелось, герр бригаденфюрер, посмотреть, как эти снаряды поражают движущиеся цели. Подкалиберные рикошетируют больше, чем обычные. А как поведут себя кумулятивные? Не знаю, может ли эта прожигающая броню струя…

— Я понимаю, — оборвал эсэсовец, — но чрезмерная осторожность похоронила уже многие акции абвера.

— Так же как и поспешность, которая часто не давала возможности другому ведомству…

— Хватит, — оборвал его бригаденфюрер и крикнул: — Шарфюрер Верт! Затребуйте сюда исправный Т—34 из какой-нибудь дивизии. Со всеми потрохами, чтоб ничего не успели растащить, — объяснил он адъютанту, который вырос как из-под земли.

Адъютант выслушал приказ, щелкнул каблуками и, не говоря ни слова, удалился.

— Господа! Прошу к обеду!

— С удовольствием, — обрадовался конструктор и первым протиснулся в узкую щель, ведущую из бункера.

Капитан слегка коснулся рукой плеча эсэсовца и тихо спросил:

— Что нового в положении на Одере?

— Дела не так уж плохи, Клосс, — ответил тот. — Бои идут на первой и второй позициях. Третьей им не прорвать без ввода танковых соединений.

— Прямо против Берлина…

— Они увязнут на Зееловских высотах и на Альте-Одер, — заверил бригаденфюрер, подталкивая капитана к выходу. — Русские или поляки могут защищать свой дом с упорством цепной собаки, но у них в груди совсем не рыцарские сердца, которые вели далеко на восток отряды Вихмана, Альбрехта Медведя и Генриха Льва.

Обед был скромен. В пустующей комнате, недалеко от укрепленной батареи, за столом, обитым клеенкой, гости ели жареное мясо на жестяных тарелках. В спиртном недостатка не было: бутылки привезли с собой. Подвыпивший конструктор теперь громче, чем хотелось слушавшим, объяснял преимущество своих снарядов:

— Вращательное движение, вызванное нарезным стволом, в значительной мере уменьшало пробивную силу кумулятивного снаряда, уменьшая скорость струи газа с десяти километров в секунду до величины… Невращающийся снаряд стабилизируется вращающимся пояском на неподвижном корпусе…

— Конструктивные особенности являются государственной тайной, — холодно заметил Клосс.

— Ты прав, Ганс, — согласился инженер. Он допил свою рюмку, налил следующую и поднялся с места, побледневший от обильной пищи и большого количества выпитого вина.

— Вы знаете, как называется наше самое мощное чудо-оружие? Наш чудо-фюрер. — Он чокнулся с сидевшим напротив эсэсовцем.

Оба военных едва коснулись губами своих рюмок. Не время было для хвалебных речей. Возвеличивание фюрера до гения звучало как должное там, в Варшаве, в Париже или под Москвой, но здесь, в Кандлице, почти на подступах к Берлину…

Шарфюрер Верт незаметно вошел, наклонился над ухом своего начальника и о чем-то вполголоса доложил.

— И все они здесь? — спросил начальник.

— Так точно, герр бригаденфюрер, — ответил адъютант.

— Господа, — с улыбкой начал эсэсовец, — у меня для вас есть приятная неожиданность: перед нашими пушками стоит не только исправный Т—34 с нестандартной пушкой, но и весь его экипаж. Танк был захвачен сегодня утром у Одера.

— Экипаж? — удивился конструктор.

— Да. Я приказал, чтобы танк был со всем оборудованием, чтобы ничего не демонтировали, а они прислали со всем экипажем, — смеялся он, вставая из-за стола.

— За работу, господа!

Набросив плащи на плечи, они вышли. Слева под весенним солнцем поблескивал бункер с узкими темными щелями. Справа от него, в неглубоких окопах, зеленели на позиции два противотанковых орудия. Около них стояли навытяжку артиллеристы и отслуживший свое, с протезом вместо ноги, офицер, руководивший опытными стрельбами.

И тут же стоял покрытый пылью танк с надписью на броне — «Рыжий» и его экипаж, без головных уборов и ремней, в обмундировании, которое свидетельствовало о недавнем бое. У рядового под глазом был огромный синяк, а на щеке брюнета, кожаная замасленная куртка которого выдавала механика, кровоточила рана.

— О, да это же поляки, — удивился бригаденфюрер.

Тень пробежала по лицу капитана, дрогнули мускулы на щеках. Он окинул взглядом лица солдат и спокойно сказал:

— Никакой разницы, это такой же танк, как и остальные.

— Храбрые поляки под Берлином, — удивлялся эсэсовец, рассматривая пленных. — Немыслимо. Какая-то чепуха.

Он замолчал, прошел еще два раза вдоль короткой шеренги, взвешивая решение, и приказал:

— Боеприпасы из танка выбросить, все до единого снаряда и патрона. Где ремни и головные уборы? Верните их. Я хочу с ними поговорить как с солдатами…

Артиллеристы бросились выгружать боеприпасы, один из них принес недостающее обмундирование. Эсэсовец взял конфедератку ротмистра и, держа ее в вытянутой руке, подал танкистам.

Те стояли неподвижно, исподлобья глядя на немца.

— Кто из вас говорит по-немецки?

— Я, — ответил Кос.

— Каждый враг, который пересек немецкую границу, будет уничтожен, но я хочу дать вам возможность, если вы мужчины…

Томаш закачался и оперся о плечо Саакашвили. Затем надел конфедератку и, застегивая ремень, с ненавистью посмотрел на эсэсовца, облаченного в черную форму. Он ничего не понял, моргал опухшим подбитым глазом, чтобы лучше видеть, и старался глубже дышать, едва сдерживая нарастающую в желудке тошноту.

— Переведи! — закончил бригаденфюрер.

Он отошел на два шага и с видом победителя посмотрел на конструктора и Клосса, а потом тихо добавил: — Это будет хорошая шутка.

— Да, но я считаю, было бы лучше… — начал капитан и, наклонившись к самому уху эсэсовца, закончил свое предложение шепотом.

— Он обещает… — начал Янек, обращаясь к экипажу.

— Не верю ни одному его слову, — буркнул Густлик.

— Подожди, я должен им объяснить, — предложил Кос. — Он обещает, что, если один из нас доведет танк с расстояния тысячи метров до ста от этих орудий, мы будем свободны.

— Как это? — удивился Томаш.

— Он утверждает, что нас перебросят за линию фронта.

— Четыре минуты хода. Они успеют выпустить восемьдесят снарядов, — вполголоса подсчитывал Саакашвили. — Но калибр небольшой…

— Снаряды экспериментальные. Там стоит остов танка, дырявый, как дуршлаг.

— Я вам точно говорю, что эта эсэсовская свинья все врет, и думает, что мы законченные идиоты.

Со стороны Берлина донеслись глухие, далекие раскаты. Нет, это было не эхо от разрывов бомб, это надвигалась гроза. Вверх вздымалось, образуя серую наковальню, огромное облако, темное снизу. Предгрозовой порыв ветра перекатывал песок под ногами.

— Скажи ему, что я поеду, — сказал грузин, стиснув зубы.

— Гжесь… — начал Кос, но не закончил, встретив гневный взгляд Саакашвили.

— Кто из вас самый храбрый? — спросил бригаденфюрер, подходя ближе вместе со своими коллегами.

— Я поеду, — сказал механик и сделал шаг вперед.

— Ты поляк? — удивился эсэсовец.

— Для тебя поляк, черт бы тебя побрал! — вскипел грузин.

Эсэсовец усмехнулся, кивнул в сторону капитана и, подняв брови, заметил:

— Мой коллега предлагает… Переведите.

— Его коллега предлагает, — переводил Кос, — чтобы весь экипаж находился в танке.

— Чтоб ты сдох! — буркнул со злостью Густлик.

Шанс спастись был один из ста. Всего один шанс, что они сумеют проехать девятьсот метров, прежде чем танк остановится, объятый пламенем, прежде чем они погибнут, уничтоженные осколками разрываемой брони. И потом, даже если бы судьба им улыбнулась, оставался один шанс из тысячи, что этот высокопоставленный эсэсовец с двумя дубовыми листьями и серебряным квадратом на воротнике черного мундира и с черепом на фуражке сдержит свое слово. Их просто решили расстрелять «оригинальным» способом, и теперь им предстояло принять участие в жестокой игре — в атаке на смерть.

Первым тронулся залатанный вездеход с конструктором и офицерами, за ним «Рыжий». Танк вел немец, перегонявший машину с линии фронта на полигон. Экипаж стоял на броне, держась за поручни на башне.

— Хлопцы, бежим! — предложил Густлик.

— Далеко не убежишь. — Кос посмотрел на небольшой грузовик с вооруженными солдатами, который замыкал колонну. — Этот гад подумал бы, что мы боимся умереть в танке.

— Зря мне эта девушка приснилась. Свадьбы не будет.

Ехали в молчании, прижавшись плечами друг к другу. Каждый думал о своем.

— Медаль-то отцу вышлют? — спросил Томаш.

— Вместе всегда веселей, правда, Гжесь? — бросил Кос.

Грузин повернул голову, в его глазах стояли слезы.

Из первой машины начали что-то кричать. Капитан, встав на сиденье, показал рукой на остов обгоревшего танка. Башня, дырявая, как решето, выглядела вблизи как череп расстрелянного человека.

— У тебя много горючего? — спросил Елень.

Саакашвили кивнул головой и слегка улыбнулся, думая о том, что разница в общем-то небольшая, будет ли «Рыжий» пылать час или сгорит в несколько минут.

Когда он сделал шаг вперед перед строем и дерзко ответил гитлеровцу — на это потребовались все силы и остаток мужества. Сейчас он чувствовал, что мышцы у него словно из ваты, а сердце вот-вот выскочит из груди.

Немецкий механик затормозил и аккуратно поставил танк на исходную позицию. От орудий его закрывала невысокая двухметровая стена из бетона, выщербленная снарядами. Янек слегка толкнул Григория — пора сойти с брони танка и построиться.

Конструктор сидел на заднем сиденье машины и глупо улыбался, вытирая пот со лба.

Бригаденфюрер жестами объяснял Саакашвили, что после получения сигнала он должен начать движение, развернуться и гнать прямо на орудие.

Кос безразлично смотрел на все происходящее вокруг, словно лично его это не касалось, пока вдруг не вспомнил, что ведь он — командир экипажа. Механик и Томаш стоят рядом с ним, а Густлик… Где Густлик?

Прикрывая лицо ладонями, из-за танка показался Елень. За ним появился немецкий капитан, тот самый, который предложил, чтобы весь экипаж поехал в танке в полном составе. Офицер подскочил к Густлику и ударил его по лицу, потом в живот. Силезец согнулся, упав на колени, затем с трудом поднялся.

— Что случилось? — крикнул эсэсовец, вставая в машине.

— У этой собаки патроны были в кармане… — Капитан одернул мундир, стряхнул с лацканов следы пыли и вытащил из кармана шесть автоматных патронов.

— Ах вот как?! — удивился эсэсовец. — У каждой игры есть свои правила, которые нельзя нарушать, — со злорадством поучал он, обращаясь к тяжело дышащему Еленю.

Заработал мотор, и штабная машина двинулась в сторону орудий. Экипаж, теперь уже в полном составе, стоял около танка. Его охраняли солдаты с автоматами.

Черешняк приложил ладонь к распухшему глазу и что-то тихо прошептал. Саакашвили вытер мокрый лоб. Кос не мог подавить дрожь.

— Крепко тебе досталось? — шепотом спросил он Густлика.

— Да, крепко, — тяжело дыша, ответил Елень.

— У тебя были патроны в кармане?

— Нет. Это он сам мне их всунул.

— Сволочь!

— Не совсем.

— Почему?

Со стороны орудий поднялась в воздух ракета.

— Вперед! — приказал немецкий часовой.

На секунду все застыли как парализованные, а потом Кос более высоким, чем обычно, голосом скомандовал:

— По местам!

Натренированными движениями они быстро взобрались на броню, скользнули внутрь танка, который был для них домом, а сегодня должен был стать их братской могилой. Кос отклеил фотографию первого командира танка, снял оба его ордена и спрятал их в нагрудный карман.

Саакашвили пропустил вперед Томаша, сел на свое место, но не прикасался к рычагам, не ставил ноги на педали. Сцепив пальцы, он пытался остановить дрожание рук. Над открытым люком стоял часовой с направленным на него автоматом.

Григорий подумал, что было бы проще рвануться вперед, заставить часового выстрелить: пусть сразу, поскорее всему конец. Он прикрыл глаза, чтобы не видеть черного отверстия ствола автомата, сделал глубокий вдох и почувствовал признаки приближающейся грозы.

Как только верхние люки захлопнулись, в танке стадо темно: глаза еще не отвыкли от солнечного света.

— Ребята! — позвал Густлик, приседая за спиной Григория. — Прежде чем я по морде получил, капитан сказал, чтобы мы не поворачивали под стволы пушек, а вели танк прямо к терновнику, а там дорога по выемке ведет к лесу…

— Как он это тебе объяснил? — быстро спросил Кос.

— По-польски.

— Все равно догонят, — вставил Томаш.

— Но у нас есть возможность, Григорий, слышишь?

По лицу механика, который как завороженный смотрел на ствол автомата, катились крупные капли пота. Нервно дергались мышцы на скулах, зубы выбивали дробь.

— Гжесь, слышишь? — еще раз повторил за его спиной Кос и приказал: — Ложимся на дно, не упускать же такую возможность!

Саакашвили слегка кивнул головой, показывая тем самым, что все понял. Он вздохнул, облизал высохшие губы и взялся за рычаги. Потом потянулся влево, к кнопке стартера, нажал на нее и при этом случайно коснулся острия сабли. Сабля зазвенела. Он отдернул руку. Звон стих.

Он снова протянул руку и взялся за рычаг. До его слуха донеслись знакомые мелодии, затем они ослабли и вновь зазвучали, но уже яснее. Прикрыв глаза, чтобы свет радужными лучами проникал под веки, он прислушался.

Слов он еще не понимал. Это мог быть и Амиран Даресданидзе, созывающий танковый экипаж, и Георгий Саакадзе, призывающий восставших бороться против сафавидских захватчиков. Но призыв звучал, он был обращен к нему, Саакашвили.

Горное эхо неслось по зарослям терпкого кизила, над фиолетовыми лучами пахучей травы реханди, парило над виноградниками. Все сильнее звучал ритм песни, все настойчивее уносил ее вверх, и вдруг Саакашвили понял, что это Дедамитца — мать-земля благословляет идущих в бой грузин. Он глубоко вздохнул и неожиданно для себя, для экипажа и для часового запел сильным чистым голосом:

— Картвело тхели хмалс икар…

Часовой, не совсем понимая, что нужно делать, поднял выше автомат, а в это время со стороны орудий взметнулись вверх две ракеты и засветились на потемневшем небе. Он решил не делать шума и, забросив автомат за спину, процедил:

— Ну, давай вперед, поющий смертник… — И, как бы уступая танку дорогу, спокойно отошел к стоящему в укрытии грузовику.

Засвистел сжатый воздух, заработал двигатель, набирая обороты, и одновременно яснее зазвучали в ушах грузина голоса, сливающиеся в песню. Глухой бас двигателя усилил мелодию, перешел на высокие обороты и рванул танк с места.

— Видишь вон те кусты? — показал Кос механику.

Саакашвили кивнул головой, продолжая петь, затем легко потянул на себя правый рычаг, добавил газу.

Раздались два первых выстрела — один снаряд ударил в бетонную стену, второй коснулся башни и отлетел рикошетом вверх.

Танк, описывая небольшой полукруг, набирал скорость. Солдаты на грузовике что-то кричали, но шофер не отважился выехать из-за укрытия на простреливаемое поле.

«Рыжий» теперь полным ходом мчался прямо на грузовик.

Несколько солдат вскинули автоматы, но, прежде чем они успели сделать первые выстрелы, люк механика захлопнулся, как забрало. Немцы разбежались в разные стороны. Однако не всем удалось уйти, потому что танк протаранил машину, разбил двигатель, смял кабину, как старую газету, и вдребезги разнес деревянный кузов.

В объективах приборов, находящихся в наблюдательном бункере, все это было видно как на ладони. Столб светлой пыли поднялся над разбитой автомашиной, прикрывая очертания движущегося среди высокой травы танка. Рядом во все стороны разбегались крохотные фигурки солдат.

— Проклятье! — заорал бригаденфюрер и выбежал из бункера. Было слышно, как он кричит на артиллеристов и ругает их последними словами за то, что они не стреляют.

— Наши люди… — пробовал объяснить хромой офицер-артиллерист, показывая на солдат.

— Огонь! — приказал эсэсовец.

Немецкий капитан все это время не отрывал глаз от бинокля. Он видел, как танк завершил полукруг, разогнался до предельной скорости и достиг гряды цветущего терновника, который рос по обочинам дороги, ведущей к лесу. Башня танка то показывалась, то исчезала в неровном ритме движения. Одно за другим били орудия. Заряжающие вошли в ритм, наводчики ввели поправки. На броне появились первые следы попаданий.

Вернулся запыхавшийся эсэсовец и припал к окулярам бинокля.

— Достали их! — заметил капитан и за его спиной поднял вверх большой палец.

Никто из экипажа танка не видел этого пальца, поднятого в пожелании удачи. Томаш и Густлик лежали на дне танка, стонавшего от ударов снарядов. Кос подполз к своему постоянному месту и прилип к прицелу снятого пулемета. Широкая грунтовая дорога полигона поднималась на вершину небольшого холма.

— Близко! — крикнул Янек, увидев прямо перед собой деревья.

Григорий, сжимая рычаги, прильнул к перископу и уже не пел. В ответ на слова Коса он отрицательно покачал головой к процедил сквозь зубы:

— Нет. Теперь они запляшут.

Высоко вверху пропели два снаряда, и огонь неожиданно прекратился. Янек поднялся в башню, припал к перископу и сразу все понял: немецкие артиллеристы, направляя стволы орудий вслед за танком, передвигали их влево. Правая пушка уже не могла вести огонь, и офицер дал команду развернуть орудие.

Артиллеристы быстро вытащили сошники, и расчет второго орудия стал перетаскивать пушку на новую позицию.

В это время танк замедлил ход, покачнулся, замер на минуту, выбираясь из выемки. Вот он перевалил через насыпь, накренился вперед и ринулся на врага. Артиллеристы еще вбивали сошники орудий. Хромой офицер отдавал приказания, солдаты подносили снаряды из ящиков, но им уже не суждено было выстрелить. Танк обрушился на орудия и раздавил их. Тех, кто не успел отскочить, он вмял гусеницами в землю и, не задерживаясь ни на секунду, помчался дальше.

Из бункера вышел капитан Клосс с пистолетом в руке и с улыбкой посмотрел на удаляющийся, едва заметный за деревьями силуэт танка. Возле бункера сидел офицер-артиллерист и отстегивал сломавшийся протез, напевая себе под нос старую фронтовую песенку об убитом товарище, лучше которого не найти.

— Верт! — позвал бригаденфюрер своего верного адъютанта. — Сообщите в соседние части и на позиции зенитных орудий об этом взбесившемся пустом ящике. Пусть целятся спокойно. В танке нет ни одного снаряда.

В то время когда звонили телефоны и радиостанции передавали тревожные сигналы, в середину ползущей через лес вражеской колонны автомашин с боеприпасами с боковой дороги врезался танк, похожий на привидение. Башня была в пробоинах, подкрылки болтались и дребезжали, к броне передней части корпуса прицепились неизвестно где сорванные обломки металлических предметов.

Прежде чем водители успели заметить орла на броне, танк столкнул одну из машин в кювет, набрал скорость и, ударив сзади очередную жертву, свалил и ее с насыпи. Бензин из разбитого карбюратора вылился на коллектор, вспыхнуло пламя, начали взрываться снаряды.

Грузовики, идущие в голове колонны, увеличили скорость и у въезда на мост разнесли пост службы регулирования движения. Солдаты охраны выстрелили вверх, но водители уже загнали машины на мост и остановились, воткнувшись в колонну артиллерийских орудий, двигавшуюся с противоположной стороны.

В образовавшуюся на мосту пробку с ходу врезался «Рыжий» — затрещали перила, посыпались в воду раздавленные машины.

Танк заметили на немецких позициях зенитных орудий, расположенных на ближайшей высоте. Сверкнул огонь выстрела, и на мосту разорвался первый снаряд. Командир батареи в бинокль наблюдал за пробкой на мосту, видел темный силуэт танка, показавшийся из груды разбитых машин. Шесть мощных стволов 88-мм калибра уверенно удерживали танк в прицеле. Дорога за мостом опускалась и насыпь закрывала танк, поэтому офицер, не медля, скомандовал:

— Огонь!

Снаряды попали в цель. Их мощный удар сорвал башню и, перевернув ее, отбросил на насыпь. Похожая на пустую скорлупу огромного ореха, она слегка дымилась. Офицер усмехнулся и спрятал бинокль в футляр.

«Рыжий», неторопливо передвигая гусеницы, сполз с шоссе по крутой насыпи, преодолел мелкий ручей в низине и выкатился на поросший кустарником пологий берег. Движение это напоминало бесплодные усилия перерезанного пополам дождевого червя.

Металлическая прямоугольная коробка с черным кругом вместо башни выползла на вспаханное поле, зацепила прошлогоднюю скирду и повалила ее на себя. Сталь погрузилась в сырую землю, корпус осел, гусеницы вхолостую перемешивали грязь. Двигатель захлебнулся, потом вновь взревел, опять захлебнулся и, наконец, заглох.

Наступила мертвая тишина, тишина, которая обычно предшествует буре. Из-под бесформенной копны гнилой соломы виднелись только часть гусеницы и угол передней части танка.

Медленно двинулась заслонка перископа механика и упала — так закрываются веки смертельно раненного человека.

4. Подрывная команда

Юго-западный ветер развеивал дым над бомбардируемым Берлином и все больше прижимал к земле грозовую тучу, в центре которой время от времени сверкали молнии. Когда по радиосети, соединяющей батареи противовоздушной обороны, передавали тревожное сообщение об уничтожении танка западнее Ритцена, в наушниках уже стоял сплошной треск.

— Прорвана оборона на Альте-Одер? — запрашивали друг друга радиотелефонисты, прикрывая ладонями микрофоны.

— Нет. Один танк. С первого же выстрела ему «шляпу» сняли, — хвалились зенитчики. — От нас видно.

— Что видно?

— Башню этого танка…

Никому и в голову не пришло пойти по следам гусениц и найти сам танк, который, как слепой, смертельно раненный зверь, переполз через высотку и, придавленный стогом прошлогодней соломы, завяз во вспаханном поле.

Налетел резкий, порывистый ветер — предвестник грозы — и принес с собой первые крупные капли дождя, расплескал их по скирде, спрятал в соломе. Те, что упали на металл, оставили темные пятна, превращаясь в пар на теплой броне. Сверкнула яркая молния, загрохотал гром, начался ливень. Потоки воды быстро заполнили борозды, смывая следы гусениц. Сверкало и грохотало так часто, словно природа хотела показать, что она способна сравниться с мощью артиллерийской подготовки.

Свет молний, проникая в танк, вырывал из мрака неподвижные фигуры членов экипажа.

Григорий еще не пришел в себя после лихой езды: лежал на спине, раскинув руки, и хватал воздух короткими глотками, как будто с трудом отгрызал кусок за куском. Томаш, втиснутый в излом брони, левой рукой придерживал вещевой мешок, а в правой инстинктивно сжимал топорик. Густлик сидел на корточках за спиной Янека, который находился на месте механика, осматривая местность.

— Далеко до этого дома? — тихо спросил Елень.

— Близко.

— А до леса?

— Метров двести по открытому полю.

— В дождь, может быть, проскочим?

— С вышки увидят.

— А когда ехали, что же они — не видели?!

Черешняк молча прислушивался и, потеряв самообладание, резко заявил:

— Они нас видели и придут. Придут и подожгут. Я в этом гробу не останусь.

— Сиди, не бойся. — Густлик положил тяжелую ладонь на его колено. — Солома после дождя мокрая…

— Тише, вы! — прервал их Кос, с минуту прислушиваясь к глухому шуму, который доносился сквозь свист ветра, и опять уткнулся в объектив перископа.

За редеющими косыми полосами дождя он увидел выезжающую из леса полевую кухню, которую тянул небольшой старый трактор. На сиденье под брезентовой крышей сидел солдат, одетый в резиновый плащ с капюшоном. Он ехал в направлении двухэтажного дома в виде башни, вмурованного в высокую стену. Под самой крышей сверкали умытые дождем форточки.

Трактор подъехал к воротам, которые, однако, оставались закрытыми. Только после того как солдат ударил колотушкой по рельсу — один раз и после этого еще три, — кто-то внутри открыл небольшое окошечко в стене. Приехавший с кухней подал термос, получил назад пустой и одну за другой просунул три буханки хлеба. Потом уселся на свое место под брезентовой крышей и поехал, покачиваясь на выбоинах грунтовой дороги.

— Привезли обед, — объяснил Кос.

— Много? — спросил Густлик, который, избежав смерти, ничего не имел против того, чтобы перекусить.

— Термос и три буханки хлеба.

— Шесть человек. Что там может быть?

— Не знаю. Даже повару не открыли, он постучал и просунул все через окошко в стене.

— Это опять какой-нибудь испытательный полигон… Как бы нам здесь снова не перепало.

— И то правда. Надо удирать. — Он повернулся и озабоченно посмотрел на механика. — Григорий… Гжесь, сможешь?

Грузин молча кивнул.

— Я попробую, — предложил Елень. — Пока идет дождь…

Он развернул свое мощное тело и начал осторожно раздвигать солому в задней части танка, прокладывая себе узкий тоннель. Сначала двигался медленно, потом добрался до менее плотных слоев и наконец почувствовал дождь на ладонях, прохладу ветра на лице. Сдвинул шлемофон с головы и через паутину соломы внимательно осмотрел залитое водой поле. Вокруг никого. Как барсук, выполз он из поры и, повернув голову, тихо позвал:

— Вылезайте.

Первым, извиваясь как уж, выполз Янек, и вдвоем они помогли выбраться Саакашвили, вытягивая его за левую руку. В правой грузин судорожно сжимал саблю.

— Единственное оружие, — как бы оправдываясь, шептал он.

Минута молчания тянулась бесконечно.

— Вот дьявол.

Вместо головы Черешняка они увидели в соломенном коридоре туго набитый вещмешок.

— Тьфу! — Елень махнул рукой. — Смерти боится, но еще больше боится за свой мешок. Такого быстрее пуля найдет.

— Ну нет, — заверил Томаш, вычесывая пальцами стебельки из волос.

Все четверо прокрались на другую сторону стога. Дальше начиналось чистое поле, на которое слева смотрели узкие, как бойницы, окна из-под крыши белого дома, а с башни — часовой с пулеметом.

— Он был там? — спросил Густлик.

— Нет. Сейчас только вылез.

— Чтоб ему пусто было!

Елень не мог прийти в себя от холода. Тело сотрясала нервная дрожь. А дождь все шел, и тиковый мундир начал темнеть от влаги. Грузина колотило от холода, и он с нетерпением подгонял остальных:

— Ну идемте же. Я могу первым.

Кос внимательно изучал поле. Единственная возможность спастись — это по глубокой ложбине, описывающей едва заметный полукруг, пробраться в сторону леса. Под прикрытием стога нужно было пробежать два метра в сторону, упасть в ложбину и в дождевой воде, по жидкой грязи, ползти не поднимая головы.

— Ребята, застегните шлемофоны, чтобы вода в уши не попадала, — приказал Кос и согнулся, чтобы прыгнуть первым.

За Косом с большим трудом последовал Григорий, которому очень мешала сабля.

— Дай-ка этот ножичек, — остановил его Густлик и, выждав немного, как заяц, прыгнул в ложбину.

Ливень забрызгал грязью лица и гребенчатые шлемы так, что головы стали похожими на глыбы глины, которые неизвестно почему медленно передвигаются по полю.

Последним полз Томаш. Через каждые три-четыре метра он останавливался на минуту и подтягивал веревку, на которой был привязан его вещмешок.

Никем не замеченные, они добрались до первых деревьев, петляя среди пней и высматривая наиболее надежное укрытие. Наконец Янек нашел небольшую ложбинку, поросшую кустами орешника и ольхи, которые успели уже одеться листвой. Они забрались в самую густую чащу, накрылись брезентом, что раздобыли еще на подземном заводе, и прижались друг к другу, как волчата в логове.

— Пригодился и чехольчик, хоть на голову не капает, — стуча зубами, проговорил Густлик.

— Весь в дырках… Ни к черту… — вставил Томаш.

И он сразу, же подумал о том, что дырявый или целый — все равно домой этот брезент не потащишь. Коня отец получил от генерала в Гданьске, корову пригонит плютоновый, что на левом берегу Вислы живет, а вот дождутся ли они сына своего — это еще не известно.

Долго молчали. Боялись двинуть онемевшими ногами, чтобы не растерять тепло, которое собралось под брезентом. Только когда где-то высоко, покрывая шум ливня, просвистел тяжелый снаряд, все вздрогнули и переглянулись. Кос промолвил лишь одно слово, но таким тоном, будто произносил имя любимой девушки:

— Дальнобойная… Останемся живы, Томек, — я тебе целую палатку найду. Наши денька через два могут быть здесь.

Черешняк не ответил. Все прислушивались к тишине, которую нарушали барабанящие по брезенту капли затихающего дождя.

— Хоть бы немного солнца, — вздохнул Григорий. — Все промокло. У нас в Грузии даже зима теплее…

Янек достал из кармана гимнастерки фотографию командира и его ордена, старую фотографию отца, все это тщательно завернул еще раз и спрятал вместе с ухом тигра.

— Придут по следам и сожгут танк, — огорчился Томаш.

Снизу потянуло холодом, и Еленя передернуло.

— Все равно его теперь не отремонтируешь.

— И гармонь там осталась.

— Остались мы без крыши над головой, — сокрушался грузин.

— И с пустым брюхом, — добавил Густлик.

— Ты думаешь, их точно шестеро? — тронул его за плечо Янек.

— Кого шестеро? — не понял Густлик.

— Ну там, за стеной.

— Раз три буханки хлеба, значит, шестеро.

— А нас четверо.

— Но если с саблей и топориком… — без энтузиазма добавил Елень. — Вот если бы винтовку… Не сидели бы здесь… — оживился он. — За стеной и суше, и безопаснее…

— Хватит разговоров, — оборвал Кос. — Внимание, экипаж! — Он повернулся, встал на колени, и, будто очнувшись от сна, все окружили командира.

— Когда повезут ужин… — Он заговорил так тихо, что пришлось наклонить головы, чтобы лучше слышать.

Дождь вскоре прекратился, и они вылезли из-под брезента. Янек приказал размяться, произвести рекогносцировку местности в радиусе полукилометра и одновременно поискать оружие. К сожалению, ничего не нашли. Обнаружили лишь лесной завал и минное поле на просеке…

Грязь на гимнастерках начала подсыхать и кусочками крошиться, когда последовала команда занять выжидательную позицию. С этой минуты никто не должен был проронить ни слова. Сменялись по два человека. Слушали внимательно: с востока доносились непрерывные глухие раскаты канонады, но в лесу было тихо.

Григорий первым уловил далекое урчание двигателя и поднял руку. Молча заняли уже установленные места в засаде.

Шум мотора был слышен все яснее. По дороге пробежал заяц, и Янек решил, что это хороший признак, потому что зверь ничего не учуял.

По лесной дороге громыхал старый трактор, за ним на прицепе — полевая кухня. Под брезентовой крышей сидел тот же широкоплечий солдат, рядом с ним на перекладине сушился плащ с капюшоном. Дорога шла по широкой просеке через редкий лес, стволы деревьев были далеко друг от друга. Еще сверкали лужи и блестела мокрая трава.

Там, где были большие выбоины, трактор замедлял ход, тарахтел на первой скорости, осторожно карабкаясь, чтобы не расплескать ужин. Металлические колеса шли по выдавленным колеям, между которыми на неровной дороге торчали корни, старая трава и кое-где бурел замшелый камень.

Когда задние, высокие колеса поравнялись с незаметным на первый взгляд холмиком посреди дороги, из-под вымазанного грязью брезента появились руки и схватились за тракторный прицеп. Кос поднялся с земли, вскочил на трактор и, оказавшись за спиной немца, свистнул.

Изумленный солдат сорвался с сиденья, выхватил плоский штык из ножен на поясе, но сильный удар в подбородок свалил его на землю. Солдат сразу же, как хороший боксер, вскочил на ноги, не выпуская из рук оружия. Он уже хотел броситься на Янека, но в эту минуту подоспели Густлик и Томаш. Елень едва успел уклониться от удара; Черешняк огрел солдата по голове, тот потерял сознание. Сильные руки потащили его в лес.

Янек остановил трактор, отрегулировал двигатель на малые обороты и проверил захваченную винтовку. Не выпуская ее из рук, он соскочил на землю, заглянул в боковые контейнеры в поисках чего-нибудь, чем можно было бы подкрепиться, нашел буханку хлеба и круг колбасы.

— Гжесь! — закричал он и, когда Григорий прибежал, показал ему найденные продукты: — На четверых!

Саакашвили разрезал хлеб и колбасу саблей. Кос взял свою порцию, но едва успел откусить, как из леса появился Черешняк со своим вещмешком и топориком в руках. За ним шел Густлик, переодетый в немецкий мундир, на ходу надевая ремень с подсумком.

— Ну как? — спросил Кос.

— Завернули, забросали травой, — ответил Густлик.

— Палатка-то пропала, — с сожалением заметил Томаш.

— Тебе же новую обещали…

Янек раздал хлеб и колбасу, а затем вместе с Григорием и Томашем улегся на металлическом полу кабины трактора. Густлик посмотрел сбоку, не видно ли кого, стукнул по чьей-то высунувшейся ноге, сел за руль, прибавил газу и резко рванул с места.

— Не дергай, — поучал его из-под сиденья Григорий, — сцепление спокойнее выжимай.

Елень с набитым ртом не мог ответить и только, опустив вниз руку, успокаивающе похлопал механика.

Дальше события развивались быстро; они дожевывали последние куски, когда трактор подвез их к воротам в высокой стене. Густлик затормозил и, не заглушая двигателя, сошел с трактора; посмотрел вверх, проверяя еще раз, нет ли кого на вышке. Взял термос и поставил его на край узкой полки. Затем решительно стукнул колотушкой один раз, немного погодя — еще три раза. С минуту подождал, хотел постучать снова, но тут засов заскрипел, и ставня отворилась. Показалась фигура немца, рука потянулась к термосу.

— Ну, давай наконец, — буркнул он.

Густлик отодвинул немного термос, чтобы труднее было достать. Солдат, потянувшись за термосом, наклонился и всунул голову в отверстие. Елень левой рукой притянул его за плечо к себе, а правой изо всех сил ударил кулаком по шее.

— Готов, — произнес он.

Кос подскочил сбоку и помог ему вытащить немца.

— Не пролезет, черт! Толстый очень, — шепнул Густлик.

— Отпустите его, — приказал Янек, ставя винтовку к стене. — Я попробую.

Немец скатился обратно, а Кос, сложив руки над головой, просунулся в отверстие. Елень схватил его за бедра и втиснул, как буханку в печь.

Кос упал на руки, сделал кульбит, окинул быстрым взглядом двор, зеленую клумбу с разноцветными анютиными глазками, плоский бункер, шлюз, противоположную стену. Взяв автомат оглушенного немца, Янек подскочил к воротам и рванул огромный висячий замок на толстых скобах. На счастье, соседняя с воротами калитка была закрыта только на засов. Достаточно было его отодвинуть, чтобы она без звука открылась. Во двор один за другим ворвались Густлик в немецком мундире, Саакашвили с саблей в руке и Томаш со своим топориком.

— Останься здесь, — приказал Кос Черешняку. — Отвечаешь головой, — добавил он, показывая на немца, лежащего без сознания.

Все это происходило здесь, у ворот, около будки часового, в тени, под аккомпанемент работающего на малых оборотах двигателя. Но, несмотря на это, наверху услышали шум, кто-то поднимался на вышку к пулемету. Чтобы увидеть, что делается под самой вышкой, немец перегнулся через поручни и, прикрыв глаза от лучей заходящего солнца, спросил:

— Вилли, зачем ты открыл ворота?

Кос молниеносно поднял автомат к плечу и, откинувшись назад, сделал почти вертикально только один выстрел. Немец дернулся, голова и плечи перевесили, и он начал сползать вниз.

Немец сползал все быстрее, но, прежде чем он оказался на земле, танкисты отскочили, и Кос скомандовал:

— Вперед! Еще четверо!

Они забежали за угол дома и прижались к стене. Саакашвили притаился под окном. Янек бросился в открытые двери, за ним Густлик.

В больших высоких сенях у стен стояли деревянные ящики, на толстых крюках лежали весла, в углу виднелись спасательный круг, свернутые канаты и две пары резиновых рыбацких сапог выше колен. В глубине винтовая лестница вела на второй этаж.

Кос толкнул дверь направо и вбежал в пустую комнату, в которой стояла одна табуретка и телефон на небольшом столике.

В это время из левой комнаты в сени вышел уже пожилой обер-лейтенант с противогазом, полевой сумкой и биноклем на груди. Он с удивлением посмотрел на Еленя и спросил, возмущенный выстрелом:

— Это ты стрелял?!

За его спиной в открытых дверях появились две головы в касках. С минуту все молчали, разглядывая странного солдата в немецком мундире, с лицом, вымазанным грязью. Вдруг обер-лейтенант принял строевую стойку. Густлик тоже встал по стойке «смирно» и покорно выслушал нотацию сапера.

— Здесь специальная подрывная команда. Ни один человек…

За спинами немцев появился Григорий со своей саблей в поднятой руке.

— Правого, — приказал ему Густлик.

— Вас?[29]

— Капуста и квас, — буркнул Елень, «угощая» офицера прикладом.

— Ваша, — заревел грузин, ударяя рукоятью сабли в прикрытый каской лоб немца справа.

Третий вывернулся, отскочил в сторону и скрылся в сенях направо. Густлик бросился за ним, но не успел и сильно ударился о захлопнувшуюся дверь.

Немец бросился к телефону, схватил трубку:

— Алло, говорит подрывная команда… «Хохвассер»… Подрывная команда…

Янек вернулся из дальней комнаты, подскочил и упер ствол автомата ему под ребра.

— У нас все в порядке, — подсказал он шепотом.

— У нас все в порядке, — послушно повторил тот, положил трубку и поднял вверх руки.

Всех троих пленных связали веревками, которых было достаточно в сенях, и посадили у стен под веслами. Обер-лейтенант понемногу начал приходить в себя, а тот, которого Саакашвили ударил рукоятью сабли, прикладывал связанные ладони ко лбу, на котором выросла здоровенная шишка цвета спелой сливы.

Елень и Саакашвили присели на ящиках. Кос встал у приоткрытых дверей и крутил в руках бинокль обер-лейтенанта, изредка поглядывая во двор. Немного посовещались.

— Бункер пустой? — спросил Кос.

— Я проверял, — кивнул головой Густлик.

— Одного не хватает. Может быть, их пятеро было?..

— Раз, два, три. — Елень подсчитал сначала автоматы, которые были у них в руках, а потом показал на оружие, лежащее на полу. — Один еще где-то должен быть.

— Гжесь, — приказал Янек, — найди этого последнего. Он без оружия и не уйдет незамеченным. Он где-то здесь, в доме. А мы приведем в порядок трактор, прежде чем начнут искать повара.

Саакашвили кивнул головой и с автоматом наизготовку, с саблей на ремне пошел на поиски немца.

Кос поддел штыком крышку одного из ящиков. Елень вскрыл другой.

— Где взрыватели? — спросил он пленных.

— Не надо. — Кос махнул рукой и показал внутрь ящика, в котором лежали мины разных калибров. — Обойдемся без взрывателей. У них не хватает взрывчатых материалов, берут что под руку попадется.

— Они все лучшее израсходовали в Варшаве. Но что они тут хотели взорвать? — Густлик поплевал на ладонь.

— Потом. Сначала кухня, — оборвал Кос и осторожно взял две мины.

Густлик еще раз проверил, хорошо ли связаны пленные, закрутил конец веревки на вбитый в стену крюк, который служил подпоркой для весел. Большой моток тонкого шнура он засунул в карман. Осторожно, без особых усилий взвалил себе на плечи ящик с минами и вышел вслед за Янеком.

Тем временем Томаш работал у ворот, чтобы не томиться в бездеятельном ожидании: убитого он подтащил к стене и уложил в дровяном сарайчике, где стояли лопаты, вилы, старые цветочные горшки и другой огородный инвентарь. Нашел большую банку с немецкими надписями, открыл ее и, понюхав, спрятал в карман: при прививке фруктовых дичков весьма необходимая вещь. Затем вышел во двор и, ткнув ногой немца, которого оглушил Густлик, решил про себя, что тот очнется не скоро.

Томаш посмотрел через калитку, не идет ли кто, на поле со сваленным стогом, под которым после дождя уже не видно было танка, — везде тихо и пустынно, только рядом неторопливо тарахтит трактор.

Вздохнув, он начал опустошать контейнеры полевой кухни. На вытянутую левую руку одну за другой уложил три буханки, прижав их подбородком.

— Вот так набрал, — неожиданно услышал он за спиной голос Густлика.

— Один черный, белого и в помине нету, — буркнул он, делая вид, что ему все безразлично.

— Неси в дом, а мы здесь сами, — приказал Кос.

— Давай быстрей, — поторапливал его Густлик, видя, что Томаш собирается что-то сказать. — Потом скажешь.

Оставшись вдвоем, они действовали быстро, без лишних слов. Сначала посадили и привязали к рулю трактора убитого на вышке немца, а потом принялись за мины.

Работа была рискованная, требовала выдержки и умения; неразорвавшаяся мина очень опасна: порой едва ее коснешься — и конец. А здесь трактор не только трясется, но то и дело вздрагивает, дергает прицеп и чуть дымящуюся кухню.

— Готово?

— Порядок.

— Иди за стену.

— Я?

— Ты.

— Ты же командир!

— Вот именно. Проваливай.

Недовольный тем, что ему досталось, как минуту назад Черешняку, Елень отступил и смотрел, как, стоя на тракторе, Янек сильно выжимает сцепление, включает передачу и очень осторожно трогается с места, понемногу прибавляя газ. Когда трактор рванулся. Кос перешел на прицеп, соскочил с него и двумя огромными прыжками достиг рва у дороги.

Трактор медленно удалялся на второй скорости. Выждав еще немного, Кос повернулся в канаве, пополз назад в направлении ворот и, будто под сильным огнем, бросился в калитку прямо в объятия ожидавшего там Густлика.

— Я весь взмок, пока тебя ждал.

— Удирай!

— Я еще раз посмотрю, как покойник управляет.

Елень осторожно высунул голову и посмотрел в трофейный бинокль. Стекла приблизили трактор, неторопливо ползший вверх. Под кухней и сзади на прицепе висели мины, взрыватели болтались в нескольких сантиметрах от земли. Один из них коснулся камня, зацепился за пего. Елень убрал голову, стер пот со лба.

— А если не взорвется?..

Раздался взрыв. Они увидели над стеной черный дым, бесформенные куски металла в нем. Танкисты с удовлетворением посмотрели друг на друга.

— Это было бы… — бросил Густлик и вытянулся, будто докладывая: — Герр оберст, наш бравый повар подорвался на мине.

Кос тщательно запер калитку.

— Сейчас только бы шестого найти и сидеть тихо, пока наши не придут.

— Неплохо было бы что-нибудь перекусить, а?

5. Обер-ефрейтор Кугель

Получив приказ найти пропавшего немца, Саакашвили шаг за шагом обследовал местность, прилегающую к шлюзу. А увидел он не так уж и много: высокую кирпичную стену, окружавшую прямоугольный двор с круглой клумбой в центре, на которой цвели анютины глазки — желтые, голубые, фиолетовые. Вдоль стены тянулась молодая прозрачная изгородь из кустарника и росло несколько молодых тополей.

Когда-то здесь, видимо, было очень красиво, но сейчас за клумбой, у самого края шлюза, виднелся бетонный бункер, плоский, как сплющенный гриб, камуфлированный в черно-зеленый и бронзовый маскировочные цвета. «Гриб» исподлобья смотрел на три стороны света темными глазницами бойниц.

Переплетенные спирали колючей проволоки преграждали к нему путь. Нужно было обойти бункер, чтобы по крутой лестнице добраться до стальной двери, на которой кто-то черной краской намалевал кривые буквы.

Дверь была приоткрыта. Саакашвили вошел внутрь, нащупал выключатель и был очень удивлен, когда у потолка под сетчатым колпаком засветилась небольшая лампочка. В бункере имелись два небольших боковых погребка, видимо для боеприпасов, и несколько закрытых металлическими плитами погребков — не настолько больших, чтобы там мог спрятаться человек. Может быть, здесь аккумуляторные батареи для освещения?

Выходя, Саакашвили присмотрелся к надписи на двери. Написано было, конечно, не по-грузински и не по-русски, поэтому, прочитав с большим трудом лишь «Кугель» и «Пудель», он оставил это занятие.

Шлюз был глубоким. Потемневшие от сырости, коричневые от мха каменные плиты были уложены вертикально на высоту нескольких этажей. Внизу стояла пустая баржа. У Григория закружилась голова, когда он смотрел на эту баржу, и ему пришлось отступить назад и схватиться за чугунный выступ, отполированный канатами. Гжесь присел на нем отдохнуть.

Закрытые ворота шлюза отделяли его от большого озера. Узкий с перилами деревянный мостик вел на другую сторону, но туда незачем было идти: ровная пашня, разрытая рвами и окопами, переходила дальше в трясину, а надпись «Внимание! Мины!» не манила на прогулку.

«С противоположной стороны никто не придет, можно быть спокойным», — подумал Саакашвили и решил доложить об этом Янеку. Посмотрел еще на север, где ровные, защищенные насыпями поля пересекал канал, и повернул в сторону дома.

Ноги подкашивались, он чувствовал слабость во всем теле. Пока искал шестого немца, пока выполнял приказ, старался ни о чем другом не думать, а теперь снова почувствовал боль в висках — будто сдавили череп — от мысли, что нет «Рыжего». Танк, подбитый на Балтике, сегодня был разоружен, а потом уничтожен, уничтожен, уничтожен…

Григорий обошел заграждения вокруг бункера, машинально миновал клумбу и цветочные грядки. Наученный солдатским опытом, он, вместо того чтобы сразу войти в сени, посмотрел сначала в маленькое окошко в стене, в котором кто-то давно выбил стекло, а паук сплел густую паутину.

С удивлением увидел, что пленные, вместо того чтобы сидеть у стены, лежат на полу, будто разбросанные взрывом. Однако сразу догадался, что не двигался только офицер, которого Елень нокаутировал прикладом. Тот, с шишкой на лбу, скорчившись, старался натянуть канат, конец которого был зацеплен за крючок. Третий, сидевший раньше с краю, вытянулся, поднял руки и пальцами пытался ухватиться за разбросанное на полу оружие.

Вот он что-то сказал своему приятелю, тот еще раз оттянул связанные ноги так далеко, как только мог. Немец, который тянулся за оружием, рванулся, выпрямился, схватился за ремень.

Теперь у него дело пошло быстрее. Он сел, поджал колени и, воткнув между ними приклад, взвел затвор. Теперь он мог стрелять, несмотря на связанные руки.

Но прежде чем он поднял глаза и направил ствол на дверь, Саакашвили подскочил и ударом ноги выбил у него оружие. Тяжело дыша, он стоял над немцем. Из головы не выходила мысль о танке. У него дрожали губы. Сидящий с краю пленный казался ему все более похожим на бригаденфюрера СС, стоило заменить лишь знаки различия на мундире.

Вытащив треть сабли из ножен, Саакашвили отступил назад. Потом, не сводя глаз с пленных, он снова сделал полшага вперед, как бы выбирая дистанцию для удара.

Немец поднял связанные руки, чтобы закрыть голову. При виде связанных рук Григорий опомнился. Оперся о раму и вытер ладонью пот.

В двери появился Томаш. Осмотревшись, он аккуратно сложил хлеб, втащил за ворот все еще не пришедшего в себя немца, которого Елень оглушил у калитки, и молча смотрел то на Григория, то на пленных, ожидая, что будет дальше.

Григорий горячо заговорил:

— Они могут посылать нас на смерть, убивать и расстреливать безоружных, а их нельзя. Понимаешь? Нельзя. Им можно…

— Понимаю, — кивнул головой Черешняк. — Елень объяснял. Но посадить в подвал можно.

— Точно, — начал успокаиваться механик. — Здесь неплохие подвалы.

Вдруг дом задрожал и над шлюзом загромыхали раскаты нескольких взрывов; резко захлопнулась дверь.

— Уже минами достают, — обрадовался Саакашвили.

У гладкоствольного орудия радиус действия небольшой, и залп из полковых минометов свидетельствовал о том, что линия фронта находится не далее пяти километров.

— Это гражданин командир и гражданин плютоновый подорвали кухню. — Черешняк вывел его из заблуждения. — Имитируют артиллерийское попадание…

Он черпал чашкой воду из ведра и по очереди поливал то одного, то другого пленного. Они начинали приходить в себя, когда возвратились Елень и Кос.

— Ну вот, все собрались. Гуляш в термосе…

— Подожди, — прервал его Янек. — Сначала надо выставить охрану.

— Я пойду, — добровольно вызвался Томаш.

— Хорошо, — кивнул головой командир и обратился к механику: — Что это ты их на веревке держишь?

Саакашвили удивленно осмотрел веревку и ничего не ответил.

— Чтобы отправить в подвал, — выручил его Черешняк, задерживаясь на лестнице. — Там стены толстые и замки крепкие.

— Вот именно, — подтвердил Григорий и добавил: — Этот за оружием тянулся…

Забыв, что он должен отвести их в подвал, отошел в угол и прилег на канатных катушках, уткнув голову в ладони.

Остальные члены экипажа обменялись взглядами. Томаш вздохнул и отправился на пост. Янек повел пленных в подвал; Елень резал хлеб, мыл миски, приготовляя еду.

— Гжесь, возьми саблю и помоги, — попросил он, держа большую банку консервов в вытянутой руке.

— Нет, — мрачно ответил Саакашвили.

— А шестого не нашел?

— Нет.

— Я допрашивал пленных, — вмешался Кос, вешая ключ на крючок у двери. — Утверждают, что никого здесь больше не было, что их было пятеро.

— Хлеб брали на шестерых — упирался Елень, вскрывая банку штыком.

— Может, собака была? — предположил Янек с грустью.

— Пудель, — неожиданно сказал Саакашвили.

— Почему пудель? — удивился Кос.

— А кроликов, случайно, ты нигде не видал? — полюбопытствовал Густлик.

— На бункере написано «Пудель».

Янек выбежал из сеней, но вскоре вернулся.

— Точно — собака?

— Чепуха. Кто-то намалевал: «Глупый Кугель стреляет в пуделя».

— Что это значит? — заинтересовался грузин.

— Такая присказка: якобы глупая пуля выстрелила в пуделя. Бессмысленная. И с ошибкой, потому что пуля, по-немецки «кугель», женского рода, и должно быть не «глупый», а «глупая»…

Елень поставил миски с гуляшом, разложил намазанный консервами хлеб на столе, принесенном из комнаты, и крикнул:

— Томек, спустись хоть на пол-лестницы, получи свою порцию.

Первые куски разбудили голод. Прошло больше четырнадцати часов после завтрака на правом берегу Одера, а легкий перекус в лесу, как утверждал Елень, только раздразнил аппетит. Ели не спеша, старательно, молча, брали добавки.

Через открытую дверь доносилась канонада приближающегося фронта, был виден шлюз и бункер, погружающийся в темноту, — до захода солнца оставалось не более получаса.

Густлик потянулся, отложил ложку и подошел к крутой лестнице, ведущей на наблюдательную вышку.

— Томек, хочешь добавки? — задирая вверх голову, спросил он.

— Нет.

— Видишь чего-нибудь?

— Ничего.

Елень вернулся к столу.

— Швабам в подвал отнести?

— До утра попостятся, — решил Кос.

— Конечно. А теперь у нас еще есть время. — Елень начал загибать пальцы левой руки: — Обед был…

— Ужин, — поправил Кос.

— Ужин я еще съем, вот отдохну только. Значит, обед был, на голову не капает, наши все ближе…

Когда западный ветер стихал, из-за Одера отчетливо были слышны не только залпы орудий, но и треск стрелкового оружия — словно кто семечки на горячей сковородке поджаривал.

— Только бы не пришли, — вздохнул Кос.

— Не придут. У них эта специальная подрывная команда — святая святых.

— Даже если они и догадаются, то можно защищаться, пока артиллерия или танки стену не развалят.

— А «Рыжего» нет, — произнес Саакашвили.

С минуту все молчали. Янек положил механику руку на плечо и тряхнул его.

— Гжесь, не надо. Выживем — будет другой.

Густлик встал, расправил плечи.

— Пойду выкупаюсь. — Взял с окна большой кусок коричневого мыла и положил в карман. — Когда мы топали через поле — стыдно сказать, куда мне грязь заползла.

— В воду сразу после обеда?

— Не после обеда, а перед ужином. Снимите все грязное, я вам выстираю.

На дне шлюза царил полумрак. Мелкие брызги воды, поднимаемые взмахами рук, серебрились под лучами проникавшего света. Плеск волн, ударявшихся о стены, повторяло глухое эхо.

Переплыв водоем по диагонали, Елень ухватился за стальной прут и, опустившись по шею в воду, отдыхал. Он заметил, как из стены бьет тонкая струйка и крутой дугой падает вниз, подчеркивая огромную силу воды, запертой воротами шлюза.

Густлик представил себе эту силищу, и на мгновение ему сделалось не по себе. Он нырнул поглубже. Когда собрался вынырнуть, неожиданно обнаружил на небольшой глубине у ворот шлюза несколько замаскированных тяжелых фугасов, соединенных толстой проволокой. Вынырнув немного в стороне, он заметил комплект тротиловых шашек, прикрепленных к стальным распоркам ворот. Измерил на глаз расстояние до баржи, стоящей в противоположном углу, и легко, чтобы не зацепить провода, оттолкнулся ногами от ворот и поплыл на спине, ритмично работая руками.

С борта баржи свисала веревочная лестница. Елень вылез по ней из воды и, шлепая по палубе босыми ногами, проверял, не высохло ли обмундирование, которое было развешено на причале. Неприятно заскрежетал стальной крючок в каменной стене.

— Тоскливо скрипит, — проворчал он.

Насвистывая, Густлик старательно намыливался и думал о том, что, когда вернется к своим старикам и будет рассказывать о своих приключениях на войне, ему, наверное, не поверят. Да и рассказ может выйти не больно красивый. Вот хотя бы сегодня: были на волосок от смерти, потом захватили важный объект в тылу врага, но вместо того чтобы сидеть с оружием наготове и распевать национальный гимн, размахивая красно-белым флагом, он намыливается и черт знает что насвистывает. Решил и про стирку, и про купание не рассказывать.

Зачерпывая ведром воду, он начал лить на голову одно ведро за другим, чтобы сполоснуться. Мыльная вода стекала на доски, просачиваясь в трещины. Слышно было тихое журчание. Каждый звук отдавался эхом, и это усилило отчаянный крик снизу:

— Ты что, другого места не мог найти, идиот?

Густлик от неожиданности выронил ведро и отскочил за рулевую будку. Кто этот немец, который называет его идиотом и недоволен тем, что здесь, а не в другом месте он моется?

После короткого замешательства он пришел в себя, прикрыл бедра полотенцем, схватил короткий багор и соскочил вниз, под палубу.

Здесь лежали открытые и закрытые ящики с боеприпасами, фаустпатронами, но никого не было. На корме он заметил дверь, закрытую на засов. Рванул ее и скомандовал:

— Выходи!

Из-за двери высунулся немец в мундире, без ремня, облитый мыльной водой. Он поднял руки, увидев направленное на него острие багра.

— Обер-ефрейтор Кугель, — испуганно отрекомендовался он.

— Ты взят в плен, — сказал Елень. — Не надо было снизу подглядывать, тогда мыло не попало бы тебе в глаза.

— Яволь, герр… Но я не знаю этой формы…

— Марш! — Елень выгнал его на палубу. — Я тебе покажу, что это за форма. Кругом! Смирно!

Немец послушно повернулся кругом и встал по стойке «смирно», а Густлик за его спиной быстро надевал гимнастерку и натягивал брюки, изучая взглядом металлические ступеньки на стене шлюза и соображая, как отсюда выбраться. Сокрушенно подумал: как же рассказывать этот эпизод? Опустить намыливание и ополаскивание? Тогда почему, спросят, этот Кугель не высидел под палубой и обнаружил свое пребывание криком?

У входа в сени, у самого стола, за которым обедали, сидели в нижнем белье вымывшиеся Янек с Григорием. Они чистили и проверяли оружие, набивали магазины автоматов.

— Трудная мелодия. Напой еще раз, — попросил Кос.

Саакашвили повернул голову и тихо запел:

— Картвело тхели…

Янек подпевал ему, стараясь правильно произносить слова.

— Слова трудные.

— Ты думаешь, для меня польские легче? Пшепрашам, попроше, пшиноше… Трудные, но красивые. Твои — как свист сабли, рассекающей воздух, мои — как крик орла в горах.

— Ну наконец-то! — смеясь, Янек схватил его за плечи. — Ты опять прежний Саакашвили, а не выжатый лимон.

— Посмотри, — сказал Григорий, показывая во двор.

По дорожке вокруг клумбы шел немец в мундире, без ремня, и в поднятых руках нес мокрые брюки и куртки. За ним шагал Густлик с багром в правой и двумя фаустпатронами в левой руке.

— Не было шестого, а он есть, — торжественно объявил он. — Не искал — сам нашелся.

— Где он был?

— Закрылся в складе на барже. Там гора боеприпасов и этого добра. — Он положил на стол «трофеи».

— Теперь нам и танк не страшен, — успокоился Янек.

— Может, провинился, и обер-лейтенант посадил его под арест? — добавил Елень.

— Почему не в подвал?

— Не знаю. — Он повел плечами, кончая развешивать на веслах выстиранную одежду, которую подавал ему пленный. — Но если его спросить, он скажет. Опусти руки, — жестом показал ему Елень и начал представлять Косу: — Обер-ефрейтор…

— Обер-ефрейтор Кугель, — быстро добавил тот. — Я из подрывной команды «Хохвассер».

Кос встал и, не выпуская из рук автомата, в который вставлял магазин, подошел к пленному, всматриваясь в его отекшее лицо и выцветшие глаза, за очками в деревянной оправе. Во взгляде сержанта было столько презрения, что обер-ефрейтор отступил на шаг и ударился о ручку весла.

— Янек… — Густлик легко толкнул командира. — Ты его знаешь?

— Нет.

— Так почему ты на него так смотришь?

— Глупый Кугель застрелил пуделя. Понимаешь, этот Кугель мужского рода. Этот шкуродер застрелил собаку.

— Не застрелил, — по-польски ответил пленный. — Не застрелил, ошибка, — повторил с твердым акцентом, но правильно. — По-немецки это значит «сделать ошибку», так же как по-польски «быка стшелич».[30]

— По-польски говорит? — удивился Елень.

— Поляк? — не смягчая взгляда, спросил Кос.

— Немец, — запротестовал тот.

— Почему ты знаешь польский язык?

— Я из Шнайдемюля, по-польски этот город называется Пила, я там был в зингферайн.

— В хоре, — подсказал Густлик.

— Да, в хоре, а в нем была одна девушка. Думал, она станет моей женой, а она не хотела говорить по-немецки.

— Что означает эта надпись? Что за ошибка? Почему ты спрятался на барже?

— Не спрятался.

— Его там заперли, — сказал Елень.

— Они посадили меня под арест, потому что я говорил: не надо взрывать шлюз и уничтожать город.

— Кто должен был взорвать шлюз?

— Наша подрывная команда «Хохвассер».

— Зачем?

— Здесь озеро, — показал вверх рукой, а потом опустил ее. — Шлюз держит воду, а внизу — у канала Ритцен. Когда противник войдет в город, тогда команда затопит его и не пустит противника дальше. Гитлер сказал: «Любой ценой удержаться на Одере».

— А ты бы хотел пустить воду? — спросил Елень.

— Найн, — подумав, ответил немец. — Гитлер капут, но Германия, люди нихт капут. В Ритцене мой дом и розы. Четыреста роз. «Хохвассер» уничтожит розы, все уничтожит и ничего не изменит: война проиграна… — Немец говорил это с истинной болью в голосе. Потом замолчал и стоял с опущенной головой. Как всегда, в минуты тишины еще отчетливее слышно было артиллерийскую канонаду. — Я говорю… Герр обер-лейтенант, никто сюда больше не придет. Достаточно перерубить провода — и город будет спасен. Теперь, когда нет нацистов, шлюз останется и розы тоже останутся…

Немец стоял в сенях лицом к двери. Лучи заходящего солнца отражались в стеклах очков и освещали его лицо. Танкисты, внимательно слушая, неподвижно стояли перед ним. В том, что говорил Кугель, была какая-то правда, которая заставляла их забыть о войне и думать о том, как спасти город и розы…

Слова пленного прервал резкий металлический удар колотушки у ворот: один удар, пауза и еще три удара.

Ситуация изменилась мгновенно. Янек и Саакашвили моментально связали обер-ефрейтора и заткнули ему рот кляпом. Густлик надел немецкую куртку, пояс и шлем.

— Присматривай за ним, — приказал Кос грузину, а сам с Еленем, схватив оружие, побежал к воротам.

Стук раздался снова.

— Подожди! — крикнул Елень и, надвинув шлем на глаза, выглянул в окошко в стене.

На другой стороне стоял солдат с сумкой на груди. Ствол автомата торчал за плечом.

— Пакет. — Связной протянул конверт и книгу для расписки. — Повар отдал богу душу, — сообщил он.

— Да, мы видели, — по-немецки ответил Густлик.

Связной сел на велосипед и укатил, а Елень закрыл окошко и задвинул засов.

— Этот Томаш, черт бы его побрал, ничего не видит, — ворчал он, отдавая пакет Косу. — Прочитай-ка, что там Гитлер пишет.

— Надо лампу зажечь.

Вернувшись в сени, они закрыли двери, опустили занавески на окна. Саакашвили зажег карбидную лампу — электрическое освещение было только в бункере. Елень поднялся на несколько ступенек и спросил:

— Томаш, ослеп ты, что ли?

— Я видел, но подумал, что проедет мимо.

— Много будешь думать, быстро состаришься. Докладывай…

— Все идет неплохо, ребята, — оживился Кос. — Штаб нашего отдельного специального саперного батальона сообщает, чтобы мы были в готовности, потому что завтра на подступах к Ритцену можно ожидать появления польских большевистских частей, то есть нашей армии… Вытащи у него кляп и развяжи руки.

Саакашвили выполнил приказание и пододвинул немцу табуретку.

— Садись.

— Теперь можем вернуться к прерванному разговору, — усмехнулся Кос. — Значит, ты предложил обер-лейтенанту не выполнять приказ, а он посадил тебя под арест на баржу, стоящую в заминированном шлюзе…

Несколько минут тянулось молчание. Где-то недалеко раздались залпы тяжелой артиллерии. Показались языки пламени. Немец встрепенулся.

— Это наши, — успокоил его Густлик и добавил: — Можешь меня поблагодарить, что твои не отправили тебя к богу в рай.

Опять молчание. Немец сидел с опущенной головой.

— Где фугасы и откуда их должны были подорвать? — спросил Кос.

Немец поднял голову и, окинув танкистов недоброжелательным взглядом, произнес:

— Ни слова больше.

— Ни слова? А почему?

— Фронт еще не прорван. Я не хочу, чтобы город был затоплен. Ни обер-лейтенантом, ни вами.

Кос так и подскочил.

— Ты думал, что фронт уже позади? Тебе людей не жалко, а только розы! Посади его, Гжесь, в подвал, только отдельно от тех.

Саакашвили кивнул очкарику головой и первый стал спускаться по лестнице. Елень стоял задумавшись, Кос ходил взад-вперед.

— Сидит, — сказал Григорий и бросил ключ на стол, на котором лежало оружие.

— Отмокает, — сказал Густлик.

— А мы-то собрались пригласить его в нашу компанию. Обер-ефрейтор Кугель, спаситель роз и городков… — продолжал Кос с хмурым задумчивым видом, меряя сени шагами. — Чуть-чуть и мы бы сделали такую же ошибку…

— Застрелили бы пуделя, — поправил Елень.

6. Жребий

Кос быстрыми шагами ходил взад-вперед по сеням. Елень то и дело заслонял лампу ладонью, чтобы не погасла от движения ветра, посматривал на командира экипажа и наконец не выдержал:

— Далеко тебе еще?

— Докуда?

— Не знаю докуда, но ты все ходишь и ходишь…

— Отцепись, — буркнул Янек. — Хожу, потому что думаю…

— О чем? Может, нам скажешь?

— Скажу.

Он присел на табурет между Еленем и Саакашвили, посмотрел внимательно им в глаза.

— Ребята… — Янек быстро вывернул нагрудные карманы, вынул мокрый сверток, нашел толстый карандаш и, отодвинув оружие, начал чертить. — Здесь мы, здесь озеро и шлюз… Дальше канал, а внизу Ритцен. Город, конечно, укреплен, в стенах бойницы, в подвалах окна с автоматами. Все это можно затопить.

Все трое еще ниже склонились над столом.

— Под шарнирами ворот заложен тротил, а провода ведут в бункер, — подсказал Густлик. — Только проверить, в порядке ли взрывная машинка, и взорвать.

— Прямо сейчас?

— А чего ждать?

— Наших. Город должен быть затоплен, когда пехота пойдет в атаку. Не позже и не раньше. Оборона будет прорвана, дивизии выйдут на Зееловские высоты и… на Берлин.

— А как узнать время наступления? — спросил Саакашвили и, машинально развернув вынутый Косом сверток, увидел ордена, тигриное ухо и две фотографии.

Янек взял фотографию и принялся так внимательно ее рассматривать, будто увидел впервые. Улыбка озарила его лицо.

— Надо сообщить обо всем нашим, и по сигналу взорвем.

Замигала лампа, пламя немного ослабло, потом снова вспыхнуло. На стене заколыхались большие тени.

— Надо перейти линию фронта.

— Я могу, — предложил Григорий.

— Я пойду, — решил Кос, касаясь уха тигра. — У меня большой опыт — по тайге ходил. Могу передвигаться бесшумно, как Шарик.

— Нет, командир, тебе нельзя идти. Ты должен командовать, — возразил Григорий.

— Правильно. Ты должен командовать, — поддержал его Елень. — Если немцы что-нибудь пронюхали, придется защищать шлюз, а тогда надо уметь командовать.

— Это не танк.

— Да, не танк, «Рыжего» больше нет, — печально сказал Саакашвили.

— Все равно: командир ты, и никуда тебе нельзя идти.

— Пусть жребий все решит. — Янек взял со стола коробку, вынул три спички.

— Подожди. Жалко ломать, — удержал его Елень, достал три патрона и поставил в ряд на столе. — Кому достанется зажигательный, тот и идет, — показал он на патрон с черной головкой.

Кос посмотрел на него и ничего не сказал. Одно дело — тащить спички, это похоже на забаву. Совсем иначе выглядели патроны с золотистыми, сверкающими медными гильзами, несущие в себе смерть. Он почувствовал на миг холодок в груди.

— Согласен, — сказал Григорий, поднимая шлемофон. — Кому черный — тому в путь.

— Хорошо, — согласился и Янек.

— Нет, — неожиданно услышали они решительный голос с лестницы.

Черешняк подошел к столу, положил еще один патрон.

— Хочешь идти через фронт? — спросил Густлик.

— Если мне достанется… — ответил Томаш.

Кос протянул руку, взял положенный Томашем патрон и с минуту вертел его в руках.

— Ты ушел с поста?

— Сверху плохо видно.

— А ты знаешь, о чем идет речь?

— Знаю. Уши у меня не заложены ватой, слышал, — усмехнулся солдат.

Янек внимательно посмотрел ему в глаза и молча поставил четвертый патрон рядом с тремя. На стене застыли огромные тени членов экипажа.

Григорий глубоко вздохнул и одним движением смахнул все патроны в шлемофон.

— Кому? — спросил он.

— Сам бери, — сказал Кос и почти одновременно с ним протянул руку.

Саакашвили быстрым движением достал патрон, пододвинулся к лампе и отложил — не тот.

Кос не спеша разжимал пальцы. Увидев головку патрона, он с досадой бросил его на стол. Теперь они оба с Григорием внимательно смотрели на оставшихся.

Густлик как будто оттягивал время, но, когда Томаш незаметно перекрестился и протянул руку, он задержал его.

— Забыл, что говорил вахмистр Калита? Поперед батьки в пекло не лезь. Сейчас я… — Елень достал патрон и поставил его на стол.

Три пары глаз пристально смотрели на Томаша. Он поднял руку, но тут же отдернул ее. И так было ясно: в шлемофоне остался зажигательный.

— Пан плютоновый, позаботьтесь о вещмешке, — тихо произнес он.

— Хватит тебе с этим плютоновым! Не знаешь, как меня зовут?

— Густлик.

— Ну вот, — хлопнул он Томаша по плечу и на миг притянул к себе.

— В немецком обмундировании пойдешь? — спросил Кос.

— Нет, в своем.

— Почти высохло. — Янек потрогал висящее на веслах обмундирование. — А портянки мокрые. Возьми мои.

— Я сажи наскребу, — предложил Григорий. — Ее надо растереть с маслом, намазать лицо и руки, чтобы быть совсем незаметным.

— Туч сегодня нет. Полярная звезда будет с левой стороны, — сказал Янек.

— Я умею ориентироваться по звездам. Приходилось ночью пробираться по лесу, — ответил Томаш.

Сбросив немецкие брюки, он надел свои. И теперь старательно наматывал портянки, расправляя их; натягивал грязные сапоги.

— Месяц скоро спрячется, тогда и пойдешь, — решил командир экипажа.

Томаш прикрыл веки, точно его слепил свет.

— Пойду до темноты, чтобы глаза привыкли.

Он повернулся кругом и вышел в соседнюю комнату. Сел на стул, спиной к окну, сдвинул фуражку на глаза…

Через минуту скрипнула дверь и вошел Кос.

— Не разговаривай ниже чем с командиром полка. Все объяснишь так, как слышал. Они могут взять этот город без потерь. Пусть дадут с исходных позиций три длинные красные очереди в направлении шлюза. Как пойдет вода, у них будет четверть часа, чтобы без огня ворваться в Ритцен.

— Три длинные очереди, четверть часа, — повторил Томаш. — Не забуду. Лучше ничего не записывать.

— Вот, если хочешь, кисленькие конфеты, — сказал Янек и вышел.

Черешняк на ощупь открыл жестяную коробку, положил леденец в рот.

В открытое окно заглянул Густлик.

— Томек…

— Что?

— Давай я пойду.

— Нет, пан плютоновый… Густлик… В танке гармошка осталась…

— Найдешь другую. Давай я пойду, а?

— Нет. Конфет хочешь?

— Какие конфеты? Ты что, рехнулся?

Томаш остался один. Издалека с порывом ночного ветерка донеслось эхо автоматных очередей и разрывов мин.

Едва узкий месяц скрылся за темными тучами на горизонте, под стеной шлюза замаячили четыре фигуры.

— Готов? — тихо спросил Кос.

— Готов, — глухим голосом ответил Черешняк.

Заскрипели засовы калитки. Саакашвили обнял Томаша, отыскал в темноте его ладонь и вложил в нее эфес сабли.

— Подержи в руке. Она придает смелость.

— Будешь возвращаться, захвати пива, — пробасил Густлик.

Открылась дверь, и на фоне ясного неба они увидели фигуру Черешняка в полевой пилотке, с автоматом на груди. На вымазанном сажей лице сверкали только белки глаз. Тень закрыла выход, и он исчез.

— В добрый путь! — сказал Кос, закрывая дверь.

Все трое вернулись в сени. Саакашвили снова зажег лампу.

— Закончим с оружием — и спать.

— Я первый заступлю на дежурство, — вызвался Григорий.

Янек в знак согласия кивнул головой. Помолчали. Некоторое время слышно было только позвякивание стали.

Густлик, вынимавший патроны из магазина к немецкому автомату, первый прервал молчание.

— Молодец Томаш! Хороший человек из него будет.

— Будет, если перейдет, — уточнил Григорий.

— Дорога трудная, — добавил Кос.

— Эх, чуть не забыл, мы же еще не ужинали.

Густлик взял два больших куска хлеба, плоским штыком разрезал банку консервов пополам, намазал консервы на хлеб и начал есть.

— Вам тоже намазать? — спросил он, постукивая по железу.

— Давай, — согласился Григорий. — Только потоньше, чтобы челюсть с шарниров не сорвалась.

В этот момент раздался сильный условный стук в ворота.

Переглянувшись, схватились за оружие. Густлик первым бросился в соседнюю комнату, перескочил через перила и подбежал к стене.

— Кто там? — спросил он по-немецки грозным голосом.

Тишина. Только грохотом напоминал о себе далекий фронт.

— Кто там, черт возьми?!

Все трое притаились у ворот с оружием наготове.

Снова тишина. Елень осторожно приоткрыл окошко и выглянул. Потом закрыл его, открыл дверь и, осмотревшись еще раз, втащил какой-то большой предмет.

— Что это? — прошептал Кос.

— Сейчас увидим, — ответил тихо Григорий.

Вместе с Косом они вошли в сени, Густлик следом за ними; он положил на стол гармошку, а на гармошку грязную, еще мокрую от дождя уланскую фуражку ротмистра с потемневшим от сырости околышем. Кос не знал, смеяться или сердиться. Саакашвили прыснул со смеху, зажимая рот ладонью.

— Ну и скопидом! — закричал Густлик. — Если на дороге ему попадутся подковы, то он не дойдет до цели, начнет их собирать.

Григорий заступил на дежурство. Он не захотел стоять на вышке, потому что Черешняк сказал, что сверху видно лишь линию фронта на востоке, где время от времени вспыхивали разрывы, и зловещее зарево на западе — над Берлином. Лучше было слушать, сидя перед входом в сени. Поблизости никаких звуков, кроме монотонных всплесков со стороны шлюза. Иногда ворочались пленные в подвале или вздыхал кто-нибудь из друзей. Григорий сидел, прислушивался и прикидывал в уме, как уговорить остальных членов экипажа, чтобы, несмотря ни на что, не бросать «Рыжего». В бригаде несколько танков после срыва или повреждения башни использовались как тягачи, которые вытаскивали поврежденные танки с поля боя. Танковый тягач приносит много пользы, но если экипаж не согласится переходить на техническую службу, то можно было бы поставить новую башню. Все равно должны были менять пушку…

Незаметно сзади подошел Янек Кос и присел рядом.

— Еще не время сменять, — запротестовал Саакашвили.

— Знаю, но не спится, — прошептал он. — Я все думаю, хорошо ли, что Томаш пошел. Самый молодой из нас, недавно на фронте.

— Но ведь жребий…

— Не все можно решать жеребьевкой.

— Знаешь, Янек, надо подумать нам насчет «Рыжего».

— Не беспокойся о «Рыжем». Кто знает, что принесет нам завтрашний день. Да и до утра еще далеко.

Зашевелился Елень на своей постели из канатов и вскоре подсел к ним.

— У швабов подрывная команда — святое подразделение. А тут еще и специальная, — объяснял он. — Так что до утра, наверни, никто не придет, если только с завтраком…

— Ты почему не спишь? — спросил Янек.

— Мухи кусают… Интересно, дойдет Томаш к нашим?

Все молчали. Со стороны Одера донесся звук, который быстро перерос в грозный гул моторов. Почти одновременно разорвалась осветительная бомба и затявкали зенитные пушки. Потом содрогнулась земля, все шире разливалось рыжее зарево пожара.

Все трое встали и, подняв голову, пытались рассмотреть на черном от дыма небе улетающие самолеты.

— Советские или польские? — раздумывал Густлик.

— Все равно. Штук шесть было, — сказал Григорий.

— Сбросили на Ритцен, — сказал Кос. — По всему видно, утром наши будут брать город.

— Бомбардировка могла помочь Томашу.

— Или помешать.

— Хороший солдат из всего пользу извлечет, — сказал Григорий. — Когда-то давным-давно персы окружили замок Ксани. Защитники замка храбро оборонялись, но у них не было еды, а главное — воды. Тогда один из лучников пустил стрелу в орла, пролетавшего над стенами замка. Мертвая птица упала во двор, вместе с рыбой, которую держала в когтях. Начальник не разрешил съесть рыбу, он выбросил ее через бойницу. Персы нашли рыбу и сняли осаду, уверенные в том, что у защитников еще много и пищи и воды.

— Все будет в порядке, — успокаивал Густлик друзей. — Томаш не так глуп, как кажется.

— Помните, как Скшетуский удрал из Збаража? — Янек немного подумал и спросил: — Может, лучше было бы двоих послать? Если бы один не перешел или с пути сбился…

— Я могу… — оживился Густлик. — В швабском мундире… Если даже кто и спросит…

Раздался условный сигнал, но какой-то тихий, деликатный.

— Вернулся… — шепнул Кос и инстинктивно потянулся за автоматом.

Все трое спокойно подошли к воротам, заняли заранее определенные места и приготовились к бою, хотя и не верили еще в нависшую опасность.

— Кто там? — лениво спросил Густлик.

— Открывай, — ответил спокойный голос.

— Что за спешка? Здесь специальная подрывная команда «Хохвассер», — говорил Густлик, а тем временем медленно приоткрывал окошко, чтобы взглянуть, кто там.

— Здесь СС, — прозвучал резкий ответ. — Открывай!

— Четверо, — шепнул Елень Косу.

— Впускай. Только не стрелять, — приказал Янек, едва шевеля губами.

— Один момент, — громко ответил Густлик, стучавшим, вытаскивая засов и широко распахивая калитку.

На территорию шлюза вошел офицер в черном мундире, а за ним трое здоровенных верзил с автоматами.

— Где обер-лейтенант?

— Один момент! — повторил Густлик. Он хотел закрыть калитку, но последний эсэсовец вставил сапог между дверями, исподлобья глянув на Густлика. Согнувшийся Елень поднял глаза и неожиданно, разжимаясь как пружина, ударил снизу автоматом.

Кос напал на первого справа. Навалился, подсекая ноги, свалил его на землю, а когда тот попытался встать, пригвоздил к месту ударом по шее.

Григорий стоял дальше всех. Прежде чем он напал, эсэсовец выхватил пистолет. Его врасплох застал блеск клинка, он отступил, защищаясь от удара, и, получив удар в грудь, упал на траву.

Офицер прицелился в Саакашвили из пистолета, но, получив в запястье удар эфесом сабли, выронил оружие и бросился бежать. Григорий кинулся за ним, зацепился ногой за труп и упал. Эсэсовец перебежал уже через газон с цветами. Он перескочил через барьер и, бухая сапогами, побежал по мостику на другую сторону шлюза.

Его силуэт отчетливо был виден на фоне неба, и Кос дал очередь. С разбегу эсэсовец перелетел через мостик и угодил в глубокий колодец шлюза.

Запыхавшиеся, разгоряченные борьбой, все трое несколько секунд ждали всплеска воды. Только потом облегченно вздохнули.

— Вынужден был, — оправдывался Кос — Иначе удрал бы и явился с подмогой. Или напоролся бы на мины на той стороне шлюза и наделал шуму.

— Может, не обратят внимания, — успокоил его Елень. — Мало ли кто стреляет?

— Но эсэсовцы сообразят: четверо пошли и не вернулись. Не видать нам спокойной ночки.

— Такой же, как у тебя был, — сказал Григорий, подавая Янеку поднятый с земли длинноствольный пистолет эсэсовца. — Бери и перестань завидовать моей сабле.

Кос взял пистолет.

— А ты у нас, Гжесь, герой… Я имею в виду тот случай на полигоне… Я бы тебе за это и коня дал.

— Каждый сделал бы то же самое, — прервал его Саакашвили. — О «Рыжем» надо подумать: двигатель хороший, корпус целый, только бы сменить башню…

— Еще не время, — многозначительно сказал Янек. — Сейчас мы — как тигры в клетке: у нас есть когти и зубы, но, пока нас не освободят, мы не можем сдвинуться с места… Через час или два спохватятся, что патруль не вернулся…

— Так взорвем шлюз — и в лес.

— Не дождавшись условного знака?

— Да, ты прав. Надо ждать, — сказал Густлик.

— А чтобы не было скучно, подготовим кое-что.

Не откладывая, взялись за работу. Первым делом из баржи, стоявшей на дне шлюза, вытащили наверх боеприпасы. Потом Саакашвили и Кос ломами пробили в стене дыру, через которую можно было обстреливать всю местность перед домом.

Густлик то и дело бегал по лестнице.

— Внимание! — покрикивал он, сбрасывая очередной мешок с песком, подготавливая амбразуру.

Кос пододвинул тюфяк, встал на колени и, приспосабливаясь к прикладу немецкого пулемета, сказал:

— Пехота нам не страшна, не подойдет. Гжесь, разбери-ка кусок крыши над головой. Не люблю, когда мне черепица за ворот сыплется.

— Хорошо.

Саакашвили взобрался на мешки и легкими ударами лома начал отдирать по нескольку черепичных плиток сразу, обнажая почерневшие деревянные стропила.

— А когда дом разрушат, — размышлял вслух Кос, — пройдет с полчаса, прежде чем они стену преодолеют, потом еще с полчаса, пока задушат нас в бункере. Да и то если только танками.

Внизу раздался телефонный звонок. Он не умолкал, становился все требовательнее и настойчивее.

— Обругать швабов? — предложил Густлик.

— Давай, — согласился Кос.

Григорий остался у пулемета, а они вдвоем побежали вниз. Янек прокатился по перилам, а Елень тяжело стучал по ступенькам.

— Подрывная команда «Хохвассер», — доложил он.

С минуту слушал, а потом, впрочем не особенно убедительно, ответил, что эсэсовцы ушли.

Опять долго слушал, потом сморщил нос и положил трубку, в которой продолжал звучать чей-то захлебывающийся голос.

— Эсэсовцы приходили за этим Кугелем, который был заперт на барже. Кто думал, что из-за него будет столько хлопот! Лучше бы его забрали.

Голос в трубке смолк, и именно этот момент показался Косу роковым. Он взял провода, подключенные к телефону, и вырвал их одним движением.

— Жребий брошен.

— Где? — удивился Густлик.

— Так сказал Юлий Цезарь, перейдя через реку Рубикон и начиная войну.

— Откуда ты знаешь?

— Еще в школе на уроке истории проходили.

— А мне некогда было зубрить. Но как кончится война, в неделю по книжке буду читать.

— Ну, старина, что будем делать в последний момент перед боем? — спросил Янек.

Густлик стоял с опущенной головой, занятый своими мыслями, и только через минуту ответил:

— Не знаю, как ты, а я припрячу гармошку в бункер, чтобы не потерялась. А то Томаш расстроится…

Добродушно ворча, он взвалил вещмешок на плечо, взял инструмент и направился во двор. За ним вышел Кос с фуражкой ротмистра в руках. Оба прошли через клумбу, не обращая внимания на распустившиеся цветы.

Бетонный гриб бункера маячил в темноте, а перед ним блестели заграждения, раскинутые низко над землей. Густлик вошел в бункер. Кос только заглянул, подавая ему фуражку.

— Положи на гармошку.

Янек немного подождал, посматривая на ворота шлюза, на его бетонные стены и баржу, стоявшую внизу.

— Отсюда уже некуда отступать.

— Разве только как трубочист. — Густлик показал на металлическую лестницу, ведущую к воде. — Спустился бы по ней, сел на эту посудину и поплыл бы.

Оба рассмеялись.

— Знаешь что, Янек, — сказал Елень. — Томаш, наверно, уже у наших, а если нет, то спрятался так, что до конца войны сам черт его не найдет. А здесь будет жарко, как в пекле.

— Придется попотеть…

— Я скажу тебе: не он, а мы вытащили черный жребий.

Кос не ответил. Прислушивался к журчанию ручейка, просачивавшегося сквозь ворота шлюза.

— Может, еще несколько этих фаустпатронов вытащить? — спросил Елень.

— Не помешает.

Янек, как кошка, спустился по перекладинам. Густлик бросил ему веревку и через минуту уже тащил прицепленный к ней деревянный ящик.

— Экипаж! — крикнул Саакашвили из окна, выходившего в сторону шлюза.

— Вылезай, — сказал Елень и быстрей стал тянуть веревку.

Почти одновременно показались голова Коса и деревянный ящик. Танкисты схватили автоматы и побежали назад.

Из-за стены доносился шум автомобильного мотора и голоса. Янек первым вскочил на ступеньки. Густлик на мгновение задержался, чтобы погасить лампу.

Кто-то сильно ударил в металлические ворота — раз, другой. Раздалась автоматная очередь. В ответ застрочил пулемет, установленный на втором этаже.

Елень вздохнул, взял один из ящиков с боеприпасами для минометов, взвалил на плечи и двинулся вверх по лестнице.

— Ребята! — крикнул он. — Я тут отличные ручные гранаты принес.

Он поставил ящик на землю, вывинтил предохранитель взрывателя и через отверстие в крыше бросил мину вверх. Она вылетела, как из ствола миномета, перевернулась в полете головкой вниз. Еще секунда — и внизу раздался мощный взрыв, заглушивший все остальные звуки.

7. Свой

Черешняк хорошо помнил окрестности. Когда он сидел на вышке над шлюзом, то внимательно присматривался к местности. Сначала он чуть замешкался, но после того как положил у калитки гармошку и фуражку ротмистра, зашагал уверенно по придорожному рву на холмик, потом через поле, пересекая борозды.

В туманном небе едва поблескивали звезды, те же самые, что и над Студзянками. Вот Полярная звезда, по ней нетрудно определить любое направление: восток — справа, по ту руку, в которой ложку держат или карабин, запад — слева, с той стороны, где сердце бьется, а юг — за спиной.

Прошло немного времени, и, никого не встретив, Томаш добрался до леса. Немецкий лес был редкий, не такой, как Козеницкая пуща. Быстро, но осторожно, минуя опушки, он шел вперед. Иногда на минуту останавливался, отыскивал нужную звезду и снова шел.

Он уже подумал, что без труда доберется до канала, но в лесу начали попадаться большие поляны. Остановился. Перед ним была широкая, пахнущая смолой свежая вырубка. Слева на ней он заметил тень тяжелого орудия в окопе, а на бруствере силуэт часового. Осторожно попятился несколько вправо, но тут же заметил другое орудие и даже услышал голоса и мелодию, исполняемую на губной гармошке. Он отступил, залег, а потом пополз по-пластунски. Когда часовой смотрел в его сторону, Томаш замирал и даже опускал веки, чтобы в темноте не были заметны белки глаз.

Все ближе была противоположная сторона леса, между пнями стали попадаться молодые березки. Скоро он удалился от опасного места и мог уже встать и продолжать движение под прикрытием ранней листвы, издававшей терпкий весенний запах.

Войдя в лес, Томаш потихоньку побежал, чтобы наверстать потерянное время. Он разогрелся и немного осмелел.

Не снижая темпа, пересек небольшой сырой дуг и на другой его стороне, в двух шагах от первых деревьев, зацепил ногой за проволоку, которая низко тянулась над землей.

Падая, Черешняк услышал с обеих сторон оглушительный звон пустых банок. Он бросился под ель и замер. Сколько раз он сам натягивал проволоку, подвешивал консервные банки и смеялся, когда немецкие патрули натыкались на нее ночью, а теперь сам попался в расставленные сети.

На стоявшем невдалеке танке, который он не заметил, приподнялась маскировочная сеть. Из-под нее вылез солдат, огляделся вокруг, внимательно прислушиваясь к шуму, направляя то вправо, то влево ствол автомата.

Звон жестяных банок всполошил, видимо, спящего зайца, который сначала замер от страха, а потом сорвался с места и, удирая, почти налетел на лежащего Томаша. Испугавшись еще больше, заяц отскочил в сторону и понесся прочь большими прыжками.

— Глупый заяц пляшет в лесу, — сказал немец своим и снова скрылся в башне.

Томаш вытер пот с лица и, присматриваясь, чтобы снова не попасть на проволоку, пополз дальше. Вдруг он замер, уткнул лицо в траву: рядом что-то зашуршало. Он испуганно поднял голову и увидел, что другой заяц запутался в маскировочной сети, которая была раскинута между деревьями.

Черешняк немного подумал, достал нож, схватил зайца за уши, чтобы не вырывался, перерезал сеть и выпустил пленника на свободу.

Он прополз еще метров сто, пока не решился встать, укрытый стволами. На этот раз идти долго не пришлось: проволока снова преградила дорогу. Несколькими спиралями она расстилалась по земле вправо и влево. Шансов обойти проволоку почти не было, да и в разрывах между проволокой могли стоять часовые.

Томаш заметил старый дуб, крона которого почти касалась земли. Он влез на дерево и, перебираясь по веткам, преодолел проволочные заграждения.

Несколько минут он шел спокойно, пока шум моторов не предупредил его о близости дороги. Он свернул вправо и вскоре попал в глубокие окопы, на счастье пустые, тянувшиеся вдоль невысокого откоса и опушки леса.

Дальше расстилался луг, почти весь покрытый колючей проволокой, за которым блестела вода канала. Надпись «мины» и череп с перекрещенными костями не сулили ничего доброго для тех, кто захотел бы преодолеть это препятствие. Слева лес кончился. Сидя в кустах, Черешняк видел перед собой асфальтированное шоссе, прикрытое кустами. Правее виднелась ферма моста над каналом. При въезде на мост стояли часовые. Они задерживали каждую машину, при свете фонаря проверяя груз и документы. У Черешняка не было никаких шансов проскользнуть незамеченным.

Он нащупал в кармане патрон с черной головкой и подумал, что вместо того чтобы сидеть на вышке шлюза и выполнять приказ, он должен ломать себе голову, как поступить. На лбу у него выступил холодный пот.

Часовые не спеша проверяли документы, и у моста образовался затор. В конце колонны за легковой машиной остановились четыре грузовика, которые тянули скорострельные зенитные пушки. Офицер, видимо командир батареи, вылез из кабины, подошел к часовым и о чем-то громко с ними заговорил.

До Черешняка долетали отдельные слова, среди которых повторялось знакомое название — город Ритцен.

Томаш образованностью не отличался и уж конечно иностранных языков не изучал, но за пять лет оккупации нахватался военных терминов и сразу догадался, что в городе оборудованы противотанковые рубежи и что наши войска готовятся атаковать Ритцен.

Прислушиваясь к разговору, он внимательно разглядывал грузовики, на которых под брезентом сидели дремавшие артиллеристы. Один соскочил с грузовика и, исполняя обязанности часового, прохаживался возле своей машины.

Накрытые брезентом пушки тоже будто дремали и похожи были на тонкошеих горбатых верблюдов, которых он однажды видел на ярмарке уже во время войны.

Томаш внимательно разглядывал пушки, переводя взгляд с одной на другую. Он заметил, что на последней развязалась петля веревки и небрежно зашнурованный чехол раскрылся.

В воздухе просвистел тяжелый снаряд, пролетел над мостом и взорвался в поле на противоположной стороне дороги. Артиллеристы всполошились, стали прыгать с машин, метнулись в сторону леса, залегли. Двое лежали в нескольких шагах от Черешняка.

— Назад! — кричал офицер.

Услышав команду, солдаты возвратились, но вой второго снаряда снова заставил их броситься на землю. Снаряд был небольшой и взорвался на другой стороне моста.

— Встать! Встать! К машинам! Быстро на ту сторону!

Солдаты вскочили, столпились у грузовиков, помогая друг другу взобраться. Никто не заметил, как один из бежавших исчез за последним орудием.

Третий снаряд разорвался уже совсем близко, выбросив груды земли на шоссе.

Ревели моторы, третий грузовик пытался объехать недвигающуюся вторую машину, слышались проклятия. Артиллеристы выглядывали из-под брезента, всматриваясь в сторону фронта и опасаясь новых снарядов. Никто и не обратил внимания, как под брезент последнего орудия проскользнул человек и ловкие руки изнутри завязали развязанную веревку.

Колонна двинулась по мосту, подгоняемая окриками часовых и регулировщиков.

В воздухе снова засвистело. Почти одновременно четыре снаряда хлестнули по каналу, смели заграждения на берегу, слизнули будку регулировщика. Над головами продолжали свистеть осколки, рикошетом отлетавшие от фермы моста.

Один осколок прорвал брезент на последнем орудии, попал внутрь, зазвенел о металлическую стойку. Черешняк отклонил голову, а потом нагнулся пониже, подул на горячий осколок и выбросил его. Он ощупал порванный брезент, проверил, можно ли его зашить, но пришел к выводу, что вода все равно будет протекать и делу не поможешь. И потом это вообще его не касается.

Сейчас главным вопросом было, остановится ли колонна за мостом, и в таком месте, чтобы спрыгнуть и скрыться в кустах или хотя бы остаться на асфальте. Пока никаких намеков на остановку не было. Спускаясь вниз, машины увеличили скорость, а потом свернули на улицу в предместье города. Дальше стали все чаще попадаться большие дома, загудел под колесами разводной мост над каналом, и машины остановились на довольно большой площади.

Слева стоял дом из потемневших кирпичей, стена которого вертикально опускалась в воду, а в окне за мешками с песком торчал ствол пулемета. Справа за ровным рядом деревьев поблескивал канал, а вдали маячили возвышающиеся над водой дома.

Офицер стоял на газоне, среди поломанных цветов, жестами показывал место стоянки и покрикивал:

— Первое и второе орудия… Поляки начнут атаку с этого направления. Третье и четвертое орудия…

Солдаты схватили лопаты и энергично принялись раскапывать газон, подготавливая огневые позиции для орудий.

— Ты хочешь есть? — спросил один артиллерист другого.

— Как волк.

— Подожди, я сейчас что-нибудь принесу, — успокоил товарища первый.

Солдат воткнул лопату в землю, подошел к последней пушке и снизу вверх старательно начал расшнуровывать брезент.

— Ты что здесь делаешь? — спросил его часовой.

— Чшш… — Солдат протянул пачку сигарет, чтобы он замолчал.

Часовой взял сигарету, заложил ее за ухо и отошел на несколько шагов. Стоя у стены, около выбитого окна, он видел, как артиллерист сунул голову внутрь и уже влез до пояса под брезент.

Часовой пожал плечами, повернулся и отошел к другому орудию. Видимо, поэтому он не заметил, как артиллерист вдруг дернулся назад, но сразу же как-то обмяк и влез под брезент, а вернее, его туда втащили. С минуту снаружи торчала неподвижная согнутая нога, но и она скоро исчезла.

В воздухе нарастал гул моторов.

— Батарея, внимание! — приказал офицер.

По этому приказу солдаты покидали лопаты, бросились готовить пушки к бою. Часовой оглянулся и успел заметить, что, прежде чем артиллеристы добежали до последней пушки, от нее отделилась черная фигура и скрылась в окне первого этажа. На секунду часовой остановился, соображая, кто же из солдат задумал удрать, потом лишь пожал плечами, проверил, не выпала ли заложенная за ухо сигарета.

Перескочив через подоконник, Черешняк сразу же бросился на лестничную клетку и поднялся на второй этаж: он хорошо помнил объяснения Густлика о том, что гитлеровцы любят укрываться или в подвалах, или на крышах. На этаже действительно никого не оказалось, однако Томаш спрятался в темном углу за кафельной печью, прислушался. Отсюда ему была видна площадь, изрытая окопами, автомашины, подъезжавшие к дому, орудия, с которых артиллеристы спешно срывали брезент. Стволы смотрели в небо, подносчики подносили снаряды.

На четвертом орудии нашли труп и стащили его на траву. Кто-то подбежал к офицеру и доложил об этом, но тот только махнул рукой, занятый исключительно самолетами — пролетят или будут атаковать?

В небе сверкнул огонек, разгорелся — и все залило ярким светом. Горящая магнезия, наполнявшая бомбу, озарила площадь и пушки. Шум двигателей заглушал команды офицера, он отчаянно жестикулировал, наконец резко опустил руку, и почти одновременно все четыре пушки открыли огонь, посылая в воздух трассирующие снаряды.

За печью Томаш чувствовал себя в безопасности, но понимал, что если не воспользуется налетом, то уже не выберется из этого города, куда он неожиданно заехал. Он оторвался от стены и на цыпочках двинулся к окну, выходящему к каналу. Посмотрел вниз и отступил. С минуту думал, что же предпринять. Потом на веревке, которой был зашнурован брезент, затянул петлю и зацепил ее за крюк, на котором держалась раньше оконная рама. Снял сапоги и поставил их у стены. Осмотрелся, выбрал широкий старомодный стул и бросил его в канал. Всплеск воды не привлек ничьего внимания.

Быстро перекрестившись, Томаш перелез через подоконник и по веревке начал спускаться вниз со второго этажа. Босыми ногами он нащупывал выступы на стене, чтобы хоть немножко опираться. Он был уже у воды, когда заметил окно в подвале, из которого торчал ствол пулемета. Попробовал переместиться в сторону, но вес собственного тела тянул его прямо на ствол. Он замер, не зная, что предпринять, и висел, как большая спелая груша.

В небе выли самолеты, рядом грохотали зенитки. Неожиданно в воздухе просвистела серия бомб, и в тот же миг погасла осветительная бомба, висевшая в воздухе. В темноте нарастал резкий свист. «Прыгать или не прыгать?» — колебался Томаш.

Пламя разорвало темноту ночи. Одна из бомб взорвалась на площади. Силой ударной волны Черешняка сбросило в воду.

Орудия начали замолкать, несколько артиллеристов пытались сбить пламя с автомашины. Затихал гул самолетов.

Командир батареи приказал перенести убитого артиллериста в сени кирпичного дома. Он отошел в сторону, снял шлем и, вытирая вспотевший лоб, тихо разговаривал сам с собой:

— Кто мог это сделать? Партизаны? В Германии?

Он не мог понять, кто убил солдата, а мысль о большевиках-партизанах, действующих в сердце Германии, показалась ему абсурдной. Долгое время он бессмысленно смотрел на воду канала, освещенную заревом пожара, загрязненную поломанной мебелью, жестяными банками и бутылками. Под мостом качалась ярко освещенная пустая бочка из-под бензина. Лязг затворов вернул его к действительности. Он направился к орудиям.

Только теперь задвигалась веревка, спускавшаяся со второго этажа по кирпичной стене к самой поверхности воды. Свободный конец веревки натянулся, а другой быстро подскочил вверх, потом упал и погрузился глубоко в воду, не оставляя следа на поверхности, кроме небольшого водоворота.

В водовороте некоторое время вращался сброшенный в воду стул, а потом торчащие вверх ножки поплыли по течению. Под этими ножками показался круглый, как у рыбы, рот, набрал воздуху и снова скрылся под водой.

Черешняк терпеливо плыл, маскируясь стулом, подобно тому, как перед этим ждал момента, чтобы сдернуть веревку. Надеялся, что если незамеченным вырвется из города, то дальше будет легче.

Он нащупал твердый грунт под ногами. Идти было легче, чем плыть, хотя он не мог идти быстрее, чем плыл стул. Откуда было знать, не наблюдает ли за ним с берега внимательный взгляд опытного разведчика?

Канал тянулся между двумя насыпями. Берега заросли камышом и тростником. Где-то невдалеке шел бой — каждую минуту раздавались приглушенные, но резкие очереди, затихали и снова трещали в различных местах. Потявкивали минометы, шипели белые осветительные ракеты и цветные — сигнальные.

В этом свете, разрывающем ночную темноту, виднелись предметы, плывущие по течению: алюминиевый котелок с крышкой, немецкая полевая фуражка, похожая на лыжную шапочку, какой-то неясный предмет, который мог быть трупом собаки или человека.

Все это сопровождало Черешняка в течение долгих минут, а может, даже и часов. Он потерял счет времени. Дрожь пробегала по телу, в голове шумело от напряжения. Он знал одно: канал идет на северо-восток, а раз так, то каждый метр приближает его к своим.

Иногда он сомневался, доберется ли вовремя. Свои могли отступить на километр или два на этом участке — на войне всякое бывает. Если так, то все полетит прахом. Вдобавок пропадут сапоги, оставленные в кирпичном доме на площади, где стояли орудия.

Шлепая по воде, Томаш заметил, что русло канала меняет направление, но не подумал, что отсюда, наверно, уже недалеко. Немного прибавил шагу. Даже об осторожности забыл — так ему хотелось увидеть, что там, за поворотом.

За поворотом вода разливалась шире, но как раз здесь, в конце узкой части, котелок и фуражка застряли в густых спиралях колючей проволоки, которые пересекали канал. За проволоку цеплялись тряпки, ветки, тростник и другие предметы, так исковерканные войной, что их трудно было распознать. Вода булькала и пенилась.

Томаш придержал стул, перевернутый вверх ножками, похожими на голые мачты парусного фрегата. Боялся запутаться в проволоке. Ждал и чувствовал, как от холода мышцы сводит судорогой. Веки стали тяжелыми. На секунду он, видно, даже задремал.

Вдруг затрещали автоматы. Упала в воду мина, вырывая колючую проволоку. Несколько ручных гранат разорвалось на насыпи.

— Левее, левее… Погоди… Быстрее, черт возьми! Помоги… Огонь! — слышались обрывки немецких окриков.

Тут же за валом бил пулемет, виднелись вспышки на конце ствола. В ответ ему ударили другие пулеметы, неожиданно раздался гул голосов, самый желанный сейчас для Томаша:

— Ура-а-а-а! Ура-а-а-а!

Охрипшие, неистовые голоса слышались все ближе. Немцы выскочили на насыпь, за ними — наши пехотинцы. В короткой рукопашной схватке несколько человек упало, остальные побежали дальше.

Один из лежавших немцев, минуту назад орудовавший штыком, вскочил, прыгнул в воду, а потом поплыл к противоположному берегу. Когда он миновал погруженный в воду и зацепившийся за проволоку стул, то неожиданно пошел под воду, как будто попал в водоворот. Еще секунду махал руками, булькал и наконец затих.

Шум наступавших удалялся, а из-за насыпи неожиданно донеслись новые голоса:

— Окоп есть. Только углубить.

— Ставь трубу.

Черешняк поднял голову прислушиваясь.

— Подносчик, давай мины.

Теперь он был уверен: свои. Набрал воздуху и крикнул:

— Эй, земляки!

— Кто звал? — показались головы, а над ними стволы винтовок.

— Я.

— Кто ты? — басом спросил один из минометчиков. — Где ты?

— В воде.

— Так вылезай.

Черешняк отцепился от стула, несколькими мощными взмахами рук пересек канал, но силы покинули его, и он едва выбрался на берег.

— От нашей пехоты отстал? — недоверчиво спросил его солдат.

— Нет.

Томаш попытался встать, рванулся, но упал на колени: ноги ему не повиновались.

— С той стороны фронта, — сказал он тихо. — Проведите меня к командиру полка.

Он не помнил, как и каким путем провели его в подвал разваленного снарядами дома, где находился временный командный пункт — телефоны, радиостанции, а в глубине над столом, сооруженным из бочек и двери, наклонились офицеры и наносили цветными карандашами обстановку на карты. Томаш обратился к командиру полка — тот сидел у стены на скамейке — и начал свой рассказ, не успев снять грязного, мокрого обмундирования. Около его босых ног образовалась огромная лужа.

Полковник молча выслушал его и попросил одного из штабных писарей, выделявшегося своим ростом среди остальных:

— Дайте ему сухую телогрейку и полотенце. Зубы у него стучат.

Телефонист подал трубку.

— На проводе четырнадцатый из «Росомахи», — доложил он.

— Ты далеко вышел? Я спрашиваю, Берлин видишь? Нажми. Что до рассвета — то твое. Нет такой равнины, где бы пехотинец не спрятался. Подави минометным огнем… Доложи через час.

Полковник отдал трубку и продолжал смотреть на Черешняка, который надел чистую рубашку и заканчивал натягивать на себя тесные брюки.

— Пей. — Он налил из котелка в кружку, подал ему и, подождав, пока солдат выпьет, спросил: — Теплее теперь?

— Теплее. — Томаш усмехнулся, выливая последнюю каплю водки на землю.

— Итак, ты говоришь, как только я открою огонь из автоматов над тем шлюзом, то роты смогут идти в атаку по плотине, потому что твои ребята затопят город и противник не сможет обороняться…

В подвал вбежал запыхавшийся хорунжий из комендатуры. Выглядел он по сравнению с другими офицерами элегантно: форма отутюжена, пряжка ремня блестит. Нетрудно было догадаться, что он прямо из офицерского училища.

— Гражданин… — начал он докладывать.

— Подождите, — остановил его командир и снова обратился к Черешняку: — Из одного хорошо пристрелянного пулемета на плотине можно положить десятки гитлеровцев.

— Три длинные красные очереди, потом пятнадцать минут пауза, — повторил Томаш. От усталости опускались веки, и его начало знобить.

— Человек перешел линию фронта, — объяснил командир хорунжему. — Вчера утром экипаж его танка немцы взяли в плен, но танкисты удрали и — больше того — захватили шлюз выше Ритцена…

— Экипаж танка? — удивился хорунжий.

— Да, — подтвердил полковник.

— Танк называется «Рыжий», — объяснил Томаш.

— А командир сержант Кос? — докончил хорунжий.

— Откуда вы знаете?

— Позавчера в полдень я арестовал шпиона, у которого были документы на имя Яна Коса. Отослал его в штаб армии.

— Что ты на это скажешь?

Черешняк только пожал плечами.

— Что я должен был сказать — сказал. А теперь поспать бы.

— Выведите его и подождите рядом, — приказал полковник хорунжему.

— Таких, как ты, надо усыплять девятью граммами олова, — бросил хорунжий, подходя к Черешняку и подталкивая его к выходу.

За дверьми подвала слышались голоса. Столкнувшись в дверях с выходящими, вошел поручник в шлеме.

— Советские разведчики перешли на нашем участке, взяли немецкого офицера, — доложил начальник охраны штаба.

— Давай их сюда.

В подвал вошел немец — лейтенант, слегка оглушенный и мокрый, а за ним, не в лучшем виде, его конвоир.

— Товарищ полковник, пленный взят в Ритцене. Докладывает старшина Черноусов.

— Допросите, — приказал командир полка своему начальнику штаба и протянул руку разведчику: — Спасибо. Вышли не к своим…

— Какая разница.

— Вы говорите по-польски?

— Немного. Под Студзянками вместе с первой польской танковой бригадой воевали, да и потом приходилось… с экипажем танка «Рыжий»…

— Невероятно! — удивился командир.

— Точно, товарищ полковник, — заверил Черноусов.

— Экипаж хорошо знаете?

— А как же!

— Хорунжий, — позвал он, — приведите этого специалиста по плаванию…

Офицер ввел Черешняка, который с трудом открывал глаза и зевал.

— Узнаете? — спросил полковник русского.

— Нет, — покачал головой удивленный Черноусов. — Никогда не видел.

В подвале воцарилось молчание. Прекратили даже допрашивать немецкого офицера. Через открытые двери доносилось эхо далекой стрельбы, где-то рядом ухали минометы.

— А мне показалось, что ты честный парень, — произнес полковник уставшим голосом. — Чуть было не поверил тебе и погубил бы людей. Продался фашистам?

— Я правду говорю, — возразил Томаш. — Три красные очереди.

— Молчи! — крикнул командир и обратился к хорунжему: — Через полчаса полевой суд, приговор исполните перед рассветом.

— Так точно… — Хорунжий вытянулся и доложил: — Во время обыска, товарищ полковник, у него в кармане найден нож со следами крови и подозрительная коробка с химическими средствами. Наверно, яд, с помощью которого…

— Мазь для прививки деревьев, — неохотно уточнил Черешняк. — Вчера нашел.

— Сам ее сожрешь.

Офицер схватил Томаша за плечо, чтобы вывести, но в этот момент из коридора в подвал ворвалась овчарка, зарычала на хорунжего, оскаливая зубы. Когда офицер отступил на шаг, собака прыгнула Черешняку на грудь в начала лизать ему лицо.

— Не удержала, — объяснила Маруся через полуоткрытые двери.

После минутного замешательства все повскакали с мест.

— Пошел… Пусти… Не трогай…

— Ваша собака? — опросил Черешняка полковник.

— Экипажа. Значит, и моя. — Томаш кивнул головой. — Шарик.

— Собака первой польской танковой бригады, — доложил старшина Черноусов и, шевеля пушистыми светлыми усами, добавил: — Раз она узнала, значит, все в порядке. Это свой парень.

8. Приказы и люди

В то время, когда в подвале восточнее Ритцена решалась не только судьба Черешняка, но и всего плана освобождения города путем взрыва шлюза, три танкиста из экипажа «Рыжего» вынуждены были вести бой по его обороне. Кто знает, может, и прав был Елень, утверждая, что не Томашу, а им выпала злая доля.

Трещали пулеметы, в небе висели осветительные ракеты. По запаханному полю шла в атаку немецкая стрелковая цепь.

На этаже дома, который еще вечером занимала подрывная команда «Хохвассер» («Половодье»), точно были распределены обязанности у амбразур: Григорий, словно слившись с прикладом пулемета, бил короткими спокойными очередями, а Густлик подавал ему ленты и через определенное время пускал ракеты, чтобы осветить поле. Янек целился долго, стрелял из винтовки редко, но каждая его пуля попадала в цель — то задерживала и сваливала бегущего, то приподнимала лежащего, чтобы в следующее мгновение распластать его на земле.

Несмотря на это, враг подступал все ближе, все более прицельным становился его огонь. Автоматные очереди крошили кирпич, песок сыпался из распоротых мешков.

— Внимание! — услышали они голос немецкого офицера. — Рота, в атаку…

— Пора сплясать оберек![31] — крикнул Кос и, отложив винтовку, взял автомат.

— Трояк[32], — поправил Густлик. — Нас ведь трое…

Последних слов не было слышно. Саакашвили и Кос били длинными очередями, а Елень, выпустив две осветительные ракеты, отступил на два шага от стены и стал бросать гранаты. Он брал их из открытого ящика, вырывал предохранительную чеку и широким взмахом, прямо как осадная машина, бросал с интервалом две-три секунды между стропилами ободранной крыши.

Противник не выдержал огневого шквала и начал отходить. Еще некоторое время обороняющиеся преследовали его короткими очередями и треском одиночных винтовочных выстрелов.

— Вторая отбита, — сказал Кос. Он отложил оружие и тотчас же начал набивать пустые диски.

— Третья, — поправил Густлик, так же машинально набивая пулеметную ленту.

— Я не считаю тех, что подъехали на машине. Им недолго удалось пострелять.

— Ну конечно, я же их уложил минами.

Тем временем Григорий, у которого левая щека была покрыта засохшей мыльной пеной, приладил кусок разбитого зеркала на мешке и, окуная помазок в лежащую на полу немецкую каску, продолжал бритье.

— Четвертая, — поправил он друзей. — Первый раз — когда четверо эсэсовцев приехали.

Кос поднялся и посмотрел через амбразуру на поле.

— Сиди, командир. Я хоть одним глазом, но все вижу. Хочу закончить бритье, а то вода стынет. — Григорий, морщась, начал скрести бритвой по щеке.

Сержант взял котелок и, запрокинув голову, долго пил. Потом вытер губы ладонью и глянул на часы.

— Через час рассвет. Пока какую-нибудь пушку не подтянут, нас отсюда не выкурят.

— Подтянут, — уверенно сказал Густлик.

— А ты откуда знаешь? — Григорий замер с поднятой вверх бритвой.

— Они ведь тоже не дураки, — сказал спокойно Елень и добавил: — Пока есть время, можем немного перекусить.

— И с пленными нужно что-то делать. Сидят с вечера в подвале и не знают, что с ними будет. Слышат выстрелы и не знают, кто в кого… — размышлял Кос, вопросительно поглядывая на товарищей.

— Пусть сидят, — пожал плечами Густлик. — Когда их друзья дом разрушат или гранату в окно им подбросят, мы не будем виноваты.

— Они бы не задумывались, — сказал Григорий. — Они бы нас просто… — Он провел бритвой у горла.

Кос слушал, хмуря брови, и в душе был зол на друзей, которые, вместо того чтобы все хорошо обсудить и что-то посоветовать, опять увиливают. Лицо его посуровело, желваки дрогнули.

— Наблюдайте за полем. Я с ними разберусь, — сказал он, вставая. Достал из кобуры длинноствольный маузер, зарядил его и стал спускаться по лестнице.

Саакашвили сделал шаг, хотел было что-то сказать, но раздумал. Еще раз проведя бритвой по гладковыбритой щеке, тщательно ее вытер, вложил в футляр и опустил в карман.

— Пойдем, полью, — предложил Густлик, поднимая канистру с водой. — Пока умоешься, я присмотрю за полем.

Грузин плескал в лицо водой, старательно тер его, фыркал, потом, не вытирая лица, спросил:

— Хлопнет их?

— Ну и что?

— Ничего. Они бы нас не задумываясь расстреляли. Но все же…

— Нужно было их оставить в подвале. Этот Кугель…

— Кто?

— Обер-ефрейтор, которого приволок с баржи… — Он замолчал, услышав шаги и хруст черепицы под ногами.

— Ребята! Поблизости никого нет? — услышали они голос Янека где-то около ворот.

— Пусто, — ответил Густлик, делая попытку просунуть голову в амбразуру, чтобы увидеть, что делается внизу.

Лязгнули засовы, затем послышался скрип калитки. Из нее вышли четверо пленных с поднятыми вверх руками и построились в шеренгу спиной к воротам.

— Марш! — скомандовал Янек.

Они ровным шагом сошли с дороги. Старались идти в ногу и держать равнение, несмотря на то что на вспаханном поле это было очень трудно.

Саакашвили поправил саблю, воткнутую между мешками, опустился на колено у пулемета, повел слегка стволом и взял фигуры на прицел.

— Далеко отпускает, — недовольно сказал Густлик. — Вдруг кто сбежит?

Он не заметил, что Кос уже вернулся, и, только когда скрипнули расшатанные доски, вздрогнул и оглянулся.

— Ты их откуда?.. — начал он, стараясь скрыть удивление и беспокойство.

Янек повел плечом и, не дожидаясь конца вопроса, резко повернулся к механику, который целился из ручного пулемета:

— Григорий!

— В чем дело? — смутился грузин и, только сейчас поняв ситуацию, добавил: — Я не стреляю.

— Ты чем забавляешься?

— Ах, ты их отпустил!.. Ты думаешь, что у Гитлера мало людей, и даришь ему четверых, — с усмешкой сказал Густлик, однако в голосе его звучало облегчение.

Издали они услышали крики. Это пленные, приближаясь к своим, начали кричать:

— Камераден! Не стреляйте!..

Кос в бинокль видел их темные силуэты на фоне светлеющего неба.

— Дали слово, что до конца войны не возьмутся за оружие, — тихо сказал он, не отрывая глаз от бинокля. После долгой паузы Кос опустил бинокль и, подойдя к Еленю, спросил измученным голосом: — Я неправильно поступил? Но ведь оставить их в подвале — это почти наверняка сжечь их живьем. Ты сам говорил, что немцы в любую минуту подтянут орудие.

Он был так смущен и озабочен, что Густлик решил его успокоить. Но что можно сказать в такой ситуации? Он слишком хорошо знал солдат гитлеровского вермахта: достаточно одного приказа, чтобы они изменили своему слову и вновь взялись за оружие.

Издали зазвучала длинная очередь. Янек поднес бинокль к глазам и увидел, как упали двое пленных. Остальные бросились в сторону, но далеко им убежать не удалось: упали, настигнутые пулями.

— Сволочи… — тихо выругался он.

— Всех? — спросил Елень.

Кос кивнул головой.

— Их эсэсовцы учат: пленный — это трус, а трус никому не нужен, поэтому расстрел, — объяснил Густлик и, нахмурив брови, посчитал на пальцах: — Их было четверо…

— Кугель не хотел идти.

— Он был прав. Что ты будешь с ним делать?

— В бункере есть небольшое укрытие для боеприпасов. Если мы уцелеем, то и он останется жив.

— Ну вот и хорошо.

— Приведи его, — сказал Кос, подавая ключ.

— И консервы подогрею. Какая война с пустым животом!

Забросив автомат за спину, Густлик спустился на первый этаж и начал выбирать консервы из запасов немецких саперов. Двое наверху плюс он сам, — значит, три банки, посчитал он на пальцах левой руки. Вспомнив о пленном, добавил четвертую. Оглянувшись, заметил в окне свое отражение, вежливо кивнул ему головой, и пятая банка полетела в ведро. После этого Густлик разыскал самую большую сковородку, приготовил две буханки хлеба. Затем отрезал солидный ломоть и спрятал в карман. Наконец, взяв немецкий штык, которым уже раз открывал консервы, спустился в подвал и открыл замок.

— Доброе утро, Кугель.

— Доброе утро, господин унтер-офицер.

— Вставай.

— Нет.

— Вылезай!

— Не хочу.

— А я тебе приказываю. Выходи!

Грозный голос тотчас оказал свое действие, а штык в руке Еленя совеем сбил с толку обер-ефрейтора. Поднимаясь по ступенькам с поднятыми вверх руками, он пытался оглянуться, чтобы увидеть, как близко от его спины находится острие штыка. Но Густлик уже сунул штык за пояс.

— Бери, — показал он на ведро с консервами и сковородку.

В сереющей тьме уходящей ночи и при голубоватом свете начинающегося дня они пересекли двор, миновали заграждения и крытым ходом пробрались в бункер. Елень споткнулся в темноте и чертыхнулся. Кугель засуетился, завесил все три амбразуры и включил свет — электрическую лампочку, покрытую сеткой в углублении бетонного потолка.

В то время как Елень штыком вскрывал консервы, обер-ефрейтор достал из шкафчика плитки древесного спирта, зажег их и нагрел над пламенем сковородку. Розовые блики играли на стеклах его очков.

Густлик посматривал со стороны на спокойное, слегка потемневшее и осунувшееся со вчерашнего дня лицо Кугеля. Затем молча отстранил его рукой и вывернул из банок густой гуляш, который начал скворчать на горячей сковороде.

— Соль и перец, — сказал Кугель, подавая ему две пачки, которые снял с полки.

Взгляд Еленя стал тяжелым и подозрительным. Тот, поняв, в чем дело, насыпал две щепотки на тыльную сторону чуть согнутой кисти и слизал их. Густлик сделал то же самое, чтобы еще раз проверить, и лишь после этого посолил и поперчил говядину.

— Стараешься, — пробормотал он.

— Потому что от вас многое зависит. Не нужно затапливать Ритцен. Гитлер капут, но Германия…

— Не болтай. Вчера нас учил, достаточно.

— Где мои камерады?

— Твои камерады? Мы их отпустили, но ваши сами… — Густлик рукой показал, как их прошили очереди.

Этого немец не ожидал. Он отшатнулся, будто его ударили, прижался к стене и стукнулся головой о бетон.

Густлик спокойно раскладывал гуляш в четыре котелка и, пользуясь случаем, снимал пробу. Обер-ефрейтор смотрел на него, и выпиравший кадык его дергался вверх и вниз, когда он проглатывал слюну. По количеству котелков немец понял, что завтрак только для поляков, и отвел глаза в сторону.

— Держи, ты, шваль, — подавая немцу котелок, рявкнул Густлик, так как нагретая ручка жгла ему ладонь.

Когда тот, удивленный, взял котелок, силезец положил сверху вынутый из кармана кусок хлеба.

— Спасибо, господин унтер-офицер, — обрадованно поблагодарил Кугель и с удивлением спросил: — Но где четвертый товарищ? Где господин Томаш?

— Слишком много хочешь знать. Залезай в кутузку! — Он жестом показал на открытую бетонную каморку.

Немец послушно вошел, но, поставив котелок на пол, быстро обернулся и придержал коленом дверь.

— Погодите, господин унтер-офицер, — поспешно попросил он и почти лихорадочно добавил: — Нет немцев, нет поляков, есть люди… Один дает пулю, другой — хлеб. Погоди… я все скажу…

Густлик после вчерашнего больше не доверял ему, но из любопытства выпустил немца и смотрел, что тот будет делать. Кугель, продолжая говорить, подошел к стене, нажал пальцем на что-то. Открылся металлический ящик, в котором на крючках висели ключи с номерками. Обер-ефрейтор покрутил одним из них в замке шкафа, вделанного в стену. Внутри было оружие: два автомата, снайперская винтовка с оптическим прицелом, коробка с патронными лентами к пулемету и три ручки от подрывных машинок.

Елень молча взял снайперскую винтовку и повесил ее через плечо. Кугель собрал все ручки. В другой стене, рядом с амбразурой, он показал замаскированную нишу, а в ней подрывные машинки. Вставил ручки в машинки, затем достал картонный лист с планом и показал Еленю.

— Мины, мины, мины… — указывал он пальцем в разные места. — Будет чем обороняться, пока господин Томаш вернется. А этот нельзя! — Он показал на отдельно стоящий детонатор, к которому был подсоединен пучок проводов в водонепроницаемой оболочке. — Не трогать. Вода уничтожит мой дом, другой дом, целый город. Зачем? Ваша победа, а Гитлер капут без того, чтобы уничтожать…

Густлик, слушая все увеличивающийся поток слов, нахмурил брови, подтянулся и вдруг, как учили в вермахтовских казармах, когда его насильно взяли в немецкую армию, рявкнул, оборвав немца на полуслове:

— Обер-ефрейтор Кугель!

Немец замер, вытянувшись в струнку.

— Нидер!

Не задумавшись даже на четверть секунды, сапер упал, не сгибая ног, прямо перед собой смягчив удар руками.

— Ауф!

Немец вскочил, как пружина, движением, заученным во время муштры, и без единой мысли на лице ждал дальнейшего приказа.

— Нидер!.. Ауф!.. Нидер!.. Ауф!..

В такт жестам и приказам Еленя пленный падал на бетон, вскакивал, опять падал. Это продолжалось минуту, может быть полторы. Наконец, когда дыхание сапера стало прерывистым и свистящим, Густлик наклонился над лежащим и уже нормальным голосом спросил:

— Ну что лежишь, как глист на морозе?

— Ир бефель… ваш приказ…

— Бефель, бефель… Видишь, Кугель, какой ты глупый. Будет бефель — пол-Польши сожжешь и не спросишь зачем. Я вынужден был прийти сюда, под Берлин, хотя это мне и не по дороге, чтобы ты о людях вспомнил.

— Господин унтер-офицер…

— Мауль хальтен… заткнись… И не учи других мыть руки, если сам в грязи по уши. Ладно, давай ешь свой завтрак, а то остынет, — махнул он рукой.

— Можно мне туда? — спросил Кугель, показывая в противоположную сторону, на другой отсек бункера.

Густлик с недоверием посмотрел на немца и вошел внутрь отсека. Он был пуст: гладкие стены, под потолком с одной стороны кабель, с другой — окошко, узкое, как бойница, выходящее в сторону шлюза; и только пустой деревянный ящик валялся на полу. Елень открыл окошко и выглянул.

— Ладно, заслужил, — немного подумав, сказал силезец, поправляя на плече снайперскую винтовку. — Неси еду сюда.

Кугель моментально все принес и сам помог замкнуть дверь, прислушиваясь к щелчку поворачиваемого ключа. Затем сел на ящик, поставил котелок на колени и начал есть гуляш с хлебом. Откусывая хлеб, он поглядывал на кабель под низким потолком и на открытое окно, через которое виднелся утренний серый рассвет, и грустно улыбался.

В полутора километрах восточное Ритцена, в разломе толстой, выщербленной снарядами стены на расстеленной соломе расположились советские разведчики. Рядом лежала опрокинутая взрывом приземистая стопятка.

Становилось светло, и вот-вот должно было взойти солнце. Одни чистили оружие, другие переобувались или пришивали оторванные пуговицы. Были и такие, кто просто отдыхал, заложив руки за голову и положив ноги на лафет. Однако все с вниманием, улыбаясь, слушали Томаша, который, удобно расположившись между старшиной и санитаркой, рассказывал о своих приключениях.

— …Как только сержант Кос сказал, что кто-то должен перейти линию фронта с донесением, я сразу понял, что не кому другому, а именно мне придется это сделать. Ведь сам сержант должен был остаться, чтобы командовать. А если выбирать из троих…

— …То только тебя, — тем же тоном продолжил Черноусов, который в это время сворачивал цигарку, доставая щепотью махорку из плоской завинчивающейся коробки из апельсинового дерева. — Елень и Саакашвили не то чтобы плохие солдаты, но с рядовым Черешняком их, конечно, нельзя сравнить…

Томаш внимательно смотрел на старшину, решая, серьезно говорит усач или с насмешкой. Вверху пролетела мина и взорвалась где-то вдали. Несколько разведчиков прыснули со смеху.

— Служишь мало, а рассказываешь, как старый солдат, — добавил Черноусов.

Только теперь Черешняк сообразил, что старшина посмеивается над ним, и поспешил объяснить:

— Нет. Но всегда всю самую тяжелую работу мне приходилось делать. Так было дома, так и сейчас, в армии.

— Орден получишь.

— Медаль уже обещали.

— За что?

— А мы по ошибке в склад боеприпасов попали…

Все веселее и громче смеялись разведчики. Шарику это не понравилось, и он, приподняв лежащую на коленях у Маруси морду, залаял.

— Обещали, да не дали. Пока только конфеты получил от сержанта Коса. — Томаш достал из кармана коробку. — Наверно, растаяли.

— Это я ему дала, — улыбнулась Маруся.

— Есть можно, — сказал Черноусов. Он начал раскалывать ножом загустевшую массу. Ломал ее на куски в угощал сидевших поблизости разведчиков.

— Если бы у меня была такая коробка с закручивающейся крышкой, как у товарища старшины, то они бы не слиплись.

— Такая? — с усмешкой спросил Черноусой и, пересыпав махорку в кожаный мешочек, подал ему. — Бери. Вижу, хорошим солдатом будешь.

Подошли два пехотинца. Один нес термос, другой в вещмешке хлеб и пачку сахара. Их привел толстощекий старшина роты.

— Здорово, союзники, — приветливо сказал он разведчикам и, козырнув, представился: — Сержант Константин Шавелло. Через два «л».

— Старшина Черноусов, милости просим, — приветствовал его русский.

— Раз вы попали в наш полк да еще языка нам привели, — сказал Шавелло, — такого не должно случиться, чтобы вы ушли, не поев.

Поднялся шум, все задвигались, звякнули котелки. Первую порцию передали Черноусову, а затем Марусе и Томашу. Сержант пожал старшине руку, со старомодной галантностью чмокнул в руку застеснявшуюся санитарку и, узнав Черешняка, раскрыл объятия.

— Матка боска Остробрамска! А что же ты, гармонист, здесь делаешь? Мы думали, что вы уже до Щецина, до самого моря на танке добрались. А где же друзья?

— За линией фронта.

— А гармонь?

— Тоже там осталась.

— Подожди, подожди… Юзеф! — крикнул он, обращаясь к одному из солдат. — Давай к нашим! Чтобы одна нога здесь, а другая там. Неси гармонь! Ну и встреча…

В это время из-за стены появился хорунжий из военной комендатуры и позвал:

— Рядовой Черешняк!

— Здесь, — отозвался Томаш.

Тот подошел, остановился и стал ждать, пока солдат встанет.

— Следует отвечать: «Есть!» Я пришел сообщить вам, что дело частично выяснено. Я связался со штабом армии и установил, что подозреваемый, которого вчера арестовали, действительно сержант Кос и что вы тоже состоите в составе экипажа танка за номером «сто два».

— Это для меня не новость, — кивнул головой Томаш. — Это для вас новость, гражданин хорунжий.

— Не старайтесь острить. До конца действий под Ритценом мне приказано наблюдать за вами.

— Пожалуйста, — пригласила Маруся хорунжего в завтраку и рукой сжала морду Шарика, который хотел залаять. — Нам будет приятно.

— Благодарю, — с неохотой ответил офицер.

Улыбка девушки решила дело. Хорунжий сел, взял котелок и начал есть, поглядывая на окружающие его улыбающиеся лица. Только Шарик зарычал, оскалив зубы. С чувством выполненного долга он по знаку Огонька замолк и подставил лоб, чтобы она погладила.

Со стороны фронта доносился перестук пулеметов. Как это обычно бывает во время еды, деловито позвякивали ложки. Молчание угнетало хорунжего, и он решил напомнить:

— Мы уже раньше встречались. Пес узнал меня, а вы нет.

— Ошибаетесь, товарищ лейтенант. Мы тоже узнали, — возразил Черноусов.

— И пригласили?

— Пес, даже самый умный, глупее человека. Кто его хоть раз обидит, на того он и ворчит. А мы знаем, что вы не со зла… Просто по молодости…

— Такая служба…

— Нет, не служба… Если позволите сказать старому солдату, у вас другое — неправильный подход к человеку.

— Ну да, а вы, конечно, знаете, какой нужен подход к человеку, — усмехнулся офицер. — Может, научите?

— Поживешь — сам узнаешь, — усмехнулся Черноусов, кивая головой. — Сколько может быть шпионов? Один на десять тысяч честных людей, а может, и на сто тысяч. Поэтому каждого встречного не стоит хватать. Упаришься, прежде чем поймаешь, кого нужно.

— Благодарю за угощение и науку. — Хорунжий со злостью отставил котелок и поднялся. — Я свое дело и сам знаю.

— Вот и гармонь принесли, — вмешался в разговор сержант Шавелло, которому очень не нравился назревавший международный конфликт. — Разрешите, гражданин хорунжий, разрешите, пани, разрешите, товарищ старшина, — обращался он к ним по очереди, соблюдая субординацию и в то же время выражая уважение к прекрасному полу; правой рукой он показал на рядового: — Сын брата, который от рук фашистов принял мученическую смерть.

— Рядовой Юзеф Шавелло, — вытянулся парень, успев отдать гармонь Черешняку.

— Пожалуйста, садитесь. Послушайте с нами, — пригласила Маруся.

Томаш пробежал пальцами по клавишам. Сержант Шавелло неизвестно с какой целью надел очки в проволочной оправе и попросил:

— Давай что-нибудь хорошее.

На металлических уголках гармони блеснуло восходящее солнце, и полилась мелодия…

9. Сигнал

Бой за шлюз разгорался, как подожженная мокрая еловая ветка — после четырех стремительных атак, ожесточенность которых нарастала с каждым разом, наступила пауза. Около леса дымились остатки автомашины — зажигательная пуля попала в бак с бензином.

Кос лежал навзничь и, опираясь на мешки с песком, смотрел сквозь голые стропила на небо, а кончиками пальцев правой руки, как слепой, ощупывал все утолщения и углубления на затворе снайперской винтовки, которую принес Густлик. Он делал это с нежностью человека, которого война заставила полюбить оружие.

В воздухе висела тишина, и только со стороны фронта доносился перестук пулемета. Янек глубоко вздохнул, поправил кирпич, положенный под голову вместо подушки, и оглянулся на Густлика, который кончил завтракать и вытирал кусочком хлеба остатки жира в котелке.

— Такая же винтовка была у сибиряка под Студзянками.

— Лучше. Это же новая, — с гордостью сказал Елень, похлопывая винтовку по прикладу, и, погладив рукой по животу, добавил: — Не люблю драться на пустое брюхо. Теперь пусть начинают.

— Пусть. Даже танки сумеем задержать на минных полях. Но было бы лучше, если бы они сами задержались, пока наши не дадут сигнал.

— Думаешь, он дошел? — спросил Саакашвили, который с биноклем сидел у амбразуры и наблюдал за полем.

— У него был шанс. Небольшой, но все же был.

— Поверят ему?

— Конечно. — Густлик махнул рукой. — На него только глянут — и поймут, что он ничего не выдумал.

— Поверят, — подтвердил Кос и посмотрел на небо. — Солнце всходит. Или наши, или немцы — кто-то должен начинать…

Как бы в ответ откуда-то из-за горизонта ухнули минометы, в воздухе медленно просвистели мины и, пролетев над зданием, разорвались во дворе.

— Этими горшками они стену не прошибут, — пробормотал Густлик, пригнувшись рядом с Янеком. — Разве только обмануть нас хотят…

Опять разорвались две мины, и осколки застучали по крыше. Григорий, сидевший под стеной, выглянул через амбразуру и доложил:

— Там за «Рыжим» устанавливают орудие.

Он дал короткую очередь и отскочил, пригибаясь. Янек взял у него бинокль и во время очередной паузы между разрывами проверил слова грузина.

— Зажигай!

— Что? — поразился Григорий.

— Заслон. Солома высохла.

— «Рыжего»?

— Зажигательные в ленту! — приказал Кос, вырвав несколько обычных патронов из металлических держателей. — Где они? — напрасно искал он в ящиках.

Пользуясь наступившей паузой, Елень достал из кармана горсть патронов с черной меткой и молча начал набивать ленту.

— Быстрее, черт! — ругался Кос. — Почему в карманах носишь?

Опять зашипели мины. Пришлось прилечь, переждать разрыв. Едва подняли головы под аккомпанемент посвистывающих осколков, как Густлик, усмехнувшись, обратился к командиру:

— Как бы не проиграть в этой лотерее.

Янек прилег к пулемету, прижал к плечу приклад, но ему помешал Григорий.

— Нет! — Он дернул Янека, и оба скатились между мешками. — Ведь это «Рыжий»!

Сначала их ослепил блеск, затем оглушил взрыв, и посыпался град кирпичных осколков. Только после этого они услышали грохот орудия. Кос потянул за мешок, свалил его на Григория и, подскочив к пулемету, дал длинную очередь.

Солома вокруг гусениц задымилась, на ней показались язычки пламени и замигали, с каждой секундой разгораясь все ярче. Прежде чем артиллеристы сумели еще раз выстрелить, взорвались баки и взрыв взметнул вверх клубы темно-вишневого дыма.

На мгновение установилась тишина. Затем снаряд в стволе орудия взорвался. Начали рваться ящики с боеприпасами. Минометы замолкли. Григорий неподвижно смотрел на огонь, пожирающий ходовую часть любимого танка. Лицо его было каменным, и только по щекам двумя извилистыми струйками текли слезы.

— Ну, ты что? — Кос достал из-под мешков саблю и подал Григорию таким жестом, как ребенку, чтобы он перестал плакать, дают любимого медвежонка. — Нельзя было иначе.

Из леса выскочил низкий бронированный тягач на гусеничном ходу. Он тащил за собой орудие. Описав по полю дугу, тягач остановился между деревьями подальше от пылающего стога. Кос понял, что пришла минута, которой они боялись, и приказал Еленю:

— Бери пулемет — и вместе с ним, — он кивнул головой на Григория, — займите бункер.

— Я бы хотел…

— Взрывай минное поле как можно позже. Когда танки подойдут к стене.

— Янек, но…

— Выполняй, — ледяным тоном прервал его Кос.

Елень против воли поднял руку для отдания чести. Затем, не говоря ни слова, взял пулемет в левую руку, а правой обнял Саакашвили. На первой ступеньке лестницы он еще раз оглянулся на застывшего у амбразуры Коса, держащего у щеки приклад снайперской винтовки.

Прикосновение гладкого дерева и холод металла винтовки нервирует лишь молоденького новичка — настоящего же снайпера успокаивает. Янек не чувствовал теперь никакого волнения. Даже близкий разрыв был не в состоянии оторвать его от оптического прицела с восьмикратным увеличением, через который он видел низкий силуэт орудия, черным жерлом ствола смотревшего прямо ему в лицо.

Вражеские артиллеристы выбежали из глубины леса и в мгновение ока отцепили пушку. Тягач отъехал, а они старательно укрылись за щитком. Не видно ни одного. Но вот из-за пня, пригнувшись, вышел подносчик со снарядом в руках. На какую-то долю секунды его плечо очутилось в перекрестии прицела, и палец Янека мягко нажал на спуск. Грянул выстрел, фашист выпустил снаряд из рук и как подкошенный упал на траву.

Кос, зная, что сейчас нельзя медлить ни секунды, перебежал в другой конец чердака и укрылся за толстой трубой печи. С бьющимся сердцем он ждал выстрела пушки.

От удара дом задрожал. Снаряд отбил угловую часть его с амбразурой. Янек бросился вперед, упал на кучу кирпича, над которым висело облако оранжевой крошки, от которого несло тротилом. И поймал цель в кружок прицела.

Командир орудия выглянул, посмотрел на дымящийся дом и поднял руку, чтобы подать новую команду, но не успел: раненный в голову, он упал навзничь.

Наводчик, однако, заметил вспышку на крыше около трубы, немножко передвинул ствол и скомандовал:

— Огонь!

Заряжающий выстрелил, расчет поспешно зарядил пушку в третий раз.

Наводчик через окуляр визира стал смотреть, как расползается дым, редеет пыль над разбитой трубой, а подброшенный кверху кусок стропила, падая, сбрасывает несколько рядов черепицы.

Янек сразу же после выстрела в командира орудия бросился к лестнице и уже внизу услышал разрыв второго снаряда, удар балки о крышу и звяканье бьющейся черепицы. Пробегая вдоль стены, он добрался до калитки и, приоткрыв ее, вскинул к плечу винтовку в третий раз.

Отсюда пушка была видна хуже, чем сверху: над запаханным полем едва виднелся ствол и верх щитка с прямоугольным окошком открытого визира. Он взял на прицел этот черный прямоугольник и неподвижно застыл. Ждал.

Сверху все еще падали обломки черепицы, сыпалась кирпичная крошка, но Кос стоял, как высеченный из камня. Только палец на спусковом крючке медленно сгибался, чтобы произвести выстрел в нужный момент.

Пуля разбила прицел, ранила командира орудийного расчета, который, схватившись руками за голову, споткнулся о станину и упал в траву. Заряжающий хотел ему помочь, но, как только высунул руку за щит, получил пулю в локоть. Остальные растерялись; беспорядочно ползая, они старались укрыться от пуль. Пушка молчала. Еще одна пуля попала в остатки прицела и разбила стекло, которое осыпало пушку мелкими брызгами.

В эту звенящую тишину вдруг ворвался нарастающий гневный рокот. Из-за деревьев выползли три немецких танка с десантом на броне и остановились на окраине леса. Еще через минуту к ним подъехали два самоходных орудия. Остановились. Массивные чудовища будто исподлобья смотрели глазищами своих толстых стволов. Они выглядели грозно даже в своей кажущейся вялости в неподвижности — только моторы глухо урчали да чуть вздрагивали усы антенн.

Немецкий командир через перископ осматривал предполье — запаханный, легко понижающийся откос, а на нем остатки машины и сожженного танка, орудие без расчета, несколько десятков темно-зеленых трупов. В глубине находился объект атаки — продырявленный снарядами дом с отбитым углом на высоте второго этажа и стены, окружающие шлюз. Поворот перископа — справа два танка, слева два орудия.

— Самоходные орудия? — бросил немец только одно слово.

— Готовы, — ответил ему в наушниках голос артиллериста, и одновременно над броней поднялась рука в толстой кожаной перчатке, подтверждая готовность к открытию огня.

В танке не слышно было ни выстрела, ни свиста пули, которая высекла искру о сталь и рикошетом попала в поднятую руку. В наушниках послышался крик гнева и боли.

— Внимание! — подал сигнал командир. — Всем танкам и самоходным орудиям…

Стволы опустились, как бы присматриваясь к цели, и одновременно выбросили пять клубов огня.

Пять снарядов разбили угол здания, свалили стену, выбросили вверх фонтаны разрывов.

Через амбразуру бункера Густлик увидел этот залп и во второй раз подумал, что в ночь перед форсированием Одера ему напрасно приснилась свадьба. Он схватил котелок с водой, сдул с поверхности кирпичную пыль, отпил несколько глотков, а остаток выплеснул на голову сидящего под стеной Григория, который был подавлен тем, что сгорела ходовая часть «Рыжего».

— Одурел? — Григорий сорвался с места.

Елень, не отвечая, ударил его в грудь открытой ладонью, да так, что грудь загудела.

— Как врежу сейчас! — Григорий размахнулся.

— Потом, — удержал его Густлик. — Я хотел, чтобы ты перестал унывать и разозлился. Теперь бери пулемет.

Дым и пыль осели. Через треугольную дыру в сорванных с петель воротах Елень увидел вдали мчащийся танк, а рядом, совсем близко, под сваленной с крыши балкой, руку, присыпанную землей, и светловолосую голову.

— Гжесь! — крикнул он хриплым, не своим голосом и показал ключи детонаторов. — Стена слева, потом ворота, а вон тот ключ — хата. Как подойдут — взрывай.

Последние слова он договорил уже у двери, после чего выскочил в извилистый окоп. Остановил его пронзительный вой снарядов. Загремели близкие разрывы, посыпались куски земли и дерна.

Еще свистели и жужжали осколки в воздухе, когда Густлик оторвался от стены окопа, выскочил и побежал к воротам, вернее, в ту сторону, где они были, а сейчас на смятых листах жести горела масляная краска. За разбитой стеной видны были три танка, а сзади, в просветах между ними, ползли самоходные орудия.

Густлик наконец добрался до места, где лежал Янек, отвалил кусок стены, отодвинул балку и приподнял с земли друга, который, хотя и был в бессознательном состоянии, однако не выпустил снайперской винтовки из судорожно сжатой ладони. Глянув на танки, он заметил, что они останавливаются для прицельного выстрела.

— Двадцать один, двадцать два, — бормотал он, убегая с контуженым на руках, — двадцать три, двадцать четыре…

Он знал, что четырех секунд достаточно, чтобы прицелиться, и поэтому, не ожидая, упал на дорожку, укрываясь за пышной клумбой, и растянулся рядом с Косом. В это же мгновение на них обрушился свист и грохот разрывов. Снаряды били в стену дома и крошили ее, увеличивая разлом.

Тяжелые осколки вспарывали дерн. Густлик положил тяжелую ладонь на голову друга: может быть, это хоть немного защитит. Он почувствовал острый рывок за ногу. Осторожно подвигал стопой, согнул ногу в колене, чтобы проверить, целы ли кости и мышцы. Все в порядке. Видимо, зацепило только подошву. Тут же вскочил, вскинул Коса на плечи и бросился к входу в бункер.

Саакашвили через бойницу видел только танки, приближающиеся и увеличивающиеся прямо на глазах. Он ждал, когда они подойдут настолько близко, чтобы можно было очередью по смотровым щелям ослепить их перед входом на минное поле.

Когда Елень открыл люк, воздухом смело пыль с бетона. Григорий прикрыл глаза ладонью, отвернулся и только теперь заметил, что Густлик, с лицом, изменившимся до неузнаваемости, укладывает на полу потерявшего сознание Коса.

— Янек, Янечек… — В голосе силезца звучали отчаяние и страх.

Он рванул мундир на груди лежащего. Пуговицы разлетелись в стороны. Густлик осторожно приложил ухо к груди Коса. Сердце билось неровно и слишком тихо. Он торопливо касался рук и ног, отбросил со лба волосы, стараясь найти рану. Осторожно стер кровь с разбитой щеки.

— Танки! — хрипло крикнул Григорий.

Вражеские машины подошли так близко, что скрылись за остатками стены. Был виден только тот, который находился напротив ворот, а в глубине за ним — самоходное орудие. Танк сделал короткую остановку и плеснул огнем. Одновременно раздался грохот нескольких разрывов. Один снаряд попал в броневой колпак бункера, и внутри с потолка посыпалась штукатурка.

— Густлик!

Силезец не обращал внимания на крик. Он тонкой струйкой лил воду из котелка на голову и грудь Коса, лицо его выражало отчаяние и надежду.

Саакашвили понял, что в эту минуту он может рассчитывать только на себя. Он прижался к бетону у самого края бойницы, чтобы быть под защитой стены, немного приоткрыл рот — под верхней губой сверкнули белые зубы.

Танк приближался, вой двигателя становился невыносимым, стальное лязганье гусениц резало уши. Дульный тормоз на конце ствола уже миновал разбитый угол здания и надломленный бетонный столб ворот. Из-за башни на землю посыпался десант, стрекоча автоматными очередями.

Григорий в течение нескольких секунд сжимал ручку подрывной машины и затем резко повернул ее.

Бетон задрожал под ногами. На несколько секунд туча пыли, из которой в стороны вырывались языки пламени, заслонила все вокруг. Затем вверх вырвался белый сноп дыма, и немного прояснилось. Не далее чем в полусотне метров от бункера горела «пантера», в которой рвались снаряды.

Янек открыл глаза и спросил слабым голосом:

— Стреляют?

— Жив! — как ошалелый закричал Густлик. — Жив! Сто чертей тебе в глотку! Жив!

Он выплеснул остатки воды Косу на лицо, посадил у стены, обмотав ему голову мокрым полотенцем, и только после этого бросился на помощь Григорию.

— Наскочили?

— Один.

Елень смотрел, как под ударами снарядов разваливается стена ограды. После того, что случилось с «пантерой», танки не решались входить на минное поле. Они ссаживали десант, который изредка постреливал.

— Готовят какую-то ловушку…

Янек зашевелился, с усилием выпрямил ноги и приподнялся, опираясь ладонями о шершавую бетонную стену. Поправил мокрый компресс, похожий на индусский тюрбан. Медленно двинулся дальше, опираясь плечом о стену, и, не выпуская из рук снайперской винтовки, встал у третьей амбразуры.

В это мгновение из окна дома на первом этаже с шумом и свистом метнулась в их сторону струя пламени. Они отскочили. Дым ворвался внутрь.

Густлик с проклятием бросился, к контактам и повернул ручку правой группы мин.

Стены дома рухнули, похоронив под собой огнеметчика и других пехотинцев, которые проникли туда. Однако теперь бункер открылся для самоходного орудия, которое, притаившись на поле за дорогой, сразу же открыло огонь.

— Разобьет! — крикнул Григорий после первого удара снаряда, простреливая из пулемета предполье, чтобы прижать пехоту к земле.

— А может, и нет, — ответил Густлик и, схватив два фаустпатрона, выбежал из бункера.

Саакашвили и Кос услышали еще один орудийный выстрел, а затем тяжелый взрыв, который сдвинул орудие с места. Едва гусеницы дернулись, как второй фаустпатрон, словно футбольный мяч после сильного удара, просвистел над полем и попал в боковую броню. Самоходное орудие охватило пламя.

— Не разобьет! — победно кричал Густлик, вбегая в бункер. Он еще больше обрадовался, когда увидел, что Кос, прижавшись щекой к прикладу, стреляет из снайперской винтовки. — Стреляешь? Я уж думал… Тьфу, даже не скажу, что думал.

Кос с легкой усмешкой, однако немного скривившись от боли в голове, обнял его за плечи.

— Что меня — кирпичом стукнуло?

— Балкой, — ответил Елень.

— Нехорошо, — сказал Янек.

— Могло быть хуже, — посмеивался Густлик.

— Отходят, — сказал Саакашвили, наблюдая через амбразуру, как отползает пехота и три машины дают задний ход.

— Так, — встревожился Кос. — Станут вне досягаемости фаустпатронов и будут лупить снарядами по нашему колпаку, пока не раздолбают.

На минуту в бункере повисло молчание. Еще один выстрел из винтовки, еще две очереди из пулемета — и, словно подтверждая слова Янека, рядом разорвался снаряд. В амбразуру полетели песок и осколки. С потолка открошилось несколько камней, которые слабо держались в бетонной массе.

Осколок попал в лежащую в углу гармонь Томаша, клавиши и металлические кнопки рассыпались по бетону. Елень бросился к ней, но разбитый инструмент лишь бессильно вздохнул.

— Черт бы их побрал! — выругался Густлик и спросил: — А нам что делать?

— Сам знаешь: только ждать.

Елень, о чем-то думая про себя, поставил в угол саблю Григория и вещмешок Черешняка, положил сверху фуражку ротмистра, поправив ее, чтобы, лежала прямо.

— У него уши опухнут, когда узнает о гармошке, — пробормотал Густлик, а затем, присев на корточки рядом с Косом, обратился к нему: — Янек, а если мы тихонько в шлюз, на баржу и по течению… Ведь сигнала, который должен быть, не будет, а?

Два снаряда один за другим ударили по колпаку, и на левой стене вырисовалась небольшая, но хорошо заметная трещина.

Янек знал, что это означает близкую смерть, однако в ответ на предложение Густлика отрицательно покачал головой. Затем подошел к амбразуре и посмотрел в поле. На переднем плане пылали «пантера» и самоходное орудие, два столба светлого дыма подпирали ясное небо.

В предохраняющей от паводков насыпи, одной из тех, которые густой вогнутой решеткой лежат на низких полях между Одером и узким рукавом, протекающим по старому руслу и называющимся рекой Альте-Одер, пехотинцы в течение одной ночи отрыли командный пункт полка, поспешно замаскировав его пучками тростника и увядшими ветками.

В небольшом убежище, имеющем с западной стороны длинную смотровую щель, стояли несколько штабных офицеров и радистов, телефонист и командир полка, который охрипший голосом кричал в трубку:

— Я говорил, что время перед рассветом — твое! А теперь лезь по голой земле, ползи, но к насыпи должен добраться… Что будет потом — мое дело. Вперед, черт возьми! «Барсук» и «Куница» на исходных позициях. Ждем тебя.

Телефонист на лету поймал брошенную трубку.

— Привести советского разведчика и этого босого танкиста.

— Есть! — ответил начальник охраны штаба и вышел, отвернув брезент.

Полковник в бинокль осматривал луга предполья, городские дома, окруженные зеленью и белизной садов, начинавших цвести. Сады тянулись по лесистому откосу Зееловских высот. Немного левее, над горизонтом, виднелись два светлых столба дыма и слышен был резкий звук непрерывно стреляющих орудий. В то же время вокруг КП было спокойно — лишь трещали автоматы да вели огонь две или три батареи батальонных минометов.

— Хитрецы, — пробурчал полковник, обращаясь к начальнику штаба. — Мы у них под носом, а большинство орудий молчит.

— Ждут, — кивнул головой майор и добавил: — Дамбы — как ловушка. Если даже танкист говорит правду, то за ночь его друзей могли вытеснить из шлюза.

— Ночью не вытеснили, — усмехнулся полковник и показал рукой на узкие столбы дыма на горизонте. — Однако не знаю, теперь…

— «Барсук», — сказал телефонист, подавая трубку.

— Слушаю… Так… Понял… Ждать, только ждать, пока не будет приказа.

Брезентовый полог приподнялся, и вошли Черноусов с Черешняком, а за ними проскользнул хорунжий из комендатуры и остался у дверей.

Полковник никому не дал доложить. Взял Томаша за руку и подвел к смотровой щели.

— Где ваш шлюз?

— Не видно.

— Там? — спросил со злостью полковник и показал рукой вправо.

— Нет. Примерно там, где вон те два столба дыма. Пора бы, гражданин полковник…

— Не мудри. — Командир качнул головой и, легко оттолкнув его, спросил Черноусова: — Много заграждений на плотинах?

— Нет.

— В зданиях?

— Немного. Но над самой землей в стенах сделаны амбразуры. Есть для стрелков, но есть и большие, для орудий, для стрельбы прямой наводкой…

— Около моста на площади расположена зенитная батарея, — вмешался Черешняк и в ответ на вопросительный взгляд полковника сказал: — Я видел.

— Издалека?

— Совсем близко, — многозначительно произнес тот и добавил: — Был договор, чтобы на рассвете красные очереди…

— Старшина, — сказал полковник, не слушая Черешняка. — Остаетесь при штабе до взятия Ритцена, а там встретите своих. Так я договорился по телефону. Город — как ворота в стене. Когда сорвем их с петель, две армии через них двинутся.

— Есть просьба, товарищ командир полка…

— «Четырнадцатый» из «Росомахи», — доложил телефонист.

— Ну и как? — бросил полковник в трубку и с минуту слушал. — Хорошо. Остальное меня касается, как умершего свадьба. Ты на плотине? На плотине?.. Хорошо. Сиди… Что с того, что у вас там пекло! Сделаешь шаг назад — под суд отдам, а кто первым в город ворвется — тому не пожалею награды.

Окончив разговор, он бросил по привычке трубку и приказал начальнику штабной охраны:

— Давай на позицию пулеметной роты, и пусть дадут три длинные трассирующие очереди на те два дыма. Красными. И низко над землей…

— Они уже ждут, — ответил, козыряя, офицер и вышел.

— Есть просьба, товарищ командир полка, — повторил Черноусов.

— Какая?

— Ждать при штабе для того, кто не привык, скучно. Прошу разрешить присоединиться к батальону «Росомаха». Там у меня знакомый сержант, и товарищ полковник говорил…

— Что говорил?

— Насчет медали. Польской пока у меня нет, — показал он на гимнастерку, откидывая плащ-палатку.

Полковник посмотрел ему в глаза, крепко пожал руку и только потом сказал:

— Хорошо.

Черноусов, козырнув, сделал поворот кругом. За ним вышел Черешняк, а за Черешняком, как тень, — хорунжий. Они молча двинулись к передовой, а затем, пригнувшись, побежали по открытому месту. Только в траншее офицер придержал Томаша за плечо:

— Рядовой, вы куда?

— Со старшиной.

— За каким чертом?

— Чтобы поближе… Там товарищи остались, — показал он рукой в сторону шлюза.

В нескольких десятках метров в стороне, с соседнего укрытия, вырытого в насыпи, закудахтал басом ДШК — крупнокалиберный пулемет. Плоской дугой, словно железный прут, раскаленный в огне, перечеркнула небо длинная трассирующая очередь.

10. Половодье

Снаряды повредили бетонное перекрытие блиндажа. Трещина на левой стене увеличивалась с каждым попаданием и наконец разошлась настолько, что образовалась длинная щель с рваными краями, через которую пробивался рассвет, грязный военный рассвет с задымленным небом.

Густлик взглянул вверх красными от пыли глазами, вздохнул и прошептал:

— Не дождемся мы этого сигнала…

Дал очередь из автомата по немцу, приподнявшемуся бросить гранату. Немцев было больше десятка. Прячась за остатками стены и в руинах дома, они ловили мельчайшую оплошность обороняющихся. «Рано или поздно кто-нибудь из них попадет в амбразуру — и тогда конец, — думал Елень, — если только перекрытие раньше нам на голову не свалится».

Два танка и самоходное орудие методически выпускали снаряд за снарядом. К счастью, с фронта амбразуру прикрывали развалины, и снаряды, падая в плоское перекрытие под острым углом, рикошетом отскакивали и с воем, как бы злясь, падали на минное поле за шлюзом, взрываясь вместе с насыщенной тротилом землей.

Густлик снова посмотрел в щель и в первое мгновение не поверил своим глазам, он даже потер ладонью лоб и глаза, — бурую голубизну неба прошили рыжие полосы трассирующей очереди.

— Красная! — закричал он, перекрывая треск пулемета и разрывы снарядов.

Ему не ответили ни стреляющий из пулемета Григорий, ни Янек, притаившийся со своей снайперской винтовкой.

За те несколько десятков минут, которые прошли после того, как была разбита гармонь Черешняка, бой изменил их до неузнаваемости: Саакашвили до крови разбил раненую щеку о бетон, висок Янека, прикрытый чалмой из мокрого полотенца, стал фиолетовым. Оба почернели от дыма, смотрели глубоко запавшими глазами, жадно ловили ртом воздух. Они то отскакивали, то снова приникали к амбразурам, пошатывались, оглушенные непрерывным грохотом и пьяные от порохового смрада.

Гильзы густо устилали пол, звеня при каждом движении ноги.

Кос прицелился и выстрелил. Граната с выдернутой чекой выпала из руки немца, закатилась в кирпичи и с сухим грохотом разбросала их во все стороны.

Один из танков двинулся с места, подполз поближе, стараясь выбрать удобную позицию, с которой он мог бы всадить снаряд в амбразуру.

— Вторая! — крикнул Густлик, показывая на низкую вишневую полосу, и протянул руку в сторону переключателя.

— Подожди, — удержал его Кос.

— Вот бы успеть! Фрицы чувствуют, что повредили эту коробку. Лезут, как собаки к колбасе.

— А что, если это еще не сигнал?

Они перекрикивались, ни на секунду не отходя от амбразур. Затем послышался треск автоматной очереди Еленя, еще одной очереди из пулемета Григория и звук одиночного выстрела. Они ждали, покусывая губы. Пульсирующая в висках кровь отсчитывала драгоценные секунды.

Янек положил руку на переключатель. Даже если бы в этот момент обвалилось перекрытие или внутрь влетела ручная граната, то он все-таки успел бы, хотя бы последним судорожным движением мышц, повернуть металлический рычаг. И если это в самом деле сигнал, если вода дойдет до Ритцена, когда двинутся войска… Тогда никто не смог бы сказать, что Косу слишком рано доверили командование.

— Третья, — прошептал он, видя, как вдоль шероховатого края расколотого бетона проносятся одна за другой красные ласточки, протягивая запачканную дымом красную ленточку.

— Третья! — крикнул он охрипшим голосом.

Все заулыбались, и Кос, облегченно вздохнув, повернул ключ детонатора. Это мгновение придало смысл всей их борьбе. Они глубже натянули шлемофоны. Янек прижал ладонями мокрые обрывки своей повязки к ушам. Еще какое-то мгновение они ждали взрыва, а потом на их лицах застыла гримаса полного разочарования.

Кос повторил движение ключом и снова какую-то секунду ждал. Напрасно. Прикладом он разбил бакелитовый корпус, вырвал кабель и прижал его к контактам аккумулятора. Не двигаясь, они подождали еще несколько секунд, хотя уже знали, что взрыва не будет. Янек сорвал с разбитой головы полотенце и швырнул его в угол. Он почувствовал, как его ладони стали влажными, а между лопаток, посредине спины, потекла струйка пота. Зря, все зря…

Из бездействия их вывела разорвавшаяся невдалеке граната. Они машинально осыпали пулями подступы к бункеру и притаились с оружием у амбразур, понимая, что их шансы резко упали.

И вдруг Густлик взвыл. Протяжный нечленораздельный звук вырвался из самой глубины его груди. Он прыгнул, рванул дверь, ведущую в убежище, повернул ключ и опять дернул, почти вырывая замок.

— Ух, зарежу эту свинью!

— Стой! — Кос припал к нему, схватил за плечо.

— Смотри. — Густлик сбросил его руку.

Он показал на разорванный, торчащий во все стороны пучок проводов под потолком и на сидящего в углу обер-ефрейтора с окровавленными губами, который руками прикрывал голову, ожидая удара.

— У него был нож?

— Зубами, сволочь, перегрыз. Выслуживался, чтобы я его здесь оставил… — Слезы бешенства текли по щекам Еленя. Он перехватил автомат в правую руку, перевел затвор и прицелился.

— Что ты этим изменишь? — остановил его Кос. — Ворота шлюза все равно с петель не сорвешь.

Елень опустил автомат. Минуту стоял, словно его оглушили, потом приподнял голову и посмотрел Янеку в глаза.

— Говоришь, не сорву? — Секунду он еще раздумывал, затем, захлопнув дверь камеры, где сидел пленный, сказал громким шепотом: — С петель?.. Задержите еще хоть на две минуты…

Он бросил автомат на пол и моментально скрылся за дверью.

У Саакашвили кончилась лента, он схватил вторую и перезарядил пулемет.

— Ошалел? — спросил он Коса, кивком головы показывая в сторону люка, через который выскочил Густлик.

Кос дал очередь, вторую, отскочил от амбразуры, через которую от близкого разрыва сыпануло песком, и только тогда ответил:

— Только чудо может спасти нашу пехоту под Ритценом.

— А нас? — спросил Григорий. Он дал длинную очередь, подождал минуту, но ответа не получил.

Стукнув люком, Елень припал у края окопа, который защищал вход в бункер. Перед ним было несколько метров ровной как стол поверхности — взлохмаченный газон, затем — бетонное обрамление шлюза с толстым кнехтом для швартовки. Над самой землей посвистывала очереди пулеметов, пули срезали траву, рикошетировали от стальной тумбы, царапали бетон, словно хотели выдавить кровь из камня.

Густлик подождал, пока разорвется очередной снаряд, и в тот момент, когда на секунду замолкли очереди, а пыль и дым заслонили все вокруг, он бросился вперед и соскользнул через край бетонного обрамления шлюза. Нога на несколько сантиметров не достала до скобы лестницы, сила инерции рванула его вниз, но в последний момент он успел уцепиться за веревку, с помощью которой вместе с Косом перед этим вытаскивал ящики с боеприпасами. Он раскачался на ней, зацепился ногой за скобу; подтянулся и перешел на лестницу.

Задыхаясь, он сбежал вниз на палубу баржи. Извиваясь как уж, укрепил еще два каната за подвижный гак, расположенный на буе. Затем схватил фаустпатрон, прилег у борта и начал старательно целиться в среднюю петлю стальных ворот шлюза.

Густлик нажал на спуск. Огненный язык пламени вылетел из ствола, тяжелый фаустпатрон ударил в металлический болт и лишь погнул его.

Однако не это нужно было Густлику. Положив на плечо трубу следующего фаустпатрона, он прицелился в то место, которое высмотрел во время купания и к которому саперы привязали проволокой взрывной заряд.

У основания дамб, ведущих через подмокшие низинные луга к Ритцену, в неглубоких окопах, за брустверами, едва прикрывавшими головы, под автоматным и минометным огнем лежали пехотинцы, готовые подняться в атаку. Бездействие растягивало минуты, а страх, как влага, вползал под мундиры, проникал до костей.

В кого-то попал осколок. Раненый застонал, зашевелился и тут же был ранен снова. К нему подползла Маруся. Почти не поднимая рук над землей, она старалась разрезать ножом рукав. За ней, прижав уши, Шарик тащил в зубах санитарную сумку. Он полз, прижимая морду к земле.

Черноусов оглянулся на девушку и беспокойно пошевелил усами. Немного дальше, около босого Черешняка, лежал хорунжий из комендатуры. Он пробовал вытереть перчаткой брызги грязи с портупеи и со злостью бормотал:

— Что у них, глаз нет?.. Не заметили очереди… Немногие останутся в живых, пока твой шлюз взорвут.

Грохнул минометный залп — и в нескольких метрах впереди замолк укрытый в воронке пулеметчик. Хорунжий прислушался — не отзовется ли? Поняв, что солдат или убит, или тяжело ранен, решил показать, кто здесь храбрый. Вскочил и побежал.

Томаш выскочил за ним, в три прыжка догнал его и подставил подножку. Оба упали, и только благодаря этому автоматная очередь прошла над их головами. Еще прыжок — и они скатились в воронку.

— Промазали, — с легкой усмешкой сказал офицер, широко открытым ртом ловя воздух. — В следующий раз запомни: не путайся под ногами, — добродушно ворчал он, одновременно освобождая пулемет из рук убитого.

— Не будь дураком, не давай убивать себя.

— Рядовой, вы это мне?

— Нет. В партизанах так говорили. Поговорка такая.

Налетел огневой вал с нашей стороны. Стреляли орудия и минометы. Почувствовав, что это уже подготовка к штурму, немцы также ответили сильным огнем: ровными очередями били пулеметы, полевые орудия били прямой наводкой. Близкий разрыв снаряда обсыпал песком лежащих в воронке.

— Черт бы их побрал! — выругался хорунжий, сплевывая темную от песка слюну.

Томаш не понял, или офицер ругает фрицев, или злится на то, что сержант Кос еще не взорвал шлюз. В ответ на слова офицера он на всякий случай заметил:

— Нужно избавиться от них, а то заживо похоронят.

Огонь не утихал, не давая ни одной из сторон преимущества. На поросших лесом холмах за поселком блеснуло, вверху просвистели снаряды, и тяжелый батарейный залп рванул землю, поднял шесть фонтанов грязи в двухстах метрах за плечами пехотинцев.

— Холера! — буркнул беспокойно хорунжий.

Какое-то мгновение казалось, что наша артиллерия как бы ослабила темп, что враг берет верх, но внезапно на той стороне вспышки стали появляться реже, грохот начал смолкать.

Хорунжий отряхнул мундир, еще раз выплюнул песок и, пристроив ручной пулемет на краю воронки, открыл стрельбу. После двух очередей он высунулся, чтобы лучше видеть, и вдруг крикнул, вытянув руку к Томашу:

— Вода!

— Я же говорил, — спокойно пробормотал Черешняк.

— Вода! За такое дело должны орден…

— Гражданин хорунжий не вернул мне нож и мазь…

— Вперед! — услышали они певучий голос, во все же более могучий, чем шум стрельбы.

Они увидели тучную фигуру сержанта Шавелло, который поднимался с земли. Рядом, из воронки, выскочил щуплый Юзек, вырвался вперед, чтобы прикрыть дядю.

— Ребята! Даешь Берлин! — закричал своим Черноусов и рванулся вперед с развевающейся за плечами накидкой.

Хорунжий сорвался с места, поскользнулся на влажном песке, но, взмахнув ручным пулеметом, удержал равновесие и побежал вслед за первыми пехотинцами.

С пожелтевшей травы, с подмокших борозд, из неглубоких окопов поднимались солдаты, взбирались на дамбу и, разогреваясь, увеличивали темп. Страх перед неизвестностью, который мучил их, когда под огнем ожидали приказа, остался теперь за плечами. Злость, предшествующая рукопашной схватке, росла в груди у них, и вдруг впереди разнеслось хриплое и грозное:

— Урр-а-а! Урр-а-а!

Командир, стоя в стороне, смотрел в бинокль. Он видел, как вода из каналов заливает луга, видел бурые клочья пены, кипящие между домами Ритцена, но, несмотря на это, лицо его было хмурое и напряженное.

— Подтяните пулеметы и немедленно откройте огонь через боевые порядки стрелковой роты. Если у немцев есть на крышах хотя бы несколько пулеметных гнезд… — Он замолчал и махнул рукой штабу: — Идемте.

Когда они подошли к дамбе, то увидели в ста метрах перед собой девушку в каске, которая, стоя на коленях, перевязывала какого-то пехотинца. Затем вскочила и побежала вперед, а за ней — немецкая овчарка, держащая в зубах санитарную сумку.

Со стороны Ритцена, как ошалелые куры, внезапно закудахтали скорострельные пушки. На фоне черных холмов и темно-синего неба над стрелковой цепью вспыхнули осветительные снаряды. Несколько снарядов разорвалось на дамбе, в нескольких метрах перед девушкой и собакой.

— Вызови полковые минометы, — приказал полковник сопровождавшему его радиотелеграфисту с зеленым ящиком на плечах. — Быстрее, сынок, быстрее!

Удары двух фаустпатронов и взрыв части заряда, заложенного саперами, сорвали петлю и вырвали несколько листов из ворот шлюза. Вода, прорываясь через эти пробоины, стекала водопадом, усиливающимся с каждой секундой.

— Экипаж, ко мне! — крикнул Густлик с палубы баржи, стараясь перекричать шум. — Экипаж!

Мощь бьющего с высоты потока начала со скрежетом гнуть ворота.

— Экипаж!

В бункере слышали только взрыв. Кос понял, что случилось, и отдал приказ отходить. Он подтолкнул упиравшегося Григория в сторону люка.

И вот на бетонном обрамлении шлюза на фоне уже ясного неба показался Саакашвили с автоматом через плечо, с саблей на боку. Он ловко вскочил на лестницу и начал поспешно спускаться вниз.

В тот момент, когда он соскочил на палубу, вода сорвала ворота с другой петли, ударила в корму баржи. Наиболее натянутый швартов лопнул со звоном.

— Янек! Янек! — хором кричали Густлик и Саакашвили. Заливаемые высокой волной, они удерживали баграми баржу у металлического крюка.

На фоне неба показалась горбатая фигура Кугеля с вещмешком Черешняка на плечах, с фуражкой ротмистра, которую он перекладывал из руки в руку, медля сходить по скобам.

— Быстрее! — рявкнул Елень. — Погибнем из-за этой гниды. Янек!

Они услышали очередь, и через минуту появился Кос. Он, стоя на скобах лестницы, сделал несколько последних выстрелов из автомата.

Граната, брошенная немецким пехотинцем, описала в воздухе дугу и, попав в бурлящий водоворот в шлюзе, с шумом разорвалась.

— Держи! — крикнул Кос, бросая автомат, а затем и снайперскую винтовку, чтобы освободить руки.

Густлик подхватил оружие на лету. Но, как только он выпустил багор, лопнули натянутые канаты. Багор выскользнул и из рук Григория. Баржа, освободившись, без труда вырвала носовой швартов. Вода, которая полностью сорвала половину ворот, начала раскачивать вторую.

Видя баржу, уносимую течением, Янек оттолкнулся от бетонной стены и прыгнул. Стремительный водоворот подхватил его, покрутил несколько раз и выбросил на поверхность.

Он глотнул воздуха и поплыл. Пена слепила, била в лицо, вода заливала уши, заглушая все звуки. Волны старались перевернуть его, подмять под себя. «Только бы вырваться из шлюза, только бы вынесло на берег», — мелькнуло у него в голове. Он пожалел, что не успел сбросить сапоги, с каждой секундой все сильнее тащившие его вниз.

Вдруг что-то ударило его по голове и обожгло, как бичом, шею. Прежде чем он понял, что это канат, его руки судорожно схватились за шершавую пеньку. Он почувствовал рывок, и какая-то сила потащила его вперед. Он по плечи высунулся из воды и в нескольких метрах перед собой увидел просмоленный борт баржи, а над ним Еленя, который выбирал конец не хуже, чем якорный подъемник.

У Янека внезапно потемнело в глазах. Боль в плечах и ладонях исчезла, утих шум в голове, глаза застлала холодная пелена, и он погрузился в огромную, лохматую тишину.

Затем боль и шум битвы стали возвращаться. Приоткрыв глаза, он увидел над собой усатое лицо Григория и хмурое лицо Густлика. Понял, что еще не время для отдыха.

— Долго? — спросил он.

— Может, минуту, — ответил Саакашвили.

— Несет, как сорванный початок, по склону. А шлюз еще виден, — добавил Елень, опершись на длинный руль. — К левому или правому берегу править? — спросил он, привыкнув к тому, что приказы должен отдавать Кос.

Янек сел и с минуту смотрел на гладкие насыпи, между которыми со скоростью лошади, идущей галопом, их несло половодье. С помощью Григория он встал на ноги. По обеим сторонам тянулись темно-зеленые луга, кое-где покрытые яркими желтыми пятнами.

— В этих зарослях не спрячешься. Правь прямо. В Ритцене больше шансов попасть к своим.

Под штурвалом на мокрой палубе лежал Кугель. Услыхав название города, обер-ефрейтор повернул в сторону сержанта печальное лицо и сказал:

— Никc Ритцен. Ритцен капут…

Опоясанную каналами площадь в центре Ритцена покрыла желтая пенящаяся вода. Волны перекатывались через набережную, заливали подвалы и первые этажи домов. Заглушили шум, погасили огонь. Последним замолчал пулемет, который с рассвета выпускал очередь за очередью и мимо которого ночью спускался по канату Черешняк.

С шумом и хлюпаньем перемешивались проклятия и команды. Вода выламывала двери, срывала мешки с песком, выдавливала наружу окна, уносила технику и оружие, валила с ног людей. На позициях немецких скорострельных орудий вспыхнула паника, но командир батареи быстро ее прекратил. Артиллеристы перетащили орудия из окопов повыше, на газон, и продолжали вести огонь. Вода доходила до осей колес, часть снарядов намокла, однако имелся еще запас на автомобилях. Солдаты по колено в воде переносили их на руках.

Крик «урр-а-а» и резкий треск автоматов приближались с каждой минутой. Наблюдатель, разместившийся на одном из этажей, подбежал к окну со стороны площади и закричал:

— Поляки!

Офицер, стоящий на сиденье вездехода, поднял руку вверх, выждал, пока стрелковая цепь выскочила с улиц на площадь, и скомандовал:

— Огонь!

Языки пламени вырвались из стволов, которые, как собаки на поводках, начали дергаться от каждого выстрела. И этот неожиданный ливень снарядов заглушил крик пехоты. Глухо трещали автоматные очереди, почти неразличимые из-за победного гула зенитной артиллерии.

Справа, за рядом растущих на площади деревьев и за каналом, появились на этажах домов немецкие пехотинцы и начали вести из окон пулеметный огонь.

Именно в этот момент, когда казалось, что атака захлебнулась, что она распадается на ожесточенные схватки штурмовых групп за отдельные дома, на противоположной стороне треугольной площади показался из-за домов нос речной баржи, которую несло течением. В первый момент на нее никто не обратил внимания, но внезапно эта старая деревянная коробка загремела, как крейсер. Из-за бортов, как бешеные, строчили два пулемета. На носу раз за разом появлялась вспышка, и фаустпатроны начали рваться между орудиями.

Немецкие солдаты, затаившиеся в домах и укрывшиеся за стенами, могли перестрелять экипаж баржи в течение минуты — доски не защищали его от пуль, но они этого не сделали. Только что они были вынуждены покинуть старательно подготовленные укрытия в подвалах и, едва заняв в мокрых мундирах новые позиции и произведя первые выстрелы, обнаружили, что на них напали с совершенно неожиданного направления. Кто-то закричал, что их окружают, кто-то, бросив оружие, загремел сапогами по ступеням, и за ним бросились остальные.

Расчет одной из зениток развернул ствол в сторону новой цели, но, прежде чем он успел произвести выстрел, запылал стоящий рядом автомобиль.

Заглушенное на несколько мгновений, снова послышалось «урр-а-а» наступающей пехоты.

Баржа, гремя выстрелами, подплывала все ближе, когда внезапно из окна за каналом кто-то метнул гранату. Грохнул взрыв, на корме загорелась палуба, и повалил густыми клубами дым.

— Не погасить! — крикнул Густлик, выпуская очередной снаряд.

— Прыгай, — приказал Кос.

Не зная, где еще канал, а где мель, они прыгали за борт, стараясь попасть поближе к деревьям.

— В спину печет, а в сапогах мокро, — ругался Елень, выпуская последний фаустпатрон.

— За мной!

Отдав приказ, Янек побежал первым и прыгнул в окно кирпичного дома. За ним Григорий, потом Кугель с вещмешком и последним Густлик, который присматривал за ним. Скрылись вовремя, так как немецкие пули ложились все гуще, стучали о стальные щитки и стволы исчезающих по очереди под водой орудий.

Пылающая баржа скрылась за домами. Через минуту среди покинутых орудий и машин только плескалась вода. Затем, строча из автоматов по окнам, ворвались наши пехотинцы во главе с хорунжим и Томашем.

Из дома, шлепая по колено в воде, выходили артиллеристы с поднятыми вверх руками.

— Знакомые. Это те, что меня ночью подвезли, — объяснял Черешняк и громко считал: — Восемь… двенадцать… пятнадцать… девятнадцать…

— Что это за идиот нам пленных считает? — загремел из глубины сеней грозный бас.

За последним немцем показался ствол пулемета, который, как винтовку, несли в одной руке, а затем грязное измученное лицо силезца.

— Томек! — Елень широко раскинул руки, но заколебался и, вместо того чтобы схватить в объятия, начал объяснять: — Твой мешок приехал на обер-ефрейторе Кугеле, а вот гармонь разбило, хоть и в бункере была. Ты не огорчайся: вся баржа сгорела, все пропало…

— Э-э, ладно, — сказал Томаш, хотя ему было жаль гармошку, и сделал полшага вперед.

Они крепко обнялись.

Григорий, с лицом, измазанным грязью и кровью, сдвинул шлемофон на лоб. Янек оперся на подоконник. Они с улыбкой наблюдали за этой встречей, но тут прибежали оба Шавелло, а с ними запыхавшийся Черноусов. Начались объятия, похлопывания, оклики, из которых ничего нельзя было понять.

Рядом пробегали цепи пехотинцев, продолжавших бой, перебиралась через воду батарея минометчиков, неся на вьюках стволы и плиты своих 82-миллиметровок.

Вода уже начала сходить, опадала, едва доходя до половины голени. Подошел командир полка с несколькими штабными офицерами, связистами и радистами, несущими на плечах радиостанции. Он остановился около танкистов и, прежде чем они успели доложить, спросил:

— Кто первым был в городе?

Черноусов и Томаш глянули друг на друга и почти одновременно показали на стоящего в стороне хорунжего, облепленного грязью, с бурым пятном от мазута на рукаве, с разорванным о колючую проволоку голенищем.

— Младший лейтенант первый, — сказал старшина. — Хотелось мне получить польскую медаль, но у него ноги сильнее.

— Хорунжий два раза пехоту поднимал в атаку, — добавил Черешняк.

Полковник молча достал из кармана медаль «Отличившимся на поле боя» и приколол на грудь вытянувшемуся в струнку офицеру.

— Во славу родины!

— За документом обратишься завтра к начальнику штаба… А вы кто? — обратился он к танкистам.

Кос сделал шаг вперед и доложил:

— Товарищ полковник, мы экипаж танка «Рыжий».

— Водопроводчики?

— Не понимаю.

— Вы открыли кран. Благодарю, я этого не забуду. — Он начал по очереди пожимать руки всем троим.

Командир полка еще держал в своей руке ручищу Густлика, когда сзади к Янеку подкралась Маруся и ладонями закрыла ему глаза.

— Это ты! — догадался парень, и по его тону было ясно, кого он имеет в виду.

— Я. — Всхлипывая от радости, она бросилась ему на шею.

— Экипаж! — сдержанно сказал полковник при виде этой сцены.

Все стали по стойке «смирно», но рука Маруси оставалась на плече Янека. Нетерпеливо повизгивал Шарик, который не понимал, то ли ему бросить санитарную сумку и приветствовать своих, то ли сидеть по сигналу «Смирно».

— Оставайтесь в этом доме, вымойтесь и обсушитесь. Здесь вас найдет ваш начальник.

— Наш генерал? — спросил Густлик.

— Да. А пленных мои пехотинцы заберут.

— Только он останется. — Кос показал на Кугеля.

— Почему? — Командир полка нахмурил брови.

— Мы его уже знаем. Он пригодится коменданту города, когда начнут здесь наводить порядок.

— Хорошо, — кивнул головой полковник, козырнул и ушел за своим полком.

Только сейчас Маруся, которая стояла, прижавшись к Косу, забрала у Шарика сумку, и он начал прыгать от радости, забрызгивая всех грязью и водой.

— Не радуйся, Шарик, — грустно сказал Саакашвили, придерживая лохматые лапы на своей груди. — «Рыжий» сгорел. Остались мы без брони над головой.

— Поздравляю, — обратился Черноусов к хорунжему.

— Я тоже, хотя позавчера и не желал вам добра, — пожал ему руку Кос и добавил: — Действительно, пойдемте сушиться.

Они двинулись в прихожую, толкаясь в дверях.

— С вами лучше потерять, чем с другими найти, — сказал хорунжий.

— Что мы! — ответил Черноусое. — Люди как люди.

— Пан хорунжий! — Идущий сзади Черешняк придержал офицера за руку. — Вы бы отдали мне нож и мазь, а то потом забудете.

11. Бой часов

Нередко время бывает дороже хлеба и патронов. Только не искушенный в солдатской службе новобранец станет раздумывать, мешкать, терять драгоценные минуты в ожидании часа отдыха. Бывалый же фронтовик умеет в мгновенно по команде уснуть, и вступить в бой, едва проснувшись. На коротком привале во время марша он, не мешкая, почистит оружие, пришьет пуговицу, подкрепится сухарем с консервами, зная, что судьба впереди неведома и в любой миг может последовать новый приказ. Умение беречь минуты полезно всякому, кто не склонен бесцельно растрачивать дни своей жизни, а солдату необходимо так же, как и умение метко стрелять.

Когда после овладения Ритценом командир полка приказал экипажу «Рыжего» ожидать прибытия начальника штаба бронетанковых войск армии, танкисты вместе с разведчиками Черноусова тут же обжили кирпичный особнячок на центральной площади.

Первый этаж оборудовали под баню и прачечную, а второй — под комнату отдыха, в большом полупустом зале.

В окна, давно лишенные стекол, а кое-где и рам, выбитых взрывной волной, врывались солнечное тепло и торопливый, пульсирующий говор прифронтовой дороги. В сторону участка прорыва немецкой обороны через город шли батальоны пехоты, двигались артиллерийские дивизионы, ползли тяжелые колонны саперов и транспорты с боеприпасами. На безоблачном небе, словно на огромной голубой чаше, сверкая на солнце, вычерчивали широкие круги два патрульных истребителя.

Аромат весенней свежей зелени смешивался с острым запахом бензина и масла, а рокот автомобильных моторов — с гулом шагов и лязгом оружия. Неслись возгласы и говор, а порой, словно порыв ветра, набегали, разрастались и замирали вдали песни, песни о Катюше, которая выходила на берег; о реке, широкой и глубокой, как Висла, и о Висле, похожей на Волгу; о дымке от папиросы. Слова русские и польские сплетались так, что порой трудно было отличить, кто движется в колонне, кто поет. Солдаты, русские и поляки, заимствовали друг у друга не только махорку и патроны, не только сухари и гранаты, но и слова. Никого не удивляло, если русский спрашивал, например: «Ктура годзина?»[33] или покрикивал: «Напшуд, до дьябла!»[34], а поляк говорил: «бомбежка» и «картошка». Никто этому не удивлялся, ибо в совместном труде и в совместной борьбе нужен и общий язык.

Расцветали яблони и груши…
А я сподни упрасовать муше…[35]

— распевал Саакашвили и не по-грузински, и не по-русски, и не по-польски, а на языке, для всех совершенно понятном.

Он стоял у покрытой одеялом доски, положенной одним концом на подоконник, а другим на перевернутый шкаф, в набедренной повязке из клетчатого платка, похожий на шотландца, и гладил брюки большим портновским утюгом на углях. Он то и дело размахивал им по воздуху, раздувая угли, а когда снова принимался за дело, пар клубами вырывался из-под мокрой тряпки.

На клубах пара, как и на воде или на огне, можно гадать, можно узнать по ним будущее, а порой они свиваются так прихотливо, что ясно виден то танк, означающий дружбу, то лес, предсказывающий дальнюю дорогу, то лента из девичьих кос. Однако сегодня, хотя Григорий и брызгал, не жалея воды, ничего не хотело показываться. Сквозняк из окна начисто сдувал пар, и гадания не получалось. Была бы хоть Лидка, можно бы о сердечных делах поболтать. Голодный голодного всегда поймет. Но она где-то при штабе на командирской радиостанции работает. А там офицеров — что патронов в автоматном диске, и один лучше другого…

Григорий брызнул водой, пришпарил утюгом, с остервенением проехался им по штанине. И что это его вдруг так вывело из себя? То ли Черноусов, монотонно стучащий молотком, то ли Томаш, насвистывающий одну и ту же мелодию.

Черешняк сидел босиком на корточках в углу, подле висевшей на гвозде конфедератки ротмистра и отыскавшегося вещмешка. С унылой миной он пришивал пуговицу, орудуя похожей на шило иголкой и толстой, вдвое сложенной нитью в три локтя длиной. Перед тем как сделать очередной стежок, ему приходилось вытягивать правую руку до отказа, но зато была уверенность, что пришито на сей раз будет крепко.

Томаш шил и размышлял о несправедливости судьбы. Вот, например, хорошая гармонь пропала, а никуда не годные сапоги, оставленные им возле дома в тылу у врага, не пропали. Так и стояли на прежнем месте все время, пока он пробирался через линию фронта, и даже, когда пехота наступала, никто их не тронул, не говоря уж о том, что не разорвало их гранатой. А ведь пропади сапоги — что делать, боевые потери, — ему, ясно, выдали бы новые: не ходить же солдату босиком. А пусть бы и не выдали, он и сам по праву отобрал бы у первого встречного фрица, отобрал бы по праву военного времени. А как же иначе? Где это видано, чтобы на войне какой-то там фриц топал в целых сапогах, а ты голыми пятками сверкал.

Рядом на табуретке в рубашке с засученными рукавами сидел Черноусов. Зажав между колен перевернутый на спинку стул и надев на одну его ножку, словно на сапожницкую лапу, сапог, он прибивал оторванный каблук, ритмично стуча молотком. Наконец старшина снял сапог, осмотрел его и, облегченно вздохнув, протянул Томашу:

— Носи, до победы недалеко, должен выдержать.

Увы, надежде старшины закончить на этом сапожницкие упражнения не суждено было сбыться: с другой стороны один из его разведчиков, худенький, щуплый паренек, уже протягивал вперед босую ногу и подсовывал еще один сапог — аккуратный, изящный, с мягким голенищем.

— Вот черт! — Старшина поперхнулся, едва не проглотив зажатые в углу рта гвозди. — Да сколько у вас ног?

— Две, — предварительно удостоверившись, ответил разведчик и добавил, указывая на аккуратный сапожок: — Это Марусин. Я ей свой отдал пойти с Янеком погулять.

Старшина улыбнулся, но тут же грозно зашевелил усами и указал на связку уже починенных раньше сапог.

— А это что! Расплодились, как тараканы.

— Что такое таракан? — спросил Черешняк, подтягивая короткие голенища.

— Таракан? — переспросил Саакашвили и пожал плечами. — Забыл, как это называется по-польски… Ну знаешь, черный такой, шесть ног, быстро бегает и очень вредный.

— А, знаю, — рассмеялся Томаш, — у нас в партизанском отряде такая загадка была. Это эсэсовец на лошади.

— Неправильно! — рассердился Григорий. — Зачем насекомое обижаешь? Я сейчас вспомню, по-польски это похоже на название одной пустыни… Кызыл-Кум, Кара-Кум, Кара-мух?

— Люх, — уточнил Черешняк. — Не «мух», а «люх».

Сзади, за его спиной, басовито забили часы. Томаш нахмурился, вздохнул и с досадой принялся снова пришивать пуговицу. Саакашвили и Черноусов обменялись понимающими взглядами, покосились на заряжающего и тоже вернулись к прерванным занятиям.

А часы продолжали бить размеренно и чинно, с продолжительными паузами. Затихал уже девятый удар металлического гонга, когда из-за закрытой двери донесся голос Еленя:

— Дорогу, союзники!

Все с любопытством взглянули в сторону двери. С минуту никто не показывался, потом лязгнула щеколда и в дверь просунулась нога. У Густлика, как видно, были заняты обе руки, и он пытался поддеть и открыть дверь носком сапога. Наконец он предстал в дверном проеме, потный, сияющий, с растрепанными от ветра волосами, и, опершись о косяк, остановился, чтобы дать всем возможность полюбоваться добытым трофеем.

Виноградная лоза с листьями величиной с мужскую ладонь, старательно вырезанными из дерева, вилась у него по плечам, по бокам до самого пояса. Среди веток и листьев блестел латунный диск с римскими цифрами и стрелками, а чуть выше массивные дверцы прикрывали дупло, из которого в любой миг могли выпорхнуть горластые кукушки и оповестить время. Венчала все это декоративная доска, на которой недоставало только фамильного герба бывшего владельца. Никто не вымолвил ни слова, и Елень, уверенный, что все онемели от восторга, решил сам дать необходимые пояснения.

— Музыкантов в этом Ритцене не оказалось. Я, Томчик, обшарил с полета домов, а то и больше, заглянул в десяток лавчонок, и нигде ничего. Тут мне и пришла ценная идея… Гляньте, хлопцы, на эти часы… С музыкой! С кукушками и с музыкой…

Черешняк встал, швырнул на вещмешок мундир и шило, не боясь, что спутаются нитки, однако, вместо того чтобы броситься с распростертыми объятиями к Еленю, только покачал головой и, облокотившись о подоконник, отвернулся к окну.

Елень шагнул вперед, дверь за ним захлопнулась.

— Ты что уставился, как на покойника? — набросился он на Саакашвили. — Часов, что ли, никогда не видал?

— Густлик, дорогой, — отозвался Григорий и, поставив утюг на одеяло, подошел к приятелю, — неоригинальный ты человек.

— Какой?

Прежде чем Григорий успел ответить, раздался звучный троекратный удар гонга, и в комнату со стены полилась мелодия штраусовского вальса. Продолжая сжимать в руках принесенное «чудо часовой техники», Густлик поднял голову и теперь только увидел развешанные на крюках и гвоздях часы: простые ходики, часы с боем, с органом, с колокольчиками и курантами; круглые и овальные; с римским циферблатом и с арабским. Все они тикали, размахивали маятниками, и все показывали разное время.

— Эти принес гвардии старшина Черноусов, — тоном музейного гида стал объяснять и показывать Григорий. — Эти — его разведчики, а те, что сверху, — я. Гармошку никто не нашел, и поэтому все…

Не стихла еще мелодия вальса, как из объятий Густлика, тарахтя крыльями, выскочила деревянная птица и во все горло провозгласила: «ку-ку!»

— Возьми! Бери, а то шмякну об пол! — разозлился Елень.

«Ку-ку!» — пронзительно вскрикнула вторая.

Саакашвили подхватил «гнездо» с бойкими кукушками, повесил на гвоздь и хотел остановить. Но едва он подтянул вверх гирю, как вся махина вырвалась у него из рук и бешеным галопом поскакала вперед, оглушительно тикая и кукуя на ходу.

В этот не самый подходящий момент в дверях появился человек в гражданском костюме, с красной повязкой на рукаве и постучал в притолоку.

— Обер-ефрейтор Кугель! — представился он, приложив руку к фетровой шляпе. — Заместитель коменданта города по гражданским делам.

Шлепнув ладонью по деревянному циферблату, Елень усмирил кукушек и при виде немца приосанился, приняв вид, подобающий солдату победоносной армии.

— Вползай, — разрешил он прибывшему. — Как с розами?

— Розы? — Немец сделал печальный жест, потом немного оживился. — Сирень цветет около кирпичного завода, там высоко — и вода не дошла. Немножко есть людей. Старик, ребенок, женщина.

— Заботься о них. Да смотри кабель больше не рви, а то во второй раз спуску тебе не будет. — Густлик подсунул ему кулак под нос.

— Хорошо, — поспешил согласиться Кугель. — Теперь нужно только соединять кабель, восстанавливать, ремонтировать. В ратуше уже убирают, вот-вот часы пойдут…

— С этим можешь не торопиться, — буркнул Елень.

— Я умею быть благодарным, — произнес немец. — Велел вот принести для вас подарок на память, а потом что-то скажу.

Он отступил в сторону, дал знак своим сопровождающим, и те втащили на лямках, перекинутых через плечо, как и пристало профессиональным носильщикам, большой продолговатый предмет, завернутый в скатерть.

— Что это, гроб или шкаф? — спросил Елень.

— Шкаф, — радостно осклабился бывший обер, помогая ровнее устанавливать в углу комнаты принесенный предмет. — Шкаф, а внутри…

— Шнапс, — подсказал Густлик.

— Нет. — Кугель приподнял угол скатерти и стал под ней копаться. — Чтобы время шло хорошо, — добавил он таинственно, а потом одним движением, словно открывая памятник, сбросил скатерть… с больших кабинетных часов. Весело звякнув, они стали бить так громко, будто хотели разбудить весь мир.

Это уже было слишком даже для флегматичного Еленя. Не в силах овладеть собой, он перекинул автомат со спины на грудь, подскочил вплотную к гостю и яростно прошипел:

— Катись колбасой!

— Их ферштее нихт! — наморщил брови Кугель и переспросил: — Колбаса? А сыр надо?

— Сгинь, мигом! — во весь голос заорал Густлик, занося руку, но на полпути задержал ее и замер, вытянувшись по стойке «смирно».

В комнату в черном танкистском комбинезоне вошел генерал. Усталым движением он стащил с головы шлем, открыв лоб, совсем белый по сравнению с запыленным и загорелым лицом.

Кугель и два его помощника проскользнули между штабными офицерами и автоматчиками охраны, поняв, что тут сейчас не до них.

Две-три секунды царило неловкое молчание. Черноусов ждал, что поляки сами отдадут рапорт своему командиру, но потом, когда начали мерно и чинно бить кабинетные часы, подаренные обер-ефрейтором, и он и Елень одновременно выступили вперед:

— Товарищ генерал…

— Гражданин генерал… — переплелись их голоса. Верх одержал мощный бас силезца: — Группа советских разведчиков и экипаж танка «Рыжий» находятся…

Густлик умолк, подыскивая подходящую формулировку. Воспользовавшись наступившей паузой, неожиданно вмешался Саакашвили и тихим, грустным голосом, совсем не по-уставному произнес:

— Нет больше «Рыжего»… Остались мы без брони над головой…

— Я знаю, — спокойно ответил генерал и, указывая на дым, валивший от одеяла из-под раскаленного утюга, добавил: — А сейчас останешься еще и без штанов.

Григорий схватил утюг, плеснул, водой из котелка на тлеющее одеяло.

— Потеряли мы машину. Дело было так… — начал было рассказывать Густлик, но, услышав за спиной мелодичные серебряные звуки музыкальной шкатулки, наигрывающей менуэт, сбился и умолк.

— Я знаю, — выручил его генерал. — В сложной ситуации вам встретился немецкий капитан, указавший направление отхода. Этот же капитан два часа спустя обо всем доложил нам по радио.

— Вот черт… — буркнул Елень и, скрывая удивление, подтвердил: — Так точно, гражданин генерал.

— А где командир танка?

Черноусов выступил на полшага вперед и доложил:

— Он с Марусей пошел в город искать гармонию.

— Между ними давно уже гармония…

— Гармошку Черешняка, — пояснил Густлик. — Ту, что осталась от Вихуры. Пропала она.

— Напомните сержанту Косу, что он до сих пор не представил мне рапорта.

— Какого рапорта?

— Письменного. Он знает. У нас была с ним беседа на эту тему, когда его из контрразведки доставили…

Генерал умолк, и в наступившей тишине явственно раздалось тиканье обер-ефрейторского подарка и, что совсем уж некстати, бешеный галоп густликовского «чуда техники», выстреливающего секунды со скоростью пулемета. Однако генерал, казалось, не услышал, или, вернее, не заметил этих звуков, занятый своими мыслями.

— Товарищ механик, — обратился он к старшему по званию из танкистов, и Саакашвили, отставив утюг, вытянулся по стойке «смирно». — В четырнадцать часов я ввожу в бой маневренную танковую группу с рубежа пять километров западнее Ритцена. В одиннадцать пятнадцать всему экипажу быть в сборе.

Часы с маятником, случайно заведенные Григорием, как раз показали одиннадцать, и над самой головой командира, выскакивая из резной виноградной листвы, наперебой хрипло закуковали кукушки.

Генерал удивленно взглянул на часы.

— Ерунда. Вам надо их сверить. — Он повернул голову и увидел стену, увешанную часами. — Это что еще такое? Мародерство!

Деревянная птаха прокуковала последний раз и юркнула в свое убежище. В комнате воцарилась тишина. Нарушил ее Томаш своим спокойным звучным голосом:

— Они же не золотые, и такие здоровенные, что их не утащишь. Они просто взяты в плен, гражданин генерал.

— В плен, говоришь? — задумался командир. — Возвращают время, украденное войной… Ну ладно, — махнул он рукой и напомнил: — Буду здесь в четверть двенадцатого.

Танкисты стояли еще по стойке «смирно», провожая офицеров штаба армии, когда из-за двери осторожно выглянул Кугель.

— Господин унтер-офицер, — робко обратился он к Еленю.

— Подслушиваешь?

— Нет.

— Что тебе?

— Кое-что сказать.

— О часах?

— Нет. На кирпичном заводе прячется один немец. Он бежал из концлагеря на заводе боеприпасов в Крейцбурге…

— Слушайте, что я вам скажу! — воскликнул Саакашвили, до этого задумчиво хмуривший брови.

— Подожди, — прервал его Елень и повернулся к обер-ефрейтору. — Пусть не боится. Дай ему поесть и что-нибудь из одежды. — Густлик, похлопывая Кугеля по спине, легонько вытолкал его из комнаты: ему любопытно было послушать, что хочет сказать Григорий.

— Вы слышали, генерал сказал: танковую маневренную группу. Значит, нам дадут танк.

— Горит, — показал Густлик на утюг, из-под которого снова валил густой дым.

— Пускай горит, доска толстая, — махнул рукой Григорий.

Схватив в правую руку саблю, а в левую свои недоглаженные брюки и размахивая ими, как флагом, он пустился по комнате вприсядку.

— Гамарджвеба! Победа! Звыченство! — выкрикивал он на всех известных ему языках.

— Нет, нас, наверное, возьмут как десант, — покачал головой Томаш.

Слова Черешняка подействовали на Григория как ушат холодной воды. Он остановился и умолк. Потом нехотя залил водой тлеющую доску, поставил на мокрое дерево утюг и, прыгая на одной ноге, стал натягивать брюки.

Густлик тоже было помрачнел, насупился, но его природный оптимизм скоро взял верх.

— Как прикажут, так и будет, — махнул он рукой. — Только война идет к концу, людей становится меньше, а танков все больше, так что могут и дать.

— Нужно Янека поскорее найти, — напомнил Саакашвили.

— И Марусю, — добавил Черноусов.

— А то, гляди, начнут думать, как сделать, чтобы после войны людей было больше, тогда скоро их не жди, — рассмеялся Густлик. — Где вот только их искать?

— Как это где? — не отзываясь на шутку, ответил старшина. — За городом, где зелени много. Немец говорил, что рядом с кирпичным заводом сирень цветет.

С рассвета, после того как был захвачен Ритцен и кончилось наводнение, они не теряли времени даром, и теперь перспектива возвращения на передовую не застала их врасплох. Все успели уже вздремнуть после трудов бессонной ночи, и никто не захотел оставаться в доме. На поиски Янека отправились все трое.

В центре городка трактор, сотрясаясь от натуги, стаскивал с улиц во дворы разбитые орудия, а многочисленные группы, сформированные Кугелем, сметали с тротуаров битое стекло и груды штукатурки, разбирали развалины разрушенного бомбой дома. Войска неудержимым потоком все еще катились на запад, в сторону поросших лесом холмов.

Боковые же улочки были пустынны и не носили никаких следов войны. Шаги танкистов отдавались негромким эхом. В железных скобах под воротами, в окнах и на трубах торчали шесты, палки, жерди, а на них развевались полотенца, наволочки, простыни, удостоверяя шелестом белого полотна, что захваченный город не намерен оказывать сопротивления. Кое-где в окнах мелькали порой бледные лица, торопливо отступавшие в полумрак квартир.

Друзья свернули в проулок, держа направление на трубу кирпичного завода, и неожиданно встретились с нестарым еще человеком, толкавшим перед собой детскую коляску, нагруженную пакетами, свертками и объемистым мешком фасоли. Немец сделал было движение, словно собираясь все бросить и бежать, но, поняв, видимо, что шансов у него мало, пересилил себя и продолжал идти навстречу, низко опустив голову.

Танкисты с любопытством смотрели на его зеленый свитер и серые штатские брюки, заправленные в новенькие армейские сапоги. Свитер и сапоги либо только что были выданы, либо просто украдены с военного склада.

— Мой размер, — на глаз определил Черешняк, когда встречный поравнялся с ним.

Мужчина отпустил ручку, и коляска с разгона прокатилась еще несколько метров. Вытянувшись по стойке «смирно», немец медленно поднял руки. Теперь только друзья заметили, что вместо правой руки от локтя у него кожаный протез на металлических шинах.

— Если брать, так бери, — буркнул Елень.

— Нет, — решил Черешняк, — дохожу в старых.

Не оглядываясь больше на инвалида, они пошли дальше.

— Интересно, скольких он расстрелял, прежде чем потерял руку? — спросил Григорий и, не ожидая ответа, сам тут же добавил: — А может, и не расстреливал…

Мостовая кончилась, и вдоль рва мимо большого сада они вышли на окраину города. Дальше тянулся пустырь, поросший редким кустарником и сначала полого, а потом все круче поднимавшийся вверх. На склоне рыжели заросшие бурьяном печи, серела крыша сушилки и торчала труба, изгрызенная снарядами.

Приятели остановились среди яблонь, покрытых лопнувшими бледно-розовыми почками, готовыми вот-вот совсем распуститься. Густлик, выступив на шаг вперед, стал осматривать в бинокль местность и сразу же на фойе рыжеватой поляны заметил овчарку.

— Старшина правильно говорил, — произнес он, обращаясь к друзьям. — Шарик здесь, — значит, и хозяева недалеко.

Положив руки на автомат, он широким шагом двинулся вверх по склону. За ним, в нескольких шагах по обе стороны, следовали Григорий и Томаш. Один просматривал местность справа, другой — слева, прикрывая ведущего, — эта привычка сохранится еще долго после войны. Когда-нибудь в будущем сын или дочь обратят на это их внимание, а они улыбнутся смущенно и обратят все в шутку, ибо фронтовые привычки становятся смешными в мирное время.

В апреле 1945 года шла еще война, но здесь, на окраине Ритцена, было тихо и спокойно. Звуки боя долетали сюда приглушенные расстоянием, а движение на шоссе отсюда слышалось, как шум далекой реки.

— Пан плютоновый, — проговорил Черешняк после некоторого раздумья.

— Я же разрешил называть меня по имени, — обернулся Елень.

— У меня такой вопрос, что лучше по званию.

— Ну, что тебе?

— Если бы мы не так спешили вперед, меньше бы людей погибло, а?

— Неправильно, — горячо возразил Саакашвили. — Если фрица не гнать, то он через километр зароется в окопы, нашвыряет мин, и опять его выкуривай… Надо гнать, пока не опомнится.

— Это одно, — поддержал его Елень. — А другое дело — в лагерях и тюрьмах томятся люди. Что ни час, то смерть новые тысячи косит. — Он задумался на минуту и вспомнил: — Кугель говорил, что здесь на заводе какой-то узник прячется, бежавший из лагеря…

Они подошли к Шарику, который давно уже поглядывал в их сторону, махал хвостом, но с места не трогался.

— Где Янек? Где Маруся? — спросил Григорий.

Пес заскулил и ткнул носом в палку: ведено, мол, караулить, так что с места сойти не может.

— Ну, я это возьму. — Густлик поднял палку. — Теперь пошли?

Опустив к земле нос, ловя четкий запах следа, собака двинулась в сторону трубы и печей, полускрытых неровностью местности.

— Давайте покричим, — предложил Томаш, набирая в легкие воздух.

— Молчи, — остановил его Густлик и добавил с лукавой миной: — Застигнем их врасплох.

Все трое рассмеялись и пригнулись пониже, чтобы Янек не заметил их раньше времени. Бежавший впереди Шарик вдруг остановился и застыл с поднятой передней лапой, словно делал стойку на зверя. Он не издал ни единого звука, только ощетинил на загривке шерсть и яростно оскалил клыки.

Выражение озорного веселья вмиг слетело с лиц танкистов. Пригнувшись к земле, они взвели затворы автоматов. Потом, скрываясь за кустами, осторожно двинулись вперед, пока перед ними не открылся вид на основание трубы и печь для обжига кирпича.

Там стоял здоровенный детина в сапогах и черных брюках галифе. Сжимая в руке пистолет, он выглядывал из пролома в стене печи и поминутно бросал нетерпеливые взгляды на часы.

Григорий и Томаш вопросительно взглянули на Густлика. Елень прижал палец к губам, а потом широким взмахом руки показал, чтобы они обходили печь с тыла. Сердце у него сжалось в предчувствии беды. «Черт его знает, сколько там в развалинах сидит таких вот с пистолетами».

Затем он вместе с Шариком отступил немного назад и пополз к заводу через заросли сирени.

Со стороны города, с ратуши, донесся глухой, низкий бой часов, пробивших половину одиннадцатого и возвещавших уцелевшим жителям о том, что начался отсчет нового времени.