Четыре танкиста и собака. Януш Пшимановский

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7

10. Западная граница

Колонна шла ночью с потушенными фарами, между машинами выдерживался большой интервал. Мчались сквозь мрак с низким ревом, гремя стальной чешуей, словно длинный, пятикилометровый дракон из волшебной сказки или, скорее, как всадники, закованные в латы, едущие освободить землю от дракона.

Проезжали через темные деревни, без единого огонька в окнах, хотя и не спавшие. Люди глядели им вслед из-за плетней и из окон домов, махали им платками и шапками, бросали им, невидимым, хотя известным и близким, на дорогу цветы, лишенные ночной темнотой красок, но тем прекраснее, потому что их цвет танкисты могли определить по запаху.

До полуночи танк вел Саакашвили. Янеку Василий приказал спать. Кос отнесся к этому со всей серьезностью. Раньше, в самом начале, он не мог понять, как можно засыпать по приказу и пробуждаться по команде, Как можно видеть сны в гудящем мотором танке. Но он научился этому, а самое главное, он понял, что нельзя просыпаться до подъема, нельзя вставать позже, чтобы потом не спешить, нельзя перед сном помечтать с открытыми глазами в темноте, потому что время рассчитано и силы рассчитаны. Время и силы принадлежат не тебе, а экипажу, танку, танковой бригаде.

Сейчас он спал, но часто просыпался и снова впадал в дремоту. Не то наяву, не то во сне виделась ему Польша как мечта и Польша как правда, как действительность. Первая была прекрасной, не было в ней людей, подобных могильщику и тем, кто в Люблине отворачивал лицо, чтобы не смотреть на солдат. Вторая была намного грубее. Не такая дружелюбная. Он не мог определить и решить, какая из них лучше. Когда засыпал, более близкой казалась ему та, из грез; когда просыпался и ощущал под спиной металл, кожу сиденья, а прямо перед собой гладкий приклад пулемета, когда через открытый люк лились на него запахи полей, лучшей казалась ему эта, другая, более трудная, зато настоящая.

Он радовался тому, что они едут на фронт, где окопы четко отделяют друзей от врагов, добро от зла. Вместе с тем к этой радости примешивался страх, пока не за себя, не за свое хрупкое тело, а за то, подойдет ли он экипажу, не подведет ли, как во время учений, на которых генерал сказал: «Вы проиграли бой», а Василий показывал часы.

Они ненадолго остановились в открытом поле, среди лугов. Как лишенные ветвей и коры стволы деревьев, торчали, нацелившись в небо, орудия зенитных батарей. Казалось, здесь вырос целый лес. Саакашвили обежал вокруг танка, ощупал руками бандажи на роликах — не перетерлись ли, затем вернулся, и они поехали дальше.

Янек сидел за рычагами управления, а Григорий, заняв его место, свернулся в клубок. Подложив под голову ватник, он заснул крепким сном. Через открытый люк, словно через двери дома в горах Кавказа, входили звезды в танк и к нему в сон.

Мотор работал ровно, гладкое шоссе было пустынно. Нужно было только следить за красным огоньком стоп-сигнала на танке, идущем впереди. Кос сидел почти неподвижно. Иногда только легким движением рычага изменял направление — повороты попадались редко.

Вспомнился Янеку один давнишний вечер. Он возвращался с матерью и отцом с прогулки на моторной лодке в Пуцкой бухте. Так же, как и сейчас, ровно гудел мотор, и, как сейчас, легкий ветерок обдувал его разгоряченное лицо. Они с матерью сидели на носу лодки и смотрели на приближающиеся огни Гданьска. Внезапно с какого-то военного корабля взлетела ракета, и Янек испугался, вздрогнул. Мать прижала его к себе покрепче: «Не бойся. Пока ты с нами, ничего с тобой не случится». А отец сказал: «Что за нежности! Всегда он с нами не будет. Он не должен ничего бояться, даже когда будет один».

В груди неожиданно поднялась волна грусти. Он знал, что матери нет в живых и отец погиб. До сих пор Янек не отыскал никаких следов отца, даже приблизительно не установил, что же с ним все-таки стало. Сейчас он один, затерянный в этой ночи. Ведет танк к линии фронта, навстречу сражениям. И если он погибнет, то никто, абсолютно никто…

— Как дела, Янек? — раздался в наушниках голос Семенова.

— Все в порядке. Температура воды и масла нормальная…

— Я не о том спрашиваю. Как в остальном?

— Спасибо. Все хорошо.

Перед рассветом они снова поменялись местами. Теперь уже Янек погрузился в сон, глубокий, тяжелый. Засыпая, он чувствовал только затвердевшие от напряжения мышцы плеч и ног.

В предрассветных сумерках танки въехали в лес, и, прежде чем небо из темно-синего сделалось голубым, а деревья вновь обрели украденное воровкой ночью зеленое одеяние, остановились под ветвями сосен и замерли. Моторы замолчали один за другим, в лесу постепенно воцарилась тишина, а с запада, откуда-то совсем близко, начал доноситься нервный грохот орудий и минометов. В паузах слышался сухой треск очередей. Время от времени сверху волной налетал рокот моторов и внезапно обрушивался ревом рвущихся бомб. Но даже их не слышал Кос. Он спал, уткнувшись лицом в шерсть Шарика, который, боясь его разбудить, одну лапу неподвижно держал поднятой вверх.

— Янек, Янек, вставай! Спишь, как старый солдат. Просыпайся и вылезай. Генерал пришел.

На этот раз сбор проходил не как обычно. Никто не строился в шеренги, все садились группами в тени, прислонившись спиной к стволам деревьев; генерал стоял около толстой прямой сосны, курил трубку и спокойно ожидал, когда все соберутся.

Глядя на танки, которые укрыл лес, на своих танкистов, он мысленно прикидывал, какую грозную силу представляют восемьдесят пар боевых машин и свыше двух тысяч вооруженных людей, которыми командовал.

Почти сорок лет назад его отца царские жандармы схватили на баррикадах Лодзи. Высланный вместе с семьей, он оказался далеко от родины, в Сибири. Родителям не пришлось дождаться, зато их сын теперь возвращался на родину, да к тому же не с каким-нибудь там пустячным приданым.

От плацдарма на западном берегу Вислы до Варшавы шестьдесят километров, а в ста километрах от него — Лодзь. Конечно, удар будет нанесен не сразу, нужно сосредоточить силы. Сейчас главное заключалось в том, чтобы удержать этот клочок земли, который является своеобразным трамплином. А когда фронт придет в движение, генералу хотелось бы быть со своей бригадой на острие бронированной стрелы, прогрохотать гусеницами по булыжной мостовой — по ней когда-то его отец ходил на прядильную фабрику, а потом из этого же булыжника строил баррикады в дни революции.

Генерал увидел, что подошел последний экипаж, затянулся еще раз, выпустив клуб дыма, выбил пепел из трубки о каблук сапога и сделал полшага вперед. Косой утренний луч солнца, такой же светлый, но еще не такой горячий, как в полдень, только что выкупавшийся в росе, упал ему на плечи и волосы.

Янек только сейчас заметил, что на командире новенький, хорошо сидящий, может быть впервые надетый, мундир. Серебряные змейки на рукавах и погонах блестели, еще не припудренные пылью.

«Как на праздник…» — подумал Янек.

— Праздник у нас сегодня, ребята, — заговорил генерал. — Идем за Вислу…

Неожиданно послышался нарастающий свист, затем бульканье разрываемого над головой воздуха. За лесом, в стороне дороги, по которой еще недавно двигались танки, блеснул огонь, прогремели взрывы. Летевшую над деревьями ворону подбросило вверх, завертело, и она, похожая на черный крест, бессильно упала на землю, убитая взрывом.

Генерал, не обернувшись, спокойно продолжал:

— За Вислой советские гвардейцы захватили плацдарм. Гитлеровцы бросили против них одну дивизию, другую. Их остановили. Тогда они бросили третью, танковую, названную именем Германа Геринга. Там сейчас, ребята, тяжело, очень тяжело. — Генерал на минуту умолк: не хотел говорить, что в этой дивизии в три раза больше танков и в семь раз — людей по сравнению с польской танковой бригадой. — Немец беспрерывно бомбит переправы, бьет из артиллерии, бросает все новые и новые силы в бой и прижимает гвардейцев к реке. Командование могло бы послать на помощь одно из советских танковых соединений, но как раз сейчас ни одного нет под рукой. Командование фронта посылает на плацдарм нас. Так оно, конечно, и должно быть, потому что оттуда дорога ведет к Варшаве… Знаю, для многих это будет первый бой. Но я верю вам. Знаю, вы будете достойны имени гвардейцев, не ударите лицом в грязь. Готовьте машины, скоро двинемся к переправе.

Минуту спустя вверху, приближаясь, стал нарастать беспокойный низкий рокот моторов; затем захлопали зенитки, и над головой появились бомбардировщики, стремительно размыкая строй. С противоположной стороны, от солнца, к ним соскальзывали остроклювые «ястребки» — истребители. До земли дошел треск, будто рвали полотно. Один из самолетов задымил, а остальные, еще не выйдя на цель, разом высыпали свои бомбы.

Металлические капли замелькали на солнце, стремительно разрастаясь в размерах. Они обрушились на землю, и все задрожало вокруг, заходило ходуном. Бомбы упали за лесом. Горячее дуновение принесло грохот разрывов и смрад тротила. В косых лучах солнца завертелись пыль и комья земли.

— Скоро на переправу, — повторял генерал, оставаясь стоять на том же месте. — Идем на ту сторону. Запомните, назад пути нет. Где мы — там граница родины. Это все.

Он отряхнул с рукава пыль, пошел вперед, но вдруг остановился и позвал поручника Семенова.

— Танки командования переправляются за первой ротой. Вы пойдете к деревушке Острув, где остановится штаб бригады, будете находиться в резерве. Если понадобится, пошлем вас на помощь.

— Ясно, товарищ генерал.

— Хорошо… А как там Янек? — спросил он. — О том сбитом самолете и о пленных я уже знаю. Об озорстве на мосту не хочу знать. Присматривай за парнишкой, чтобы беды какой не случилось… Зелен еще и горяч очень… И еще одно: пойдем со мной к машине, я дам тебе для него шлемофон. У меня есть другой. В нем хорошие наушники. Надо, чтобы связь с вами была лучше, чем на учениях.

Несколькими минутами позже Янек уже примерял генеральский подарок. Шлемофон был ему впору, будто специально для него изготовлен, но радоваться было некогда: весь экипаж готовил машину к бою. За время многочисленных переходов, маршей и остановок в машине набралось много ненужного барахла. Сейчас все это они выбрасывали, чтобы ничего не болталось в танке, чтобы просторней и свободней в нем было, не мешало в бою, чтобы как можно меньше пищи для огня осталось внутри. Только для Шарика после непродолжительного спора оставили в углу ватник.

Проверили еще раз оружие, боеприпасы, мотор. Даже старый топливный насос, который они поставили вроде бы временно перед учениями, и тот работал исправно.

После обеда дел никаких не было. Все четверо забрались под танк, улеглись на траве. Стоял августовский зной; к полудню он пробрался и под деревья, но здесь, между гусеницами, было немного прохладней: продувал сквознячок.

Лежа на спине, Янек смотрел на плоское днище танка, к которому пристали комья земли. Вокруг круглого аварийного люка ползал жук.

— В конце сорок второго года, а точнее, семнадцатого декабря двадцать четвертый танковый корпус, в котором я служил, форсировал Дон под Верхним Мамоном и был введен в прорыв, — начал Василий, откусывая сладкий желтоватый кончик стебелька сорванной травинки.

— Погоди! — перебили его сразу все трое, перевернулись со спины на живот, подползли поближе, чтобы лучше видеть и слышать. — Теперь рассказывай.

— Мы быстро продвигались вперед, громили все, что преграждало нам путь. За пять дней танки отмахали двести сорок километров. Двадцать третьего декабря сильные группы гитлеровцев попробовали нас остановить, но мы их смяли и вечером захватили Скосырскую. Было разбито много машин, потеряли много людей; мотострелковая бригада осталась сзади, не хватало горючего в боеприпасов…

— Вы имели право отходить, собрать силы. Машина не человек, без горючего не тронется, — заметил Саакашвили.

— Мы тоже так думали, — улыбнулся Семенов, — но командир, генерал-майор Баданов, решил иначе. В два часа ночи мы снова пошли вперед, проделали тридцать километров и в половине восьмого утра по сигналу залпа дивизиона гвардейских минометов внезапно атаковали станицу Тацинскую. На станции захватили состав цистерн с горючим и пятьдесят самолетов, огромные продовольственные склады, а на аэродроме — до трехсот пятидесяти самолетов — бомбардировщиков, истребителей и транспортных, которые не успели подняться. В этот день немцы вышли нам в тыл.

— Нужно было все разбить, сжечь и уходить, — заявил Елень.

— Надо было удержать то, что заняли, — возразил Семенов. — Тацинская находится у железной дороги, которая ведет с запада к Сталинграду. Мы вгрызлись в землю и оборонялись. Гитлеровцы бросили против нас соединения, которые должны были с запада идти на помощь Паулюсу, и атаковали беспрерывно. На третий день к нам прорвались три автоцистерны с горючим и шесть грузовиков с боеприпасами под прикрытием пяти тридцатьчетверок, подошла мотострелковая бригада. Бои становились все жарче, но когда над землей торчит только одна башня танка, то попасть в него нелегко. Продержались мы четыре дня и только на пятый ночью по приказу штаба армии после внезапного удара вышли из окружения уже как второй гвардейский Тацинский танковый корпус. Это наименование нам присвоили за овладение Тацинской…

— Наименование и часы, — напомнил Саакашвили. — На твоих часах есть надпись…

— Да, такой корпус — это сила, — задумчиво произнес Янек.

— Сила, — согласился Василий, — но не по численности. Двадцать восьмого декабря в Тацинской у нас было тридцать девять средних танков Т—34 и пятнадцать легких Т—70, а это всего половина нынешнего состава нашей бригады… Я рассказываю вам об этом потому, что, может быть, уже сегодня мы произведем первые выстрелы по врагу.

Поручник поднял голову от травы и своими разноцветными глазами посмотрел на лица товарищей.

— Ребята, помните о двух вещах, самых главных для танкиста, — медленно произнес командир, старательно выговаривая каждое слово. — В наступлении все дело решает скорость. Как тронулся с места, гони вовсю вперед, не оглядывайся по сторонам, не мешкай. Ищи врага там, где он тебя не ждет… А в обороне — зарывайся в землю по уши, подпускай врага поближе и бей наверняка…

Все трое смотрели на него с вниманием, а Елень даже потихоньку шевелил губами, видно повторяя про себя эти советы.

— В общем, скоро все это нам придется испытать в деле, — рассмеялся звонко Василий. — А пока воспользуемся моментом и попробуем немного вздремнуть. Неизвестно, когда еще поспать придется.

Он закрыл глаза и спокойно, ровно задышал. Со стороны переправ долетали звуки разрывов, за Вислой нервно погромыхивала артиллерия. Янек Кос пробовал думать то об одном, то о другом, но ритм дыхания спящих товарищей путал его мысли, и вскоре он сам уснул.

Встали на закате, сполоснули лицо водой из ведра, надели комбинезоны, затянув их поясами. Вестовые, перебегавшие от машины к машине, вместе с приказом принесли новости:

— Мост разбит… Первая рота переправляется на пароме. Двух телефонистов ранило… Где-то, наверно, прячется немецкий наблюдатель и по радио корректирует огонь… Танки взвода управления на переправу!

Остатки дневного света еще держались на рыжей коре сосен, но внизу все быстрее разливался мрак, мигали зеленым и красным светом сигнальные фонари. Ехали сначала по опушке леса, затем через мостик, дорога вошла в ивняк, извиваясь по сыпучему песку. По скату сползли вниз, миновав скелет сожженного грузовика и разбитое, поваленное набок орудие без колес. Потянуло речной сыростью.

Василий подал команду:

— С машины!

Втроем пошли вперед к помосту из не очищенных от коры стволов, а за ними сапер с фонариком в руке, пятясь, показывал дорогу механику. Саакашвили действовал уверенно, осторожно подвел танк к помосту и плавно въехал на паром. Танк хорунжего Зенека уже стоял впереди слева, а их машине определили место сзади справа — так они и стояли на пароме, как два черных знака на карточной двойке пик. Едва умолк мотор, затарахтела моторная лодка, натянула стальной трос, который, продолжая дрожать, ударил еще несколько раз по воде. Между помостом и паромом стала расширяться полоса воды.

Паром был сделан из двух барж, соединенных друг с другом. Кроме танков на него погрузились взвод автоматчиков и отделение противотанковых ружей, потом вскочили несколько советских солдат, тащивших ящики с боеприпасами. Все молчали, словно разговор мог выдать их врагу, а молчание могло оградить от опасности.

Восточный берег уже растворился в темноте, а очертания западного можно было только угадывать по черным вершинам тополей, вырисовывавшимся на фоне рыжего от пожаров неба. Вверху просвистели два снаряда, с шумом плюхнулись в воду, но далеко в стороне от парома, южнее. Из реки поднялись вертикальные фонтаны, на несколько мгновений освещенные взрывами.

С запада к Висле стал приближаться гул моторов бомбардировщиков. По нарастающему и гаснущему вою определили, что это не наши.

— Чтоб вас разорвало, антихристы проклятые, — выругался Елень.

С обоих берегов открыла огонь артиллерия. Словно ошалевшие куры, снесшие яйцо, затарахтели скорострельные 37-миллиметровые зенитки. Они посылали вверх зеленые и красные бусинки очередей, которые мчались сначала отвесно по прямым линиям, а затем, устав от полета, устремлялись вниз, гасли короткими вспышками. Басом, как тяжелые цепы по гумну, били зенитные 85-миллиметровые орудия. Путь их снарядов невозможно было проследить, но вокруг самолетов, теперь уже видимых простым глазом, неожиданно возникали колючие клубочки огня, облачка черного дыма.

Люди на пароме, плывущем по Висле, чувствовали себя, как на дне клетки, вокруг которой сверкало и грохотало. Наверху этой клетки раздался резкий свист, и раньше, чем люди услышали взрыв, за паромом вскипела вода, обрушилась всей массой на настил, разлетелась брызгами. Янек загреб воздух руками, как пловец, которого неожиданно по голове ударяет волна, помост стал уходить у него из-под ног, и он крепко ухватился за гусеницу, чтобы не свалиться за борт. С другой стороны танка к тему подбежали Василий, Густлик и хорунжий Зенек.

— Цел?

— Цел.

— Как мокрая курица, — рассмеялся хорунжий. — С такими молокососами одни хлопоты. Я вот расскажу Лидке, пусть она позабавится.

— А ты, Янек, здорово вымок, — перебил Зенека Семенов. — До нас не достало. Снимай-ка с себя все… Все, все. Елень, выжимай, только осторожно, а то порвешь на клочки, медведь. И клади к мотору, высохнет быстрее. Григорий!

— Что такое?

— Давай запасной комбинезон! Видишь, «люфтваффе» нам Янека выкупала. Давно уже такой чистый не был.

Самолеты, сбросив бомбы, удалились. От моста, который продолжали наводить саперы, доносились крики и перестук топоров. Ярким пламенем пылал на восточном берегу подбитый грузовик. Видно было людей, лопатами бросавших на него песок. Кто-то на пароме закурил цигарку, кто-то другой ворчал на него, а тот оправдывался, утверждая, что теперь немец не так скоро прилетит.

Моторная лодка деловито тарахтела, таща натянутый трос. Паром продолжал продвигаться вперед, наискось против течения. Уже замаячили на западном песчаном берегу густые заросли кустарника и показался темный прямоугольный силуэт пристани, к которой плыл паром.

У самого берега немного сбавили ход. Саперы с носа кормы бросали канаты, которые на лету подхватывали их товарищи и привязывали к колышкам.

— Готово, высаживайся!

Первыми побежали пехотинцы, потом танки один за другим медленно сползли на сушу, а мимо них в противоположную сторону шли раненые, спешили успеть на паром, пока происходит высадка. Санитары несли раненых, укладывали их тесно друг к другу. Лиц не было видно, белели только руки, ноги или головы, а иногда широким пятном мелькала перевязанная грудь. Лязг гусениц заглушал слова, ухо улавливало только отдельные проклятия, стоны, обрывки фраз.

— Этого оставить. Уже умер. Здесь похороним.

— Фриц прет, как дурной, ни с чем не считается…

— Держались полдня, а потом невмоготу стало.

— Осторожно, союзники, смотрите, чтоб вас не поцарапали.

— Из нашей роты всего четырнадцать…

Экипажи заняли свои места в машинах, и на броне тесно, один возле другого, разместились автоматчики.

— Эй, смотрите, а то там форма сушится.

— Сам смотри, чтоб нас не замочил.

Паром прибился к острову. Проскочив по нему наискось, танк Василия вышел к мелководному рукаву реки, въехал в воду, которая почти подобралась к люку механика. Затем Саакашвили повел машину на крутую дамбу, сооруженную против наводнения, съехал на другую сторону и остановился под старыми тополями.

— Здесь ожидать?

— Здесь.

Елень снял подсушившийся комбинезон Янека, и тот, не вылезая из танка, переоделся. Может, от этого переодевания ему стало холодно и по телу побежали мурашки. А может, от страха.

Впереди, вдоль всей линии горизонта, пылали зарева пожаров. Одни только набирали силу, горели желтым огнем, как овсяная солома, другие, коричневатого оттенка, уже угасали. Танкистам казалось, что грохот выстрелов несется со всех сторон, что стреляют рядом, что они находятся на клочке земли, не намного большем, чем нужно, чтобы на нем встали два танка, и что за спиной у них река.

Из темноты внезапно выскочили испуганные кони, таща передок, оторванный от повозки. Они пронеслись рядом, зацепились дышлом за ствол и с диким ржанием свалились, запутавшись в собственной упряжи.

Не дальше чем в ста метрах впереди сверкнули огнем стволы, выхватив из темноты странные, согнувшиеся в движении силуэты артиллеристов. Батарея четырежды ударила залпом, а когда умолкла, темнота стала еще гуще.

Неожиданно танкисты услышали поблизости знакомый голос.

— Чьи машины?

— Взвод управления, докладывает поручник Семенов, — ответил Василий генералу.

— Хорошо. Поедете не к Оструву, а прямо на передовую. Берите проводников, они вам покажут дорогу. На марше все время держите со мной связь по радио. Автоматчики и бронебойщики, ко мне.

На броню танка взобрался высокий, стройный боец в каске и плащ-палатке, с автоматом на груди. Он отдал честь, вывернув ладонь наружу, и, пытаясь перекричать гул мотора, доложил:

— Гвардии старшина Черноусов! Поехали?

Поблизости батарея снова ударила один за другим двумя залпами.

— Поручник Семенов. Идите сюда, в башню. Раз надо, значит, поехали. — Включив переговорное устройство, приказал: — Механик, вперед!

Раньше чем Григорий выжал сцепление и включил скорость, все услышали ответ старшины:

— Надо, позарез надо! Если не успеем, моих гусеницами перемелют.

Слова прозвучали грозно, но оба голоса, и генерала, и старшины, выражали такую деловитость и решительность, что Янек, потуже пристегнув наушники, перестал ощущать холод. Ему показалось, что он знает не только командира бригады, но и того другого, советского бойца. Казалось, что он будто уже где-то слышал его. Но сейчас не было времени думать: он должен был все внимание сосредоточить на рации, дежурить в эфире. В ушах то и дело звучал голос Черноусова, которому Семенов дал запасной шлемофон. Казалось, что проводник знает дорогу на память, будто родился здесь, у Вислы.

— Тише, сейчас будет мостик. Теперь газуй… Осторожно, справа глубокий ров. Две воронки от бомб, одна справа, другая слева… Теперь снова газуй на всю.

Танки взвода управления мчались сквозь ночь, не включая фар. Машины можно было заметить только по красным огонькам на броне или, когда танк Семенова спускался ниже, по очертаниям на фоне горизонта. Однако им не суждено было сражаться вместе. Когда въехали в лес, два из них приняли другие проводники, а старшина повел экипаж Василия по холмистой дороге к прямой лесной просеке и, дважды предостерегая: «Тише, тише, помаленьку», завел танк в готовый окоп. На бруствере танкисты увидели силуэты солдат с лопатами, оборудовавших для них огневую позицию.

— Выключай мотор.

Стало тихо. Старшина снял шлемофон, вылез из башни на броню и вполголоса произнес:

— Успели. А тут — как дома у мамы. Гвардейцы-автоматчики прикроют вас с флангов. Можете быть спокойны: ни один гренадер с фаустпатроном не подберется. На той стороне просеки, где гнилушки светятся, стоит наше орудие. Сзади, за вершиной холма, два миномета. А перед вами, кроме фрицев, уже никого больше нет…

Слушая проводника, Янек вспомнил слова командира бригады: «Где мы — там граница родины». Только сейчас он понял смысл этих слов: свободная Польша простирается до того пня на просеке, где стоит советское орудие, до окопа их танка. Впереди — узкая полоска ничейной земли, а дальше на запад — гитлеровцы. Если фашистов отбросят хотя бы на сто метров — освобожденная территория родины увеличится; если же отступят — она станет меньше. Вот она, эта ответственность, которую несут они, четверо друзей-танкистов. Янек подумал тут же, что, может, все-таки не четверо, а пятеро: ведь Шарик тоже член экипажа. Янек улыбнулся и погладил своего друга по голове.

11. В засаде

Глубокая прямоугольная выемка защищала корпус танка спереди и с боков до самого основания башни. Ствол пушки торчал над бруствером на две ладони. Василий повел им влево, вправо, проверяя сектор обстрела. Янек освободил ручной пулемет от зажимов, выбрался из танка и забросил за спину подсумок с запасными магазинами.

— Я пойду. Там внизу мне нечего делать. Пойду и буду вас охранять.

Василий подумал, что на своем месте в танке пареньку было бы безопасней, чем где-нибудь еще. Однако он не имел права удерживать его, не имел права лишать позиции пехоты дополнительного пулемета и меткого стрелка.

— Погоди, — остановил он Янека, — ты же не знаешь, куда идти. Я позову Черноусова.

Старшина положил руку на плечо Янеку и повел его в темноте за танк, а потом по ходу сообщения к окопу, который находился у левого борта танка. Огневая позиция была оборудована старательно, отрыта в полный рост в виде дуги, внешней стороной обращенной к противнику. На бруствере была приготовлена площадка для пулемета, на дне окопа стоял деревянный ящик, чтобы можно было присесть или положить магазинные коробки.

— Первым не стреляй. Жди, пока не подам команду или пока остальные не начнут. Здесь засада. Подпустим их поближе и только тогда ударим.

Старшина дотронулся рукой до лица, затененного сверху шлемом, пригладил усы. Это движение показалось Янеку удивительно знакомым. Он сделал полшага, чтобы лучше присмотреться, но не успел, потому что в это время телефонист, сидевший где-то рядом, наверное на дне окопа, произнес:

— «Волга» слушает… Ясно, передаю трубку ноль четвертому.

Старшина обернулся, наклонился и взял трубку.

— Я — ноль четвертый… Да, «кабаны» в лесу… на месте… Да, готовы.

Кос установил свой «Дегтярев» и осмотрелся. Почти ничего не увидел: темень подступала со всех сторон. Единственное, что он мог снизу увидеть на фоне неба, были сосны; высокие, они стеной стояли по обеим сторонам просеки. Просека была шириной не больше тридцати метров, а еще дальше впереди — свободное пространство, похожее на выкорчеванный участок леса, потому что кое-где светлыми пятнами проглядывали прогалины. За этим выкорчеванным участком виднелись очертания новой стены леса, острые, как отколотая грань скалы.

Позиции проходили по пологому скату высоты, местность понижалась в сторону противника. Прямо за лесом бушевал пожар; искры пригоршнями взлетали над деревьями, и от этого внизу становилось еще темней. В окопе горько пахло срезанными корнями и завядшей травой, а справа, со стороны танка, — металлом и маслом.

Янек довольно долго пребывал в одиночестве. Он дождался, когда снова появился узкий отвесный серп месяца, с трудом переползавшего между ветвями сосен влево от просеки. Орудия и минометы подавали голоса с флангов и с тыла и делали это как-то лениво, не спеша.

Неожиданно раздавшийся свист и последовавшие сразу за ним взрывы на выкорчеванном участке заставили Янека вздрогнуть. Сразу местах в шести, а то и больше сверкнул огонь, а потом еще раз, уже ближе. Янек смотрел, перепуганный, не зная, что делать, пока телефонист не потянул его сзади за руку на дно окопа. Янек едва успел схватить пулемет и прикрыть дуло ствола, чтобы туда не набилось песку. Снаряды рвались уже рядом, в воздухе жужжали осколки, но вскоре разрывы переместились дальше за окоп, на вершину высоты.

— Вставай. Перенесли огонь, — толкнул его телефонист.

В воздухе стоял резкий запах тротила и гари, где-то в лесу горел мох.

— Смотри, — советский солдат взмахнул рукой над бруствером.

Янек, напрягая зрение, всмотрелся в мрак и там, где месяц уже осветил часть выкорчеванной поляны, заметил маленькие расплывчатые фигурки, которые, быстро передвигаясь, то исчезали, то появлялись снова. Их становилось все больше, и в каждую следующую секунду они все больше приближались.

Янек установил пулемет, выдвинув его вперед, отвел затвор и дослал первый патрон в патронник.

— Не стреляй, — прошептал телефонист.

Янек увидел, что тот, привязав тесемкой и пояском от шлема телефонную трубку к голове, чтобы освободить руки, готовил винтовку к стрельбе.

Артиллерия уже вела огонь по обратному скату высоты, снаряды с резким свистом проносились прямо над окопом. Косу казалось, что он чувствует на лице дуновение ветра от них. Он никак не мог преодолеть страх и каждый раз втягивал голову в плечи.

Слева в глубине леса вспыхнула жаркая перестрелка. Янек улавливал сухие хлопки винтовок, треск автоматов, деловитый перестук «максимов» и захлебывающиеся очереди немецких пулеметов. Гулко бабахнула танковая пушка.

Почти в ту же минуту из лесу, из-за засеки, наискось взметнулась ракета, и яркий, ослепляющий глаза свет залил все вокруг. Янек и телефонист присели на дне окопа, но и здесь их достал мертвенно-бледный свет ракеты.

— Елки-палки! — воскликнул вдруг телефонист. — Это ты? Значит, ехал, ехал и доехал… А где твоя собака? Помнишь, как она кусок от моей шинели оторвала?

— Это ты, Федор? — обрадовался Янек. — Вот это да! — Он смотрел на улыбающегося толстощекого солдата, того самого, с которым еще в Сибири дрался за место в вагоне.

В небе повисла вторая ракета и стала медленно опускаться, а Федор быстро заговорил, словно спешил закончить раньше, чем ракета погаснет.

— Елки-палки! Встретились все-таки, а? Помнишь, как ты меня боднул?.. У меня прямо защемило внутри, как тебя узнал… Наших уже никого тут нет. Командира убило, когда Вислу форсировали, в роте остались только я да старшина. Помнишь, усатый?..

Ракета погасла, и внезапно они услышали грозный низкий рев моторов.

— После поговорим. Сейчас фриц в атаку полезет.

Через минуту уже ничего не было видно, только еще сильнее заревели моторы. Взлетела красная ракета, вершины деревьев на линии горизонта покачнулись, и на освещенную месяцем поляну выползли черные угловатые коробки. Они быстро двинулись вперед, на глазах вырастая ввысь и вширь. Между ними появились силуэты бегущих фигурок в глубоко надвинутых касках.

— Огонь! — скорее произнес, чем крикнул Черноусов.

Пробудился лес. Огоньки выстрелов замигали между деревьями и над бруствером окопа. Янек слушал их грохот, выбирая цель для пулемета, но затем эти звуки пропали, раздался треск коротких очередей, и Янек всем телом ощутил ритмичное подрагивание своего «Дегтярева», похожее на трепетание вытащенной из воды рыбы. Янек видел пламя у дула ствола и красные черточки трассирующих пуль, которыми он сегодня утром старательно набивал магазины. Заметив, что красная нитка пересекла двигающийся силуэт и цель исчезла, он слегка отводил ствол и снова нажимал на спусковой крючок.

За спиной один за другим охнули два миномета, извергнув в небо свист. В верхней точке траектории свист затих, мины как бы замерли на мгновение, потом ринулись к земле, свистя еще более злобно, и треснули, разметав по поляне огненные брызги.

У орудийных стволов немецких танков загорелись язычки пламени. Отрывистые взрывы и свист заполнили просеку; срезанное дерево сначала наклонилось будто неохотно, а потом, падая все быстрее, рухнуло на землю.

Танки немцев продолжали приближаться. Они уже перестали быть бесформенными коробками. Янек видел перископ на лобовой броне. Сжатый в руках пулемет испуганно прострочил и замолк, выпустив последний патрон. Торопливо меняя магазин, Янек подумал: «Почему наши молчат?»

Слева ударила советская пушка, а секундой позже отозвался укрытый в окопе Т—34. На броне немецкого танка, выползавшего на просеку, сверкнули два огонька и погасли. Он продолжал двигаться вперед; но теперь беспрерывно, раз за разом, по нему били по очереди то гвардейцы, то Василий из своей башни. Неизвестно, после какого выстрела над танком взметнулось высокое пламя, заклубилось вверху, накрыло его колпаком из черной сажи. Горючее из разбитого бака брызнуло в стороны, и танк запылал гигантским факелом.

Свет залил всю засеку. Янек и Федор увидели два других танка, повернувших назад, и вприпрыжку убегавших гренадеров. Янек преследовал их огнем, короткими очередями останавливал их бег. В горящем танке начали рваться боеприпасы, башня сорвалась, упала на землю.

Старшина, пробираясь рядом, положил руку на плечо Косу и крикнул:

— Довольно, побереги патроны!

Не задерживаясь, он подбежал к танку и застучал прикладом по броне.

— Назад!

Танк задом выполз из окопа и, ведомый Черноусовым, отошел метров на сто в тыл. Рядом одновременно отходили пехотинцы, помогая артиллеристам тянуть орудие. У самого гребня высоты остановились около окопов и снова заняли позиции.

— Чего мы отступаем? Не понимаю, — спросил Янек у Федора.

— Погоди немного, скоро поймешь.

— Янек! Янек! — услышал он рядом голос Григория.

— Я здесь. Что случилось?

— Ничего. Василий приказал узнать, где ты. Шарик беспокоится, скулит, зубами за ноги хватает. Иди в танк.

— Я тут останусь.

— Я так и думал. Я тебе новые магазины принес. Давай пустые, я набью их, а то нудно мне сидеть без дела и смотреть, как вы деретесь.

Едва Саакашвили исчез в темноте, заговорила немецкая артиллерия. Она вела огонь не по всему лесу, как до этого, отыскивая цели, а сразу обрушила его на передний край. От снарядов оставались глубокие воронки, деревья вырывались с корнями из земли, вершины сосен падали, как срезанные.

Огневой налет длился минут пять, а может, и десять (время в бою бежит неровным шагом), и снова у противоположной стены леса появились танки, снова двинулась за ними цепь гренадеров, поливая перед собой пространство свинцовым дождем. Когда от оставленных гвардейцами окопов их отделяло несколько десятков метров, когда разорвались первые брошенные немцами гранаты, засада ответила огнем с нового места. Снова танкисты и артиллеристы били попеременно, словно молотом по наковальне, и подожгли еще один танк.

Минуту спустя пламя ослепило Янека, близкий разрыв швырнул его на дно окопа. Он поднялся, смахивая с глаз песок. Орудие гвардейцев молчало, слышно было только пушку Семенова. На границе просеки с засекой появился еще один танк с длинным пушечным стволом. Янек увидел его и узнал в нем «пантеру». Короткой очередью он сразил две тени, бежавшие рядом. В то же мгновение на лобовой броне «пантеры» сверкнул огонь и погас. Танк резко повернулся на месте, тут же получил еще один бронебойный снаряд от Василия и замер.

Кос смотрел в ту сторону, ожидая, когда этот танк загорится, но пламя не вспыхнуло. Зато он увидел, как поднялась крышка и из люка быстро выскочил гитлеровец и спрятался за броней. Янек понял, что теперь нужно делать, и прижался щекой к прикладу пулемета. Второй и третий фашисты появились одновременно и тут же упали, прошитые очередью. Четвертый вылез через нижний люк и исчез за пнем, но не выдержал, бросился бежать и упал после выстрела Янека. Пятого Кос не увидел. Может быть, он убежал раньше, а может, остался в танке.

Атака захлебнулась, все утихло. Бойцы снова продвинулись вперед, на прежние позиции; сначала — пехотинцы, потом — танк Василия. Тут же принялись откапывать засыпанные ходы, осторожно оттаскивали нападавшие толстые ветки, чтобы не затрудняли обзор впереди. Трое солдат остались около разбитой пушки, чтобы похоронить артиллеристов.

Месяц торопливо уплывал на запад. Холодные струи воздуха, опускавшиеся сверху, и влажный запах трав подсказывали Янеку, что рассвет близок.

С противоположной стороны засеки простучала очередь, потом где-то намного левей бабахнула танковая пушка, и снова стало тихо. Даже самолеты, казалось, задремали на аэродромах: небо было пустынное и в нем ни одного звука. За бором догорал пожар.

Старшина подошел к Янеку, прислонился спиной к стенке окопа и закурил толстую самокрутку, пряча огонь в руке. Делая затяжку, он наклонял голову, и тогда Кос видел его лицо, освещенное снизу красным светом цигарки.

— А я тебя в темноте и не распознал. Как все-таки мундир меняет человека. Это уже Федя, телефонист, сказал мне, что знакомого встретил. Значит, настоял на своем? Решил попасть на фронт и попал. — Старшина привычным движением руки пригладил усы. — Я тебе говорил, помнишь, чтобы ты во все глаза глядел, как на фронт прибудешь. Гора с горой не сходится, а человек с человеком… Ну а отца еще не нашел?

— Нет, не нашел… О вас я тоже ни у кого не мог спросить. Я ведь даже вашей фамилии не знал.

— Черноусов моя фамилия. Запомнить легко: усы у меня на самом деле светлые, а по фамилии черные. Расскажи-ка о себе, как живешь, как воюешь.

Янек начал рассказывать об экипаже, о бригаде.

Впереди них небо сделалось темно-синим, а сзади хотя и не начало розоветь, но стало понемногу проясняться, приобретать теплые тона. И тут Янек услышал, как люк танка открылся и кто-то спрыгнул на землю. Он пригнул голову и посмотрел — снизу было лучше видно.

— Гражданин поручник, я здесь, — отозвался Янек, узнав по движениям Василия.

— Янек? Где старшина?

— Я здесь.

— Знаете, мне кажется, стоит посмотреть, что в этой «пантере». Может, удастся чем-нибудь воспользоваться.

— Ясно, товарищ поручник. Сейчас скажу нашим, чтобы случайно не постреляли.

— Хорошо… Пойдешь со мной, Янек. Подползем. Я первый, ты за мной следом.

— Я первый. Я лучше это умею в лесу.

— Ну ладно. Только будь осторожен.

Обойдя свой танк, они стали осторожно красться от дерева к дереву. Добравшись до засеки, легли на землю и некоторое время прислушивались.

Подбитый танк неподвижно чернел в каких-нибудь ста метрах впереди них. Видно было высокую корму, разбитую внизу и задранную вверх, часть повернутой башни, а рядом с танком свернувшуюся, как уж, гусеницу. Немного ближе чернели два вырванных из земли пня и воронка от артиллерийского снаряда.

Янек, чуть приподняв голову, внимательно осматривал местность. Он уже решил, как будет ползти через заросли папоротника, минуя воронку слева от деревьев. Он обернулся и подал знак Василию. Поручник кивнул головой: можно продвигаться.

Янек отправился в нелегкий путь. Держа левой рукой за ствол ручной пулемет, он подтянул колено правой ноги под себя, выбросил вперед правую руку, затем медленно перенес на нее всю тяжесть тела и снова повторил то же движение, только теперь поджал под себя левую ногу, вытянул вперед левую руку с оружием, перенес вес тела на левый бок. Таким способом он преодолел полметра из ста.

Он полз медленно, не торопясь, но ритмично и упорно, так, как учил его Ефим Семенович, когда они подкрадывались к выслеженному зверю на склонах горы Кедровой. Янек ощущал поверхность земли всем телом, выбирал места поровнее, избегая прижимать сухие сучья, которых в лесу всегда много и которые всегда ломаются ночью с громким треском, похожим на выстрел. Он старался сильнее прижаться к земле, голову почти не поднимал. Росистые стебельки травы лизали его в щеки своими влажными язычками.

Вдруг низко, почти над самой головой, просвистел рой пуль, застучал сзади по деревьям. Замерев, Янек слушал, как отлетает от стволов высохшая кора.

«Заметили или случайно стреляли?» — тревожно подумал он.

Выждав еще немного, он слегка приподнял голову и осторожно раздвинул перед собой сухой кустик мышиного гороха. Затрещали стручки. И снова все тихо.

«Значит, не заметили. Стреляют, чтобы не дать захватить себя врасплох или чтобы не заснуть», — подумал Янек.

Он почувствовал прикосновение руки Василия к его сапогу — поручник давал ему знак ползти дальше.

«Все в порядке, — подумал Янек, — зверь бы учуял, а человек не такой бдительный».

Он снова пополз, миновал заросли папоротника, затем пни и наконец, уже ощущая капли пота на лбу, оказался в тени танка. Лежа за разбитой, съежившейся гусеницей, он задержался на минуту и двинулся дальше, освобождая место поручнику.

Янек поднял голову, чтобы посмотреть, близко ли Семенов, и по другую сторону стальных звеньев гусеницы, рядом, увидел человека. Он лежал на спине, правая рука неестественно вывернута и придавлена телом, голова прижата к гусенице, светлые волосы рассыпались по металлу. Было достаточно светло, чтобы разглядеть его моложавое лицо, струйку крови, застывшую в уголке губ, и темную полосу, пересекавшую наискось грудь.

Янек вдруг почувствовал, как горячая волна крови прилила к голове, а к горлу подступила тошнота. Это не было мишенью, силуэтом, безликим бегущим гренадером, пойманным на мушку. Это был человек. Человек, одетый в чужой мундир.

В трех шагах виднелась тень Василия, который подполз вплотную к танку, прижавшись ухом к броне, послушал, что делается внутри, а потом обернулся и шепнул:

— Приготовься прикрыть меня на всякий случай.

Янек собрал все силы, выдвинул пулемет вперед и стал наблюдать за противоположной стеной леса. Краем глаза он все же смог увидеть, как Василий, вытащив нож, взял его в зубы, ухватился руками за высокий борт танка, подтянулся, одним прыжком достиг башни и через открытый люк головой вниз проскользнул внутрь. Он учил их всех пролезать в танк таким способом: при этом тело не отрывается от брони, а, наоборот, прилипает к ней, как улитка к листку.

Кроме шума крови в висках и стука собственного сердца, Янек ничего не слышал. Вокруг царила тишина. Казалось, что она будет длиться очень долго, но прошло, наверное, не больше тридцати — сорока секунд, как внутри танка раздалось постукивание по броне: раз-два-три, пауза, раз-два-три, пауза, раз-два-три.

— Влезай, — услышал он шепот. — Подай пулемет.

Янек перевел предохранитель, подкрался к танку и, укрываясь за его броней, протянул сначала оружие, затем сам взобрался наверх.

— Прыгай, — шепнул Василий.

По примеру своего командира Янек нырнул в люк вниз головой, прямо на плечи Василию. Тот подхватил его на лету и поставил рядом с собой.

— Никого нет. Танк пустой, еще теплый… — тихо произнес командир.

Янек пошатнулся, оперся спиной о пушку. Пот холодил ему лоб, каплями скатывался по спине.

— Что с тобой? — встревожился Василий.

— Немец.

— Где?

— Около гусеницы лежит убитый.

— Тогда все в порядке. Мертвый уже никому зла не причинит, — буркнул поручник.

— Да это же я его из пулемета, прямо в грудь. И теперь он лежит там, молодой такой, светловолосый.

— Понимаю, — вздохнул Василий и с минуту помолчал. — Не мы начали эту войну и не вы. Они начали. Помни о своей матери, о Майданеке, о плюшевом мишке с оторванной лапой и вырванным глазом… Мы вспомним, что они люди, когда закончим войну и отберем у них оружие. Сейчас нельзя, — объяснял он мягко, а потом вдруг, без всякого перехода, добавил резко и твердо: — Внизу, рядом с сиденьем водителя, найди аварийный люк и открой его. Как сделаешь, скажешь.

Янек, шаря руками в темноте, долго искал. Он слышал, как Василий щелкает орудийным затвором, проверяя, в порядке ли он.

— В порядке, — пробормотал он — Ну как там у тебя?

— Сейчас, — отозвался Янек.

Он нащупал наконец ручку, толкнул стальной круг и, просунув голову в отверстие, посмотрел, есть ли необходимый просвет и можно ли выбираться наружу.

— Готово, — сообщил он.

— Теперь сложи все снаряды, чтоб они у тебя все под рукой были.

Танк, видно, уже давно вел бой. Оба убедились в этом, когда проверили ящики и нашли всего двадцать один снаряд. Пересчитали их еще раз, срывая колпачки предохранителей.

— Двадцать один.

— Все равно попробуем. Посмотри пока, куда ему влепили, а то потом не будет времени. — Василий показал Янеку на две пробоины.

Подкалиберный снаряд пробил оба борта. В одно отверстие проникал голубой свет, а сквозь второе, входное, виднелось розовеющее на востоке небо. Снова со стороны немцев застучал пулемет и быстро умолк. Оба припали к перископам. С минуту стояла тишина, потом вдруг между деревьями почти одновременно в двух местах блеснул огонь. Эхо разнесло по лесу гром пушечных выстрелов.

— Наша взяла, вышли как по заказу! — произнес Василий неожиданно громко и приказал: — Заряжай!

Теперь им уже незачем было скрывать свое присутствие. Развернув ствол пушки в ту сторону, откуда стреляли, он припал к прицелу и ждал, когда Янек щелкнет замком затвора.

— Готово, — сказал Кос, закрывая затвор и отпрыгивая в сторону под защиту брони.

Ствол дернулся назад. Возвратный механизм вернул его на место, и из открывшегося замка со звоном выпала дымящаяся гильза.

— Заряжай!

— Готово!

— Заряжай!

— Готово!

Выстрелы следовали один за другим. Снарядов не жалели. После одного из выстрелов Янек припал на мгновение к перископу и увидел, что перед ним, между деревьями, полыхают очаги огня.

— Попал?

Когда выпала очередная гильза, Василий ответил:

— Попал.

Янек считал про себя выстрелы: шестнадцатый… семнадцатый… После девятнадцатого корпус танка вздрогнул. Толчок был настолько сильным, что Кос едва не уронил снаряд.

— Попали! Но броня крепкая, рикошетом пошло! — крикнул Семенов. — Заряжай быстрей!

— Предпоследний.

Василий выстрелил и, нажав на спуск пулемета, выпустил всю ленту.

— Заряжай последний и давай вниз.

Янек закрыл замок затвора и, не дожидаясь выстрела, прыгнул вниз. Тут он вспомнил о пулемете переднего стрелка, снял его, просунул ствол как можно дальше вправо и, нажав на спуск, прострочил наугад, пока хватило патронов.

Затем он свернулся так, как это делают дети, когда хотят перекувырнуться, оперся плечами об опущенную плиту аварийного люка и скатился по ней на землю, лег на живот, быстро выполз из-под танка и остановился только в глубокой колее, оставленной гусеницами. Обернулся, посмотрел назад. Он часто дышал, широко открыв рот, жадно глотая влажный и чистый воздух, выдыхая пороховую гарь, душившую его внутри «пантеры».

Внезапно он оцепенел от страха: через верхний люк и щели под башней выбивался черный дым.

«Все-таки подожгли», — мелькнула у Янека мысль.

Он хотел было броситься на помощь командиру, но в этот момент увидел высунувшуюся из-под танка голову, затем плечи Василия, и вот уже поручник лежал на земле рядом с ним.

— Эх ты, вояка. Мне, что ли, за тобой носить пулемет? — Он протянул ему оружие. — Давай побыстрее отсюда.

Лес на стороне немцев был окутан дымом. Советские пехотинцы строчили из автоматов и пулеметов. Елень и Саакашвили прикрывали отход товарищей огнем из танка. Янек и Василий уже не ползли, а длинными прыжками, от укрытия к укрытию, преодолели открытое пространство, достигли деревьев и уже под их защитой бегом вернулись в окоп.

— Чистая работа, — приветствовал их старшина Черноусов. — Но вам повезло, что фашисты вылезли прямо на передний край. Уже три танка на вас прут, а один — на наших артиллеристов.

Подожженная Семеновым «пантера» все сильнее окутывалась дымом, черные клубы заволакивали засеку, и вдруг танк вспыхнул ярким факелом. И сразу же, будто по сигналу, прекратилась стрельба с обеих сторон.

Небо стало светлым, на востоке порозовело. Лучи солнца упорно пробивались сквозь пелену дыма.

— Василий, ты про пулемет никому не скажешь? — шепнул поручнику Кос.

— Не скажу, — также тихо ответил поручник.

— Не говори.

Янек прочитал похвалу в глазах старшины, стоявшего рядом в окопе, но этого ему было мало. Хотелось еще похвастаться тому, другому солдату, который помнил его еще с осени прошлого года, с того времени, когда он в ватнике и енотовых рукавицах ехал на фронт, имея единственное направление — клочок газеты — и единственную рекомендацию — тигриные уши, спрятанные в кармане на груди. Он хотел похвастаться перед толстощеким Федором, знакомство с которым началось с драки, спросить его, считает ли он и теперь, что он, Янек, не должен быть на фронте, что его нужно отправить домой. Янек выглянул из-за плеча старшины и посмотрел в сторону, где окоп делал поворот.

— Куда пошел телефонист?

Старшина не ответил. Он отступил на два шага от того места, где на дне окопа что-то лежало, накрытое зеленой накидкой, наклонился, приподнял ее. Янек увидел бледное лицо Федора, с синеватыми тенями под глазами.

Черноусов объяснил:

— Как вы начали стрелять из пушки, он вылез на бруствер. Я ему говорю: «Слезай!», а он отвечает: «Посмотрю, как воюет этот парень, который меня тогда боднул…» Немцы вам ответили, и его осколком сразу, под самое сердце…

Янек смотрел, широко раскрыв глаза, и казалось, что он не понимает смысла произносимых Черноусовым слов.

— Как же это?

— Да вот так, просто.

Чувствуя, что слезы набираются под веками, Янек отвернулся.

— Капрал Кос, к машине! — приказал Василий и, пройдя мимо Янека по окопу, шепнул ему: — Вытри щеки, гвардия смотрит.

12. Новое задание

В учебнике истории какая-нибудь битва преподносится читателю как шахматная партия, и, возможно, еще проще. Ученик восьмого класса легко подскажет Ганнибалу:

— Пора вводить в бой слонов, послать конницу в обход.

Выслушав совет учеников десятого класса, Наполеон без труда выиграл бы битву под Ватерлоо. Спустя несколько лет после окончания войны мы обычно уже знаем точно о силах и действиях обеих сторон, об огневых позициях артиллерии и коварных оврагах, пересекавших поля.

Но сейчас, когда битва еще в самом разгаре, она напоминает матч боксеров с завязанными глазами. Штабы фронтов и армий приблизительно знают о передвижении дивизий противника. Неустанно действует наземная и воздушная разведка, парашютисты выбрасываются с рациями в тылу врага и ведут наблюдение за его маневрами, партизаны пересылают сведения, служба радиоперехвата расшифровывает секреты врага. Однако уверенность в том, что готовится новый удар, появляется только тогда, когда крупные соединения начнут перегруппировку. Зато в это же время трудно обнаружить более мелкие подразделения — роты и батальоны.

Как узнать, не подходит ли к линии фронта скрытая стеной леса и маскируемая грохотом ведущих огонь батарей рота танков, не приближается ли незаметно мотопехотный батальон? Кто скажет, куда в следующую минуту будет вдруг наведена сотня стволов и на какую цель обрушат свой смертоносный груз подлетающие эскадры бомбардировщиков, в каком направлении и когда будет нанесен удар? Может, на часах вражеского командующего как раз приближается момент, на который назначена атака; может быть, остались до ее начала считанные минуты, а то и секунды?

В определенном месте к определенному времени враг старается сосредоточить превосходящие силы, обрушить массу огня и стали, прорвать фронт обороны и выйти в тыл.

В то время когда где-то стягивается танковый кулак, в других местах проводятся демонстративные атаки или же царит тишина, если только это слово применимо для определения такой обстановки, когда над головой проносятся снаряды и то и дело по брустверу, словно когти коварного тигра, царапают свинцовые струи, выпущенные из автоматического оружия. Так вот, о подобной обстановке в военных сводках обычно сообщается, что на таком-то участке фронта ничего существенного не произошло. И солдаты называют такие дни затишьем.

Именно такое затишье наступило на лесистой высоте, где, заняв позиции вокруг танка поручника Семенова, оборонялась рота, командование которой принял после гибели ее командира гвардии старшина Черноусов. Впереди позиций обороняющихся, невидимый за лесом, догорал пожар. В сторону переправ шли эскадры бомбардировщиков и сбрасывали над Вислой свой груз тротила, проносились со свистом снаряды и разрывались в тылу, блокируя перекрестки дорог. Сзади, где-то в глубине леса, захлебывались пулеметы и грохотали орудия. С противоположной стороны засеки время от времени стреляли, автоматчики и пулеметчики отвечали огнем. А в общем все-таки стояла тишина.

На завтрак танкисты ели консервы и хлеб, запивали несколькими глотками воды. Ее было мало, только двухлитровый термос, привезенный в танке. Становилось все жарче и душнее. Августовское солнце палило, его лучи, проникая сквозь крону деревьев, доставали до самой земли. Небо было блеклое, чуть затянутое дымкой, без единого облачка, и, несмотря на горячие просьбы, членов экипажа, даже Василий не мог обещать им дождя.

В танке остался только Елень, дежуривший у орудия и перископов, а остальные вышли из машины и сидели в глубокой яме, которую вырыли под днищем между гусеницами. Неторопливо ведя разговор, вспоминали ночной бой и выражали беспокойство за судьбу остальных товарищей. Знали только от Черноусова, что другие два танка взвода управления стоят на соседних просеках, что они продержались этой ночью, что один из них, под командованием хорунжего Зенека, того самого, который еще в Сельцах набирал новичков в бригаду, подбил бронетранспортер и поджег немецкий средний танк Т-IV.

Время приближалось к полудню, когда Янек, выглянув из укрытия, махнул рукой товарищам и, схватив ручной пулемет, с которым он теперь уже не расставался ни на секунду, шепнул:

— Смотрите-ка, там кто-то крадется.

Все повернули голову в ту сторону, куда показывал Янек, и увидели, что по ходу сообщения от вершины высоты ползет что-то зеленое, похожее на коробку. В конце хода сообщения это что-то поднялось, и они увидели солдата в каске, с термосом на спине, перебегающего от дерева к дереву.

— Эй, союзники, осторожней, а то обед наш прострелите! — крикнул старшина. — Здравствуй, Маруся!

Бойцы выглянули из окопа и тоже крикнули:

— Здравствуй, Огонек!

Девушка ловко спрыгнула в окоп, сняла термос со спины и автомат с шеи. Все, кто были поближе, уже шли к ней с котелками, доставая из-за голенищ ложки, но она остановила их:

— Погодите, не помрете. Есть у вас кто-нибудь раненый?

Не дожидаясь ответа, она направилась к землянке, где сидели раненные в ночном бою автоматчики. Единственный оставшийся в живых из всего орудийного расчета артиллерист, несмотря на полученное ранение в руку выше локтя, не захотел, чтобы его отправили в госпиталь. Девушка сняла с его руки временную повязку, продезинфицировала рану, быстро и ловко забинтовала ее. И только после того как все раненые были перевязаны, она открутила крышку термоса и стала выдавать порции.

— Танкисты, а вы что, есть не хотите? Вам тоже хватит.

Елень, которого позвали из танка, остановился, пристально посмотрел на Марусю, на ее изогнутые, как монгольский лук, черные брови и вздохнул:

— Если б знал, что такая девушка с бинтами придет, сам бы себя поранил…

Саакашвили нагнулся к дереву, возле которого росли лиловые колокольчики, сорвал несколько цветков и, встав на колени, в одной руке протянул котелок, а в другой — букет.

— Для прекрасной девушки прекрасные цветы.

Маруся ничего не ответила ему, только улыбнулась, но, видно, галантность Григория все же тронула ее сердце.

Когда танкисты выскребали из котелков остатки каши и мяса, она присела на дне их окопа рядом с Янеком Косом. Шарик, обычно недоверчивый к чужим, на этот раз положил ей голову на колени и позволил себя погладить.

— Пожалуй, и для собаки можно наскрести.

Она дала овчарке каши с мясом и очень удивилась тому, что та не ест.

— Возьми, — разрешил Янек Шарику.

— Он, оказывается, не просто симпатичный пес, а и умница, — пришла в восторг Маруся.

Снова сев рядом с Янеком, она сдвинула ремешок из-под подбородка и сняла каску. Янек увидел ее коротко подстриженные цвета свежеочищенных каштанов волосы, рассыпавшиеся по лбу.

— Ну, как дела, пулеметчик? Слыхала я, хвалят тут тебя все. Меня Марусей зовут, а еще Огоньком, потому что я рыжая. А тебя?

— Янек.

— Янек? Красивое имя. — Она дотронулась пальцем до нашивок на погоне. — А это что значит?

— Капрал.

— А по-нашему?

— Младший сержант.

— Понятно. Теперь я вижу, что ты не только младший, а даже совсем еще молоденький сержант.

Григорий вздохнул и, оставив Янека с Марусей, полез в танк. Из окопа высунулся артиллерист с перевязанной рукой.

— Для девчат что новое, то и интересное. Ты чего это, Маруся, только с поляками разговариваешь?

— Я не со всеми. С одним.

— Понравился, что ли?

— Очень. — Она погладила Янека по щеке и сказала: — Ну, мне пора. До свиданья…

Девушка закинула за спину пустой термос, повесила на шею автомат и, по-мальчишески подтянув брюки, отошла. Бойцы провожали ее взглядом, когда она перебегала от дерева к дереву. Потом она спрыгнула в ход сообщения и исчезла из виду.

Не прошло и получаса, как на немецкой стороне послышался рокот танкового мотора, а вслед за этим раздались два орудийных выстрела. Снаряды пронеслись вверху и разорвались на гребне высоты.

— Ответим? — предложил Янек.

— Нет. Они хотят, чтобы мы выдали свою огневую позицию. Не забыл, что я вам вчера говорил об обороне? — напомнил Василий Косу. — Пошли к танку, а то Саакашвили будет ворчать на нас.

Еще перед обедом они сняли с себя форму и надели комбинезоны прямо на голое тело, но, несмотря на то, что все люки были открыты, внутри танка было горячо, как в печке. Шарик повертелся, вздохнул несколько раз и, опершись передними лапами на край люка механика, оглянулся на Янека: не разрешит ли тот ему удрать в лес.

— Ты, Шарик, не умничай. Раз всем в танк, значит, всем. — Кос боялся, как бы собаку не задела шальная пуля. — Ложись здесь.

Приняв дежурство от Григория, Янек сел на свое место, надел шлемофон — подарок генерала — и каждые четверть часа включал рацию. На волне бригадной радиостанции царила тишина. Решив проверить, хорошо ли настроился на волну, Янек легко тронул ручку, потом крутнул сильнее и вздрогнул от неожиданности — у самого уха раздался хриплый голос: «Ахтунг! Драй… цвай… айн… Бомбен!» — и сразу же другой по-русски: «Справа противник, иду в атаку, иду…»

Раздался свист, затем быстро застучали мелкие капельки звуков морзянки. И снова раздался голос русского: «Горит!..»

Янек не знал, откуда доходят до него эти голоса: издалека или с близкого расстояния; он не понял, кто горит: то ли говоривший, то ли один из бомбардировщиков.

— Вернись на свою волну, — приказал ему Семенов.

Янек с неохотой снова настроил приемник на волну бригады; на ней опять ничего, кроме треска, шума и попискивания, не услышал. Шарик заворчал, повертел головой и, уткнувшись лбом в колени Янека, часто задышал, высунув язык, похожий на ломтик ветчины. Тяжело было смотреть на него, потому что от этого еще больше начинала мучить жажда. Семенов приказал экономить воду, но ведь Шарик этого не знал, и объяснить ему было нелегко.

— «Береза-пять», «Береза-пять». Я — «Ока». Я — «Ока»… — Голос Лидки, дежурившей у бригадной радиостанции, был приглушен расстоянием. Она еще раз повторила: — Я — «Ока», прием, прием. — И снова наступила тишина.

С того времени, как Лидка вернула Янеку рукавицы, он видел ее несколько раз издалека и неизменно в сопровождении офицеров из штаба или хорунжего Зенека, но ни разу с ней не разговаривал. Сейчас у него уже и в помине не было рукавиц, которые она носила, потому что он отдал их вместе с другими ненужными вещами старшине штабной роты. Позывные «Береза-пять» относились не к ним, но Янек воспринял их как предупреждение. Он протер глаза тыльной стороной ладони, смахнул со лба капли пота, поудобнее уселся на сиденье.

Тишина в эфире длилась еще несколько минут, затем снова послышался писк и треск. Отозвался мужской голос, но слов нельзя было разобрать. Кто-то кого-то вызывал. Янек слегка повернул ручку и услышал:

— Я — «Береза-один», внимание…

— Слышу, «Береза-три»… «Береза-два» слышит.

— Я — «Береза-один», от левого вперед… Левый, быстрей… Перед тобой…

— Вижу… Готов.

— Механик, спокойнее… Огонь! Готов.

— «Береза-два», попал.

— Притормози, заряжай подкалиберным.

— Два горят.

— Третий готов.

— Попадание в гусеницу, горят баки!

— С машины.

— Заряжай, заряжай… О черт!

— Я — «Ока», я — «Ока». «Береза-пять», слышишь…

Голоса стихли, ушли куда-то дальше, и вдруг отчетливо прозвучало:

— Огурцы на грядке, у края леса, вправо пять от трубы…

Кто-то застучал по броне и крикнул:

— Ребята, воды хотите?

Над люком показалось лицо Черноусова. Обеими руками он протянул каску, до краев наполненную водой.

Василий поблагодарил старшину и взял у него каску. Передавая ее друг другу, все по очереди пили по пяти глотков, а другие считали — чтобы было по справедливости. Вода была теплая, с болотным привкусом, который долго потом оставался во рту. Остатки воды отдали Шарику, который быстро выхлебал ее, ворча от удовольствия.

— Василий, ты слышал?

— Слышал. «Береза» — это третья рота.

— Они бой вели. Что с ними стало?

— Неизвестно, но, думаю, жарко было.

— У нас тишина. Может, там мы были бы нужней.

— Может быть.

Как бы в ответ на это замечание о тишине они услышали звук, похожий на скрежет огромных старых часов, с заржавевшими колесиками и пружинами, не заводимых много лет. Елень, сидевший на ящиках со снарядами, вскочил и быстро захлопнул все люки. И вовремя: в следующее мгновение один за другим загремели взрывы.

— Это химический миномет, небельверфер по-ихнему, — пояснил Густлик. — Знаю я этого черта, разглядывал его поблизости. У него шесть стволов. Вместе соединены. А как начнет лупить, так уж лупит вовсю.

Залп, ударивший впереди, был только сигналом. Теперь немецкие минометы начали лаять, как собаки в деревне на проезжающую по улице машину. Они лаяли то слева, то справа, будто распаляя друг друга, а огонь их, видимо корректируемый наблюдателем, искал окопы в лесу и неуклонно приближался.

Осколки, сначала редкие, теперь часто клевали по броне, стукались со звоном и отлетали, гудя, как шмели.

Запахло землей и пылью. Вдруг весь танк встряхнуло. В уши ударила волна грохота.

— А вот и нам попало, — нарушил молчание Саакашвили и добавил одну из немногих выученных им польских фраз: — Нех их холера…

— Ничего, — спокойно произнес Василий. — Это не самое страшное. У нашего коня крепкая шкура.

— Я выйду посмотрю, — забеспокоился механик. — Кажется, по жалюзи мотора ударило.

— У тебя они закрыты?

— Да.

— Тогда подожди, пока не кончат.

— Добрый конь, — повторил Янек. — Надо бы наш танк как-нибудь назвать.

— Может, Гнедым? — предложил Елень. — У моего старика был Гнедой, не крупный, но добрый, выносливый…

— Ну нет… Гнедой к танку не подходит, — запротестовал Кос.

— У Александра Македонского коня звали Буцефал, — улыбнувшись, заговорил Василий, — а у рыцаря Роланда во время битвы в Ронсевальском ущелье был Вейлантиф, быстрый аргамак…

— Вот и нам надо назвать наш танк как-нибудь возвышенно или как человека.

— Уж ты бы точно назвал его или Лидкой или Марусей, — съязвил Елень.

— Тише, — перебил его Василий. — Хватит разговаривать, послушайте.

Мины рвались реже и намного левее. В паузах между разрывами все услышали негромкий рокот.

— Это не танк, — с уверенностью заявил Елень.

— Погоди, опять ничего не слышно, — остановил его Василий. — Может, это только нам показалось.

С правого борта, со стороны леса, кто-то застучал по броне.

— Ну, чего надо? — заорал Елень. — Не лезьте хоть, когда мины рвутся.

— Откройте! — раздался знакомый мелодичный баритон.

— Вот так так! — только и мог произнести растерявшийся Елень, но тут же поспешно бросился открывать люк. — Пан генерал шел под такой пальбой…

Командир бригады стоял на броне со своей неразлучной трубкой в руке и улыбался.

— Ничего страшного, в меня не попадет. Я хотел бы с вами потолковать, но я не один. Может, залезем в танк? Разместите еще двоих? Толстого и худого.

Генерал, несмотря на свою полноту, ловко забрался внутрь башни, а вот второму, щуплому крестьянину в пиджаке, пришлось помочь, потому что он повис в люке и никак не мог нащупать ногами опору.

— Хвала господу, — приветствовал он танкистов, не видя их из-за темноты, царившей в танке.

— Во веки веков, — вежливо ответил Густлик, включая освещение.

Теперь они увидели, что голова крестьянина тронута сединой и он, видно, не брился несколько дней. Седеющая щетина торчала на подбородке и на худой жилистой шее.

— Ой, тесно как тут у вас, — удивился он.

— В тесноте, да не в обиде. Воевать с нами собираетесь? — Елень покровительственно похлопал его по плечу.

— Ой, осторожно, пан, помаленьку — взмолился крестьянин. Затем стал рассказывать. — Когда русские пришли к нам в избу и сказали, что будут отходить, мы с женой как раз хлеб пекли. Жалко было оставлять, и мы подождали, пока допечется, а потом, как немец начал бить, мы горячие буханки в мешок покидали, моя старуха взяла корову за веревку — и давай бог ноги. Со страху ничего не соображал. А когда попали мы к нашим, я пана генерала встретил, и пан генерал приказал посадить на грузовик, который за снарядами ехал, мою старуху с коровой и отвезти за Вислу, я ей мешок с хлебом отдал. Еще сейчас чую, как спина от горячих буханок горит. Мне ее одна солдатка жиром смазала. Я бы тоже поехал за Вислу, но, раз нужно помочь, я с радостью.

Генерал, не перебивая крестьянина, раскрыл планшетку, положил ее так, чтобы свет падал на карту, и сказал:

— Хочу вас ввести в курс дела. Вот посмотрите.

Танкисты и крестьянин склонились над картой, следя за кончиком остро очиненного карандаша генерала.

— Немцы любой ценой хотят ликвидировать этот плацдарм. Они перебросили новые силы из-под Варшавы. Вчера в полдень танковая дивизия «Герман Геринг» прорвала фронт. Вот здесь, в этом месте. Гитлеровцы ворвались в лес, вбили клин между двумя советскими дивизиями, захватили деревню Студзянки, фольварк и кирпичный завод…

— Я сам из фольварка, мы там хлеб пекли, — вставил слово крестьянин.

— Затем ночью немцы произвели перегруппировку и нанесли удар в восточном направлении, через лес, — продолжал генерал, — но напоролись прямо на ваши засады и на танки первой роты. Вы их задержали, сами знаете об этом не хуже меня. С рассветом фашисты двинулись вдоль речки Радомки, захватили Ходкув, но наша вторая рота отбросила их. После полудня они двинулись от Студзянок в северном направлении. Третья рота атаковала их во фланг.

— Мы слышали, — оживился Кос. — По радио слышали.

— Они двинулись без разведки, без пехоты, у них не было времени на подготовку. На войне не всегда так, как в уставе, Тараймовича убили, Гаевского, Дацкевича, Гуславского… Я даже не обо всех еще знаю. Наши понесли большие потери, но «Геринга» все-таки остановили. Завтра утром на том берегу уже будет второй полк, и мы сможем атаковать.

Шарик, который уже давно лазил вокруг, наконец пробрался между Еленем и Косом и высунул морду над картой. Одно ухо опустил, другое насторожил и, глядя в лицо генералу, внимательно слушал.

— Я хотел сначала обрисовать вам общую обстановку. Но для вас есть особое дело. Посмотрите вот сюда. — Генерал показал на карте обозначенный красным карандашом кружок на юге за линией немецкого фронта. Отовсюду в сторону этого кружочка были направлены острые темно-синие стрелки. — Здесь дерется окруженный батальон гвардии капитана Баранова. Они бьются уже два дня, так как получили приказ не отступать ни на шаг. Теперь, когда они уже выполнили задание, нужно помочь им прорваться к своим. Еще слышно, как они ведут бой, но у них уже мало боеприпасов, связь с ними прервана. Если останутся там, все погибнут. Надо помочь. Как вы думаете?

Генерал внимательно посмотрел на лица танкистов, переводя взгляд с одного на другое. От маленькой электрической лампочки сверху падали тонкие длинные полоски теней. Янек молча кивнул, а Елень сказал:

— Так точно.

Саакашвили почесал голову и произнес одно слово:

— Ясно.

— Надо к ним пробиться, — предложил Семенов.

— Есть план, — продолжал командир бригады. — Два танка взвода управления обозначат атаку вот на этой просеке, поднимут шум, отвлекут огонь на себя. В это время вы без десанта двинетесь через лес. Немцы воюют по картам, а мы на своей земле знаем больше дорог, чем можно обозначить на карте… Теперь вам слово, пан Черешняк, только не спешите.

Крестьянин потер щетинистую щеку.

— Значит, так. Идти надо по тропинке возле трех молодых буков, что у просеки стоят, а там сразу орешник начинается. Пойдешь прямо — будет одна полянка, потом другая, третья, но третья с болотом, ее слева надо обходить, и сразу взгорок небольшой, на нем ежевики много. За взгорком лес уже кончается, а только кустики такие, песок, можжевельник. Оттуда видно сосновый бор, тот, что Эвинувом называют, и три халупы стоят в ряд у дороги. Это там…

— Повторите еще раз, — попросил генерал.

Крестьянин повторил.

— Здорово вы этот лес знаете, — похвалил Елень. — Лесником, наверно были?

— Нет, я сам из Студзянок. А лес знаю, потому что мы всегда в пущу за дровами ходим. Пан граф, стало быть, пан Замойский Станислав, царствие ему небесное, уже семнадцать годов будет, как на аэроплане разбился… Так, значит, пан граф не дозволял, а мы в лес за дровами все равно ходили. Только мы не просеками, а тропкой возле трех буков да прямо через орешник, чтоб лесничему, значит, на глаза не попадаться…

— Поручник Семенов, сейчас на моих часах семнадцать двадцать семь.

— Так точно, семнадцать двадцать семь. — Василий поднес руку к лампочке, перевел чуть-чуть минутную стрелку на своих часах.

— Сюда подойдет наш взвод противотанковых ружей, чтобы помочь гвардейцам, а вы быстро отъедете за высотку и дальше на край сто двенадцатой лесной делянки. Там на поляне вашу машину заправят, вы пополните свои боеприпасы и направитесь к трем букам, о которых только что слышали. Те два танка начнут без десяти семь. Огонь оба откроют одновременно, а вы подождете, пока эта каша как следует не заварится, и после сразу вперед! Придется вам поспешить, чтобы засветло выйти к цели, иначе если не немцы, то окруженные гвардейцы вас в темноте подобьют. Мы не можем предупредить капитана Баранова.

— Так, стало быть, если опоздаем, то подобьют? — со страхом спросил крестьянин.

— Да, пан Черешняк.

— Своих не распознают?

— Немцы, когда русский танк захватывают, тоже на нем воюют, — объяснил Елень.

В этот момент они услышали, что снаружи кто-то взобрался на броню.

— Танкисты! — раздался голос Черноусова. Ему открыли люк. — Ваши противотанковые ружья подоспели, и как раз впереди нас немцы подожгли что-то, дымит на всю просеку. Это вам на руку, не теряйте времени, пока ничего не видно. Спасибо, что помогли. До свиданья.

Все по очереди пожали ему руку. Последним попрощался со старшиной генерал. Черноусов спрыгнул на землю, остановился на бруствере окопа и приложил руку к каске, отдавая честь. И только когда зарокотал мотор танка, он опустил руку и, как всегда, пригладил усы.

Двинулись задним ходом, внимательно наблюдая через прицелы и перископы. Отходили медленно, готовые каждую минуту открыть огонь. И только когда высотка укрыла их от наблюдения со стороны противника, развернулись и пошли быстрее, уже по просеке. За ними ехал генеральский виллис с шофером и двумя автоматчиками, задевая серебристой антенной радиостанции за низкие ветки деревьев.

Вскоре свернули влево к полянке, где увидели танк, заправлявшийся горючим, и грузовик с боеприпасами. Командир стоявшего под заправкой танка, худощавый хорунжий Зенек, махал им рукой, показывая, где нужно остановиться.

Янек с неприязнью посмотрел на него. Он не забыл, что хорунжий когда-то не хотел взять его в бригаду, а кроме того, вокруг Лидки крутился, масло и печенье ей носил из дополнительного офицерского пайка, который в экипаже Семенова делился поровну между всеми. Да и придирчив слишком был в мелочах, требовал, чтобы ему честь отдавали, докладывали по всей форме, а это среди танкистов считалось уместным только в торжественных случаях, но не каждый день.

Машина остановилась, и Семенов первым спрыгнул на землю.

— Чего он хочет? — буркнул Кос, обращаясь к Григорию и показывая на хорунжего Зенека, который подошел в это время к Семенову, стал по стойке «смирно» и отдал честь поручнику.

Чего хотел хорунжий, они не узнали, потому что нужно было немедля приниматься за дело, а оба офицера разговаривали в полусотне шагов от них.

— Мне уже все известно, — говорил в это время хорунжий Семенову. — Тяжелое дело тебе предстоит. Удачи вам!

— Вообще война — штука нелегкая. У тебя тоже ведь трудное задание. Придется огонь на себя отвлекать.

— Какое может быть сравнение! Мы пошумим, постреляем и вернемся, а вам в тыл нужно прорываться, прямо в пасть «тиграм» и «пантерам»… Полчаса назад мой механик поймал в лесу курицу, насмерть перепуганную. Я отдал ее автоматчикам, чтобы ощипали и сварили. Скоро бульон будет готов. Слушай, Василий, у меня к тебе большая просьба: давай поменяемся. Я генералу скажу, попрошу, чтобы меня послал.

— Погоди, это почему же?

— Да так… Понимаешь, ты сюда пришел, чтобы учить нас, а война идет на нашей земле.

— Не хотел бы я быть таким инструктором по плаванию, который ходит по берегу и боится замочить ноги, а обучающихся толкает на самую глубину. Исключается. Больше не будем об этом говорить. — Последние слова Семенов произнес строго, твердо, но тут же улыбнулся, схватил хорунжего за плечи и добавил: — Спасибо тебе, Зенек.

Тем временем экипаж трудился. Елень, как самый сильный, носил один за другим ящики со снарядами для танка и патронами для окруженных гвардейцев. Григорий подавал их стоящему на броне крестьянину, а тот осторожно опускал в люк, где Янек принимал груз. Механики из роты технического обеспечения заливали горючее и масло в баки, техник ходил вокруг танка, осматривал звенья гусениц и бандажи опорных катков.

Генерал, заметив возвращающегося к машине Василия, крикнул:

— Теперь все на месте, поехали, нам уже пора, да и пан Черешняк уже замаялся.

Крестьянин неловко слез на землю, подошел, застегивая свой потертый пиджак, и, остановившись в двух шагах перед командиром бригады, повторил:

— Нам пора, пан генерал. — Однако с места не двинулся и кистью руки провел вверх и вниз по заросшей щетиной щеке.

— Мы уже едем. О чем вы еще там думаете? — спросил генерал.

— Да я думаю, найдут ли они эти три бука. Ведь нездешние же они.

— Как-нибудь найдут.

— Я бы мог сам показать.

— А спина не болит?

— Болит! Так ведь все равно, что тут стою, что туда поеду.

— Может, вы и правы, и было бы не худо…

— А вы бы, пан генерал, дали бы мне какую-нибудь бумагу, чтобы потом мне лесу получить. Халупу новую поставить. А то ведь нашу избу сожгли.

— Бумагу на лес дадим. И землю тоже получите.

— Русские, что у нас были, тоже так говорили. Только что ж чужую землю обещать! Разве ж графиня их послушается?

— Это не русские, это наше правительство так говорит. Батраки получат землю.

— Так это правда? В прошлую войну тоже обещали, а не дали.

— А теперь дадут. Это точно.

— Может, и правда… Если б мне эту бумагу, я бы до буков провел вас, а вот дальше…

Крестьянин задумался, опустил правую руку и теперь левой стал тереть другую щеку.

— Что дальше, пан Черешняк?

— Мне так кажется, что дальше они с пути собьются. Надо бы их проводить до можжевельника.

— Там уже немцы.

— Знаю, что немцы. Но ведь я бы в этой машине ехал. Только вы уж мне за это еще чего-нибудь…

Шарик, встретивший знакомых, успел тем временем чем-то поживиться и вдоволь налакаться воды из воронки, оставленной артиллерийским снарядом. Увидев, что его экипаж работает, он подбежал к генералу и, обрадованный тем, что ему можно не сидеть в танке, начал ласкаться. Генерал погладил его, потом, протянув одному из автоматчиков левую руку с трубкой, сказал:

— Подержи. Собаки дым не выносят. — И второй рукой стал гладить Шарика, о чем-то думая. — Что же вам еще пообещать, скажите. Ну что? Поросенка или, может, деньги? — продолжал он разговор с крестьянином.

— Да что я, на ярмарке, что ли? «Деньги или поросенка!» — возмутился Черешняк. — Винтовку бы дали.

— А стрелять умеете?

— А то как же! В первую мировую войну я был совсем молодой, за царя Николая воевал. Да я и без этого сумел бы. Мы здешние, народ лесной, стрелять умеем, хотя кто и в войске не служил.

— Хорошо. Доедете с ними, а как вернетесь?

— Обыкновенно, на своих двоих.

— А немцы?

— Раз уж меня лесничий ни разу не поймал, то и немцу не удастся. А если и увидит, так у меня же винтовка будет. Немец страшный, если он с винтовкой, а пан генерал, к примеру, с одними голыми руками. А если, к примеру, у пана генерала тоже винтовка, то немец уже не такой страшный. В общем, у меня с фашистами счеты…

Крестьянин не закончил, потому что вдруг вспомнил, как весной прошлого года немцы забрали у них поросенка, и такая его злость взяла, что уже не мог больше выдавить из себя ни одного слова.

13. В тыл врага

— Это те буки?

— Хорошо, если бы те самые. Только вроде бы рановато им быть. Что-то быстро доехали.

— Ну-ка посмотрите, отец, — предложил Елень, приоткрывая люк. Он приподнял старика, чтобы тот мог выглянуть наружу, и еще раз спросил: — Это те самые или другие?

— Те самые, хотя мне было показалось, что рано им быть, а теперь вот вижу: они.

— В бою вам, отец, придется в танке сидеть, а то, чего доброго, подстрелят вас. Привыкайте через перископ смотреть.

— Вот сюда?

— Да, в это стеклышко. Оно перископом называется. Стадо быть, что к чему, мы теперь знаем, это самое главное, и как начнем от костела, то дальше дело пойдет.

Замаскированные укрепленными на броне ветками, они остановились в конце поперечной, проходившей с востока на запад просеки. В танке было тесно. Все свободное пространство заполняли боеприпасы, под ногами лежали поставленные на ребро ящики с патронами. Перед самым отъездом офицер-сапер навязал им к тому же два больших ящика с минами, упорно твердя при этом, что они пригодятся. И уж совсем стало тесно в танке, когда было решено, что и Черешняк поедет. Он встал в башне справа, впереди Еленя. Ему надели на седую голову шлемофон, чтобы мог все слышать и предупредить, если вдруг собьются с дороги. Крестьянин доставил немало хлопот: он долго не мог понять, что не надо кричать, что можно спокойно говорить и что, несмотря на рев мотора, его хорошо все услышат, и он всех услышит, и это похоже на то, «как будто по радио говорят». Потом, когда он уже научился пользоваться переговорным устройством, возник спор из-за винтовки. Черешняк набил все свои карманы патронами, закинул винтовку за спину и ни за что не хотел снять ее и отставить в сторону.

— Отец, вы же мне этим ружьем глаза выбьете. Ну что за упрямый человек! — злился на него Елень.

В конце концов спор кончился тем, что винтовку поместили в башне, чтобы «была под рукой». Черешняк стоял теперь спокойно и гремел патронами то в одном, то в другом кармане. Хотя в танке было жарко и душно, он не хотел расставаться с пиджаком. Струйки пота стекали и размазывались по его лицу.

Бездействие и ожидание тяготили. Закованные в броню, окруженные тишиной, танкисты сидели в душной темноте; комбинезоны липли к потному телу, легким не хватало воздуха. Люки, однако, держали закрытыми. Вентиляторы не работали: приходилось беречь аккумуляторы. Сейчас танк Василия можно было сравнить с подводной лодкой, притаившейся на дне лесного моря, укрытой зеленой водой.

Саакашвили толкнул локтем Коса и, подняв вверх большой палец, показал, что все будет хорошо. Янек кивнул, поправил приклад ручного пулемета, наклонился вправо и погладил собаку. Шарик повернул к нему морду и стал легонько хватать его зубами за пальцы. Один Василий спокойно сидел на своем месте, наблюдая через перископы, что делается снаружи.

Густлик тронул рукой Черешняка:

— Боитесь, отец?

— А как же, конечно, боюсь. Ты только не толкай меня, а то спина болит. Когда хлеб нес, поджарил ее.

— Знаю, знаю, вы уже четвертый раз рассказываете… Сейчас, наверно, тронемся… — По голосу Еленя трудно было понять, то ли он утверждает это, то ли спрашивает командира.

Саакашвили бросил взгляд на светившийся в темноте циферблат танковых часов. Минутная стрелка приближалась к шести пятидесяти.

— Внимание, экипаж, — спокойно произнес Василий, — через минуту наши начнут. Заряжай, Густлик, осколочным.

Как гонг в театре, оповещающий об открытии занавеса, проскрежетал снаряд, досылаемый в ствол, и лязгнул замок.

Елень, выполнив приказ, прижался лбом к боковому перископу. Он увидел притаившихся автоматчиков, которые охраняли их на исходной позиции. Дальше, между двумя березками, торчала пушка танка хорунжего Зенека. Кто-нибудь посторонний мог бы принять ее за наклоненную сломанную жердь, но Густлик знал, что это ствол пушки. Вот он дернулся, немного приподнялся и передвинулся вправо в поисках цели. Третьего танка не было видно, он стоял где-то дальше справа, скрытый за деревьями.

— Ну что, отец?.. — снова начал Елень, но в этот момент в наушниках послышался свист, а затем раздался голос:

— «Граб-три», внимание.

— Я — «Граб-три», слышу. Готов.

— Начинаем, но только с фейерверком. Огонь!

Одновременно бабахнули пушки двух танков, застучали пулеметы, закашляли минометы, где-то сзади ударила гаубичная батарея.

— Заводи мотор, — подал команду Василий.

С силой зашипел выпущенный сжатый воздух, пришел в движение маховик, зашумел, набирая скорость. Заскрежетала передача, едва Григорий включил сцепление, и вдруг четыреста пятьдесят механических коней разом рванули, мотор взревел, заглушая шум разгорающегося боя.

— Те два танка тоже двинулись, — доложил Елень.

Сначала дальний, невидимый до этого момента танк забрался на окоп, вылез, высоко задрав нос, повалил сосенку и, проехав с полсотни метров, остановился, беспрерывно ведя плотный огонь. Затем двинулся танк хорунжего Зенека, быстро пропал из поля зрения Еленя, и вдруг, перекрывая грохот выстрелов, сквозь броню проникло мощное «ура» пехоты. Немцы отвечали все чаще, злей. Елень посмотрел в просвет между соснами и заметил яркий язык пламени.

— Горит!

— Что горит? — спросил Василий.

— Не знаю, вижу, вот там за деревьями.

Снова до слуха танкистов долетело призывное «ура» атакующих гвардейцев, фонтаны разрывов запрыгали по просеке. Янек подумал, что, возможно, именно сейчас им пора выступать, и тут же услышал, как всегда, спокойный голос Семенова.

— Вперед, Григорий.

Наконец они двинулись. Ряды сосен и берез расступились впереди; танк, похожий на огромный куст, подминая под себя стволы и верхушки деревьев, выскочил на просеку и, набрав скорость, влетел в заросли орешника. Гибкие прутья поднялись стеной позади танка, скрыли его от глаз автоматчиков.

Двигались вслепую, как пловец в стоячей воде покрытого ряской пруда. Кустарники, появлявшиеся перед танком, ухудшали обзор. Когда стало светлее, все, смотревшие в перископы, зажмурили глаза. Показалась полянка с дикой грушей посредине.

— Верно идем? — спросил Василий.

— Верно, пан, — ответил Черешняк. — Похоже, что вы в наш лес по грибы ходили. Здесь сейчас ровное место пойдет, можно ехать быстрее.

— Гони машину! — приказал поручник. В его голосе можно было уловить веселые нотки.

Впереди возвышались толстые деревья. Правда, росли они редко, но нужно было смотреть в оба и все время лавировать, как во время танцев, когда гости уже достаточно навеселе, а комната тесная.

— Что это мы, то влево, то вправо? — забеспокоился проводник.

— Приходится, — пояснил Елень. — Весь лес не будем валить, а то вам потом самим здесь нечего будет делать с топором…

— Не разговаривать, — приказал Василий.

Танк, натужно ревя, продолжал продираться через лес. Немного правее показался просвет, появилась еще одна полянка.

— Куда?! — воскликнул Черешняк.

— Что такое? — не понял Саакашвили.

— Бери вправо, — объяснил Елень. — Он на тебя, как на коня, кричит. Смотри — зазеваешься, кнута отведаешь.

Проскочив по краю поляны, танк снова нырнул в лес. Кусты теперь попадались более редкие и низкорослые. Танк направляла узенькая, едва приметная тропинка. Василий из башни заметил желтевшие воронки от снарядов и приказал Григорию:

— Сбавь ход.

Григорий сбросил газ, стал маневрировать, но все воронки объехать не удалось. Танк споткнулся, закачался, начал переваливаться с боку на бок.

— Ну и швыряет! И куда скачем? Как черт от ладана бежим, — заохал Черешняк.

— Третья полянка! — крикнул Василий.

— Ну да, я про нее и говорил. Теперь осторожнее, там болото.

Танк выскочил на открытое пространство, больше предыдущего. Впереди у деревьев виднелась большая круглая куча высохших листьев.

— А того куста не было, — удивился Черешняк.

— Полный газ! — прервал его Василий, подавая команду Григорию. — Тарань!

Командир, всмотревшись в подозрительный куст, сквозь завядшие листья заметил блеск металла, а рядом на траве трех гитлеровцев в пятнистых маскировочных куртках и надвинутых на лоб касках. Слишком близко от них была машина Василия, чтобы по ней можно было стрелять.

Гитлеровцы, увидев танк, оцепенели на мгновение, и это их погубило. Когда они бросились к орудию и загнали снаряд в ствол, танк был уже метрах в двадцати. Фашисты, не успев закрыть замок, в страхе разбежались. Под днищем танка заскрежетало, его сотрясло и подбросило. Семенов в левый перископ увидел немецкого офицера, который выстрелил вверх ракету.

— Справа еще одно противотанковое орудие разворачивают, гады, — доложил Елень. — Как пить дать, влепят нам в бок.

Танк мчался на полной скорости, мотор ревел на высоких оборотах. Запел электромотор, вся башня молниеносно развернулась на сто восемьдесят градусов. Василий старался поймать в прицел немецкое противотанковое орудие, но гитлеровцы опередили его. Они уже успели повернуть ствол в сторону танка и укрылись за щитом. Василий увидел яркую вспышку и долю секунды беспомощно ожидал взрыва. Однако снаряд пролетел мимо, и Василий выстрелил почти наугад, потому что в этот момент танк въехал в кустарник.

Тут же они выскочили на гребень высотки и стали спускаться по пологому скату вниз. Башня снова совершила стремительный разворот, и Елень сам, без команды, зарядил пушку.

— О господи, как на карусели, на ярмарке. В голове все вертится, — вздыхал Черешняк.

— Отец, вон уже можжевельник. Вылезаете? — спросил проводника Елень.

— Да где уж тут, я теперь с вами.

Танк въехал на участок земли под паром, кое-где покрытый островками голубоватого можжевельника. Из-под гусениц вылетали высокие султаны песка, машину окутало клубами пыли.

— Впереди окопы! Янек, к пулемету! — Василий выстрелил, и близко разорвавшийся снаряд указал Косу цель.

Сверху обзор был лучше, чем с места пулеметчика, поэтому Янек не сразу увидел сквозь пыль извилистую линию окопов, а над брустверами — каски, сразу три рядом, и руки вражеских солдат, устанавливавших тяжелый пулемет.

Танк качался, подпрыгивал, поймать цель на мушку было нелегко, и Янек выпустил длинную очередь, чтобы если не попасть, то хотя бы прижать врагов к земле. Слева от них Янек заметил здоровенного немца с фаустпатроном. Расстояние до него быстро сокращалось. Кос повел стволом и тут же нажал на спуск. Он не знал, попал или нет в этого верзилу, потому что танк подпрыгнул на бруствере окопа и помчался дальше через поле.

— Где дома? — спросил Василий.

— Да домов нет, трубу должно быть видно, вон оттуда, где две сосны.

— Механик, влево. Еще левее, хватит.

Короткий свист, взрыв. Стена песка заслонила трубу и сосны. Тут же последовал второй взрыв.

— Тяжелые минометы, — проворчал Елень.

Внезапно словно огромная лапа уперлась в лоб танка, остановила его на мгновение и подбросила вверх. Оглушительный грохот больно ударил в уши, пыль и дым заполнили танк. Шарик было взвыл, но быстро замолчал.

— Ой, спина, пресвятая Мария! — вскрикнул Черешняк.

Танк не остановился, только сбавил ход, продолжая деловито молоть гусеницами.

— Насос сел! — охрипшим голосом крикнул Саакашвили. — Иду на ручном.

— Дотянешь?

— Дотяну.

— Густлик, ракеты.

Скрежетнул замок люка. Елень с минуту возился и наконец крикнул:

— Вот черт! Заклинило!

— Внимание, впереди наши. Сбавь ход, сворачивай вправо, еще правее. Тормози! — скомандовал Василий Григорию.

Но было уже поздно. Василий увидел, как из окопа перед ними поднялся широкоплечий солдат в изодранной форме, со светлыми волосами, выбившимися из-под каски на лоб, и, широко открыв рот, что-то закричал, и швырнул под танк связку гранат.

Взрыв ударил в броню, танк подбросило. Черешняк упал на ящики с боеприпасами, на старика навалился Густлик. Мотор заглох, танк остановился. Запахло дымом. Саакашвили больно ударился головой о броню, разбил правое колено. Злость взяла его: ведь он видел через смотровую щель, кто их атакует. Он не выдержал, открыл передний люк и закричал во все горло:

— Дурак, тебе повылазило, что ли? Своих бьешь, машину гробишь!.. — И он добавил еще несколько слов, которые лучше не повторять.

Василий соединил контакты. Электрический ток побежал по проводам к корме танка. Искра подожгла дымовую шашку, укрепленную на броне. Густые клубы рвались в стороны и вверх, окутав танк желтым смердящим облаком.

— Механик, заводи мотор и держи на оборотах. Густлик, давай еще раз попробуй открыть люк.

Елень пододвинул ящики, встал на них и, упершись спиной в металлический круг, стал разгибаться, все ниже опуская голову и тяжело дыша при этом. Наконец люк подался. Крышка с треском отскочила вверх.

— Механик и Черешняк — на месте. Остальным покинуть машину.

Трое танкистов по броне соскользнули на землю. Разорванная гусеница лежала, как длинный уж. К счастью, танк шел на малой скорости и не успел съехать с гусеницы. Совсем рядом в густом дыму показались фигуры красноармейцев с автоматами, направленными в грудь танкистам.

— Кто такие? — грозно спросил тот самый, что бросил гранаты. Он стоял ближе всех, держа в руке немецкую снайперскую винтовку.

— К капитану Баранову с пакетом.

Из дыма появился низкого роста мужчина, с перевязанной головой, с офицерскими погонами на выгоревшей, перепачканной землей гимнастерке. Лицо его было черным от пыли, покрасневшие глаза слезились не то от едкого дыма, не то от недосыпания.

— Я Баранов.

— Поручник Семенов из польской танковой бригады. Вот приказ командира. Но если мы так будем стоять и не наденем гусеницу, пока немцы не спохватились, они нас всех перебьют.

Капитан ничего не ответил, взял пакет и рукой подал знак своим бойцам. Те бросились помогать. Когда танк наехал на вытянутую на земле гусеницу, бойцы, кашляя и задыхаясь в дыму, соединили звенья. Машина медленно двинулась за светловолосым снайпером, указывавшим дорогу, и перебралась через линию окопов.

Сброшенная с брони на песок шашка еще продолжала дымить, закрывая бойцов от врага. Танк проехал метров пятьдесят в глубь позиции, затем свернул за развалины сожженной хаты и остановился за грудой кирпичей. Солнце уже скрылось за горизонтом, башня танка почти не различалась в темноте, но немцы все же заметили движение, дали два выстрела наугад. Снаряды разорвались далеко в тылу.

Григорий выключил мотор, и сразу воцарилась звенящая тишина. С севера, откуда танкисты прорвались к окруженным гвардейцам, докатывалось эхо боя, а здесь было спокойно.

— Осмотреть позицию и выйти из машины, — приказал Василий.

Выбирались по одному, не спеша. Сейчас, после проведенного боя, на них навалилась усталость: сказывались перенесенное нервное напряжение и ночь без сна.

Черешняк, не выпуская из правой руки винтовку, лег на живот, а левую руку подложил под голову. Шарик, поджав хвост, улегся рядом с Янеком, тяжело дыша и повизгивая. Танкисты смотрели на стоящий рядом танк, как смотрят на смертельно раненного коня. Броня танка стала шероховатой от клочков обгоревшей, ободранной краски, покрылась царапинами. В таком виде они добрались до места назначения, но ведь выполнено меньше половины задания. Как привести в порядок поврежденную машину? Выберутся ли они отсюда живыми?

Командир советского батальона сидел поодаль на дне бывшего погреба, перекрытие которого развалил снаряд. Капитан, прикрывшись полой накидки, читал приказ, сверяя данные по карте. Молодой длинноносый автоматчик, такой же щуплый, как и его командир, светил карманным фонариком. Огромный светловолосый сибиряк со снайперской винтовкой в руке стоял, опершись на пень срезанной сосны, и молча смотрел на танкистов.

— Ребята! — тихо позвал Василий. — Ребята! — повторил он громче.

Они поднялись и посмотрели на Семенова.

— Докладывайте, у кого что.

— У меня все в порядке, — первым отозвался Елень. — Стукнуло только люком, но теперь ничего.

— Топливный насос отказал, — с сожалением заговорил Саакашвили. — Я еще раньше, перед учениями, просил: «Дайте новый». Дали старый, сказали, что заменят. Не заменили. На ручном сотню-другую, может, немного больше проеду, а дальше не потянет. И колено разбил, болит — сил нет. Хоть бы эта рыжая Маруся тут была…

— Лампы разбились при последнем взрыве, — перебил Григория Янек. — Связи с бригадой нет и не будет.

Все понимали, что теперь они похожи на человека, глухого и хромого, непригодного к бою.

Низенький капитан выбрался из погреба, присел рядом с Василием.

— Досталось вам.

— Досталось.

— Глупо, что от наших, но вы сами понимаете.

— Понимаю. Нам нужно было сигнал ракетами подать, да не удалось: осколком верхний люк заклинило.

— На рассвете будем пробиваться. Не знаю только, продержимся или нет. Немцы лезут без передыху, а у моих людей по десяти патронов осталось.

— Мы прихватили для вас патроны.

— Это здорово. Может, и для орудия тоже немного снарядов дадите? У меня осталась одна семидесятишестимиллиметровка.

— Дадим. Тем более что наш танк здесь останется, с места сможет вести огонь. На ходу хуже. Мы с вами пойдем. Еще два ручных пулемета есть.

Баранов разослал связных. В надвигавшейся темноте к танку начали собираться бойцы. Елень выдавал им ящики с патронами. Снаряды брали но два сразу, уносили под мышкой.

— Противопехотные мины тоже есть.

— Некому устанавливать, люди спят. Перед рассветом, как уходить будем, закопаем их. Сейчас в каждом отделении по одному человеку дежурят и всех будят, как только немцы лезть начинают. — Капитан взглянул на часы и добавил: — У них во всем орднунг — порядок, значит. Воюют по часам. Через пятнадцать минут полезут.

— У вас не на чем снаряды к орудию подвезти? Быстрее дело пошло бы.

— У меня есть две лошади, но я их берегу. А то, боюсь, раненых не вывезем.

Баранов говорил медленно, словно выдавливал каждое слово из себя. На лице было написано безразличие, как у человека, смертельно уставшего. Только когда он встал, оживился немного.

— Я пойду, сейчас начнется. Вы не обижайтесь, глупо получилось. От всего сердца вам спасибо. Теперь мы хоть пробьемся, а так все до одного остались бы в этом песке.

Как и говорил капитан, немцы в назначенный час действительно начали очередную атаку, открыв огонь с дальней дистанции. В темноте по огонькам выстрелов видно было цепь наступающих. Они приближались с каждой секундой. Гитлеровцев поддерживали минометы, обрушившие весь свой смертоносный металл на крохотный клочок, защищаемый советскими бойцами. Гвардейцы не отвечали и, только когда враги приблизились почти вплотную, открыли огонь. Экипаж в это время находился в танке.

— Помогли им наши патроны, — сказал Василий. — Вроде как бы свежей крови влили.

Вскоре заговорило орудие, а следом за ним хлестнули очередями пулеметы. Патронов не жалели: все равно на рассвете их придется расстрелять до последнего.

Когда все стихло, рядом с танком раздалось еще два винтовочных выстрела. Выбрались наружу и увидели: из-за танка, стоя рядом, вели огонь сибиряк и Черешняк.

После блеска выстрелов и грохота боя стало совсем темно и тихо. Вернулся Баранов, сел около Василия. Сказал:

— Как-то глупо вышло…

Он не договорил, уткнулся головой в колени и заснул.

Щуплый автоматчик присел около него на корточки, прижав к груди обеими руками автомат. Боец клевал носом, голова опускалась, он ударялся подбородком о ствол, просыпался и снова начинал дремать.

Танкисты молчали. Янек держал между колен голову Шарика, смотрел ему в глаза, чесал за ушами и что-то тихо шептал.

— Одному бодрствовать, остальным спать, — приказал Семенов. — Я первым заступаю на дежурство.

Густлик и Григорий без разговоров сразу же улеглись. Кос остался.

— Василий…

— Что?

— Напиши генералу донесение, что нам насос нужен.

Поручник не сразу понял. С минуту он молчал, наконец решительно отрезал:

— Никуда ты не пойдешь.

— Может, я, пан поручник?.. — неожиданно вмешался Черешняк. — Хоть спина болит, но я все равно пошел бы. Одному легче пробраться. Винтовка у меня есть, патроны тоже…

— Пойдет другой, не я и не он, — перебил его Кос и, потрепав Шарика, упрямо повторил: — Напиши.

Василий понял. Не верил, что это удастся, но не хотел доставлять огорчения Янеку и, главное, не имел права отказаться ни от одного, даже малейшего шанса спасти танк и экипаж. Шанса поддержать батальон при выходе из окружения. Он пошел к танку и при свете маленькой электрической лампочки, освещавшей прицельное приспособление, набросал несколько слов на листке, вырванном из блокнота донесений.

А Янек тем временем взял из танка свой шарф и шлемофон. Аккуратно сложил шарф, потом долго в темноте вдевал нитку в иголку. Рядом, забравшись под танк и прижавшись друг к другу, спали Елень и Саакашвили.

Подошел Василий и протянул вчетверо сложенный листок. Янек завернул донесение в шарф и, обмотав его в виде узкой полоски вокруг шеи Шарика, несколькими стежками крепко сшил, откусил нитку.

— Шарик, слушай. Ты умный пес, понюхай, хорошо понюхай. — Янек подсунул ему под нос шлемофон, который получил в подарок от генерала перед первым боем. — Ты хороший пес. — Янек погладил Шарика по лбу, по спине, потом легонько оттолкнул его от себя и приказал: — Принеси.

Шарик, обрадовавшись забаве, быстро завертелся на месте и, поняв, чего от него требуют, побежал к танку, прыгнул в открытый люк. Вернулся, держа в зубах обмундирование своего хозяина. Он ждал похвалы и награды, радостно виляя хвостом.

Но хозяин не выразил удовлетворения. Он произнес несколько резких слов, а потом снова заговорил тем мягким, спокойным голосом, который так любил Шарик. Хозяин еще раз дал ему понюхать тот же самый предмет. Теперь Шарик не понимал, чего от него хотят. Запах как запах, обыкновенный, его хозяина. Может, к нему и примешался немного еще другой, тот, которым пах весь стальной дом, в котором они жили. Но ведь не может быть так, чтобы его хозяин, самый умный, самый добрый человек на свете, требовал от Шарика принести весь этот их дом? В чем же дело?

Шарик снова обнюхивал весь предмет, старательно, по частям. У него вздрагивали нос и губы, а хвост был неподвижен. Наконец где-то в глубине, на самом дне шлемофона, он нашел третий запах, слабый, но все-таки достаточно стойкий и отчетливый. Было в нем немного табачного дыма, который выпускал из какого-то предмета один человек, добрый и симпатичный. Тот самый, который несколько раз давал Шарику мясо. Шарик осторожно брал его зубами, но, конечно, только с разрешения своего хозяина. Значит, речь идет об этом человеке, о том самом, который всегда откладывал в сторону неприятный дымящий предмет, когда гладил Шарика. Этот человек сейчас где-то далеко, но, если нужно, придется бежать по следу их передвигающегося дома…

Шарик вильнул хвостом раз и другой, потом лизнул своего хозяина в лицо. На языке осталась горькая и соленая влага. Хорошо, хорошо… Теперь он будет искать и найдет, зачем же эти слезы? Он хотел бежать тотчас, но хозяин крепко удерживал его руками.

— Уже готов, — произнес Янек.

Василий подошел к капитану Баранову, тронул его за плечо, разбудил.

— Немцы? — спросонья спросил он.

— Нет. Прикажите, чтобы ваши не стреляли в собаку.

— А что такое?

— Я говорю, чтобы в собаку не стреляли.

— Ага, понятно, — окончательно проснулся капитан. Он увидел Янека, сидящего на земле и обнимающего овчарку.

— Гвардейцы, по собаке не стрелять! — негромко крикнул капитан, и его услышали все, кого еще не сморил сон: такой маленький клочок земли защищали гвардейцы.

Шарик, почувствовав, что хозяин его уже не держит, лизнул Янека в руку, побежал по следу, оставленному гусеницами танка, и вскоре исчез в темноте.

— Туч не будет? — спросил Янек.

— Нет, — ответил Василий.

— Плохо.

— Пока месяц взойдет, еще много времени пройдет.

Баранов, вытянувшись на спине, снова спал.

— Возьми часы, — повернулся Василий к Янеку. — Я вздремну, а ты подежурь. Знаю, все равно не заснешь теперь. Разбудишь меня в одиннадцать.

Когда Семенов отошел, из темноты вынырнул сибиряк, подсел к Косу и молча подал ему кисет с табаком, сшитый из мягкой оленьей кожи.

— Спасибо, не курю.

Снайпер отвел руку с кисетом, вздохнул. Янеку стало жаль этого добродушного великана. Он взял у него винтовку с оптическим прицелом, взвесил ее в руке и с уважением произнес:

— Хорошая штука. — Проведя пальцами по прикладу, он нащупал на нем небольшие зарубки с острыми, еще не стершимися краями и спросил: — А что это за насечки?

— А вон эти, — коротко пояснил снайпер, показав рукой в ту сторону, где в окопах сидели немцы.

14. Собачий коготь

Гусеницы выдавили в песке глубокий след в виде двух ровных канавок, вырезанных прямоугольниками звеньев; этот след чем-то напоминал железнодорожный путь. И вот Шарик бежит по этому следу, наполовину скрытый в выемке. Он бежит, как бегают овчарки, ровной рысцой, неутомимой и плавной, как скольжение ужа.

Голова его поднята, взгляд устремлен далеко вперед.

Идти все время по следу, как за зверем, не нужно: запах, который он ищет, должен быть только там, где сильно разит бензином, где можно было весело бегать и кувыркаться на траве. Шарик помнит, что обладатель этого запаха, когда гладил его, отдал кому-то другому тот немилосердно дымящий предмет. Конечно, Шарик не знает названий, не знает, что означают слова «бензин» и «трубка». Его нюх делит вещи по тому, как они пахнут, на приятные и неприятные, на вкусные и невкусные. Он знает также, каким предметам принадлежат какие запахи. Этот мир так богат, многоцветен, разнообразен; в нем живут и дружба и вражда, любовь и ненависть; усталость часто сменяется радостью оттого, что в мускулах играет сила.

Сейчас Шарик измучен, раздражен и голоден. То, что приходилось терпеть в стальном коробе, встряхиваемом взрывами, наполненном пылью, дымом и смрадом, страшно не нравилось ему. Но раз Янек был там, значит, и он, Шарик, должен был находиться там. Сейчас он голоден, но старается не думать об этом. У него одно, главное стремление: выполнить приказ или, если угодно, просьбу своего хозяина. Поэтому он бежит по выдавленному гусеницами следу, неутомимо преодолевая нелегкий путь.

Впереди что-то сверкает, слышен свист, грохот выстрелов. Шарик не пугается. Он привык к звукам стрельбы, еще когда был совсем маленьким щенком. Винтовочный выстрел даже более спокойный, менее резкий, чем ружейный. К тому же Шарик чувствует, что с боков его надежно защищают песчаные стенки выемки. Но вот что плохо: спереди, с той стороны, куда он держит путь, приближается все усиливающийся запах чужих людей. Совсем чужих, не таких, как те, многих из которых он узнал в бригаде. Пахнет другое сукно, другая еда, другая кожа. Все чужое.

Шарик замедляет бег, все размеренней переносит тело с ноги на ногу. Вот он уже идет, а потом, все сильнее сгибая лапы, начинает ползти, прижимаясь животом к песку. Запах идет откуда-то снизу, словно из-под земли. Уже видна насыпь, над которой перемещаются макушки человеческих голов в стальных касках.

Шарик замер. Он терпеливо ждет, пока не исчезнут головы, не удалятся людские голоса. Затем бежит рысцой, удлиняет шаг и, сильно бросив вперед свое тело, перепрыгивает через окоп.

Спустя несколько секунд он слышит окрик, металлический лязг затвора. Но вот уже совсем рядом первые островки можжевельника. Шарик достигает их, меняет направление. Грохот выстрелов подгоняет его, резкий свист проносится у левого уха, почти рядом. Шарик мчится вперед большими прыжками, бросается то влево, то вправо, чтобы держаться поближе к можжевеловым кустикам.

Гремят еще два выстрела — и тишина. Песок шуршит под лапами, разлетается в стороны, земля становится все тверже, все гуще трава. Уже недалеко до темной, шумящей на ветру стены леса. Шарик снова переходит на ровный бег, бросается в кустарник. Листья гладят ему бока, мелкие веточки цепляются за шею.

След, оставленный гусеницами, становится совсем мелким, и по нему трудно бежать, потому что вдавленные в землю кусты орешника и молодые березки немного приподнялись и торчат, ощетинившись, навстречу. Шарик сворачивает и бежит рядом со следом. Перепрыгивает через одну воронку от снаряда, потом через другую, и вдруг прямо под морду ему попадает клубок шерсти, остро пахнущий едой.

Это уж слишком. Запах настолько сильный, что Шарик забывает о своем хозяине и друге, о его просьбе. Прыжок, хватка зубами — и короткое трепыхание ошалевшего от страха зайца. Из-под клыков течет на язык свежая, теплая кровь. Шарик отодвигается под густой куст, садится на задние лапы и ест жадно, разгрызая кости. Он утоляет голод. По мышцам, по всему телу расплывается приятное ощущение сытости, исчезает раздражение, которое ерошило ему шерсть, но в то же время возникает беспокойство. На некоторое время он замирает, потом снова принимается есть, добирая последние кусочки. Остатки заячьей шерсти прилипли к носу и щекочут ноздри. Он вытирает морду о траву, помогая себе лапами. В этот самый момент возвращается память. Ведь он же должен был бежать и искать. Ему стыдно.

Шарик прижимает уши, опускает хвост, чувствует себя совсем отвратительно. Поспешно отправляется в путь, но тут же резко замедляет бег.

Снова его ноздри улавливают чужой запах человека, такой же, как и во время прыжка через окоп, из которого по нему стреляли. Он начинает осторожно красться, перебираясь из тени в тень, высовывает морду из листвы и смотрит. Рядом с исковерканной грудой металла, вдавленного в землю, рядом с торчащим наискось вверх стволом пушки неподвижно лежит лицом вниз человек и пахнет смертью. Визг рождается у Шарика где-то в горле, но он его тут же подавляет — никто из его сородичей, сибирских волков, никогда не выдает себя, когда идет по следу.

Словно диковинная ночная птица, свистит тяжело летящая по воздуху мина. Шарику знаком этот звук, и он припадает к земле. Взрыв разрывает воздух, испуганное эхо бросается от дерева к дереву. Увесистый осколок с шумом срезает листья и шлепается на землю рядом с лапой. Шарик ощущает его раскаленную и неподвижную ярость. Он отшвыривает его когтями, потом встает, пятясь, проделывает по зарослям довольно порядочный крюк.

Он хочет вернуться к проложенному гусеницами следу, но его манит сырость, мокрая и скользкая трава. После сытной еды его одолевает жажда. Осторожно переставляя лапы по болотцу, между двух кустов хвоща он находит небольшое зеркальце воды. Осторожно лакает сверху, чтобы не поднять со дна грязь. Уткнувшись носом в траву, растущую вокруг, он уже не чует запахов. Лишь в последний момент замечает чье-то присутствие, слышит совсем рядом шорох и уголком глаза ловит двигающуюся тень. Он поднимает нос.

В нескольких шагах он видит собаку, похожую на него. Ноги у нее длинные, сама она выглядит сильнее, шерсть короче, видно, подстрижена, а на шее блестит металлическими наклепками ошейник. Собака подкрадывалась бесшумно, а сейчас, поняв, что ее заметили, настороженно застыла, стоит напротив, там, где кончается болото, и скалит зубы.

У Шарика нет желания вступать в борьбу. Он отяжелел после еды и питья и чувствует, что шансов на победу у него маловато. Его раздражает то, что он дал застигнуть себя врасплох; он знает, что ему надо бежать дальше, но на всякий случай тоже оскаливает зубы, потому что так положено у собак, — нужно показать противнику, что и у тебя есть клыки.

Но это только демонстрация. На прямых ногах он боком начинает передвигаться, что выходит у него не очень ловко, потому что болотная грязь хлюпает, лапы скользят. Таким способом он, не отступая, обходит противника по широкой дуге. Тот поворачивается на месте, расстояние осталось то же — два прыжка. Описав полукруг. Шарик закончил маневр и теперь стоит и смотрит в сторону, противоположную той, куда ему нужно бежать дальше. Теперь он уже надеется, что его противник не двинется с места. Если бы он хотел, то должен был напасть раньше. Тихо прорычав для острастки, Шарик делает полоборота, чтобы бежать дальше. Но в этот момент овчарка прыгает вперед, атакует.

У Шарика уже нет времени обернуться, он успевает только припасть к земле, и в это мгновение зубы врага впиваются ему в ухо. Боль отдается в мозгу, пронизывает все тело, но зато теперь Шарик видит врага прямо перед собой. Огромный и сильный пес показывает клыки, яростно рычит. Видно, он уже считает, что достаточно ошеломил противника, и снова бросается на Шарика. Однако прыжок ленивый, слишком самоуверенный, как сказали бы боксеры, — предупреждающий.

Шарик сжался, как пружина. Когда атакующий передними лапами коснулся земли, сын Муры стремительно, как молния, по-волчьи ударил его всем телом в бок. Он сбил врага с ног и впился зубами ему в горло. Тот дико взвыл, зовя на помощь. Шарик еще сильнее сжал челюсти, но ему помешал заскрежетавший под резцами металл ошейника. В этот момент он услышал голос человека, треск веток и тяжелые шаги бегущего в их сторону. Он широко раскрыл челюсти, перехватил клыками горло противника выше ошейника и изо всех сил вгрызся в него. И снова почувствовал вкус крови. Враг повалился на траву. Шарик не стал ждать, когда тот застынет и перестанет дергаться. Он сумел одолеть инстинкт, приказывавший ему бороться до конца, и в этот момент заметил фигуру человека, подбежавшего к нему с оружием в руках.

В два прыжка он достиг деревьев и мгновенно проскользнул в кустарник. Красные огненные пчелы залетали над ним, срезая ветки, вздымая впереди фонтанчики земли. Шарик услышал грохот очереди и вслед за этим ощутил колющую боль в загривке. Но он не остановился, не упал, а продолжал бежать, все глубже забираясь в заросли. Его подгоняли громкие окрики, затем он услышал еще одну автоматную очередь, но теперь пули проходили в стороне и были уже не опасны.

Шарик бежал как заведенный. Увидев просвет между деревьями, он не сбавил бег, а даже ускорил его и в несколько прыжков пересек травянистую просеку. Лес стал более редким, высоким, и Шарик, бросаясь от куста к кусту, выбирал теперь дорогу потемнее.

Наконец перед ним открылась лесная поляна, полная запаха бензина, изъезженная гусеницами танков и колесами грузовиков. Здесь должен быть тот, кого он ищет. Несколько раз он пересек поляну туда и обратно, но никого не нашел. Под деревом наткнулся на брошенный кем-то ящик от снарядов, а рядом с ним в траве заметил горку золы. Эта зола — частица запаха, который он ищет, но только частица, и не самая важная.

Шарик садится на задние лапы, тяжело дыша, размышляет некоторое время, что делать дальше. Это длится недолго. Он обегает вокруг поляны, затем направляется в лес, делает еще один круг, более широкий, затем третий, еще больший.

Его учили всегда так делать, если след потерян. На каком-нибудь из этих кругов он должен напасть на собственный след, найти потерянную нить. Поиски продолжаются долго, но он не отступает, не садится передохнуть, он пробегает круг за кругом.

Но вот на очередном круге, уже далеко от поляны, он слышит голоса. Приостановившись, замечает издали группу солдат, стоящих у грузовика с высоко торчащим прутом антенны. Они не видят Шарика, занятые своим делом. Копаются в моторе машины.

Один из них говорит:

— Поторопись. К рассвету машина должна быть на ходу, а то попадет нам от генерала. А все из-за этого чертова осколка.

Шарик не понимает, о чем говорят люди, но он все же не желает к ним приближаться. Среди них нет того, кто ему нужен, поэтому он обходит их далеко стороной, немного сужая проделываемый круг, а затем снова бежит лесом, пробирается сквозь густые заросли, пересекает небольшие полянки.

Проходит довольно много времени, прежде чем Шарик проделывает новый круг и снова видит тех же самых солдат. Но теперь он обходит их с другой стороны, намного правее, все время следя, не увидел ли кто его.

И вдруг он резко останавливается, так что его передние лапы заскользили по хвое. Ему кажется, что он что-то учуял. Он медленно возвращается назад, старательно нюхает воздух и подавляет в себе порыв радости. Есть! В траве он находит мелкие комки земли, отлетевшие от сапог; след четкий, а полоса запаха гладкая и широкая, как шоссе.

Теперь он уверен в себе и с места берет разбег. След ведет прямо на край пущи. Здесь виднее: сквозь деревья сверху пробивается серебристый свет — взошел месяц. И хотя след довольно четкий и ведет прямо, Шарику приходится то и дело сворачивать в кусты, прятаться и пережидать, потому что по дороге то в одну, то в другую сторону идут группы людей. Когда они удаляются, Шарик снова бежит, не обращая внимания на боль в разорванном ухе и в загривке, пробитом пулей.

Около сожженного грузовика, остов которого торчит на дороге, в лес сворачивает тропинка. Она приводит Шарика к автомашинам и танкам, к солдатам, спящим под деревьями. Запах ведет прямо к небольшому взгорку, в скате которого вырыта землянка. У ее входа стоит часовой с автоматом. Шарик останавливается на минуту за деревом, нюхает воздух. Этот солдат кажется ему дружелюбным и чем-то напоминает его хозяина. Шарик выходит из-за дерева, спокойно идет вперед и миролюбиво виляет хвостом. Но солдат настроен далеко не дружелюбно. Увидев собаку, он замахивается прикладом и кричит сдавленным голосом:

— Чего тебе здесь надо? Пошла вон!

Шарик отскакивает, тихо и без ворчания идет в лес, ждет, когда часовой потеряет его из виду, а потом возвращается и, прижавшись к земле, осторожно ползет от одного пятна тени к другому, минует места, освещенные луной.

Запах слышится все сильнее, он идет из темного открытого оконца, расположенного низко над землей. Можно было бы в несколько прыжков очутиться возле него, но Шарик знает, что с вооруженными людьми шутки плохи. И хотя у него все тело дрожит от нетерпения, он все так же медленно ползет, на долгое время замирает.

Но вот оконце совсем рядом. Шарик просовывает в него морду и, убедившись, что наконец-то добрался до места, медленно вползает внутрь, ощупывая лапами темноту. Он никак не может найти опоры, не выдерживает и прыгает, на что-то попадает, и все это валится под ним. В стороны летят сбитые мелкие предметы. Шарик становится наконец лапами на землю и дергает зубами одеяло, которым укрыт человек.

— Часовой! Что тут происходит, черт возьми?! Свет!

Голос звучит твердо и резко, но Шарику он кажется чарующим. Он находит руку, в которой этот человек держит пистолет, и радостно лижет ее языком.

Хлопают двери, и в землянку вбегает солдат, держа в руке зажженный фонарь.

— Сейчас выгоню эту дрянь. Это она через окно, гражданин генерал… Пошла вон!

Командир бригады, жмуря глаза от света, смотрит на Шарика и останавливает солдата энергичным движением руки:

— Погоди! Закрой окно, оставь фонарь и выйди.

Снова скрипят двери. Генерал садится на нары, ставит босые ноги на стянутое с постели одеяло. Вглядывается в собаку ничего не понимающими, широко открытыми глазами. Он уверен, что всего минуту назад лег спать. Издалека, из глубокого сна, он возвращается к действительности.

— Шарик, это ты? Откуда ты взялся? Ну иди же сюда.

Обрадованный Шарик становится на задние лапы, передние кладет ему на колени, вытягивает морду вверх и, словно пьяный, лезет сразу целоваться.

— Погоди, погоди, успокойся… Досталось тебе, вижу…

Генерал, обхватив руками голову Шарика, внимательно оглядывает его ухо, ощупывает пальцами загривок, где около раны застыл широкий сгусток крови. Шарик скулит предостерегающе, ощущая боль.

— Тихо, тихо. Погоди.

Генерал замечает шарф Янека на шее овчарки, берет нож, сброшенный со стола, распарывает кривой стежок из черных ниток, разворачивает шерстяную ткань. Увидев листок бумаги, поспешно читает его. Какое-то место пробегает глазами еще раз и кричит:

— Часовой!

Солдат сразу появляется в дверях:

— Вытурить его, гражданин генерал?

— Да нет же! Дежурного офицера по штабу ко мне, бегом!

Автоматчик скрывается за дверью, а генерал, найдя на полке банку с консервами, вскрывает ее ножом и все содержимое выкладывает на тарелку, которую ставит перед собакой.

— Ешь, Шарик. Ну, ешь, чего же ты не хочешь?

Шарику стыдно. Ему кажется, что в голосе человека он улавливает нотки гнева: наверное, все уже знают об этом зайце, который попался ему на дороге и задержал его. Голос генерала становится совсем ласковым:

— Не хочешь есть без Янека? Верный, хороший пес.

Дежурный офицер влетает в землянку, тяжело дыша, и замирает как вкопанный, пораженный картиной, какую не каждый день увидишь: командир бригады в рубашке и брюках, разутый, сидит на полу. Рядом с ним собака. Генерал прижимает ее косматую голову к своей груди и говорит:

— Ты же сам не знаешь, какой ты умный.

— Слушаю, гражданин генерал.

— Это я не тебе. Слушай, немедленно вызови ко мне врача с бинтами и лекарствами, заместителя по техническому снабжению с бензиновым насосом для танка Т—34. Выведешь бронетранспортер, два легких танка и два отделения автоматчиков. Повтори, поручник.

Изумленный офицер повторил приказание, которое, по его мнению, было одним из самых странных, какие когда-либо отдавались в армии, приложил руку к козырьку и пошел к дверям, но генерал вернул его:

— Погоди. Пусть сюда еще придет портной с иголкой, нитками и куском брезента. Теперь все. Выполняй.

Неизвестно, о чем подумал дежурный офицер по штабу, услышав дополнительное указание, но приказ он выполнил точно, и через пятнадцать минут все было готово.

Весть о том, что собака Янека Коса прибежала к генералу, что вызваны врач, техник и портной, облетела соседние землянки и в измененной форме дошла до автоматчиков, которые собрались у танков и бронетранспортера. Прогоняя остатки сна, они мочили руки росой, протирали лица и спорили между собой. Одни утверждали, что танк Семенова не нашел окруженный батальон и вернулся. Другие говорили, что все погибли, только одна собака уцелела и то осталась без ушей и хвоста, потому что их осколками срезало.

Когда генерал выходил из землянки, ведя Шарика на поводке, наскоро связанном из нескольких солдатских ремешков, то встретил группу любопытных. Увидев командира, они перестали шептаться, замолчали. И только радистка Лидка подошла к нему.

— Гражданин генерал…

— Да.

— Разрешите узнать, что с экипажем поручника Семенова.

— Немного мне о них известно. Сейчас все не в моих руках, а в собачьих когтях.

Генерал отошел. А минуту спустя к передовой уже двигался небольшой отряд: впереди и сзади шли низкие Т—70, облепленные десантом автоматчиков, а посредине — бронетранспортер, в котором сидел командир бригады, держа на коленях собаку.

Шарик был недоволен: он же знал, что должен бежать обратно к Янеку, а его почему-то не отпускали. Он коротко рычал, не давая себя гладить.

— Глупый, глупый умник, погоди. Тебе же ближе будет.

Отряд остановился на поляне, автоматчики цепью двинулись в лес, за ними командир с собакой. Дошли до того места, которое Черешняк называл тропинкой возле трех буков. Генерал присел на корточки, еще раз проверил, насколько хорошо и крепко пригнан брезентовый мешок, не помешает ли бежать Шарику зашитый в него насос. Затем генерал отвязал поводок и подтолкнул Шарика сзади:

— Ищи, песик, ищи Янека.

Шарик и без этого знал, куда должен идти. Не только знал, но рвался похвалиться своему хозяину, что нашел человека, которого должен был найти. Почувствовав, что свободен, он выскочил на просеку и вместе со своей тенью, отбрасываемой при слабом свете месяца, вбежал в лес.

В штабной землянке гвардейской стрелковой дивизии было тихо. Толстое перекрытие из сосновых бревен в пять накатов, засыпанное землей и обложенное дерном, заглушало звуки идущего наверху сражения. В просторном помещении вдоль стен стояли нары, а посредине — длинный стол, заваленный картами. На них красным и синим карандашами была отмечена обстановка. Острые стрелки атак, круги и прямоугольники артиллерийского огня обозначали планы командира на новый день сражения, начинавшийся через два часа. С юга, от трех черных квадратиков, обозначающих дома Эвинува, через двойную синюю линию немецких окопов вела на север пунктирная стрелка, показывая направление, на котором предстояло пробиваться из окружения батальону капитана Баранова. По обеим сторонам этой стрелки артиллеристы наметили заградительный огонь, чтобы прикрыть гвардейцев от ударов во фланги.

На карте стояли два стакана из толстого зеленоватого стекла и наполовину опорожненная бутылка. На тарелках пахла нарезанная длинными полосками свинина, пережаренная с луком. Рядом в крышке котелка лежали куски черного хлеба.

— Ну что, пойдем посмотрим, — сказал командир бригады.

— Лучше здесь, товарищ генерал, — ответил коренастый плотный офицер в форме полковника с гвардейским значком на груди. — Сюда будут поступать донесения и по радио, и по телефону. А там наши наблюдатели высоко над землей сделали гнездо вроде птичьего. Залезть трудно, а упасть легко. К тому же немцы бьют шрапнелью, и будет глупо, если нас подстрелят, как куропаток. На кой черт нам такая самодеятельность.

Опять стало тихо. Может быть, потому, что взрывы снарядов здесь были еще едва слышны, генерал подумал о той, видимо, уже недалекой минуте, когда война кончится и люди вернутся к своим обычным мирным занятиям. Этим, с фронта, будет труднее. Что из того, что парень умеет стрелять, что выбивает три десятки подряд, что не боится поднять голову под огнем. Когда придет время зубрить бином Ньютона и тригонометрические функции, когда нужно будет усвоить, что простейшие делятся на корненожки, инфузории и споровые, фронтовику придется труднее, чем другим. Интересно, будут ли люди помнить его боевые дела? Напишет или расскажет кто-нибудь о блестящей идее стрелка-радиста, о смелой и верной собаке по имени Шарик?

Он поймал себя на суеверной мысли, что не стоит забегать вперед, что нельзя делить шкуру неубитого медведя. Кто знает, доберется ли Шарик до места? В эту сторону он прокрался сразу после сумерек, в темноте. Прибежал с разорванным ухом и раной на спине. Что с ним случилось? Не узнаешь. А возвращаться должен был при луне, нагруженный… Даже если он дойдет до места, механик поставит насос и танк сможет двигаться, то один меткий выстрел может превратить машину в факел, а четырех людей — в пепел. Ведь враг знает, что они прорвались, и будет ждать их в засаде, поставит на их пути мины. Пробьются ли они через двойное кольцо окружения?

Командир советской дивизии плеснул в стаканы. Чокнулись, выпили, закусили свининой.

— Может, пойдем посмотрим, — неуверенно предложил гвардии полковник. — Самому всегда лучше.

— Лучше, — с улыбкой в глазах согласился генерал.

Оба поднялись и по крутым ступенькам узкого прохода стали подниматься вверх, держась руками за горбыли, которыми были укреплены стены. Свет сменился темнотой. Ничего не было видно, пока не миновали поворот и не вышли из-под балок. Вверху вырисовывался прямоугольник неба с яркими звездами. По мере того как они поднимались по ступенькам, звезды угасали.

Часовые у входа в землянку вытянулись. Три автоматчика с оружием наизготовку двинулись за ними. До передовой было недалеко, сотня-другая метров.

Полковник вел узкой тропинкой. Под сапогами ощущалась гладкая, утоптанная земля. По густым зарослям орешника вскарабкались на высотку. Здесь росли рядом четыре огромные сосны, к стволу одной из них была прикреплена приставная лестница. Они начали медленно подниматься наверх, осторожно ставя ноги на перекладины.

Взобравшись на помост, сколоченный из толстых жердей, оба вздохнули с облегчением. Помост висел метрах в пятнадцати над землей; сверху и с боков его прикрывала маскировочная сетка, в которую разведчики понатыкали свежие, еще пахнущие смолой ветки. Около стереотрубы сидели два наблюдателя и лейтенант в очках, артиллерист. Заметив командиров, он шагнул вперед и сделал знак рукой наблюдателям, чтобы освободили место у стереотрубы.

— Не надо, — остановил лейтенанта полковник. — Еще темно. Все равно сначала услышим, а уж потом увидим.

Над лесом со стороны Вислы дул влажный и свежий ветерок. Начинало сереть, а на западной стороне неба все еще висел месяц, поэтому видимость была хорошая. В нескольких метрах под ними зеленели более низкие деревья; их пышные кроны образовали плотно сотканный ковер. Лишь отдельные сосны торчали выше. На востоке кое-где поблескивала зеркальная гладь реки. На юге, далеко в тылу противника, сверкнула огнем тяжелая батарея, грохот залпа донесся много времени спустя. Где-то совсем рядом, почти над головой, нежно запела птица. Это было так удивительно и неожиданно, что все посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Генерал присел на низкий табурет, оперся рукой о ствол дерева. Пальцы его нащупали кусок металла с острыми рваными краями. Он выковырнул его из коры, взвесил на ладони и с жалостью подумал: «В этом лесу раненые деревья». Он жалел эти деревья, хотя приближался день, когда (он это знал) такие же осколки будут ранить солдат, сначала где-то здесь, недалеко, а позднее, часа через три после рассвета, он сам просит в атаку на Студзянки роту танков.

Он знал, что они пойдут, что их встретит огонь и они отступят. Это будет только разведка, но танкисты об этом не должны знать. Они должны ударить с верой в победу, смело вести машины вперед. Иначе противник почувствует, что это только разведка боем, и не удастся нащупать его огневые точки. Может, придется потерять машину-две, потерять людей… Будут потом возмущаться: «Почему не всеми силами?..» Но для удара всеми силами время еще не пришло.

Генерал знал, что на него свалилась огромная тяжесть ответственности, тяжесть людского страха и отваги, усталости и боли. Ведь эти люди были как бы его собственной рукой, которой он должен разгрести пепел, чтобы найти источник огня и погасить пожар. Он чувствовал себя усталым и старым, много старше своих лет. Держа в руке тяжелый осколок, он вспомнил, что в его собственном теле их было четырнадцать, что врачи выковыривали их ланцетами, а два, что впились очень глубоко, оставили.

«Я как это дерево», — улыбнулся он про себя.

— Не слышно, не видно, а пора бы уже, — нарушил молчание командир советской дивизии.

— Пора.

Небо на востоке порозовело и стало немного светлее. Теперь хорошо была видна Козеницкая пуща, протянувшаяся с востока на запад, испещренная на юге полянами, более мелкая и светлая там, где росли молодые рощи. Впереди, где просвечивал песок и остались только островки леса, находился окруженный батальон. Там царила тишина.

Прислушиваясь к первым выстрелам, все молчали, но это молчание становилось тягостным, и люди с надеждой смотрели на артиллериста в очках, который, не отрывая глаз от бинокля, взял телефонную трубку:

— «Слон-два», перенести вправо пятнадцать, зарядить, доложить.

Это звучало как поправка, как перенесение заградительного огня еще до первого выстрела, поэтому генерал спросил:

— Видите их?

Лейтенант не успел ответить — в низком перелеске, намного ближе, чем они предполагали, рассыпалась вдруг цепь вспышек. Они ложились ровно, как по линейке. Секундой позже донесся ровный, сухой треск, как будто кто-то бросил в окно горсть гравия, потом еще раз, еще и еще…

Полковник схватил генерала за руку и почему-то шепотом радостно сказал:

— Бьют залпами.

— А танка не слышно.

Артиллерист подал команду:

— Первое, огонь!

Они не увидели вспышки, но услышали, что сзади высоко просвистел снаряд, выпущенный из гаубицы. Огненный фонтан разрыва взметнулся правее пробивающегося батальона.

— Батарея, по три на орудие, беглым — огонь!

Снаряды полетели стаями, ударили в лес — там выросла отвесная стена пыли, прорезанная красными полосами огня.

Но вот наконец генерал услышал характерный грохот танковой пушки и улыбнулся: «Дошел Шарик!..»

Гремели залпы, в перерывах между ними трещали пулеметы, ритмично били семидесятишестимиллиметровки — полевые и танковая. Грохот и вспышки, которые становились все бледнее в свете наступающего дня, равномерно и неуклонно двигались в сторону наблюдательного пункта. Застигнутые врасплох, немцы стреляли редко и бесприцельно, видно, боялись попасть в своих.

Тем временем батальон исчез, скрытый кронами высоких деревьев, а вскоре стрельба утихла и только мерный рев мотора разносился над росистой травой.

Из-за горизонта показался полукруглый краешек солнца, и в это же время на широкую поляну, расположенную внизу, левее от них, выбежали бойцы. Следом выехала повозка, запряженная парой лошадей, за повозкой выкатился окруженный цепочкой гвардейцев танк; на стальном тросе он тащил за собой пушку. Генерал увидел около самого танка высокого, широкоплечего солдата с копной светлых волос. Рядом с ним шел седовласый мужчина в изорванном пиджаке. Генерал узнал в нем Черешняка и, хлопнув рукой по колену, показал на него стоящему рядом полковнику.

Те, внизу, двигались еще силой разбега — строем, ощетинившись оружием, с широко открытыми, словно в крике, ртами. В какой-то момент строй вдруг рассыпался, и бойцы окружили танк. А когда из люков показались темные шлемы и комбинезоны, бойцы бросились к танкистам, вытащили их за плечи из люков и стали подбрасывать вверх. До наблюдательного пункта донеслось эхо радостных возгласов.

— Вышли, — сказал полковник. — А были на волосок от смерти.

— На собачий коготь, — поправил его генерал и добавил: — Мне пора, еду под Студзянки. Присмотрите, полковник, чтоб ребят мне не помяли, и задержите их в своем штабе, пусть немного отдышатся…

Они пожали друг другу руки.

Генерал подошел к лестнице и начал медленно спускаться, с беспокойством прислушиваясь, как под тяжестью его тела поскрипывают перекладины. Спустившись ниже верхушек деревьев, он уже не мог видеть, как капитан Баранов подбежал к Еленю, который стоял ближе всех, поцеловал его в обе щеки и, сказав: «Спасибо, братцы», осел на землю и заснул. Генерал не видел гвардейцев, которые, тесно окружив Шарика, протягивали руки, пытаясь хотя бы дотронуться до него.

Когда генерал спрыгнул с последней перекладины на землю, один из автоматчиков, прикрывавших отход, приблизился к нему и доложил:

— Гражданин генерал, здесь вас ждет какой-то человек.

— Кто такой? — огляделся генерал.

В нескольких шагах от него стоял Черешняк, держа в левой руке винтовку. Ладонью правой руки он тер заросшую грязную щеку и в смущении бормотал:

— Это я, пан генерал. Насчет этой бумаги на лес…

15. «Рыжий»

Отбившийся от стада раненый кабан, затравленный собаками, борется, получает удары, сам наносит их и, истекая кровью, все же остается грозным до последней минуты. Но когда ему удается избавиться от своих преследователей, обмануть погоню и уйти в темные, сырые заросли леса, он опускает голову под тяжестью боли, ложится и зализывает раны.

Подобное произошло и с танком поручника Семенова. Когда Шарик принес топливный насос и мотор вскоре заработал, всех охватила радость — они снова могут сражаться! И только прорвав двойное кольцо окружения и добравшись до своих, они увидели, как досталось машине от удара тяжелой мины и взрыва связки гранат, брошенной под гусеницу: танк надо было основательно ремонтировать.

Людям тоже досталось. Лишь после возвращения, уже среди своих, заметили, что у Еленя на шее сзади фиолетовые пятна — очевидно, лопнул кровеносный сосуд, когда он изо всех сил упирался в заклинившийся люк. У Семенова на лбу появился шрам, хотя он и не помнил, когда и чем его задело. Саакашвили хромал на левую ногу, которую он повредил под Эвинувом. На Янеке не было никаких видимых следов схватки, но и у него ныло все тело и первый день он тоже едва держался на ногах. Они лежали в траве около танка, с ними — Шарик. У него кровоточило ухо и гноилась огнестрельная рана на спине.

— Хотел с нами поменяться, — Семенов в третий раз возвращался к той же теме. — Считал, что задание его слишком легкое. И вот мы живы, а там весь экипаж…

— Я видел между деревьями огонь, но не думал, что это они.

— Легкое задание, трудное задание, а смерть всегда одна, — философски заметил Григорий. — Никогда не знаешь, где с ней встретишься. Еще немного, и от нас бы даже мокрого места не осталось. Немец стрелял, наш гранату в нас бросил. Спасибо, Шарик спас…

Янек молчал. Ему было тем тяжелее, что с самого начала он не чувствовал симпатии к хорунжему Зенеку. Кого нам больше жаль? Тех, кого больше любим, или тех, кого не баловали своими чувствами?

Улыбки и шутки покинули экипаж. Однако молодость победила. Выспавшись в первую ночь, прошедшую сравнительно спокойно, танкисты почувствовали прилив сил и взялись за работу, горя желанием побыстрее привести машину в порядок. О себе они заботились меньше всего — кончилось тем, что они сбросили повязки, которые наложил им санитар. И только за Шариком следили все четверо. Он ходил с двумя повязками, приклеенными пластырем к шерсти.

Утром третьего дня все было почти готово. Все, кроме Янека, занялись проверкой механизмов. А он чуть свет отправился под Острув на склады бригады, откуда должен был принести радиостанцию, потому что старая окончательно вышла из строя. Шарик, конечно, побежал за хозяином.

Прождать пришлось дольше, чем Кос предполагал. Сначала не было техников, которые уехали на передовую ремонтировать поврежденные танки и вытаскивать с поля боя разбитые машины, потом ему пришлось ждать лампу, за которой послали на другой берег Вислы. Не имея возможности как-нибудь ускорить все это, Янек походил немного вокруг штаба и даже спросил о Лидке, но ему ответили, что она дежурила всю ночь, сейчас спит и будить ее не стоит.

Он, впрочем, и не настаивал на этом, потому что и сам не знал точно, чего он хочет: сообщить ей о смерти хорунжего Зенека или просто увидеть, как она выглядит, узнать, о чем думает. Штабные писари пригласили его вместе с Шариком на кухню, угостили обедом и начали расспрашивать, как танкисты были в засаде, как ходили на помощь окруженному батальону, как собака отнесла записку и вернулась с топливным насосом.

Солнце стояло почти в зените, когда после нескольких проб приема и передачи Янек смог наконец уложить радиостанцию в вещмешок и отправиться в обратный путь. Зной донимал с самого утра, но только теперь, выйдя в поле, Янек почувствовал, какая сейчас невыносимая жара. Над землей стоял запах гари, в воздухе висела тонкая пыль; казалось, что воздух обжигает кожу, что с каждым вдохом легкие накаляются все больше и больше.

Янек закатал рукава комбинезона выше локтей, расстегнул ворот. В руке он нес винтовку «маузер» с оптическим прицелом, которую подарил ему на прощание светловолосый гвардеец из батальона капитана Баранова.

Друзья сибиряка удивлялись: «Столько времени ты ее искал, а теперь отдаешь. Она нужна тебе, а не ему». Немногословный солдат произнес тогда длинную речь: «Ценность подарка измеряется тем, насколько он дорог тому, кто дарит. Иногда кусок хлеба значит больше, чем часы от начальства. Я не хочу, чтобы единственным воспоминанием поляков обо мне была бы разбитая гусеница. Я дарю то, что у меня есть и что считаю ценным». Цену винтовке придавали насечки, сделанные перочинным ножом на прикладе. Было их девять. Означали они меткие выстрелы, произведенные сибиряком в окружении под Эвинувом.

Янек шел по полю, неся винтовку стволом вниз, как охотничий штуцер. За спиной его тяжело дышал Шарик. Где-то впереди изредка рвались мины и снаряды. Бой утихал: немцам уже недоставало силы, чтобы рваться вперед, а наши удары еще не набрали этой силы. По звукам можно было судить, что это, скорее, обмен выстрелами, может быть, разведка, но никак не атака. Кос даже немного удивился, потому что знал, что всю бригаду переправили на западный берег, что еще со вчерашнего дня инициатива находится в наших руках и что сражение идет уже западнее Студзянок. Вчера оно было все-таки куда более ожесточенным и вот лишь сегодня, в воскресенье, утихло.

Янек спокойно миновал поле, вошел в лес, но и здесь, несмотря на тень, не было прохладней. Тропинка петляла между деревьями, по самой опушке бора; с правой стороны между стволами виднелось широкое открытое пространство, слегка поднимающееся вверх. Чернели оставленные в беспорядке разбитые и сгоревшие машины — то ли свои, то ли немецкие, издали не разберешь.

На середине склона зеленел островок деревьев вокруг трубы кирпичного завода. Эта труба давно служила мишенью для артиллеристов и была пробита в нескольких местах, верхушка ее развалилась, но, несмотря на это, труба еще держалась. У горизонта, вдоль дороги, росли тополя, выстроившись двумя ровными шеренгами, а слева, на фоне сосен, белели березы. Около сгоревшей лесной сторожки, где земля была изрыта окопами, выделялся темный ряд елей.

Тропинка, по которой шел Янек, изгибалась дугой вдоль отступающего края леса, но Янек знал, что потом она опять побежит в прежнем направлении, и, желая сократить дорогу, пошел напрямик через поле. Все равно, что там, что здесь, было одинаково жарко. Сначала Янек никого не встретил, но, когда он вышел на открытое пространство и зашагал вдоль межи, огибая кусты чертополоха, он услышал, как кто-то из лесу крикнул высоким голосом:

— Младший сержант!

Он не обратил внимания на этот крик и продолжал шагать. Только Шарик навострил уши и повернулся в ту сторону, откуда долетел голос.

— Янек! — снова окликнул его кто-то.

Янек повернул голову и с левой стороны в кустах разглядел знакомую фигуру рыжей санитарки из роты Черноусова. Она еще что-то крикнула ему и замахала рукой. Янек обрадовался, кивнул, что сейчас подойдет к ней, но она, видно, не поняла, потому что выбежала из кустов и взволнованно замахала руками, показывая, чтобы он вернулся в лес. Шарик бежал к ней прямо по пашне, поднимая лапами пыль.

Янек ускорил шаги. Внезапно прозвучал винтовочный выстрел. Девушка упала, — наверное, хотела укрыться. Нет, не поэтому. Каска с ее головы укатилась в борозду, обнажив волосы цвета свежеочищенного каштана. Прежде чем Янек понял, что случилось, ноги сами понесли его к ней. Он бежал длинными прыжками, споткнулся на вспаханном поле, и в эту самую минуту прямо над его головой раздался короткий свист.

Тут было не до шуток. Янек понял, что это не случайный выстрел, что он имеет дело со снайпером, укрывшимся в засаде. Сделав еще два прыжка, Янек упал в борозду и прижался головой к земле. От бега у него бешено колотилось сердце, он тяжело дышал, со лба стекали капли пота. Ему хотелось сейчас же вскочить, броситься к девушке, но он подавил это бессмысленное желание, так как понял, что помочь ей может только живой. В открытом поле пуля быстрее человека.

Стараясь не отрывать тела от земли, он отстегнул лямки вещмешка и, оставив его в борозде, пополз к меже. Там он почувствовал себя свободней. Заросшая травой узкая полоска земли, разделяющая поля, была глубоко вспахана и хорошо скрывала его от противника. Межа была покрыта спутанной шевелюрой подсохшей, но высокой травы с кустами чертополоха. Янек слегка приподнял голову и примерно в десяти метрах увидел впереди камень.

Это был большой валун, позеленевший от моха; отколотый бок его краснел гранитом. Он лежал здесь, вросший в землю, с незапамятных времен, когда принесли его в Польшу скандинавские ледники. Янек решил сделать его своей крепостью. Он быстро подполз к валуну. С жалостью подумал, как пригодилась бы ему саперная лопатка. Снайпер был где-то справа от него, и, чтобы повернуться в его сторону, Янеку приходилось теперь руками разгребать землю, пальцами рыть себе окоп. Если бы у него были хоть когти, как у Шарика… Кстати, куда он делся?

Однако думать о собаке не было времени. Минуты бежали одна за другой, а на расстоянии около ста метров лежала в борозде раненная пулей девушка с рыжими волосами. Ему хотелось хотя бы взглянуть в ее сторону, но он сдержал себя и, закусив губы, скрючившись, занял позицию. Медленно высунул ствол винтовки между травой и чертополохом, ногами раздвинул песок и осторожно выглянул из-за стеблей. Холм был пуст, безлюден, ничто на нем не изменилось.

Из-за пояса он вытащил охотничий нож с длинным узким лезвием и, надев на него шлемофон, начал поднимать его над камнем осторожно, сантиметр за сантиметром, чтобы слишком поспешным движением не выдать свою хитрость. Когда темный верх шлема поднялся сантиметра на два, снайпер попался на удочку — прогремел выстрел.

Янек почувствовал боль в щеке — в нее попали мелкие осколки гранита. От удара пули шлем упал на землю. Однако все было напрасно — вспышки выстрела он не увидел. Солнце стояло в зените, но склонилось чуть-чуть к югу и поэтому слепило глаза. Контуры деревьев на опушке леса были черными. Ему показалось, что звук шел с той стороны, где на аллее, ведущей к сгоревшей лесной сторожке, росла ель, а возле нее — береза и две сосны. Но определение направления мало что дало: он не узнал, где укрылся снайпер.

Янек еще раз повторил свой маневр — снова прогремел выстрел, но на этот раз пуля была послана не в шлем. Она высекла искры из камня с другой стороны, подняла небольшое облачко сухого песка. Янек припал головой к борозде и почувствовал, как вдоль спины потекла струйка холодного пота. Страх схватил его за горло.

Его противник был опытным снайпером. Поняв, что появление каски — только уловка, он выстрелил чуть левее камня. Если бы он выстрелил не с левой, а с правой стороны валуна…

Кос почувствовал, что ствол направлен прямо в его укрытие. Сейчас он был совершенно беспомощен. Невидимый враг открыл его местонахождение, не выдав своего. Янек не знал, что ему делать. Он мог ползти по борозде до самого леса. На это ушло бы не меньше четверти часа, но ведь речь идет не о нем. На поле лежит Маруся, раненная в тот момент, когда хотела предостеречь его…

Вдруг с той стороны, откуда летели пули, донесся далекий собачий лай. В первую минуту Янек подумал, что ему это показалось, но собака залаяла опять. Янек отполз на полметра вправо от валуна и осторожно выглянул. Солнце, которое до сих пор мешало ему, теперь помогло. Он ясно увидел темный силуэт Шарика, который, укрывшись за стволом сосны и подняв вверх морду, лаял на березу.

«Песик!» — с нежностью подумал Янек.

В кроне березы что-то замаячило, дрогнули ветви. Янек приник к прикладу, взглянул в прицел. Линзы приблизили дерево, позволили рассмотреть очертания человека, спрятавшегося в листве. Янек сделал вдох и, поймав цель в перекрестье, медленно нажал на спуск.

Раздался выстрел. Шарик перестал лаять. Мгновение все было спокойно, и Янек хотел уже спрятать голову, когда в листве что-то блеснуло. Задевая за толстые ветки, упала винтовка, зацепилась ремнем и повисла на нижнем суку. Затем вверху затрепетала тень и свалилась вниз на землю.

Янек вскочил, схватил вещмешок с радиостанцией и в несколько прыжков оказался около девушки. Она показалась ему меньше, чем в тот раз, когда приносила термос в засаду. Маруся лежала на боку, вытянув перед собой руки и склонив голову на грудь.

Янек поднял ее и большими шагами пошел в сторону леса. Пока шел по полю, он все время чувствовал на спине чужой взгляд, ему казалось, что кто-то целится в него и в любое мгновение он услышит звук выстрела и почувствует удар.

Однако все было тихо. Он вошел в лес и, укрывшись в тени, положил девушку на траву. Только теперь он увидел, что ее гимнастерка над правой ключицей была мокрой и черной от крови. Он разрезал ткань ножом, достал из кармана индивидуальный пакет, разорвал его и перевязал Марусю.

— Больно, — прошептала она, открывая глаза. — Это ты, Янек? Хорошо, что он в тебя не попал.

— Зачем ты выбежала?

— Я знала, что он стреляет. Убил бы тебя. Жалко такого младшего сержанта. Как это по-польски? Капрал?.. — прерывисто и с трудом дыша говорила она. — Как ты меня вынес?

— Лучше не разговаривай. Наверное, легкое прострелено, — он прижал палец к губам. — Сейчас понесу тебя дальше, поищем перевязочный пункт.

Из кустов выскочил Шарик с небольшим куском ткани в зубах. Он сел на задние лапы и, царапая когтями по сапогу Коса, поднял морду вверх. Янек взял у него из зубов бело-голубую повязку, на которой готическими буквами было напечатано: «Герман Геринг».

Маруся лежала на траве и молча наблюдала за всем этим. Только когда Янек повернулся к собаке, она увидела: за спиной у него висит снайперская винтовка.

— Ты его снял?

Янек кивнул головой.

— Вдвоем — я и Шарик. Если бы не он… Да ты не разговаривай, молчи.

Он нагнулся, поднял ее. Правую руку она осторожно прижала к себе, а левой обняла его за шею. Через ткань комбинезона, пахнущую машинным маслом, она слышала, как бьется его сердце.

— Куда несешь, далеко?

— Пока сил хватит.

Из зарослей кустарника он вышел на лесную дорогу и остановился перевести дыхание. Ему повезло: со стороны передовой послышался шум мотора и вскоре из-за поворота выскочил грузовик студебеккер. Машина резко затормозила около Янека, подняв клубы густой пыли. Из окна кабины выглянул Вихура, «король казахстанских дорог».

— Кос, ты что тут делаешь?

— Девушка ранена, снайпер в нее стрелял.

— Давай ее в кабину. Заходи с той стороны.

Вихура открыл дверцу, и Янек, взобравшись на ступеньку, осторожно опустил Марусю на сиденье, положив ее голову на колени шоферу.

— Побыстрее отвези ее в госпиталь.

— Ясно, отвезу, но только с одним условием. Скажи мне наконец, что там было в Сельцах, когда ты отремонтировал машину.

— Не валяй дурака. Заткнул шарфом выхлопную трубу.

— А потом?

— А потом собака его вытащила.

— Черт возьми, ловкий фокус. Ну поеду дальше, опять за снарядами лечу.

Девушка прислушивалась к разговору на чужом языке. Она лежала, подогнув ноги, и несмело улыбалась Косу.

— Дай мне свою полевую почту.

Он поспешно нацарапал на листке бумаги свой адрес и сунул ей в карман брюк.

— Поезжайте же, надо спешить.

— Я тебе напишу. Ты ответишь?

Он кивнул головой, пожал ее руку и, соскочив с подножки, захлопнул дверцу.

Студебеккер двинулся медленно, осторожно объезжая выбоины. Янек еще несколько минут смотрел на тучу пыли, которая тянулась за ним, и подумал: «Надо бы написать Ефиму Семенычу, уже, наверно, два месяца, как последнее письмо отправил».

Он стоял на краю дороги и, глядя вслед грузовику, радовался не тому, что сам уцелел, а тому, что спас девушку и что она ему, возможно, напишет. Солдат на фронте, у которого нет дома и который не получает писем, беднее других. В каждом солдате живет потребность в теплом слове, тоска по человеку, о котором можно было бы думать в трудные минуты.

Только сейчас Янек почувствовал, как устал, и опустился на землю. Чтобы как-то оправдать свое бездействие, он начал вырезать на прикладе винтовки новую зарубку, похожую на предыдущие. Пересчитал их, дотрагиваясь до каждой пальцем. Всего их теперь было десять. Послюнявил большой палец, опустил его в пыль и замазал последнюю зарубку, чтобы она не выглядела такой свежей и не отличалась от других.

Шарик лежал рядом, открыв пасть, тяжело дышал и с интересом наблюдал, что делает хозяин. Он несказанно обрадовался, когда Янек отложил в сторону винтовку и расцеловал его кудлатую морду.

Потом они наконец собрались. Янек забросил за спину вещмешок с радиостанцией, и быстрым шагом, без всяких приключений оба добрались до своего танка, стоявшего в лесу в окопе.

— Тебя только за смертью посылать, — проворчал Саакашвили. — У нас уже все готово, танк как новый. Монтируй скорее свой ящик.

Густлик и Василий сидели в стороне, шагах в двух, прислонившись спиной к стволу дерева. Янек только сейчас рассмотрел, как они изменились за полдня, пока он их не видел. Они стали совсем другими людьми, не похожими на тех, которых он знал еще два дня назад. И не в том дело, что глаза у них покраснели от пыли и огня, сами они похудели и осунулись. Ему трудно было объяснить, в чем заключалась эта перемена. Может быть, появились какие-то новые, мелкие, почти невидимые, но тем не менее красноречивые морщинки. Жизнь оставляет свой след на лицах. А война делает это особенно острым резцом. Каждый день сражения равняется, пожалуй, многим неделям и даже месяцам мирной жизни.

Янек через люк механика забрался в машину, сел на свое место и начал укреплять радиостанцию, а Григорий, заглядывая внутрь, болтал:

— Знаешь, здесь недалеко от нас снайпер стрелял. Даже автоматчики туда пошли. Искали, искали, да так и не обнаружили. Потом кто-то ему все-таки врезал, и он, как дохлая ворона, с дерева свалился. Принес бы свою рацию побыстрей, успел бы туда. Попробовал бы свою «трубку», что сибиряк подарил. А то так без пользы таскаешь туда-сюда.

— Какую «трубку»? — спросил Янек, улыбаясь про себя.

Он прекрасно знал, что именно так называют солдаты снайперские винтовки из-за оптического прицела. Его забавляло, что Григорий ни о чем не знает.

Саакашвили не успел ответить. Подошел Семенов и, просунув в танк приклад снайперской винтовки, спросил:

— Янек, так это ты?

Кос достал из кармана бело-голубую повязку и протянул ее Василию. Елень, который вместе с поручником подошел к танку и сейчас тоже заглядывал внутрь, свистнул как бы в подтверждение.

— Ну иди же сюда, — протянул руку Василий. — Иди же, нагнись. — Он схватил руками голову Янека и поцеловал его.

— Очень просто, — начал объяснять Янек. — Шарик его выследил. Побежал к дереву, где он сидел, и залаял.

— Так это двойной триумф. А почему ты не в настроении?

— Снайпер Марусю ранил. Помните, ту санитарку, Огоньком ее называют? Вихура повез ее в госпиталь.

— Что ты говоришь! — огорчился Густлик. — Тяжело ранена?

— Тяжело.

— Выздоровеет. Ведь ее сразу повезли, доктора вылечат.

У Янека вдруг навернулись слезы на глаза. Увидев это, три приятеля отошли и начали искать Шарика, чтобы выразить ему свою благодарность. Кос вытер тыльной стороной руки слезы. Закончив монтаж радиостанции, он установил связь с бригадой и, объяснив, что это только проверка, вылез из танка.

— В порядке? — спросил Елень.

— Работает. Сами знаете, рация всегда в порядке, когда ее проверяешь. А вот когда связь нужно установить — подводит.

Василий сидел на борту танка и, запрокинув голову, смотрел в небо сквозь ветки деревьев.

— Изменится погода? — спросил его Янек.

— Нет, жара сохранится. Да я не тучи ищу, а думаю о том, о чем мы с вами уже говорили: о названии.

— Раз не хотите, чтобы назывался Гнедой, так я на эти ваши Буцефалы тоже не согласен, — заявил Елень.

— И правильно, — подтвердил Василий. — У нас в моторе лошадей целый табун. Потом танк — это куда больше, чем конь, что-то гораздо более близкое. Это как человек, как товарищ… Назовем его Рыжий.

— Это почему? — возмутился Елень. — Гнедой не хотите, а Рыжий — хорошо?

— Я тебе объясню, — подмигнул ему Григорий. — Присмотрись: весь танк от огня порыжел, стал каштанового цвета. Марусей он не может называться, он ведь не девушка. Так что Рыжий в самый раз.

Густлик посмотрел на Янека и хлопнул себя по лбу.

— Ясно, теперь все понял. Раз в честь той славной девушки, пусть так и будет. Согласен.

16. Штурм

Вечером пришел связной из роты автоматчиков и в темноте провел их танк на новую позицию.

Теперь они располагались в окопе, укрытом под высокими деревьями. Перед танком тянулась густая поросль низких, по грудь, молодых сосенок. В роще были позиции стрелковых подразделений.

Ночь принесла с собой тишину; казалось, сражение угасает. Напоминали о нем лишь яркие ракеты, то и дело пускаемые немцами. Ракеты вычерчивали в темном небе светлые дуги и падали на землю, продолжая еще некоторое время тлеть в песке и на траве. Елень остался в башне, у перископа, а остальные прикорнули внизу, на боеприпасах. Но не твердые ребра ящиков мешали танкистам заснуть в эту ночь — на такие пустяки никто не обращал внимания. Сон не приходил, потому что все знали: завтра последний удар по Студзянкам.

— Как это получается, что именно завтра? Об этом знает командование и штаб, но меня интересует, почему командир решил наступать не сегодня, не послезавтра, а именно завтра.

В танке было выключено освещение, не горела даже крохотная лампочка, освещающая прицел, и Янек говорил в пространство, не видя лиц друзей, лежащих рядом. Минуту длилось молчание, потом заговорил Саакашвили:

— Я тебе так скажу. К примеру, напал на тебя кто-нибудь, ударил. Потемнело у тебя в глазах, едва на ногах удержался, а сам уклоняешься от ударов, отступаешь, выжидаешь, пока шуметь в голове перестанет. После, когда придешь в себя, начинаешь вокруг ходить, ждешь, когда он неосторожное движение сделает, откроется, — и тогда бьешь. Понял?

— А откуда известно, что они неосторожное движение сделают именно завтра?

Василий не участвовал в разговоре. В танке воцарилась тишина, снаружи тоже было тихо. Даже пехота, укрытая в роще, прекратила стрельбу.

Прошло, наверное, с четверть часа. Ровное дыхание друзей усыпило и Янека. Неожиданно вдалеке, слева от танка, вспыхнула ожесточенная перестрелка, слышались автоматные и пулеметные очереди, взрывы гранат, несколько раз отозвались минометы, прокатилось «ура», и вскоре все стихло.

Янек поднял голову, те двое тоже не спали. Густлик беспокойно ворочался в башне на месте командира. Косу не хотелось первым спрашивать, в чем дело.

— Танкисты! — совсем близко раздался голос. — Спите?

— Спим, — отозвался Елень, открывая люк. У танка стоял пехотинец. — Чего тебе?

— Слыхали стрельбу? Говорят, сейчас русские окружение замкнули. В темноте выбили немцев из леса, южнее.

Кроме телефонов и радиостанций в каждой армии существует еще один способ распространения сведений, действующий не менее быстро, чем радиоволны. Это солдатский телеграф. Сведения передаются из уст в уста по фронту, переносятся с наблюдательных пунктов на батареи посыльными и водителями автомашин, докатываются с фронта в тыл и из тыла на фронт.

Батальоны и полки, дивизии и корпуса — это не просто людские массы, скорее, это живые организмы. Сосредоточение сил, оборона, наступление — все это как движение пальцев одной руки, и о том, как с помощью нервов двигаются пальцы, узнает все тело. И сейчас со скоростью электрического тока пронеслась по фронту весть, что сомкнулось кольцо окружения и танковый клин дивизии «Герман Геринг» в мешке.

— Теперь понимаешь, Янек? — спросил Семенов. — Если бы ударили вчера, или сегодня, или даже за несколько минут, гитлеровцы могли бы подтянуть резервы или отступить.

— Я ему рассказывал, — вставил довольный Григорий, — если в шишку ударишь обухом топора, то только ветка закачается. Хочешь орех разбить, бей его на чем-нибудь твердом. Вот и сейчас, когда они окружены…

Семенов встал, приказал Еленю освободить башню и ложиться спать. Янек и Григорий поднялись, чтобы заменить командира, но он и слушать не хотел — отправил и их спать.

Друзья знали, что командир сердится, когда долго настаиваешь на своем, что спорить с ним можно до определенного момента, и послушно улеглись на ящиках.

Семенов открыл люк, посмотрел в небо, на котором виднелись мигающие звезды. Чтобы смягчить резкий тон приказа, шепотом сказал:

— Спите, ребята, завтра будет хорошая погода.

— Эй, вставайте!

Все быстро проснулись, не понимая, сколько спали — минуту или несколько часов. Было еще темно. В открытом люке виднелся силуэт Семенова.

— Идите сюда!

Все разом вскочили и протиснулись в башню к командиру.

— Подъехала автомашина, и кто-то спрашивает о танкистах. Может, начальство?

Слышались шаги пробирающегося через заросли человека и треск ломающихся веток.

— Эй, есть кто-нибудь там?

— А ты кто?

— Повар, не узнаете?

— Бери правее…

Капрал Лободзкий взобрался на броню и приблизился к башне. Он почти не изменился со времени их знакомства: чуть сутулый, с отвисшей на щеках кожей. Только как будто немного похудел, а может, это только казалось ночью.

— А-а, это вы — четыре непорочных танкиста и почитаемая вами собака? Идите вон туда прямо и возьмите на кухне мясо, кофе и хлеб. Кофе можете налить в термос, а я тем временен посплю.

В танке остался Елень, остальные, захватив котелки, по очереди вылезли из танка. Янек подсадил Шарика, сам выбрался последним. Повар остановил его за руку:

— Кос, я встретил Вихуру из колонны снабжения, он просил передать, что раненую девушку перевез на другой берег и передал доктору из санитарной машины.

— Спасибо, что сказал.

— Не за что, — пожав плечами, ответил Лободзкий.

Кухню нашли без труда — их безошибочно привел Шарик. Между деревьями на узкой просеке стояла автомашина с прицепленными к ней двумя котлами. Из отбитой трубы струился дымок. Шофер спал на сиденье; дверца кабины была приоткрыта, и из нее высовывалась голова с коротко остриженными волосами. Несмотря на темноту, можно было заметить веснушки, густо рассыпанные по всему лицу водителя. Саакашвили хотел разбудить его, но Семенов остановил Григория.

— Пусть поспит.

Они напились горьковатого пшеничного кофе, положили в два котелка вареное мясо, под брезентом нашли хлеб. Когда вернулись к танку, повар спал на броне, под головой лежала свернутая подстилка Шарика.

— Подложил ему, чтобы шишку не набил, — объяснил Елень. — Так спит, что будить жалко. Только сначала все мать звал.

Григорий побрызгал ему в лицо водой. Повар вскочил, протер глаза и, полусонный, заговорил:

— Днем варю, ночью развожу…

Потом спрыгнул с танка и пошел к густому сосняку.

— Подожди, — позвал Янек. — Иди за собакой, она покажет. Шарик, отведи его на кухню!

Они исчезли в темноте, а через минуту танкисты услышали урчание запускаемого мотора. Овчарка вернулась, весело помахивая хвостом, с большим куском сырого мяса в зубах.

До рассвета оставалось мало времени, но общими усилиями они уговорили Семенова лечь спать, а сами втроем разместились в башне. Елень доедал с хлебом остатки мяса, а Янек с Григорием шепотом разговаривали. Небо на горизонте посветлело. Звезды погасли, на броню легла роса…

Поручник перевернулся на другой бок, вздохнул и пробормотал что-то. Янек слез с сиденья, заглянул вниз и услышал шепот:

— Люба, я приду… Я сейчас…

На дне танка было темно, но в открытый люк механика падал серый столб света, и от этого на лицо Василия ложилась светло-голубая тень. Янек смотрел на него, и командир показался ему значительно моложе, чем обычно. Кос подумал, что Семенов мог быть его старшим братом. Старший в экипаже — еще не значит взрослый.

— Что там? — тихо спросил Григорий.

— Ничего, это он во сне разговаривает, — ответил Янек.

Где-то совсем рядом гулко ударила танковая пушка. Эхо выстрела покатилось, вернулось обратно к лесу. Семенов открыл глаза.

— Слышу, немцы оповестили о начале дня. — Он сел и посмотрел на часы. — Через четверть часа, Янек, ты должен быть у рации, а пока, думаю, надо позавтракать. Налейте кофе.

Съели по куску хлеба и, передавая из рук в руки котелок с кофе, осушили его до дна.

— Теперь по местам!

Окоп, в котором стоял танк, был неглубокий, и бруствер не заслонял смотровые щели, но Григорий и Янек, находившиеся на полметра под землей, видели только деревья расположенной поблизости густой сосновой рощи.

Солнце выплыло из-за горизонта, и в его лучах Кос через прицел мог различить седые ниточки с висящими на них капельками росы. Маленький зеленый паучок бегал по ним и деловито плел сеть. Отдохнув за ночь, он работал старательно, не зная, что скоро этот стальной холм двинется с места, сомнет сосенки и порвет паутину. Косу стало жаль труженика. Он даже решил выйти из машины и перенести паука вместе с веткой куда-нибудь в сторону, но тут же подумал, что это не имеет смысла, так как они сами не знают, что с ними будет.

Возможно, именно сейчас, на рассвете, их выдал отраженный от брони луч солнца и притаившийся невдалеке «фердинанд» уже навел свое орудие на цель. Возможно, в его ствол уже загнан восьмидесятивосьмимиллиметровый снаряд, и стоит только слегка нажать…

Нет, ничего подобного не случится. Танк хорошо замаскирован, солнце светит с нашей стороны. Другое дело танки, которые стоят с той стороны деревушки и будут атаковать с запада. Их может выдать открытый перископ.

В наушниках раздался свист и вскоре послышался голос:

— «Граб», «Дуб», «Бук», «Сосна», «Ель», «Лиственница»! Я — «Висла», я — «Висла». Доложите, как слышите. Прием.

Это была Лидка. Говорила она сонным голосом, словно всего минуту назад крепко спала.

— «Висла», я — «Ель»! Вас слышу. Прием.

— Я — «Дуб»! Вас слышу…

Роты докладывали по очереди, казалось, спокойно, может, несколько бодрее, чем обычно. Янек подождал и доложил последним:

— «Висла», я — «Граб». Слышу вас хорошо. Прием.

Он не сказал «Граб-один», а назвал позывной всего взвода, несмотря на то что от взвода остался один танк. Хорунжий Зенек со своим экипажем погиб, когда вызвал на себя огонь, прикрывая их прорыв к окруженному батальону. Погиб раньше, чем успел свариться бульон из курицы, пойманной его механиком. А на другой день третий танк получил прямое попадание в мотор. Его вывезли тягачом, и сейчас он стоял у штаба как неподвижная огневая точка.

— Я — «Висла». Слышу всех. Тебя, «Граб», тоже.

Янек не знал, как понимать ее последние слова: то ли это знак особой симпатии, то ли насмешка. Задетый, он недовольно повел плечами и тут же радостно подумал, как просто и естественно завязалось его новое знакомство.

«Если уцелею в бою, то через несколько дней получу письмо из госпиталя. Тогда напишу ей, что наш танк называется „Рыжий“. И еще напишу: „Это по цвету твоих, Маруся, волос…“

Заговорила артиллерия. Выстрелов не было слышно, снаряды не свистели над головой. Наверное, стреляли с той стороны, с запада. Об этом можно было только догадываться — Янеку мешали видеть росшие впереди молодые сосенки.

— Бьют по фольварку, — заметил Семенов. — Наверно, теперь уже недолго…

Из башни танка на расстоянии не меньше полукилометра был виден огромный массив каменных зданий, наполовину разрушенных, с темными провалами вместо окон.

В створе между двумя домами можно было разглядеть часть двора; справа — вымощенную булыжником дорогу, а немного ближе — редкий сад с яблонями, под которыми стояло несколько разноцветных ульев. Вокруг дворовых построек и сараев вздымались столбы пыли от взрывов, снарядом сорвало маскировку с орудия, стоявшего у дороги.

Василий поймал орудие в прицел, но выстрела не сделал.

— Сигнала еще нет? — спросил он у Коса.

— Молчат.

Вдалеке, из-за фольварка, с той стороны, где за сгоревшей деревней простирался лес, послышались гул моторов и выстрелы танковых пушек. Семенов решил, что именно там должен находиться командир и что поэтому приказ атаковать был передан условным сигналом, а не по радио. «Они пошли, а нас оставили в засаде, — подумал он. — Солнце с тыла, немцы нас не обнаружат».

С юга на небольшой высоте появилось звено самолетов. Приближаясь к фольварку, самолеты изменили строй: теперь они летели один за другим, словно нанизанные на нитку. Ведущий вошел в пике и сбросил бомбы. Затем он снова взмыл в небо, а второй начал атаку. С земли рванулись вверх высокие столбы песка, обломки бревен и кирпичей.

— Что там делается? — забеспокоился Саакашвили.

— «Юнкерсы» врубают нашим, — объяснил Елень. — Ой, гляди-ка, халупа двинулась.

— Вижу, следи за ней, запомни, где остановится, — ответил Семенов.

— Ударим?

Василий не ответил. Спокойным движением он перевел ствол и поймал в прицел двигающуюся крышу. Нетрудно было догадаться, что случилось. Танк, замаскированный в доме, двинулся и потащил на себе крышу и уцелевшие стены. Цель легко можно было уничтожить, но в этом случае пришлось бы обнаружить себя.

Самолеты сбросили бомбы и теперь прошивали лес за деревней длинными очередями из пулеметов и пушек. Потоки пуль и снарядов неслись к земле, тучи пыли, поднятые разрывами бомб, медленно клубились в воздухе. От одной мысли, что все это происходит совсем рядом, на расстоянии не более полутора километров, по спине забегали мурашки.

С востока, над притаившимися танками, пронеслись две пары истребителей. Внезапно «юнкерсы» прервали атаку и начали разлетаться в разные стороны. Последний самолет заметил опасность слишком поздно и не успел ретироваться. Прошитый очередью, он вспыхнул и упал в лес.

Истребители исчезли, преследуя немцев, и небо вновь стало пустынным. Из-за фольварка слышались выстрелы немецких танков да тявканье минометов. Снаряды рвались за деревней, а здесь, на опушке леса, было тихо и спокойно.

— Отбили? — спросил Саакашвили.

— Отбили.

— А мы сидим здесь и ничего не делаем… — забеспокоился Янек.

— Сам ведь спрашивал ночью, — повернулся Семенов к Косу, — откуда узнаем, что противник сделает неосторожное движение. Так вот, он должен его сделать. Вот и ждем, когда он просчитается.

В танке на некоторое время воцарилась тишина. Под броней становилось душно… Небо, видное в смотровые щели, побледнело, предвещая зной. Шарик, наевшись свежего мяса, спал. Елень, привыкший философски оценивать события и ничему не удивляться, тоже задремал, клюнул носом, стукнулся головой о броню, проснулся и зевнул. Янек вынул из пулемета затвор, осмотрел его, сдул невидимую пыль и поставил на место.

Каждый по-своему переносил тягостное ожидание. Если бы они с утра пошли в бой, не было бы времени на раздумья. Теперь же, когда стало известно о безуспешной атаке роты, занимавшей позиции на противоположной окраине деревни, воображение рисовало им невеселую картину: сожженные танки, убитые осколками снарядов люди. В тиканьи танковых часов, в легком шелесте ветра, в уплывающих минутах — во всем был растворен страх. Григорий потянулся к огнетушителю и, едва дотронувшись до него, отвел руку. Потом стал было напевать, но тут же умолк. Проверил замок люка, погладил броню.

— Молодец, «Рыжий», — прошептал он и громко добавил: — Василий, видно что-нибудь?

— Когда будет видно, скажу.

Между строениями фольварка через неравные промежутки времени несколько раз охнули минометы, веером разбросав мины по лесу. Семенов видел, как, сменяя позицию, расчет переносит стереотрубу, устанавливает ее в окопчике у акации. Заметил место, где они укрылись, проверил, стоит ли у дороги орудие и немецкий танк, замаскированный крышей дома.

— Ничего существенного. Фрицы нервничают немного.

Снова заговорила советская гаубичная батарея. Между деревьями всплеснулись фонтаны взрывов, снаряд развалил угол каменного сарая. Вначале Семенов считал залпы, но быстро сбился — присоединились новые орудия и огонь усилился. Наконец артиллерия смолкла. Были слышны лишь шум моторов за деревней да длинные пулеметные очереди.

Немцы, видимо, решили начать контратаку. Неожиданно, сбросив маскировку, из укрытия выползли два, а потом еще четыре танка. Поднимая столбы пыли, они двинулись к перекрестку дорог. Семенов закусил губу и убрал руку со спуска. Его так и подмывало выпустить по немцам несколько снарядов. Танки скрылись за домами, деревьями и за завесой пыли.

С юга, теперь уже на большей высоте, снова показались немецкие самолеты.

Василий, усмехаясь, следил за ними и в тот момент, когда они начали менять порядок, готовясь перейти в пике и атаковать, поднял руку.

— Янек, иди сюда, быстро.

Кос быстро проскользнул у основания орудия и встал в башне рядом с командиром.

— Посмотри в перископ. Видишь самолеты?

— Вижу.

— Внимание, сейчас начнут бомбить, — быстро объяснял Василий. — Наши провели артиллерийскую подготовку, но в атаку не пошли. Немцы же на всякий случай вызвали самолеты, но, видимо, не выдержали напряжения и двинулись в контратаку. Это и есть то самое неосторожное движение, о котором ты спрашивал.

Заметив над землей поднятые танками столбы пыли, немецкие летчики приняли их за объект атаки. Самолеты с воем вошли в пике, сбрасывая одну за другой бомбы…

— Это они в своих? — спросил Кос.

— По своим лупят, — радовался Елень, стоявший по другую сторону орудия.

Семенов толкнул Янека в спину:

— По местам! Густлик, заряжай осколочным. Янек, внимательно слушай, а ты, Григорий, заводи мотор и будь готов.

Уже пятый самолет выходил из пике, а шестой стремительно шел в атаку, когда в шлемофонах отозвалась штабная радиостанция.

— «Сосна», «Ель», «Лиственница», внимание!.. Вперед!

Семенов знал, что через минуту последует команда и его танку. Спокойно навел пушку на противотанковое орудие, стоящее у дороги. Было видно, как к нему бегут немцы в пятнистых куртках и занимают позиции.

— «Дуб», «Бук», «Граб», внимание!..

Теперь маскировка была уже излишней, и, прежде чем послышалась очередная команда, раздался выстрел… Сквозь оседающие облака дыма и пыли стало видно завалившееся набок орудие с торчащей кверху оторванной трубой станины. Мгновенно в прицел была поймана акация, с минуту Василий отыскивал миномет и, не обнаружив его, выпустил по дереву один за другим два снаряда. Сердце командира радостно забилось, когда внезапно вверх высоко взметнулся гейзер разрыва.

— Боеприпасы рванули, — прошептал он и громко добавил: — Противотанковым заряжай!

— «Дуб», «Бук», «Граб», внимание! — повторила бригадная радиостанция, и вот долгожданная команда: — Вперед!

— Механик, стоп! — остановил Василий Григория, который уже выжал сцепление и включил скорость.

Семенов развернул ствол в ту сторону, где заметил двигающуюся крышу, секунду отыскивал ее и наконец увидел, что она еще движется, пытаясь занять позицию возле построек фольварка. Василий навел пушку в самый центр соломенной крыши и выстрелил. Крыша дрогнула, сдвинулась в сторону, и из-под нее, как раненый зверь, выполз огромный «фердинанд». Самоходка, пятясь, разворачивалась.

— Подкалиберным заряжай!

— Готово!

Василий старательно высчитал поправку, и как раз в этот момент «фердинанд» остановился на несколько секунд. Поручник воспользовался этим и всадил снаряд прямо в башню вражеской машины. Не дожидаясь результата выстрела, скомандовал:

— Механик, вперед! Полный газ!

Танк рванулся с места, как резвая лошадь, застоявшаяся в конюшне. Они скорее выскочили, чем выехали, из окопа и двинулись на фольварк.

— Янек, бей по амбразурам и окнам!

Кос прильнул к прицелу. Некоторое время в нем мелькали зеленые иглы сосен да верхушки подминаемых танком низких деревьев, но вот в прицеле посветлело — танк въехал в сад. Через смотровую щель Янек увидел, как промелькнули несущиеся вперед соседние танки и между яблонями, за пасекой, показался дом, чернеющий провалами выбитых окон. В глубине его, как глаза кошек в темном подвале, сверкнули искорки пулеметных очередей, Янек тут же открыл по ним огонь и подавил пулеметы противника, столь опасные для движущейся за танками пехоты. Затем он «обработал» два окопа и пролом в стене у самой земли. Но вот танк немного свернул в сторону и между двумя строениями въехал во двор фольварка. Из-за угла выскочил немецкий солдат с фаустпатроном. Короткой очередью Кос уложил его. Падая, немец успел нажать на спуск, и по вытоптанному двору фольварка, словно футбольный мяч, покатился снаряд. Он взорвался, ударившись о груду камней.

Рядом с убитым немцем появился мчавшийся бронетранспортер. Заметив танк, водитель резко затормозил и стал разворачивать машину, а в это время, укрывшись за его броней, два десантника, в покрытых маскировочными сетками касках, строчили из пулемета. Расстояние до бронетранспортера было чересчур мало, чтобы поразить его выстрелом из орудия. Мгновенно оценив обстановку, Семенов приказал механику:

— Тарань!

Саакашвили дал газ, и танк рванулся на вражескую машину. Отброшенный сильным толчком, бронетранспортер, теряя колеса, врезался в каменную стену, а танк, вовремя затормозив, остановился как вкопанный, избежав в последнее мгновение столкновения со стеной.

Неожиданно справа и слева появилось множество серых фигурок: бежали польские и советские солдаты. Они стреляли очередями из автоматов, швыряли гранаты в окна и двери домов, выводили из подвалов пленных. Отдельные группы немцев бежали в сторону леса. Янек знал, что там они наверняка попадут в руки гвардейцев, замкнувших на опушке кольцо окружения.

Он поднял ствол своего ручного пулемета и, слегка нажимая на спуск, выпустил очередь над их головой.

— Тата-та-тата, тата-тата-тата, та-та-та…

— Ты что это вытворяешь? — недовольно спросил Семенов.

— Свое имя выстукиваю, — ответил он с улыбкой. — Ты же сам еще в Сельцах говорил, что я должен научиться.

Группа автоматчиков направлялась к их танку, но неожиданно они повернули, как-то странно замахали руками над головой и бросились врассыпную.

— Да свои же мы, чего боитесь? — с досадой проговорил Григорий и приоткрыл люк, чтобы остановить беглецов. Но едва он успел высунуть голову, как тут же захлопнул тяжелую крышку и растерянно пробасил:

— Проклятая… И меня нашла…

— Что случилось?

— Да ужалила.

— Пуля? — забеспокоился Василий.

— Какая пуля? Пчела. Целый рой броню облепил.

Только теперь все почувствовали в танке запах меда.

Янек через прицел видел, как во дворе фольварка обнимаются и целуются польские и советские солдаты, как в одно место собирают пленных, взятых во время атаки на фольварк, а в другое сгоняют овец, найденных в коровнике. А к их танку ближе, чем на десять метров, никто не решался подойти. Смельчаки, рискнувшие приблизиться, поспешно удирали без оглядки.

— Что же теперь делать? — не выдержал Кос. — Сидим, как в тюрьме. Надо попробовать…

— И не думай, живым не выйдешь, — возразил Елень. — Подождите, я, кажется, придумал…

Густлик набросил куртку на голову, натянул рукавицы, быстро открыл люк и выскочил на броню. Люк захлопнулся, но в танк успели проскочить две обезумевшие пчелы. Они начали сердито жужжать, угрожая танкистам, но вскоре успокоились и забились в угол.

Между тем Елень достал лопату, притащил углей из пепелища сгоревшего дома, сложил их возле танка с наветренной стороны и стал бросать в огонь охапки зеленой листвы. Густой дым окутал танк, проникая через щели внутрь.

— Из боя вышли невредимыми, а этот чертяка нас задушит, — закашлялся Григорий.

От дыма в танке сделалось темно и душно. Наконец послышались удары лопаты о броню и голос Густлика:

— Вылезайте, теперь не покусают.

Быстро открыли люки. Первым выскочил Шарик, за ним — остальные члены экипажа. Все заметили, что бок и правая гусеница танка облеплены медом. Видимо, промчавшись через пасеку, танк раздавил улей. Шарик, морща нос от дыма, пристроился сбоку и стал слизывать с ведущих колес смешанную с пылью сладкую липкую массу.

— Вижу, ты специалист, Густлик, — похвалил Еленя Семенов. — Хорошо бы снова заглянуть на пасеку и запастись медом. Можно бы и командиру бригады подарок сделать.

— Да, неплохо бы. — Елень почесал затылок. — Только бочоночек для этого нужен…

Регулировщики уже направляли танки на новые боевые позиции, отводя их за строения. Видимо, немецкое командование тоже получило донесение о случившемся и приказало обстрелять фольварк. Первый снаряд, прилетевший с южной стороны и ударивший в стену дома, никого не ранил, да и воспринят он был даже с какой-то тайной радостью, словно подтверждение того, что фольварк и деревня Студзянки отбиты у врага.

17. Награда

Сражение не закончилось захватом Студзянок. Через два часа танкисты двинулись лесом на юг и расположились на позициях стрелковых подразделений, на внешнем кольце окружения. Вечером они отразили атаку немецкой пехоты и танков. Ночью их должны были сменить, но помешал противник, и только через сутки, рано утром, бригаду отвели с передовой.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда они проходили через место боя. Вокруг Студзянок, на раскинувшихся полях, расположенных на возвышенности, напоминающей перевернутый щит, стояли разбитые бронетранспортеры, танки с обгоревшими башнями, направленными в землю стволами и разорванными гусеницами. Танкисты рассматривали их внимательно: свои — с сожалением, фашистские — с ненавистью. Были здесь и угловатые средние танки, и длинноствольные «пантеры», и приземистые, тяжелые «тигры». Позднее представители штабов установили, что польская бригада уничтожила сорок немецких танков и самоходных орудий, а своих потеряла восемнадцать.

Бригаду отвели в большой лес в центре захваченного плацдарма, в резерв 1-й армии, соединения которой форсировали Вислу и заняли оборону на севере, вдоль речки Пилицы.

Под вечер в день ухода с позиций, несмотря на то что бригада находилась в радиусе действия тяжелой артиллерии, а немецкие самолеты шли широкими волнами по безоблачному небу, было объявлено общее построение.

Солнце уже склонялось к западу, его косые лучи с трудом пробивались сквозь кроны деревьев, а там, где сосны росли гуще, полутени лежали под стволами. Вдоль рядов, с правого фланга, шагал генерал, за ним — офицер штаба и солдат со сбитым из двух досок подносом. Экипаж «Рыжего» стоял на левом фланге. Чем ближе подходил генерал, тем отчетливее слышался его голос:

— За героизм, проявленный в борьбе с немецкими оккупантами, подпоручник Александр Марчук награждается Крестом Храбрых… Хорунжий Юзеф Чоп награждается Крестом Храбрых… Капрал Мариан Бабуля награждается Крестом Храбрых…

Наконец генерал остановился перед экипажем «Рыжего».

— Командир танка поручник Василий Семенов награждается Крестом Храбрых… Наводчик капрал Густав Елень, механик-водитель плютоновый Григорий Саакашвили, радист капрал Ян Кос награждаются Крестом Храбрых…

Каждый ответил: «Во славу Родины!» Василий произнес это спокойно, Густлик — громко, Григорий — вдохновенно, а Янек — несмело. Генерал брал кресты с деревянного подноса и прикреплял их к промасленным, грязным, пыльным комбинезонам. Каждому смотрел в глаза, пожимал руку и, обняв, целовал в обе щеки. Потом вставал по стойке «смирно» и прикладывал руку к головному убору.

Янек получил награду последним. Генерал прикрепил крест, но продолжал стоять. Брови его нахмурились, и по всему было видно, что он чем-то недоволен.

— Непорядок у вас, — повернулся он в сторону Семенова. — Почему не весь экипаж в строю?

Семенов, не веря ушам, осмотрел строй — все были на месте.

— Все в строю, товарищ генерал.

— Вижу только четверых, а где собака?

— Шарик! — позвал Янек.

Овчарка, оставленная у танка, скучала, не понимая, почему ей нельзя быть вместе со всеми. Заслышав голос хозяина, она стремглав примчалась.

— Прикажи ему сесть.

— К ноге, Шарик! Сидеть!

— Повара ко мне! — приказал генерал.

Между деревьями появился незнакомый экипажу солдат в белом фартуке и колпаке. Он шел торжественно, неся перед собой большую фаянсовую тарелку с отбитым краем, на которой в несколько рядов лежала поджаренная колбаса. Генерал взял тарелку и, присев на корточки, поставил перед собакой.

— Иначе не можем тебя отблагодарить, — пояснил он не то себе, не то овчарке, не то экипажу.

Потом, повернувшись к Косу, вручил ему латунную медаль, вырезанную из ободка гильзы артиллерийского снаряда.

— Повесь ему на ошейник!

Янек прочитал тщательно выцарапанную надпись на медали: «Шарик — собака танковой бригады».

— Ого! — прошептал Елень. — Сам генерал ему дал. А повар не захотел идти, помощника с колбасой прислал.

Слова адресовались соседям по шеренге, но генерал услышал и, посмотрев на Еленя, пояснил:

— Капрал Лободзкий погиб. Снаряд из «фердинанда» угодил в автомашину, когда она везла кухню; повара смертельно ранило осколком.

Елень опустил голову.

Генерал подумал, что танкисты еще не знают всего и только по мере того, как будут проходить дни, начнут замечать отсутствующих в строю и поймут, что многих друзей они уже никогда не увидят. Сейчас только ему одному известно, что в окрестных лесах и полях выросло более семидесяти могильных холмиков и, наверное, их будет еще больше, потому что двести человек отвезли в госпиталь. Не только живые получили кресты под Студзянками…

— Гости прибыли, гражданин генерал, — доложил офицер из штаба.

Раздалась команда: «Смирно! Равнение направо!»

Генералы из штаба армии приняли рапорт и вручили командиру бригады крест Виртути Милитари.

Командир вышел на середину поляны, поднял орден над головой. Солнце блеснуло на вишневой эмали, оттенив яркие — черный и синий — цвета на ленте.

— Танкисты! Не я, а вы заслужили этот крест для своего командира, для бригады…

После команды «Разойдись!» все бросились поздравлять друг друга. Около награжденных собирались группы солдат: они пожимали руки, поздравляли.

Лидка тоже пришла поздравить. На ней было чистое, выглаженное обмундирование, волосы — пушистые, недавно вымытые. Она по очереди пожала руки членам экипажа, а Янека поздравила последним.

— Не знала… Очень беспокоилась за тебя, — начала она. — Все рассказывают, даже трудно поверить, что ты и твой экипаж…

Янек слушал молча, глядя ей в глаза.

— Говорят, вечером будут фильм показывать. Приходи к радиостанции, вместе пойдем.

Янек почему-то подумал о хорунжем Зенеке и посмотрел на друзей.

— Может, вместе придем, — сказал он нерешительно, — всем экипажем…

Вдруг он замолчал. Взгляд его был направлен на Шарика, который сидел перед тарелкой с поджаренной колбасой и длинно зевал, втягивая воздух. Тонкая ниточка слюны стекала с его морды.

— Прости, совсем забыл, — извинился Янек перед девушкой и, подбежав к собаке, произнес: — Ешь, Шарик, это тебе.

Криво усмехнувшись, Лидка резко повернулась и ушла.

Шарик ел спокойно, с достоинством. Янек уселся возле него на траве. Он услышал, как Григорий вполголоса сказал Еленю:

— Хорошая девушка верит в джигита, и тогда джигит богатырские дела вершит. Плохая девушка не верит в джигита. Если он совершает геройский поступок, который все видят, она говорит: «Трудно поверить». Скажи сам, разве это хорошая девушка?

— Хочет вечером с ним показаться, ведь теперь у него Крест Храбрых, — добавил Густлик.

Кос отвернулся, сделав вид, что не слышит. Слова друзей его огорчили. Досадно, что они судачат об этом…

Когда все собрались у танка, солнце уже садилось. Последние лучи его угасали. Григорий вытащил ящик с инструментом, снял с Шарика ошейник и с помощью напильника и молотка прикрепил к нему латунную медаль с надписью.

Собака, заинтересованная необычной деталью на ошейнике, пыталась ухватить зубами ремень. Саакашвили отталкивал ее то правой, то левой рукой и спокойно объяснял:

— Шарик, не мешай! Прочитать тебе, что тут написано? Слушай: «Шарик — собака танковой бригады». Да перестань ты, наконец. Медаль тебе не дали, медали для людей. А это как раз для тебя, с этим не пропадешь.

Янек отошел за танк, осмотрелся и, убедившись, что никто не видит, снял с груди крест и приложил к броне:

— Тебе, «Рыжий», тоже полагается награда. Это ты нас прикрывал и вывозил…

Темнело. Небо на западе становилось холодным, темно-синим, и только на севере сохранился зловещий багровый отблеск. Семенов подошел к Янеку и показал туда взглядом.

— Это от пожарищ, — проговорил он. — Город полыхает…

18. Мост

Когда косари убирают урожай и под звон кос шаг за шагом продвигаются вперед, устилая свой путь колосьями, есть в этом что-то напоминающее наступающий фронт.

Когда же уставшие косари останавливаются перевести дух, смахнуть с лица пот, наточить косы, это тоже похоже на фронт, готовящийся к новому наступлению.

В начале августа советские армии вышли к Висле, форсировали ее и вместе с польскими дивизиями перешли к обороне захваченных плацдармов, готовясь к новому наступлению.

Противник подтянул свежие дивизии из Голландии, Бельгии, Италии и бросил все силы, чтобы вернуть позиции на левом берегу реки. Но это ему не удалось, войска устояли в жестоком бою.

За спиной была река со взорванными мостами, выщербленные взрывами дороги, железнодорожные пути, на которых огромный стальной плуг войны вспорол полотно, изогнул рельсы. Все требовало восстановления и ремонта. Тысячи эшелонов со снарядами, горючим для автомашин, танков и самолетов должны были пройти по дорогам к самой линия фронта.

Рядом, в столице Польши, в самом сердце страны, пылал пожар восстания, притягивая взоры, сердца и мысли народа. Как только фронт набрал силу, началось наступление. Первый удар был нанесен по 4-му танковому корпусу СС, который оборонялся между Западным Бугом и Наревом южнее Праги, правобережной части Варшавы.

Вместе с советской 47-й армией, наступающей с юга, пошла в наступление польская 1-я пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко. Ее солдаты освободили Анин и рвались вперед через пригороды, сосновые леса на песке, штурмуя глубоко вкопанные в землю доты и блиндажи. Так дошли до Грохува и Утраты. В этих боях были разбиты 73-я дивизия и 1131-я бригада гитлеровцев. Безуспешно пыталась контратаковать наши войска их 19-я танковая дивизия.

Как только обозначился успех наступления на пражском направлении, было принято решение перебросить сюда всю польскую армию. Советские гвардейцы начали сменять польские дивизии на Пилице. Полки один за другим возвращались на восточный берег Вислы к шоссе и начинали форсированный марш на север. В числе вернувшихся за Вислу была и знакомая нам танковая бригада. Танки шли по местам, где в первых числах августа началось форсирование реки.

Проскочив через мост, танки на большой скорости ночью вышли к Стара-Милосной. С возвышенности на горизонте были видны зарево и тяжелые клубы черного дыма. На рассвете танкисты, всю ночь не смыкавшие глаз, начали готовить танки к бою, как тогда, под Студзянками.

«Рыжий» к тому времени изменил цвет и остался рыжим только по названию. Броню еще на плацдарме покрыли свежей краской, подправили орла на башне. Глупый Шарик размазал ему правое крыло — толкнул мордой Янека, когда тот красил.

Экипаж Василия весь день возился у танка, проверял механизмы, заменял треснувшие звенья в гусеницах. Только вечером смертельно уставшие танкисты прилегли у машины, укрытой между деревьями Баварских лесов.

Семенов показал на запад, где небо над деревьями было окутано клубами дыма, и сказал:

— Это самая грозная из всех туч, какие мне доводилось видеть.

Рядом сидел Шарик, хмурый и беспокойный, видимо, его дразнил запах дыма и пожарищ.

— Как думаете, возьмем Варшаву? — спросил Кос.

— Глупый вопрос, — заметил Григорий. — Раз сюда пришли, конечно, возьмем…

Он успел привыкнуть к мысли, что там, где они появляются, победа остается за ними. И не было времени подумать, что так могло быть не всегда.

— Я не совсем уверен, — покачал головой Семенов. — Еще ни один большой город, расположенный за рекой, не удавалось брать с ходу. Всегда его сначала окружали. Вот если повстанцам удастся удержать плацдарм…

— Плацдарм или мост… — высказался Елень.

— С мостами ничего не получится, — продолжал Семенов. — Наверное, они уже давно заминированы. Вот если бы удалось прорваться танкам с пехотой и застичь их врасплох…

— Я «Рыжего» попрошу, поднажму на газ, он и проскочит, — сказал Саакашвили и с улыбкой посмотрел на танк.

С минуту продолжалось молчание: видимо, каждый думал о своем.

— Почему немецкие танки так воинственно называются: «пантеры», «тигры»? А наши совсем просто: Т—34, Т—70? — спросил Янек.

— Ясное дело, — начал было Григорий, но тут же умолк, затем растерянным тоном проговорил: — И в самом деле, почему?

Все посмотрели на поручника, а он — на ребят.

— Мне кажется, что у всех фашистов война в крови. Гитлер хочет прикрыть ярким названием смертоносные орудия. Воспитывает у солдат желание убивать.

— Мы ведь тоже дали название нашему танку, — насупил брови Кос.

Семенов посмотрел на Шарика, ласково потрепал его и сказал:

— Это же хорошо. Полюбили мы наш танк, поэтому и имя ему дали. И несет он людям освобождение. Кончится война, наступит мир, будет согласие между людьми… Никто из нас не собирается всю жизнь воевать. Я опять займусь метеорологией, Григорий — тракторами, Густлик — кузнечным делом, а вот Янек…

— Кем бы мне быть? — растерялся юноша.

— Ты был охотником, тигров выслеживал, теперь «тигры» поджигаешь, но ведь еще молодой… Будешь учиться.

— Буду, только сперва отца надо разыскать.

Разговор прервался, минуту-две длилось молчание. Григорий толкнул Янека в бок.

— Гляди-ка… К тебе, наверно?

По тропинке шла Лидка. Кивнув ребятам, уселась рядом, одернув подол юбки на коленях.

— В штабе говорят, бой жаркий идет, за каждый дом бьются…

— Бой в городе всегда трудный, — заметил Семенов.

— Наши, говорят, уже в Грохуве. Завтра с утра пойдете в наступление вместе с пехотой. Поосторожнее…

— Обязательно будем осторожно… — засмеялся Григорий. — Одна мама говорила летчику: «Летай, сынок, низко и не быстро».

— Ладно, хватит насмехаться. Я-то знаю, о чем вы думаете, а вот вам моих мыслей не угадать… Мне известно, где вы будете действовать, поэтому попросить вас хотела: на Виленьской, недалеко от вокзала, третий с края — мой дом, желтый такой, небольшой, до войны я в нем жила…

— Хочешь, чтобы посмотрели, на месте ли? — спросил Елень.

— Вот именно. Там мой брат остался, может, еще и сейчас живет. Мы с мамой уехали на восток, а он остался.

Девушка говорила тихо, ласково, не как обычно. Янеку стало жаль ее, и он даже подумал: зря они с ней так неприветливо обошлись. Он протянул руку и коснулся ее ладони.

— Посмотрим, Лидка, и расскажем. Если стоит твой дом, при докладе по радио добавлю слово «в порядке». Поняла?

— Спасибо, — поблагодарила девушка и протянула Василию термос: — Воды вам принесла. Наверно, пить захотите, как под Студзянками. С водой здесь трудно, а нам все же легче — из колодца берем, мы ведь не на передовой…

Подарок ее застал врасплох даже Василия. Прошло несколько минут, прежде чем он догадался поблагодарить. Остальные молчали, как воды в рот набрали. Лидка погладила растянувшегося Шарика, шепнула ему что-то на ухо, потом встала и громко сказала:

— Кажется, из всего экипажа только он один меня и любит. Всего доброго, ребята, до встречи.

Экипаж смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом тропинки. Саакашвили схватился за голову и быстро заговорил:

— По-грузински читаю, по-русски читаю, по-польски почти все читаю. На глазах девушки ничего не могу прочитать!

— Не «на глазах», а «по глазам» говорят, — поправил его Елень. — Я тоже никак не возьму в толк. Рада она тебе, Янек, или нет?

— Отстань, не время сейчас для таких разговоров.

— Погадать бы: любит, не любит… Только не на чем, — улыбнулся Семенов, и внезапно его глаза поголубели, а лицо осветилось радостью. Он повернулся к Янеку: — Говоришь, не время сейчас? Неправда, самое время. Разве мы воюем только из ненависти? Нет, и из любви! Воюем за то, чтобы ребята с девушками гуляли, любовались красивыми облаками… Ну вот, говорил вам, что я в первую очередь метеоролог. Опять об облаках заговорил…

Из глубины леса, где стояли замаскированные танки, раздался прерывистый вой сигнала.

— В машину, ребята. Пора!

В сумерки лесом и полем, по бездорожью, а потом мимо домишек солдаты 2-го пехотного полка провели танки в предместье Праги. Там долго пришлось стоять. Пришли новые проводники. Теперь их путь пролегал по пологой железнодорожной насыпи, спускался вниз на вымощенные булыжником улицы, похожие на ущелья с высокими стеклами. Гусеницы грохотали по мостовой, рев мотора оглушал, гарь и дым проникали в танк; впереди виднелись отблески пожара. После нескольких поворотов танкисты потеряли направление и оказались во дворе, вымощенном булыжником. Слева и справа тянулись трехэтажные флигели, стоящее впереди здание преграждало дорогу. Танк остановился перед высокими воротами, через которые когда-то въезжали во двор груженные доверху телеги.

Проводник спрыгнул с танка и пошел искать командира. Через минуту со стороны ворот раздался голос:

— Танкисты, на совещание!

Елень и Шарик остались в танке, а остальные вышли во двор, где их приветствовал высокий пехотный офицер. Крепко пожав им руки, он повел их к воротам. Двигаясь почти на ощупь, свернули вправо и оказались в сенях, а оттуда, через деревянную дверь, прошли в комнату. Под сапогами хрустело стекло. От покосившегося окна с висящей на одной петле рамой тянуло холодом.

— Осторожно, — предупредил офицер, — головы пригните.

Они подошли к подоконнику, на котором лежали мешки с песком. Офицер показал Семенову на узкую щель бойницы:

— Смотрите.

Перед ними была площадь, огороженная стенами домов. Крыши были сожжены, и вместо них торчали обгоревшие бревна, четко выделявшиеся на фоне багрового неба.

— Готовы? — спросил офицер. — Теперь смотрите внимательно. В доме напротив, в подвале, бойницы. Сейчас похлопочу, чтобы они ожили.

Офицер свистнул, и по его знаку с верхних этажей раздались пулеметные очереди, вынудившие немцев открыть ответный огонь. По вспышкам танкисты определили будущие цели. Когда все стихло, офицер уселся на полу и пригласил танкистов сесть рядом.

— Нам нужно, чтобы вы на рассвете по сигналу вышибли ворота и огнем из пушки уничтожили эти огневые точки. Тогда мы двинемся, а вы нас поддержите, пойдете за нами.

— Зачем вышибать? Достаточно немного приоткрыть, чтобы просунуть ствол, — сказал Семенов. — Постараемся сделать все, что от нас зависит, а как вы двинетесь, то откроем ворота настежь.

— Вы осторожные, — усмехнулся офицер.

— Мы-то осторожные, но главное — здесь люди будут жить. Зачем же ворота ломать?

— Как хотите, я согласен.

Когда они вернулись во двор, то остановились в изумлении: весь танк был облеплен людьми. Они сидели на броне, стояли вокруг.

— Кто такие? — опросил Семенов.

— Местные жители, — ответил офицер. — Прямо сладу с ними нет. Зачем же вы залезли на танк? — крикнул он, повышая голос. — Просили ведь вас сидеть в подвалах.

— Машину пришли посмотреть, пан поручник. Вот громадина…

— Мое почтение, панове танкисты. Пшепюрковского случайно не знаете? Он с нашей улицы, невысокий, с короткими усиками, как у Гитлера.

— С усиками?.. Нет, такого не знаем, — ответил с танка Елень.

— Может, он сбрил их. Его фамилия Пшепюрковский. Не слыхали, панове?

— К сожалению, нет.

Народ окружил их со всех сторон: кто сигареты протягивал, кто предлагал заглянуть в дом на минутку — выпить.

Янек, ободренный сердечной встречей, спросил:

— Может, кто-нибудь о поручнике Станиславе Косе слыхал?

— Не-ет… А кто такой? Земляк? Из Варшавы?

— Нет, из Гданьска. Вестерплятте защищал.

— Вестерплятте! — повторило сразу несколько голосов.

Дородная женщина вздохнула и спросила:

— Вы не торопитесь? Хельця, расскажи панам стихотворение.

Люди отодвинулись, образовался полукруг. На середину вышла невысокая девочка лет восьми.

Лица ее не было видно. Только светлое пятно коротко подстриженных волос да короткое платьице выше колен выделялись в темноте. Ее не надо было просить дважды. Стихи читались, видимо, не первый раз, девочка вышла, с минуту постояла молча, собираясь с мыслями, и начала:

~Когда заполыхали дни,
Огнем войны объяты,
Шеренгами на небо шли
Солдаты Вестерплятте.

А лето было то из лет…
И парни эти пели:
«Эх! То не боль… Ее уж нет…»
И раны не болели.

«Легко нам в небеса идти,
На райские поляны…»
А на земле цвели цветы
И пахло мятой пряно.

Где-то близко раздалась автоматная очередь, потом вторая, разорвалась ручная граната. Девочка словно не слышала, продолжала:

Мы встали в Гданьске грудь на грудь,
Шля с пулями проклятья.
Теперь иной пред нами путь,
Солдаты Вестерплятте.

— Пан, она какого-то там автомата не боится, — объяснила громким шепотом мать, — ни от какой бомбы не расплачется.

И если остр твой слух и взгляд,
Ты слышал напряженный
По тучам хмурым мерный шаг
Морского батальона.

Янек слушал, и слезы навертывались на глаза. Особенно потрясли Янека слова: «шеренгами на небо шла солдаты Вестерплятте». Девочка кончила читать. Кругом захлопали.

Кто-то, взяв мать под руку, похвалил девочку:

— Панина Хельця если уж расскажет, так расскажет.

Елень протянул из танка что-то завернутое в бумагу. Саакашвили взял и передал девочке сверток — дневную порцию сахару всего экипажа.

— Ну, ладно, кончайте спектакль, — говорил сердито офицер. — Расходитесь по своим подвалам. Не мешайте.

— Хорошо, хорошо. Уходим.

Елень вспомнил о просьбе Лидки и, спрыгнув на мостовую, схватил кого-то за рукав.

— Не знаешь, стоит еще дом на Виленьской улице, третий от станции, такой небольшой, желтый?

— Дня два назад стоял. А что?

— Ничего. Девушка одна интересуется, просила узнать.

— У кого-нибудь ключ от ворот есть? — расспрашивал Янек по поручению Василия.

— Пан Зюлко, пан Зюлко! — звали расходящиеся по подвалам люди. — Войска ключ от ворот разыскивают!.. Десятку, пан, ни за что заработаешь, ночь все-таки на дворе.

— Спеши, пан, а то скоро светло станет, тогда плакали твои денежки.

Нашелся пан Зюлко. Седой, согбенный человек быстро прошагал через двор.

— Распахнем настежь.

— А нам как раз настежь не надо.

— Сделаем, как надо.

Небо посветлело. У самой земли от дыма и тумана было еще сумрачно. Быстро, один за другим, пересекали двор штурмовые группы и исчезали в доме. Худощавый подросток увязался за одной группой и упрашивал:

— Дай, пан солдат, помогу везти эту коляску. — Парень потащил за собой станковый пулемет. — Вдвоем легче. Я здешний, из Праги, дорогу покажу, а заодно и памятники.

Оба исчезли за воротами, а через минуту появился офицер.

— Пора. Подъезжайте к воротам, мои ребята усилят огонь, тогда и начинайте.

Захлопнулись люки, танк осторожно двинулся вперед. Как договорились, пан Зюлко приоткрыл тяжелые чугунные ворота. Образовалась щель шириной в метр.

В этот момент пехота открыла огонь. Противник ответил пулеметными очередями из нижних этажей противоположного дома. Семенов один за другим выпустил три снаряда, и все удачно. Правда, расстояние было до целей небольшое, не больше двухсот метров. Из окна первого этажа сразу же стали выскакивать наши солдаты. В прицеле Янек увидел фигурку худощавого подростка, тащившего пулемет, но тут же потерял его из виду, потому что с первого этажа противоположного дома вновь начали стрелять немцы. Янек, старательно целясь, ответил им из своего пулемета, но прежде чем он снял палец со спускового крючка, Василий выпустил в то же самое место снаряд. В стене образовалась пробоина.

Танк двинулся за цепью пехоты, пересек небольшую площадь, выехал на середину улицы. Танкисты вели огонь по окнам и подвалам, ориентируясь по вспышкам выстрелов и разрывам гранат. Штурмовые группы исчезали в подъездах, пробирались через дворы и коридоры и только иногда, как игла, прошивающая толстой ниткой ватное одеяло, выныривали на улицу и с криками «ура» врывались в очередной дом.

Так они продвинулись до поворота улицы, и в это время Кос снова увидел того самого подростка. Прижавшись к стене дома, он показывал на угол стены и руками чертил в воздухе силуэт гриба.

— Внимание, за поворотом дот, — предостерег Янек, поняв знаки, которые подавал парнишка.

Танкисты осторожно выглянули и действительно метрах в ста заметили бетонный колпак, врытый в землю. Василий ударил по нему осколочным, потом противотанковым и опять осколочным. Взлетели вверх куски бетона, зазвенели стекла в окнах соседних домов.

Янек посмотрел на эти окна и в одном из них на третьем этаже заметил высунувшийся ствол ручного пулемета. Не мешкая, развернул «Дегтярев» в ту сторону и поймал цель на мушку. Мелькнула фигура гитлеровца. Янек нажал на спуск, и через минуту на мостовую упал пулемет, а следом за ним рухнуло тело.

Штурмовые группы двинулись вперед, танк шел за ними до выезда на широкую поперечную улицу, посредине которой тянулись газоны и проходили трамвайные рельсы. С изогнутых столбов свисали порванные провода. Немного дальше, слева, стоял красный, продырявленный пулями трамвайный вагон.

Опять около танка появился знакомый парень и, высунув голову из ворот дома, чтобы его лучше видели, показал руками, что при выезде на широкую улицу нужно быть внимательным — справа грозит опасность.

Василий быстро развернул башню вправо и приказал Григорию:

— Полный вперед, держи прямо на противоположную сторону.

Уже рассветало, когда они выскочили на аллею. Справа возвышались освещенные солнцем золотые купола церкви. Из-за церкви грянул пушечный выстрел, снаряд со свистом пролетел мимо: танк уже был на противоположной стороне улицы.

— Пехота отстала, — доложил Елень.

— Ну так что же? Возвращаться? — спросил Саакашвили.

— Стой! Подождем. Наблюдайте внимательно за подъездами и окнами.

«Рыжий» стоял посреди улицы одинокий и настороженный, как дикий зверь в чужом лесу. Башня его поворачивалась то влево, то вправо, пытаясь нащупать врага в провалах темных, таящих опасность окон. Впереди мостовая была разворочена, путь преграждала баррикада из телег, балок и наспех наваленных мешков с песком.

Янек заметил за мешками движение: бежали двое гитлеровцев в касках, с фаустпатронами. Вот они исчезли, но Янек не спускал глаз с того места, где они должны были появиться. Вот они вновь промелькнули в ближайшем проеме. Янек дал по ним очередь. Один упал, а второй успел перебежать улицу и исчез в подъезде. Нетрудно было догадаться, что он пересечет двор и появится в одном из окон, где-то сбоку танка, и, когда окажется на расстоянии нескольких метров от него, выстрелит. Пехота, которая могла их прикрыть, отрезана огнем и осталась за широкой аллеей. Кос мгновенно принял решение — ведь речь шла о жизни всего экипажа — открыл нижний люк у своего сиденья и, погладив собаку, приказал:

— Взять его, Шарик! Взять!

Овчарка заворчала, выскользнула через круглый люк на мостовую и через секунду неясной тенью мелькнула у подъезда.

— Внимание, Густлик, — сказал Кос, — наблюдай за этим домом справа, приготовь гранату.

На случай атаки с близкого расстояния, если ни пулеметы, ни орудие невозможно пустить в ход и если солдаты противника ухитрятся взобраться на броню, в башне танка имеются небольшие овальные отверстия, прикрытые металлическими грушами. Открыв их, можно выбросить гранату на броню, взрывом смести с нее непрошеных гостей.

— Не бойся, я предупрежу об опасности, — спокойно ответил Елень.

Янек замер у прицела, ему казалось, что с четверть часа уже прошло с тех пор, как он выпустил собаку. Он решил, что немец определенно подкрадется к танку сбоку. Но переоценил способности противника. Тот, видимо, побоялся подойти слишком близко к неподвижно стоявшей, но грозной машине. Неожиданно его голова показалась справа за грудой обломков, тут же исчезла, потом вновь появилась вместе с фаустпатроном.

Кос старался поймать цель на мушку, ему это не удавалось: ствол пулемета был развернут до отказа.

— Гжесь, подай вправо! — закричал он, хотя и видел, что времени не остается: гитлеровец в любое мгновение мог выстрелить.

В разбитом окне первого этажа мелькнула длинная, вытянувшаяся в прыжке тень, и овчарка оказалась на спине притаившегося фашиста. Фаустпатрон выпал из его рук и скатился по камням на мостовую.

Янек высунул голову из люка и что есть мочи позвал:

— Шарик, ко мне!

Подождал минуту, позвал вторично, потом еще раз, и наконец возле его лица появилась собачья морда. Овчарка вползла через люк в машину.

В этот момент справа и слева послышались выстрелы подошедшей пехоты. Василий приказал:

— Вперед!

Танк двинулся, а Янек еще возился с люком, на ходу закрывая его. Взглянув снова в прицел, Янек увидел выщербленные, торчащие к небу острые арки наполовину разрушенного готического костела. В руинах еще дымили дотлевающие угли. Укрывшись за развалинами, фашисты вели огонь из пулеметов и минометов. Василий отвечал им из танковой пушки.

Повернули вправо, чтобы укрыться за деревьями, росшими вдоль тротуара, и заехали за выступ стены. Огонь противника утих, и с минуту они спокойно ожидали пехоту, очищавшую от гитлеровцев соседние дома.

Внезапно сверху, прямо над их головами, затрещали пулеметные очереди, и на броню одна за другой полетели гранаты. Танк наполнился грохотом.

— Откуда бросают, гады? — спросил Григорий.

— Сверху, — отозвался Елень.

— Так и в мотор попасть могут.

— Двинь-ка по стене, только поаккуратнее, — приказал Василий, разворачивая башню стволом назад.

Саакашвили подал танк назад, разогнал его и у самой стены выжал сцепление. Тридцать тонн стали ударяло в стену. Сверху посыпался град кирпичей, все потонуло в клубах пыли. В танке слышно было только ворчание испуганного Шарика и нарастающий рев мотора. Григорий, включив сцепление, прибавил газу и на первой скорости стал выводить танк из-под обломков. Бронированная машина закачалась на неровностях, подняв высоко вверх нос, освободилась от обломков и выехала на мостовую.

— Вся стена завалилась, — доложил Елень, посмотрев назад.

В наушниках отчетливо раздался голос Лидки из штаба бригады.

— Я — «Висла», я — «Висла»… «Граб-один», где находишься? Прием.

— Я — «Граб-один». За нами широкая аллея, на которой справа церковь, слева — горящий костел, — ответил Кос. — Позавчера — в порядке. Прием.

— Я — «Висла», спасибо. Какой костел? Видишь перед собой парк? Прием.

В то время как велся этот разговор, танк двигался вперед за пехотой, гремели пушечные выстрелы. С короткой остановки танк уничтожил бетонный дот и помчался по мостовой, слегка подымавшейся вверх.

— Я — «Граб-один», парк впереди, слева — мост. Да ведь это Висла! Настоящая. Висла под мостом.

Танк опять выехал на поперечную улицу. Слева показался мост на пяти опорах, похожий на туннель, сделанный из фермы с мелкими ячейками, выгнутой дугами вверх на двух средних пролетах.

— Механик, влево, — приказал Василий. — Больше газу!

Янека охватил озноб, от которого свело мышцы лица и мурашки побежали по спине. Настала именно та минута, о которой говорили вчера вечером: прорвались, до моста остается несколько сот метров. Если успеют, если противник ошеломлен внезапностью, то через несколько минут они окажутся на противоположной стороне, в Варшаве.

«Рыжий» несся все быстрее. Набрав максимальную скорость, он, лязгая гусеницами по мостовой, обогнал бежавших солдат и помчался как пришпоренный конь.

Мост, похожий на квадратный туннель, был уже прямо перед танкистами, а за ним на противоположном высоком берегу виднелись дома, над ними дым и красные языки пламени от пожаров. От въезда на мост их отделяло двести, сто пятьдесят, сто… метров.

Посреди моста взметнулся огромный яркий сноп света. Ферма как будто нехотя приподнялась вертикально вверх, разломившись пополам, и вслед за этим до них донесся грохот разрыва.

Едва он успел заглушить все остальные звуки, Василий приказал механику:

— Стой!

Если даже Саакашвили и услышал бы приказ, то не успел бы его выполнить. Танк вдруг сам остановился, словно путник, на которого спереди неожиданно налетел порыв урагана, а потом, бессильно молотя гусеницами по камням, сдвинулся с места, развернулся и замер у самого въезда на мост.

Сверху падали изогнутые железные балки. Василий успел заметить, что с нашей стороны реки сохранился один пролет, и в этот момент на броню обрушился тяжелый удар.

Янек увидел, что Григорий с запрокинутой назад головой осел на сиденье. Янеку хотелось перехватить управление, но тут и у него в глазах потемнело, руки перестали слушаться. Он еще смог ощутить, что танк после удара снесло с мостовой и отбросило назад и вниз.

— «Граб-один», я — «Висла», — звал голос Лидки в наушниках. — «Граб», где ты?.. Ответьте… Прием.

Хотелось ответить, губы шевелились беззвучно. В глазах поплыли оранжевые круги. Янека охватил страх: а вдруг это конец и он уже больше никогда ничего в жизни не увидит, не сможет прочитать Марусино письмо, которое она, наверное, уже послала из госпиталя. Янек еще услышал, как взвизгнул от боли Шарик, и сразу вокруг все угасло в его сознании, перестало существовать, растворилось в тишине.

Мотор заглох. Василий вытер с лица кровь и открыл люк. Да, танк съехал по откосу задом и теперь стоял с высоко задранной в небо пушкой, со стороны противника прикрытый насыпью. Ощутив острую боль вверху позвоночника, Василий позвал:

— Янек! Густлик!

Ответом ему была тишина.

— Гжесь! Ребята!

Тишина. Снизу тянуло чадом от горевшего масла. Каждое мгновение мог вспыхнуть пожар. Василий протянул руку к Еленю, который бессильно свисал на ручке замка, обхватил его и начал осторожно вытаскивать из танка.

По мостовой дробно застучали сапоги — это подбегали пехотинцы.