Четыре танкиста и собака. Януш Пшимановский

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7

19. Полевой госпиталь и полевая почта

Первым начал действовать Шарик.

Поваренок, который принес ему утром кашу, оставил дверь приоткрытой. Пес, не вставая со своей подстилки, полизал немного, но до конца доедать не стал. Тоска была сильнее голода.

Шарик знал, что его привезли сюда вместе с Янеком Косом и его друзьями, что все вместе были они в большом помещении, пахнущем кровью, где кто-то чужой с ласковыми руками занялся его сломанной лапой. Потом боль стала такой сильной, что все заслонила темнота, лишенная запахов и звуков. Когда к нему опять вернулась способность наблюдать, чувствовать запахи, он лежал один в этой небольшой комнатке, куда принесли ему еду. Он не знал, где его хозяин, и это было причиной того, что ел он без аппетита, без радости.

Дверь всегда была тщательно закрыта, и только сегодня осталась там узкая щель. Шарик поднялся на трех лапах, но все завертелось у него перед глазами, он покачнулся и упал. С минуту он лежал на левом боку и тяжело дышал. Быстро поднималась грудь, покрытая взъерошенной, свалявшейся шерстью, подергивалась кожа на запавшем животе. Правая передняя лапа Шарика была покрыта толстым слоем гипса, а голова перевязана бинтами.

Но Шарик не отступил после первой попытки: осторожно поднялся и немного постоял без движения, опираясь боком о стену. Теперь дело пошло лучше; он чувствовал, как у него кружится голова, но темнота не застилала больше глаз. Шарик медленно заковылял к двери вдоль стены. Он не мог открыть ее ни лапой, ни забинтованной мордой, поэтому толкнул боком. Дверь подалась, но он снова упал, зато теперь путь перед ним был открыт. В коридоре ярко светила не прикрытая абажуром электрическая лампочка, двери в палаты были прикрыты, и за ними застыл теплый полумрак осеннего раннего утра.

Шарик поднялся в третий раз и заковылял по коридору, упорно стремясь напасть на след. Запах лекарств заглушал все остальные. Нюх не подсказывал ему, где спрятали Янека. Шарик решил искать. Он двинулся вдоль стены, проскользнул из коридора в палату; здесь, пропутешествовав под койками, он обошел все углы.

На койках лежали люди, но все чужие. Нет, это не здесь. Он проковылял к следующей двери. Дверь эта вела в маленькую палату с кафельной печью в углу, с тремя койками у стены и еще одной — у окна. Счастье улыбнулось Шарику. От радости он завизжал и лизнул свесившуюся руку. Это была рука его хозяина! Потом он опять тихонько заскулил. Янек, очевидно, спал. Шарик не отважился залаять, боясь его разбудить.

Радость придала ему силы. Шарик той же дорогой вернулся в свой чуланчик, схватил зубами подстилку — тюфяк, сшитый из солдатской шинели и набитый соломой. Теперь он тащил его по коридору, останавливаясь через несколько шагов и тяжело дыша от усталости. Наконец он добрался до палаты, протиснулся в дверь и, услышав чьи-то приближающиеся шаги, быстро, как только мог, спрятался под койкой.

Он еще раза два дернул тюфяк, затаскивая его в угол, и тут у него снова потемнело в глазах. Он упал на бок, не в силах сделать ни одного движения.

Шарик чувствовал, что этот кто-то, вошедший за ним в палату, присел на корточки. Шарик хотел на него зарычать, но почувствовал легкое прикосновение и уловил в запахе что-то знакомое. Он захотел посмотреть. Ему удалось приоткрыть один глаз, и он увидел знакомую девушку в белом халате, из-под которого на правом плече виднелась повязка из бинтов.

Шарик попробовал вспомнить. Виделось ему поле, каша с мясом, человек, который был врагом и сидел на дереве… Он не мог все это связать и понять. Однако он успокоился и закрыл глаза; ласковое поглаживание было так приятно. К нему возвращались силы.

В палату опять кто-то вошел, заговорил решительным, резким голосом. Шарик ощетинился, двинул головой и увидел высокого человека в очках, с лысой блестящей головой, а за ним — еще двух других. Девушка, которая только что его гладила, стояла по стойке «смирно» и говорила звонким, чистым голосом:

— Благодаря ему не только я осталась жива, но и батальон гвардии капитана Баранова уцелел и вышел из окружения.

— Перестаньте морочить мне голову. Здесь вам не пионерский лагерь, чтобы рассказывать сказки о героических собаках.

На четвертой койке, той, что стояла у окна, приподнялся раненый, сел. Его левая рука была в гипсе и торчала на подпорке перпендикулярно телу.

— Товарищ профессор, гвардии старшина Черноусое докладывает, что она говорит правду. — Старшина здоровой рукой пригладил усы и добавил: — Товарищ профессор, выпишите меня из госпиталя.

— Этот опять за свое. Как же я тебя выпишу с такой рукой, она же у тебя в гипсе. Вздор! — Врач махнул рукой и вернулся к начатому разговору. — Условия и так трудные, я борюсь за жизнь людей, а вы мне тут хотите внести инфекцию…

— Я продезинфицирую…

— Хватит. Собаку отнести обратно. — Он показал рукой на дверь и с удивлением спросил: — А вы что здесь делаете?

На пороге в шлемофонах и шинелях стояли два танкиста.

— Сейчас не время для посещений, — рассердился профессор. Подойдя ближе и рассмотрев генеральскую змейку на погонах одного из танкистов, он повторил: — Не время, товарищ генерал.

— У нас сейчас самое время… Вчера мы взяли Яблонную, а пока затишье на передовой, мы сразу сюда. Очень спешим: скоро рассвет. Тут у вас лежат трое моих парней из танковой бригады. Я хотел бы узнать, когда они вернутся в строй.

— Все посходили с ума с этим возвращением в строй. Ваши трое тяжело ранены. Мы их залатали, зашили, но ведь еще контузия. Хуже всего вот с этим пацаном. Посылаете в бой детей…

— Детей? Да, посылаю… — Генерал задумчиво кивнул. — Может быть, им что-нибудь надо?

Два санитара, протиснувшись в дверь, направились в угол, где лежала собака. Шарик глухо заворчал и обнажил клыки. Санитары в нерешительности остановились.

— Забирайте, забирайте, я же сказал.

Второй танкист шагнул вперед и обратился к начальнику госпиталя:

— Товарищ профессор, оставьте собаку в палате. Она ведь тоже солдат, член экипажа, моего экипажа.

— В конце концов, что здесь: полевой госпиталь или заведение для душевнобольных? С самого утра идет это идиотское сражение из-за собаки. Уже третий ее защищает. Я видел бляху на ее ошейнике, прочитал надпись. Мне все известно. И я лечу собаку так же внимательно, как и бойцов. Мы наложили ей на лапу гипс, но находиться здесь, вместе с людьми, она не будет.

— Оставьте собаку, — сказал генерал.

— Здесь, товарищ генерал, не вы приказываете.

— Я прошу.

— У меня не хватает лекарств, мяса, сахара. У меня тысячи забот, я работаю до поздней ночи, а вы мне морочите голову с этой собакой, отнимаете время.

— А может быть, мед подойдет вместо сахара? — спросил Василий.

— Фантазия! Где вы сейчас найдете мед в этом разоренном голодном крае?

— Будет мед, и мясо будет. Оставьте собаку, — попросил генерал.

— Если можете, помогите, но условии мне не ставьте. Приезжайте недели через две: возможно, они будут чувствовать себя лучше. А сейчас — сами видите.

Врач отступил, давая им пройти. Генерал и Семенов прошли за ним на середину палаты. На улице уже немного посветлело. Они увидели лицо Саакашвили, серое, как будто покрытое пеплом. Янек был весь в бинтах, открытыми оставались только глаза и рот. Густлик, который, казалось, был в сознании, смотрел в потолок ничего не видящими глазами.

Рыжеволосая санитарка подошла ближе и протянула руку Семенову:

— Помните?

— Конечно! Огонек!

— Да, это я. Старшина тоже здесь лежит. Опять все вместе встретились, как в засаде у Студзянок.

Семенов поздоровался с Черноусовым и вернулся к девушке:

— Наш танк называется «Рыжий». Это в вашу честь.

— Позаботьтесь о них получше, — обратился к ней генерал.

— Да, конечно… — покраснела девушка и замолчала.

Встретив нетерпеливый, суровый взгляд профессора, танкисты отдали честь и вышли.

Санитары вновь нагнулись к собаке, но врач остановил их движением руки:

— Отставить. Тюфяк обшить белым, продезинфицировать шерсть. Маруся, ты за это отвечаешь.

— Так точно, я отвечаю за собаку, — весело отрапортовала Маруся.

Вечером, дымя помятым радиатором, на госпитальный двор въехал грузовик. На одном борту грузовика была сделана смолой надпись по-русски, а на другом — по-польски. Обе одного содержания: «Ешьте за здоровье Шарика».

Госпитальный повар с помощью санитаров выгрузил из машины корову, убитую снарядом, и дубовую бочку. Заклепки ее пахли немного кислыми огурцами, немного — спиртом, а внутри был загустевший от холода мед.

Сообщили об этом профессору и понесли ему на пробу ложку меду. Он взял ее, не говоря ни слова, долго держал над печуркой, чтобы мед оттаял. В тепле от комочка меда запахло лесом и цветами Козеницкой пущи. Врач попробовал, покрутил головой:

— Превосходный. Где они достали мед, буржуи? — проворчал он себе под нос и начал диктовать медсестре Марусе список раненых, которым надлежало выдавать это лекарство.

Адрес, написанный химическим карандашом, в одном месте стал фиолетовым от сырости, а в углу стерся, но, несмотря на это, без труда можно было прочитать имя и фамилию: Ян Кос. Номер полевой почты был перечеркнут красным карандашом, а внизу кто-то написал большими буквами: «Переслать в госпиталь». Конверт расклеился, и из него легко можно было достать письмо.

«Янек!

Пуля перебила мне ключицу и задела легкое. Врач сказал: «Хорошо, что тебя быстро привезли. Скажи спасибо шоферу». Спасибо водителю, который перевез меня на другую сторону Вислы и там передал прямо санитарке, но самое большое спасибо — тебе.

Сейчас я уже здорова, правда, еще ношу повязку на плече и от слабости у меня часто кружится голова. Я помогаю здесь, в госпитале. Людей не хватает, а я все же могу делать перевязки. Как наберусь сил, вернусь в полк. Может, еще встретимся, может, ваши танки опять будут воевать вместе с нашей пехотой.

Я бы хотела тебя встретить, поблагодарить. Об этом я уже писала, а вот то, что я чувствую, почему так хочу тебя встретить, мне трудно выразить…

Когда началась война, я только что окончила первый курс медицинского института. Мне очень хотелось стать врачом, но фронту ведь нужно много санитарок, поэтому я пошла добровольцем.

До того как я начала учиться, я жила в деревне. У нас в деревне весенними вечерами парни и девчата собираются на улице, поют под гармонь и пляшут. Если девушке нравится парень, то она во время пляски подходит к нему и приглашает его. Сейчас, во время войны, не знаю, пляшут ли вечерами в моей деревне. А в Польше, наверно, вообще нет такого обычая. Если бы не война и если бы в Польше был такой обычай, то я бы хотела именно так перед тобой плясать. А потом, около полуночи, когда гармонь играет все жалобней и тише, мы бы пошли в тень сада, в запах жасминовых кустов. Там никто бы нас не увидел и, если бы ты меня поцеловал, я бы не обиделась.

Прочитала я сейчас последние слова и испугалась. В глаза бы этого не сказала, но в письмах люди всегда бывают смелее, да, кроме того, мы, наверно, никогда не встретимся. Всего доброго, Янек. Пусть тебя от снарядов оберегают броня и мои мысли.

Маруся-Огонек».

Это письмо пришло в танковую бригаду ровно через неделю после взятия Праги. Письмо полежало немного в штабе, а потом, направленное по новому адресу, попало в госпиталь и легло на табурет около койки Янека Коса.

Все трое были еще без сознания, а Шарик только понюхал конверт и перестал им интересоваться, поскольку читать не умел.

Письмо нашла сама Маруся. Она спрятала его на груди в кармане своей гимнастерки и решила: «Когда поправится, незаметно подложу. Пусть тогда прочитает, узнает».

После переселения на новое место Шарик почувствовал жажду жизни, вкус к еде и быстро набирался сил. Он считал, что силы ему нужны, поскольку он, конечно же, должен присматривать за Янеком и его друзьями. Когда раненые стонали во сне, он, скуля у двери медсестры Маруси, звал ее на помощь.

Овчарка поправилась. В весе она не прибавила, но взлохмаченная шерсть начала укладываться, блестеть, а черный кончик носа опять стал подвижным и влажным. А потом врачи сняли ему гипс, и пес с удивлением долго разглядывал свою лапу, худую, голую, как будто чужую. Привыкнув ковылять на трех лапах, он боялся наступить на четвертую и, лежа на подстилке, долго и старательно вылизывал ее языком. При этом он чувствовал приятное подрагивание, зуд под кожей и все более быстрое движение крови. Уверенный в том, что раз это помогает ему, то должно помогать и другим, Шарик применял это же лечение к Янеку и лизал пальцы его правой руки, которая бессильно свешивалась с постели. Возможно, он был прав, потому что иногда случалось, что Кос слегка шевелил пальцами.

Дня через два после снятия гипса с лапы Шарика ожил Елень. В обед он съел две порции и попросил третью. После третьей он немного передохнул и с разрешения врача получил четвертую. Укрепив таким образом подорванные силы, он сел, посидел минут пятнадцать, встал и с раскрасневшимся от усилия лицом двинулся вдоль койки, а затем дальше. Опираясь о стену, он грохотал по полу ногой, неподвижно закрепленной в металлических шинах.

Саакашвили внимательно следил за ним, потом глубоко вздохнул.

— Бра-аво, Густлик, — сказал он, запинаясь, — ге-ерой…

— Дайте мне пить, — прошептал Янек.

Они оба были еще перевязаны — у Григория грудь, а у Коса голова, и у обоих были руки в гипсе. У Янека — левая, а у Саакашвили — правая.

— Я вижу, экипаж начинает возвращаться к жизни, — констатировал старшина Черноусов и, погладив усы, тихонько крикнул: — Ура, товарищи!

Крикнул потому, что «ура» надо кричать, а тихонько — чтобы не привлечь в палату кого-нибудь из врачей или санитаров. Старшина как раз занимался делом запрещенным и сурово искореняемым во всех госпиталях — он чистил оружие, которое тайно хранил.

Этим оружием был пистолет системы «маузер», с длинным стволом, с вместительным прямоугольным магазином, с деревянной кобурой, которую можно было присоединить к пистолету как приклад. Вещь была хорошая, радовавшая глаз и сердце солдата. Только ему одному известными способами протащил Черноусов контрабандой свой маузер через все контрольные пункты, через все бани, прятал его в матрасе, под подушкой, время от времени доставал оттуда, чистил и рассматривал, следя, чтобы никто не захватил его врасплох за этим занятием.

Черноусов посмотрел на дверь, выглянул в окно и быстро спрятал пистолет.

— Товарищи, внимание: кто-то к нам приехал. Разрешите пойти на разведку и потом доложить.

Ему уже давно сняли гипс, но руку он носил осторожно, двигал ею несмело. Зато ноги у него были здоровые, и он бодро зашагал, шлепая по коридору госпитальными сандалиями. Вскоре он вернулся и с удивлением сообщил:

— Новогодние подарки привезли, только не понятно, почему так рано?

— Так это же не сочельник. А где они? — спросил Елень.

— В клубе. С ними врач разговаривает и сюда не пускает. Приехали и наши, и ваши. Там одна дивчина вами интересуется.

— Я схожу. Только поддержи меня немного под руку.

Старшина помог Еленю надеть голубой госпитальный халат, и они оба вышли. Шарик хотел побежать за ними, но оглянулся на Янека и вернулся на свое место.

Их не было довольно долго.

— Где-е их черти носят, — ворчал Григорий, прислушиваясь к гомону в другом конце коридора, а потом к шуму мотора во дворе.

Наконец они вернулись, неся три комплекта обмундирования.

— Вы-ыписывают? — не понял Григорий.

— Как же, тебя вместе с койкой должны были бы выписать, — съязвил Елень и, улыбаясь, показал форму. — Погляди-ка лучше сюда, на погоны.

Погоны действительно были интересные. Саакашвили, узнав свою форму, увидел на ней красивые позументы сержанта, а на двух других — тройные нашивки плютонового.

— Теперь видишь? Все мы в чинах. И бумаги дали. Янек, посмотри, Янек. — И он поднес форму к постели Янека.

— А тебе вот еще шерстяной шарф. Сказала, что сама вязала…

Кос повернул голову, внимательно посмотрел и зашевелил губами. Елень не расслышал и наклонился к нему.

— Письмо?

— Письмо не дала.

Открылась дверь. Вошла Маруся, неся стакан, до половины наполненный розовым раствором, из которого торчали термометры. Она поставила стакан на подоконник и всплеснула руками.

— Кто вам принес форму? Я должна сейчас же все унести. Если профессор увидит такой беспорядок, он мне шею намылит. — Она забрала обмундирование и, уходя, добавила: — Как захотите посмотреть, скажите, и я потихоньку принесу.

Она вышла, но почти тотчас же они опять услышали ее быстрые шаги; она вбежала в комнату и присела на край койки Коса.

— Сегодня такой хороший день: ты чувствуешь себя лучше, получил новое звание, и от меня тебе тоже подарок.

Она засунула руку за белый халат и в эту самую минуту увидела лежащий на табурете шарф из голубой шерсти, перевязанный лентой.

— Ой, какой красивый и мягкий. От кого получил?

— Его любят девушки, — сказал Черноусов. — Я сам видел ту, что этот шарф принесла. Красивая девушка, волосы у нее словно спелая пшеница.

Маруся отвернулась к стене, развернула носовой платочек и вынула из него письмо. Она хотела дать ему и то и другое, но теперь передумала — положила на одеяло только квадратный кусочек вышитого материала. Янек минуту смотрел, а потом неожиданно звонким и сильным голосом сказал:

— Дай, в руку.

Он протянул правую руку, сжал пальцами платок и поднес его к глазам.

— Да здравствует Янек! — крикнул Елень. — Теперь он сразу выздоровеет. И тебя, Огонек, должен благодарить за это.

Маруся покраснела, а Густлик подковылял к ней и обнял за шею.

— Спрашивай разрешения у Янека, — отшутилась она, колотя Еленя по спине. — Он мой парень. Я его лечу, кормлю.

Она вскочила, принесла термометр и, взглянув на ртутный столбик, сунула его Косу под мышку. Янек медленно, с усилием двигая рукой по одеялу, дотронулся до Марусиной руки и нежно сжал ее пальцами.

Трудно решить, что помогло: лекарства, теплый язык Шарика или радость при виде подарка. Вероятно, все вместе. Неподвижность в плече, вызванная раной, нервным шоком и контузией, отступила. Человек выздоравливает намного быстрее, если он этого очень сильно хочет.

Утомившись, Кос заснул и спал до вечера и всю ночь, а на следующее утро проснулся бодрый, веселый и, увидев, как Черноусов принимается чистить маузер, попросил громким шепотом:

— Покажи.

Старшина принес разобранный на части пистолет и на обеих ладонях поднес к глазам Янека.

— Хорошо бьет?

— Хорошо. Ствол длинный, и приклад можно приставить. — Старшина быстро собрал маузер и показал, как его надо соединять с кобурой.

— У меня была снайперская винтовка, — вздохнул Янек. — Пропала в танке.

Незадолго до Нового года выпал глубокий снег, мороз забирался в окна, разрисовывал их замысловатыми узорами, а в палате было тепло. Густлик передвигался уже хорошо, без посторонней помощи перемещался по всему госпиталю, заглядывая на кухню, на склад, принося под синим халатом то смолистое полено, то ведро прессованных брикетов.

Все трое теперь быстро набирались сил, Янек даже смог сам написать письмо в Приморский край, Ефиму Семеновичу. Они получали усиленное питание и, воспользовавшись этими благоприятными возможностями, начали делиться едой с более нуждающимися, чем они сами. Янек вместе с Черноусовым высыпал хлебные крошки на подоконник, это привлекало шумных, взъерошенных воробьев. Потом появились синицы, разноцветные, как на картинке: голубые, зеленые, с ярко-желтыми брюшками и длинными клювами. Но они были робкие, пугливые, и если им и удавалось изредка что-нибудь поклевать, то только тогда, когда стая воробьев улетала на обед к кухне.

Янек предложил прилепить немного масла или прибить гвоздиком кусочек сала в углу, на оконной раме. Теперь наконец и синицы могли поесть. Воробьи и здесь пытались им мешать. Хлопая крыльями, они цеплялись коготками за деревянную перекладину, опирались хвостами о стекло, но то одна, то другая лапка соскальзывала, и с отчаянным чириканьем они съезжали вниз. Зато синицы, ловко опираясь на хвосты, клевали масло. Янек и Григорий просили Марусю поправить им подушки и, лежа на боку, целыми часами следили за птицами.

Примерно неделю спустя появился новый гость. Утром их разбудило решительное, властное постукивание, напоминающее очередь из автомата. На окне сидел дятел с розоватым брюшком, в вишневой изящной шапочке на голове. Вероятно, он был стар и не брит, потому что от клюва в разные стороны торчали седые перышки.

— Я знаю, на кого он похож, — сказал Янек.

— Ну, конечно, известно, на кого! — воскликнул Елень. — Он такой же заросший, как пан Черешняк. Интересно, поставил старик себе избу или нет?

— Где-е там поставил, — Григорий махнул здоровой рукой. — Ведь укрепления проходят там же, где и раньше, и фро-онт стоит там, где мы его о-оставили. — Он на минуту задумался и попросил Еленя: — Густлик, скажи вра-ачу, чтобы сдвинули наши койки.

— Я уже просил, но он не соглашается.

— Поговори с ним еще раз.

У Янека была в гипсе левая рука, а у Григория — правая, вот они и хотели, чтобы их положили друг около друга, потому что они тогда действовали бы вместе, как один человек.

— У нас бу-удут две руки и Ша-арик на посылках.

Шарик освоился с госпитальными порядками: ходил за сестрой, лаем сообщал на кухню, что они хотят чаю, и даже несколько раз приносил в корзинке хлеб, сахар и масло, пока врач категорически не запретил это делать.

Профессор заглядывал к ним ежедневно, время от времени осматривал и хмурил брови, когда ему начинали «морочить голову»: Черноусов просил, чтобы его выписали, Елень от имени своих друзей просил сдвинуть койки. Из этого, естественно, ничего не получалось. Но сегодня, не успел еще Елень и слова вымолвить, как врач, оглядев палату, дал указание санитарам:

— Сдвиньте эти две койки. И третью тоже поближе. Так, чтобы можно было две-три новые поставить.

Они удивленно смотрели на него, а когда врач скрылся за дверью, Черноусов сказал:

— Ну, братцы, сегодня будем прощаться.

— Не отпустят тебя.

— Увидишь.

Он ушел и долго не возвращался. Вернулся улыбающийся, неся перекинутые через левую руку форму и шинель, а в правой — сапоги.

— Выписали на фронт? — удивились все.

— Не в тыл же. А стоит мне попасть в свою дивизию, старшину Черноусова не заставят раздавать кашу. Там знают, на что я гожусь.

— А как ты узнал, что тебя сегодня выпишут?

Черноусов ответил не сразу. Он долго и тщательно переодевался, затем сложил свои госпитальные вещи на койке, куском зеленого сукна протер награды, чтобы блестели, и разгладил усы, глядя на свое отражение в гладком кафеле горячей печки. Потом приоткрыл окно, прилепил новую порцию масла для синиц, закурил толстую самокрутку и, выпуская дым на улицу, чтобы в палате не пахло, сказал:

— Запомните, ребята: когда в госпитале освобождается место, добавляют новые копки, то это значит, что фронт скоро двинется. Тогда старых отпускают, чтобы можно было принимать новых. Перед каждым наступлением госпитали должны быть свободными.

— Что же, мы здесь одни останемся?

— Почему одни? Вас же четверо… Ну, мне пора. С кухни как раз едут за продуктами на фронтовые склады, и я с ними отправлюсь. На эти самые склады должны и наши приезжать. Дорога, может быть, и длиннее, зато быстрее и вернее. Не пройдет и трех дней, как я буду в своей дивизии.

Теперь он переходил от одной койки к другой, наклонялся, обнимал и целовал всех по очереди, щекоча пушистыми усами, и Янеку показалось, что у грозного старшины глаза вдруг стали влажными. Но, видно, ему это только показалось, потому что гвардеец выпрямился, остановившись посредине палаты, стукнул каблуками и поднес руку к шапке.

— Гвардии старшина Черноусов докладывает о своем отбытии. До свидания в Берлине.

— Напишешь нам?

— Напишу.

Он вышел.

Елень подошел к окну. Дятел, уже привыкший к людям, быстро стучал клювом и только изредка, наклонив голову, посматривал черной бусинкой глаза и как бы прислушивался к тому, что говорил Густлик.

— Идет через двор, грузовик уже стоит… Сел… Поехал.

Они слышали, как зашумела отходящая машина, но видеть ее не могли, потому что окно внизу замерзло.

Спустя полчаса Елень, укладываясь на свою койку, выругался, наткнувшись вдруг на что-то твердое под простыней, и вытащил оттуда маузер в деревянной кобуре.

— Эх, видно, забыл!

— Дурак, под твоей простыней забыл? — разозлился Саакашвили. — Прочитай, там есть записка.

На листке бумаги было написано по-русски: «Подарок отличному стрелку». У них не было сомнения, кому следует отдать оружие, и, хотя Янек еще не вставал, они спрятали маузер именно у него в матрасе — не слишком глубоко, а так, чтобы, поворачивая голову на подушке, он мог почувствовать, что там что-то спрятано.

Неделю спустя, под утро, неожиданно залаял Шарик, а потом начал тормошить всех, дергая зубами за края одеяла. Все разом проснулись и почувствовали, как слегка дрожит земля и издалека несется к ним, стелясь под снегом, низкий, мощный гул. А еще через мгновение дрогнули и зазвенели оконные стекла.

Мрак за окнами начал рассеиваться.

На конверте стояли четыре фамилии. Четыре или три. Что касается трех, то здесь все было ясно: Саакашвили, Елень, Кос. Не ясно было только одно: считать ли слово «Шарик» как имя или тоже как фамилию. Но определенно письмо было адресовано им всем.

«Дорогие мои!

То место, которое мы вместе обороняли в августе, было выбрано хорошо. Мы еще раз переехали через Вислу по тому же самому мосту. Поля и лес сейчас в снегу, их трудно узнать, и все-таки мое сердце забилось там сильнее. Оттуда мы двинулись на столицу, а потом дальше и дальше.

Бригада участвовала в боях за большой город у реки, но противник оборонял его только арьергардами. На аэродроме мы захватили тридцать самолетов, которые не успели взлететь. Оттуда мы повернули на запад, пехота с ходу прорвала полосу укрепления, мы протиснулись в эту щель, как в приоткрытую дверь, совершили стремительный танковый рейд и захватили еще один город. Это были тяжелые бои. Когда вернетесь, опять не досчитаетесь нескольких знакомых.

Сейчас нам досаждает холод. «Рыжий» обогревается от своего мотора, но и он, бывает, устает, а на броне у него появилось еще больше шрамов.

Экипаж у меня хороший, составлен из молодых ребят, они все окончили танковое училище. Но скажу вам по секрету: жду того часа, когда мы опять будем все вместе.

Мы стоим в обороне как резерв. Сегодня праздник Красной Армии. Проводятся встречи, выдали немного спирту. Мои ребята ушли, а я остался в «Рыжем» и при свете ремонтной лампочки пишу на твоем, Янек, сиденье, в уголке, потому что здесь тише всего.

Место, где броня была пробита снарядом, заделано изнутри толстой плитой. Края приварены, и все это выглядит как рана с толстыми рубцами.

Может быть, и вы уже скоро поправитесь. Отвечайте побыстрее, а то и мне интересно, и генерал часто спрашивает, что с вами.

Я ношу теплые рукавицы Янека. Они мне хорошо служат. У меня есть трофейный ватник, сгодится для новой подстилки Шарику, старая сгорела. Я кончаю, потому что пальцы мерзнут и деревенеют. Завтра день обещает быть солнечным, ясным, температура около пяти градусов мороза, после полудня увеличение облачности до одной четверти.

Сердечно обнимаю вас, ребята, и чешу Шарика за ухом, сейчас только в мыслях, но, возможно, скоро и на самом деле.

Василий».

Письмо шло десять дней и прибыло в начале марта. Прочитали письмо вслух утром, сразу после завтрака, а потом вырывали его друг у друга из рук, потому что каждый хотел увидеть его еще раз собственными глазами. Шарик решил, что это игра, и, стоя на задних лапах, тоже старался схватить бумагу зубами.

Жили они теперь в другом мосте, в маленькой комнатенке на чердаке, куда их перевели еще в конце января, чтобы освободить место раненым, прибывшим прямо с фронта. Они едва размещались здесь. Койка Янека стояла около окна, под скатом крыши, а сбоку — две другие в два этажа, одна над другой. На верхней разместился Елень, утверждая, что там ему удобней и что, кроме того, он должен тренировать ногу, чтобы снова владеть ею.

Птицы быстро заметили происшедшую перемену и каждый день навещали их. Шарик, поставив передние лапы на подоконник, с интересом наблюдал за ними, пугая синиц, но дятел оказался не из трусливых и только иногда, если Шарик уж слишком приближал свой нос к стеклу, отгонял овчарку шумными взмахами крыльев и грозно стучал клювом по фрамуге.

В тот день, когда пришло письмо, небо было солнечное, голубое, солнце сильно пригревало через стекла. Весной трудно усидеть дома. Как-то Елень отправился на кухню рубить дрова — в оздоровительных целях, а также для того, чтобы поддержать хорошие отношения с поваром. Потом Григорий пошел в лес попеть в одиночестве; он говорил:

— Ко-огда я пою, то не заикаюсь.

Заикался он все реже, да и то только когда волновался или хотел сказать что-нибудь очень быстро.

Пришла Маруся и начала, как она это делала каждый день, массажировать левую руку Янека от плеча до пальцев. Кожа на руке была бледная, какая бывает на ладонях прачек, и слегка сморщенная. Вся рука стала худой, тонкой: силы медленно возвращались к ней. Маруся энергично действовала руками, а Янек в это время рассказывал ей о своем доме в Гданьске, о том, как учился в школе, о боях в сентябре тридцать девятого и о поисках отца.

Сегодня Огонек была свободна, поэтому, закончив массаж, она принесла Косу его форму, и они пошли на прогулку вместе с Шариком. С ветвей сосен опадали тяжелые, наполненные солнцем капли. Сновал по иглам влажный шелест, пахла земля. Трава была еще прошлогодняя, рыжая, но если наклониться, то под ней можно было рассмотреть несмелые, светло-зеленые росточки.

Они молча шли по извилистой тропинке вдоль тающего болота.

— А где твой шарф? — спросила девушка.

— Оставил, сегодня тепло.

— Ты должен его носить.

— Он не идет к форме. И вообще я не люблю его.

И снова оба замолчали. Наконец они остановились на краю небольшой поляны. Между соснами ветер рябил большую лужу. Отражались в ней кроны сосен и голубое небо. Если смотреть в воду, то кажется, что лужа — это окно, ведущее на другую сторону земли. По бокам, в тени, серели остатки тающего снега.

— А ее любишь?

— Кого?

— Ту, что подарила.

— Мы с ней ехали вместе в армию, вместе пришли в бригаду… Мне казалось, что наше знакомство — это что-то гораздо большее, а потом оказалось иначе.

— Как?

Янек вспомнил, о чем говорили Григорий и Густлик, когда на лесной поляне из рук генерала каждый получил Крест Храбрых и Лидка пришла пригласить его в кино. После минутного молчания Янек объяснил Марусе:

— Я ей был не нужен, она предпочитала других. А потом оказалось, что экипаж наш хороший и заметный, потому что с нами ездил Шарик. Мы получили ордена, все об этом говорили, и ей показалось, что я ей нужен…

— Ей показалось… — прервала его Огонек и тряхнула своими каштановыми волосами. — А ты?

— Что я?

— А тебе она нужна, ты любишь ее?

Янек оперся рукой о холодную, влажную кору сосны, набрал полные легкие воздуха:

— Я люблю тебя. Больше, чем люблю.

— Правда?

— Да, правда.

Маруся разбила каблуком остатки льда на краю лужи, весело, громко рассмеялась и, подняв руки вверх, начала танцевать перед ним, дробно притопывая.

— Маруся, что ты делаешь?

— Я же писала! — громко крикнула она, не переставая танцевать.

— Что писала?

Шарик, который вынюхивал что-то между деревьями, увидев, что происходит, подбежал к ним и тоже начал подскакивать на всех четырех лапах, лаять и танцевать.

— Да нет, это я так… У нас в деревне девчата так пляшут перед парнем, который им нравится.

— А парень что должен делать?

— Если сердце у него бьется сильней, тоже пляшет.

Янек хлопнул в ладоши и начал семенить ногами по влажной прошлогодней траве, по пропитанной водой хвое.

Недалеко из-за ствола дерева показался смеющийся Григорий и запел:

— Эх, загулял, загулял, загулял парень молодой…

— А ты откуда взялся? — крикнула Маруся. — Не мешай!

Саакашвили продолжал петь, хлопая в такт ладонями:

— В солдатской гимнастерочке, красивенький такой.

Маруся обняла Янека за шею, а Григорий, увидев, что они перестали танцевать, попросил умоляюще:

— Посмотреть-то хоть можно, а?

— Пожалуйста, можешь смотреть, — сказала она и крепко поцеловала Янека в губы.

«Здорово, танкисты!

Доложите профессору, что он вовремя меня выписал из госпиталя. Я едва успел. Вы, должно быть, слышали, как мы двинулись. Гром был большой, наверно, и до вас дошел — ведь от вас до Вислы не так уж далеко. Зато теперь ближе до Берлина, чем до Варшавы. Надеюсь, что и вы скоро будете нас догонять.

Я спрашивал о польской армии. Говорят, что нигде поблизости не стоит. Так что, кто знает, встретятся ли еще когда паши фронтовые дорожки, увижу ли я вас еще когда-нибудь.

Молодым солдатам я рассказываю о том, как мы вместе воевали, какие у нас боевые традиции. Рота воюет хорошо, за последние две недели мы получили семь орденов, из них один ношу я.

Сапоги у меня целые. Каша жирная. А войне уже скоро конец. Те, кто помнят, как мы форсировали Вислу, спрашивают о Марусе, вернется она к нам или нет, потому что без Огонька не так весело.

В последних словах своего письма сообщаю, что вся рота обязуется бить врага по-гвардейски, чего и вам желаю.

Гвардии старшина Черноусов».

Пришел наконец день, когда они в последний раз предстали перед профессором. Он внимательно выслушивал сердце, проверял, как они владеют отремонтированными им ногами и руками. Двоих из них он мог выписать немного раньше, но согласно строгим правилам ждал, чтобы выписать всех вместе. Потому что были они как три брата, составляли один экипаж, а это, может быть, даже больше, чем семья.

Всего дольше и внимательней проверял профессор руку Янека. Велел поиграть ему маленьким мячом, бить им об пол, о стену и ловить. Янек выполнял все точно, нагибался, разгибался, раздетый до пояса, а доктор, глядя на его тело, меченное шрамами, думал: «За одну только кожу должны дать тебе орден». Однако он не сказал этого вслух, а бросил коротко и строго:

— Хорошо, можешь идти.

— Товарищ профессор, еще…

— Что еще? Хотите, чтобы я собаку посмотрел? Ее тоже выписывают из госпиталя. Осматривать вашего Шарика мне не надо. Он сам себе выдал лучшее свидетельство здоровья и хорошего самочувствия — задушил вчера на дворе курицу. Хорошо еще, что наша, госпитальная, и не надо объясняться с людьми. Счастливого пути.

Когда Янек выходил из комнаты, в дверях показалась Маруся.

— А ты зачем? — спросил ее профессор.

— На фронт…

— Ты здесь нужнее.

— Нет, там.

— Все равно вместе вы не будете служить. В польскую армию тебя не определят.

Девушка покраснела.

— Знаю, но больше оставаться не хочу.

— Понимаю. — Профессор вздохнул, кивнул лысой головой и, добавив «согласен», подписал направление на фронт.

Девушка вышла, за дверью раздался приглушенный шепот, а потом громкий смех и топот бегущих ног.

Профессор снял очки и, спрятав лицо в ладони, закрыл глаза. Он подумал, что теперь уже, наверно, недолго осталось ждать, что это, по всей видимости, последняя военная весна…

20. Пути-дороги

Случается, что во время осенней тяги утка отобьется от стаи. Задержат ее какие-нибудь важные птичьи дела, помешает сломанное крыло, а ранний мороз покроет льдом озерцо между камышами. Замерзающую одинокую птицу поймают люди, обогреют, вылечат, если нужно, но уже слишком поздно пускаться в путешествие в теплые края, да и сил нет. И вот толчется она всю зиму в избе и даже как будто привыкает к людям, ест из рук. Но когда сойдет снег, посинеет небо и весна принесет первые теплые ветры, птица начнет беспокоиться. Жаль с ней расставаться, но все же, видно, нужно, иначе нельзя. Есть чувства более сильные, чем привязанность к сытому столу и теплому дому. Когда потянется с юга стая, приходится открывать окно и выпускать птицу. Сначала разбег, низкий старт над землей, потом после набора скорости крутой подъем вверх, радостный круг над гостеприимным домом, свист крыльев да уменьшающийся силуэт с длинной шеей. Птица возвращается в свою стихию, к своим товарищам…

Брезент на машине хлопал, как крыло, поднимался, наполненный ветром. В углу у кабины водителя, на запасной покрышке и двух охапках сена, сидели Янек и Маруся, укрывшись одной плащ-палаткой; рядом с ними, у правого борта, — Григорий и Густлик. Шарик втиснулся между танкистами и положил голову на колени девушке.

Конечно, ехали они не одни. Весь кузов грузовика был заполнен фронтовиками. Все сели только что, на перекрестке, и теперь присматривались к соседям; завязывались первые знакомства, кто-то предлагал свою махорку, кто-то угощал сигаретами.

— Берите, это трофейные, называются «Юно», — предлагал седой капитан.

— По-ихнему «Юно», а по-нашему — солома, простите за выражение. Может, махорки попробуете солдатской, крупки?

— Мне жена самосад прислала. Крепкий, аж голова кружится, а пахучий!.. Пожалуйста, прошу, товарищ…

Грузовик приближался к городу. Из кузова были видны отдельно стоящие домики. Как только машина въехала на улицу Праги, разговоры утихли. Может, потому, что все задымили папиросами, а может, потому, что смотрели на руины разрушенных снарядами домов, на которых под лучами солнца таял снег и слегка дрожал воздух.

Грузовик повернул влево, дорога полого сбегала к Висле. Янек поднял голову и внимательно всмотрелся, потом, показав рукой, сказал:

— Послушайте, мы же именно где-то здесь, в этом месте… Вон и камни выворочены на мостовой. Это же наш след, нашего «Рыжего».

Заскрипел, подался под тяжестью машины настил понтонного моста.

— Союзники, вы танкисты?

— Да, танкисты.

— Когда вас ранило?

— Когда Прагу брали, в сентябре, — объяснил Саакашвили.

— Ордена за Прагу получили?

У Еленя и Саакашвили были распахнуты шинели, чтобы все могли видеть бело-красные ленточки и Кресты Храбрых.

— Нет, это раньше. Мы помогали восьмой гвардейской армии удерживать плацдарм за Вислой, под Студзянками. А в Праге мы были ранены.

— Видно, крепко вас стукнуло, раз столько в госпитале провалялись…

— Да ничего себе.

— А с четвертым что? Сгорел?

— Ка-акого че-ерта, — Григорий от волнения начал заикаться. — Жив и здоров, во-оюет.

Машина, делая широкие повороты, поднималась теперь в гору, по направлению к Каровой. В машине стало тихо. Здесь город выглядел иначе, чем в самой Праге, ни один дом не уцелел. Они ехали по ущельям из обгоревших стен, между странными развороченными холмами, похожими на известковые скалы. По насыпям взбегали вверх зигзагами извилистые горные тропинки. Изредка то здесь, то там можно было увидеть фигуру человека, кое-где из забитого досками окна торчала железная печная труба и ветер играл тонкой струйкой черного дыма.

— Твердый народ, — сказал седой капитан, угощавший сигаретами «Юно», но ему никто не ответил.

Прошло четверть часа, прежде чем из извилистых улочек машина выехала на прямую аллею, и они увидели с правой стороны холмистое пространство, на котором заплатами лежал снег, а из-под него солнце обнажило осколки кирпичей, размолотых снарядами. Они поняли, что это не поле, что здесь когда-то тоже был город. Далеко, посреди пустыря, торчал одинокий, затерянный костел.

Солдат, который угощал всех махоркой, пробормотал сквозь зубы крепкое проклятие. И опять наступила тишина. Они ехали дальше, внимательно рассматривая две фабричные трубы, из которых одна — та, что была ближе, выщербленная, — дымилась. И только когда город остался позади и по обеим сторонам шоссе начались поля, ветер сдул с людей молчание.

— Как же это все отстроить? Видел я много сожженных городов, но таких — ни разу.

— Смоленск, наверное, не лучше.

— А Сталинград?

— Как отстроить? — вмешался солдат, которому жена прислала самосад. — Люди, если все разом за работу возьмутся, то все смогут. Вот тут едут ребята, танкисты. Их неплохо разрисовало, а все же их залатали, вылечили, и теперь они опять на фронт едут. Взяли Прагу и Берлин будут брать… Меня, к примеру, ранило в Лодзи. Когда мы ворвались в город, то фрицы еще ничего не знали, магазины были открыты. Немцы на нас глаза вытаращили. Но один выстрелил с крыши и попал.

— А меня ранило в Катовице.

— А меня еще дальше, под Костшином. Там восьмая гвардейская армия плацдарм отвоевывала за Одером.

— Оттуда недалеко и до Берлина. Какой он, этот Берлин?

Молодой белобрысый офицер в фуражке с голубым околышем усмехнулся и сказал:

— Улицы там черные, только на крышах вспышки, а вокруг клубы дыма от зениток. Падает бомба — сразу яркая вспышка и разливается огненное пламя. Остальное своими глазами увидите, все осмотрите…

— Не хочу я его осматривать, — повернулся к летчику Григорий. — Взглянуть можно, а потом сразу — домой. У нас горы до неба, на них белые шапки из снега, а в долинах тепло и каждый год молодое вино.

— А ты откуда?

— Я о-откуда? — смутился Григорий, не зная, то ли выбрать настоящую, то ли выдуманную версию.

— Он из-под Сандомира, — выручил Елень товарища.

— Это под Сандомиром горы до неба, а на вершинах снег лежит?

— Если снизу посмотреть, кажется, что горы до неба, а зимой на них снег лежит, — храбро врал Густлик.

— Смуглый ваш приятель и черный, как грузин.

— Бывают такие и под Сандомиром.

Все весело рассмеялись.

— Собака тоже из-под Сандомира? — спросил, подмигнув, обладатель самосада. — Готов биться об заклад, что собака воюет в танковых войсках.

Саакашвили обрадовался случаю подшутить над собеседником.

— Читай, что здесь написано, вот здесь, на ошейнике, на бляхе.

Шарик, видя, что все обратили на него внимание, гордо выпрямился и не со злости, а так, на всякий случай, продемонстрировал белые, блестящие клыки.

— Не буду и читать. Вон у него какие зубы… А потом, польскими буквами ведь написано…

— Могу перевести, — радовался Григорий. — Здесь написано: «Шарик — собака танковой бригады».

— Хо-хо, так к нему надо обращаться «товарищ рядовой»! Я думал, это просто собака, а оказывается, солдат.

— По-одожди, — Саакашвили начал заикаться. — Я тебе буду перечислять его заслуги, а ты только пальцы загибай. Сразу можешь снять сапоги, потому что одних рук тебе не хватит.

Все пассажиры грузовика повернулись в сторону Григория и с интересом слушали рассказ о том, как Шарик еще совсем маленьким щенком не испугался тигра и как он вел себя на фронте и даже о том, как задушил курицу в госпитале, потому что Саакашвили, если уж начинал говорить, то рассказывал добросовестно все до конца, не пропуская ничего, а даже, напротив, добавляя такие подробности, которых ни Кос, ни Елень не могли припомнить.

История «бронетанковой» собаки, как стали ее называть, развеселила всех, и, когда рассказ о ней подошел к концу, кто-то начал напевать вполголоса, а потом все вместе, дружным хором запели модную в то время песенку: «Не за то медали дали, что Варшаву мы видали, а за то нас наградили, что мы Польшу освободили».

Песня была длинная, появлялись все новые куплеты, дважды повторяли каждый припев, и Янек, пользуясь тем, что никто не обращает на них внимания, прошептал Марусе на ухо:

— Не забывай меня.

— Не забуду никогда.

— Может, будем где-нибудь недалеко друг от друга, а если даже и далеко, то все равно встретимся сразу после войны.

— Не знаю, будет ли это…

— Обязательно встретимся, — прошептал он. — Будем тогда уже все время вместе: ты, я, Шарик и, может быть, отец.

Она повернула к нему лицо. Янек дотронулся губами до ее щеки, покрытой легким пушком.

О многом могли бы рассказать перекрестки дорог. Иногда на них встречаются, но чаще прощаются, а потом одни идут налево, другие — направо, и что будет дальше: переплетутся ли еще когда их судьбы и далеко ли до следующей встречи — никто не знает.

Грузовик довез их до Познани, а потом они пешком пошли за город, чтобы ждать на перекрестке следующей оказии. Там находился контрольный пункт, где проверяли документы и определяли дальнейшие маршруты для возвращающихся на фронт солдат. Они уже знали, что именно здесь должны расстаться. Марусина дорога вела прямо на запад, а им надо было направо, севернее.

Пока что никакого транспорта не было, и Огонек, пользуясь последними минутами, наломала веток вербы в придорожной канаве. Они были покрыты только что распустившимися, бархатистыми сережками. Маруся подарила ребятам целый букет, заткнула им ветки за пояс.

Саакашвили, как всегда склонный к выражению своих чувств вслух, отобрал несколько веточек, подошел к девушке-регулировщице и, опустившись на одно колено посреди разъезженной дороги, объяснил ей, что никогда в жизни не встречал девушки такой поразительной красоты.

Елень, еще не уверенный на сто процентов в своей заново сросшейся ноге, присел на камень и глядел в поле, на котором раньше обычного зацвел в этом году терновник. Вокруг кустов бродили небольшой стайкой черные дрозды. Птицы тихонько посвистывали, перепархивали с места на место, искали корм в поле, с которого уже сошел снег. Отличая коричневатых, чуть меньших размеров самочек от черных самцов, Елень пытался их считать, сам не зная зачем. Может, просто для того, чтобы чем-то занять время, которое отделяло их от расставания.

Так бывает, что люди, которые очень хотят быть вместе, начинают проявлять нетерпение на вокзале и желают, чтобы поезд поскорее ушел.

Маруся и Янек стояли рядом. Сначала они пробовали шутить по поводу черных дроздов, бродивших по полю, и родства, которое определенно должно быть между их названием и фамилией Янека. Но шутки не получались, и они замолчали. То печально смотрели друг другу в глаза, то переводили нетерпеливый взгляд на дорогу.

Наконец подъехал грузовик с длинным кузовом, покрытым брезентом, из-под которого виднелся серебристый хвост истребителя. Регулировщица остановила машину, поговорила с водителем, а потом с летчиками в кожаных куртках, которые ехали под брезентом, и наконец махнула Марусе.

И тут вдруг оказалось, что нужно еще решить важные вопросы и многое сказать друг другу. Огонек дала Янеку свое старое письмо, которое носила в кармане на груди. Все, что написала в нем, уже было сказано, но она хотела, чтобы у него было письмо, чтобы он мог прочитать его, когда они будут уже далеко друг от друга.

Янек дал ей перстенек, мастерски выпиленный из медного кольца, которое он снял с гильзы артиллерийского снаряда. Они говорили бессвязно, перескакивая с пятого на десятое. Шарик беспокойно крутился около них, жалобно поскуливая. Летчики теряли терпение.

— Да поцелуй ты ее наконец, пора в путь.

Янек последовал совету, а потом девушка побежала к грузовику и, подхваченная за руки, влезла под брезент. Машина тронулась и стала удаляться, набирая скорость. Оставшиеся следили за ней, видя сначала грустную улыбку Маруси, а потом только ее фигуру и каштановые волосы на фоне серебристого стабилизатора самолета.

Когда грузовик исчез за поворотом, Янек пошел вдоль шоссе, остановился около вербы, зазеленевшей первыми листочками, и развернул письмо. Он медленно прочитал его от начала до конца, а потом тихо повторил вслух:

— «Около полуночи… мы пошли бы в тень сада, в запах жасминовых кустов. Там никто бы нас не увидел…»

Он стоял, подставив лицо весеннему ветру, и чувствовал, как он приятно ласкает его горящие щеки.

21. Возвращение

— Стой, Кос! — крикнул Густлик. — Иди сюда, эта нам подойдет!

К перекрестку приближалась огромная трофейная машина, тащившая за собой вагон с окошками по бокам, с весело дымящейся печной трубой. У водителя не было намерения останавливаться. Он дважды дал сигнал, начал сворачивать влево, но девушка-регулировщица не уступила ему дорогу. Тогда шофер высунулся из кабины и с высоты своего сиденья торжественно объявил:

— Мы из политотдела фронта!

— А мы с перекрестка дорог, — пошутила она в ответ. — Документы и путь следования!

Елень подвинулся ближе и заглянул через ее плечо.

— Ну как? — спросил он тихо. — Уж тут-то мы наверняка поместимся.

— Я не могу к ним никого сажать, — ответила она вполголоса. — Может быть, вы сами сумеете договориться.

Они обежали вагон сзади и постучали в закрытую дверь, но никто не ответил. Да, эту крепость нелегко было взять. Правда, можно было бы влезть и как-нибудь прицепиться на металлических ступеньках, но это не езда. Втроем они бы еще решились, но что делать с собакой?

Шарик внимательно осмотрел машину, покрутил носом — что-то его очень заинтересовало. Он присел перед дверью вагончика на задние лапы, заскулил и тявкнул. Изнутри ему ответило тоже тявканье. Шарик начал лаять, и собака в машине заволновалась еще сильнее.

Наконец дверь слегка приоткрылась, и они с удивлением увидели худую даму, одетую, как на бал, в серебряное платье. Все трое так и замерли, не в состоянии вымолвить ни одного слова. К ногам дамы прижался белый пудель, выставив любопытную мордочку. Увидев Шарика, он заскулил, завилял хвостом, явно обрадовался.

Овчарка, очевидно, поняла это как приглашение и одним прыжком оказалась внутри вагончика. Дама отскочила в сторону и, подняв руки вверх, закричала:

— На помощь! Заберите этого разбойника, он загрызет мою Крошку!

Повторять это танкистам два раза было не нужно. Они дружно бросились на помощь. Григорий подсадил Густлика, Густлик подал руку Григорию. Грузовик уже тронулся с места; Янек пробежал несколько шагов и с помощью друзей тоже вскочил в вагончик, придерживая деревянную кобуру висевшего на боку маузера.

Со спасением Крошки затруднений не было, потому что Шарик и не думал угрожать ей. Танкисты, чтобы не впускать холод внутрь, прикрыли за собой дверь, вежливо козырнули даме в серебряном платье и скромно сели у порога.

— А все-таки мы едем, — вполголоса пробормотал Елень.

— Вылезайте! — услышали они у себя над головой мощный бас. — Как не стыдно силой врываться в чужой дом!

Они встали и с уважением взглянули на высокого мужчину атлетического сложения, одетого в полосатую трикотажную рубашку, под которой вырисовывались подрагивающие бугры мышц.

— Плютоновый Елень докладывает о прибытии трех польских танкистов! — Густлик вежливо козырнул и склонил голову.

Григорий вытащил у Янека из-за пояса две оставшиеся там ветки вербы с сережками и с любезной улыбкой преподнес их хозяйке белой Крошки.

Расчет был верный. Женщина улыбнулась (какая женщина не улыбнется, принимая цветы?) и обратилась к своей любимице:

— Крошка, как можно? Это чужая собака.

Обрадованная Крошка танцевала вокруг Шарика то на четырех, то на двух лапах, тянула его за уши, приглашая поиграть, а он с довольно глупым выражением на морде водил за ней глазами.

Мужчина в трикотажной рубашке грозно нахмурил брови и хотел еще что-то сказать, но ему помешал сидевший под потолком на жестяном кольце попугай, который начал орать:

— На штуррм! На штуррм!

Из глубины вагончика, цепляясь за разные предметы, появилась обезьянка, одетая в красную куртку, и вскочила Еленю на плечо. Тот не успел даже раскрыть рот от удивления, как она схватила его шапку и убежала.

— Ой, — простонал Густлик, — вот так зверинец, может быть, у них и слон есть?

— Будете вылезать? — настойчиво спросил атлет.

— Мы бы вылезли, пан директор, — ответил Григорий, — но теперь, без шапки, никак нельзя…

— Оставь их, Иван, пусть уж едут, — с улыбкой сказала дама.

— Мягкое у тебя сердце, Наташа. Если мы на каждом перекрестке будем брать пассажиров… — По тону мужчины можно было догадаться, что бурчит он уже только для приличия. — Куда вы едете?

— Под Колобжег, — хором ответили танкисты.

— Мы тоже.

— Я очень извиняюсь за любопытство, — не выдержал Саакашвили, — но, если можно, мы бы очень хотели знать…

— Пожалуйста, это не военная тайна, — рассмеялся силач. — Просто фронтовой цирк. Ну, раз уж Наташа разрешила вам ехать, так не стойте у дверей. Располагайтесь как следует…

Они прошли коридорчиком внутрь вагончика, в помещение побольше, где было два окошка, по одному с каждой стороны. Дальше была еще одна дверь, ведущая за перегородку.

— Здесь салон, а там наша спальня. Все это великолепие мы оборудовали собственными руками в трофейной машине.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Иван — гимнаст-атлет и жонглер, а Наташа выступает с дрессированным пуделем Крошкой и с обезьянкой, которую зовут Буки. Танкисты рассказали о себе, потом угостили новых знакомых чаем.

Часто бывает, что люди, вначале настроенные недоброжелательно друг к другу, обменяются несколькими словами и начинают чувствовать взаимную симпатию.

Елень предложил поединок, и теперь они с Иваном мерялись силой рук, кто чью руку положит. Хотя Густлик защищался долго, он все же проиграл, но Иван его успокоил, сказав, что держался он великолепно и если бы не госпиталь, то кто знает…

Оказалось, что Наташа вместе со своими зверями еще перед войной выступала в Тбилиси, и теперь они с Григорием предавались воспоминаниям о красотах Грузии. Саакашвили, конечно, забыл, что он сын трубочиста из под Сандомира.

Обезьянка Буки в шапке Еленя, которая поминутно падала у нее с головы, вначале немного косившаяся на танкистов, ела вареные картофелины, очищая их, как банан. Потом она обратила внимание на Янека, уселась на его плече, стала ему что-то рассказывать и наконец уснула, прикрытая полой его шинели.

Но несомненно, самая явная симпатия установилась у Крошки с Шариком, который уже не обращал внимания даже на приказы своего хозяина и только следил зачарованными глазами за белоснежной Крошкой да время от времени глубоко вздыхал.

Грузовик мчался по ровному шоссе, замедляя ход при въезде на мост и в многолюдных местечках. За окнами мелькали все новые дорожные указатели, и наконец Янек, выглянув, прочитал на одном из них надпись по-польски: «До Вежхова — 5 км». Сразу после этого они въехали в лес. Близился вечер, внутри вагончика стало темнее.

Вдруг раздался грохот, как будто совсем рядом разорвался снаряд. Накренившийся вагончик съехал на правую сторону, громко взвизгнули тормоза. Испуганная обезьянка запищала, обе собаки залаяли, а попугай закричал: «На штуррм! На штуррм!»

Все побежали к двери и выскочили на шоссе. Водитель уже стоял на дороге и, разводя руками, показывал на сплющенную покрышку:

— Должно быть, на осколок наехали.

Машина остановилась на обочине прямо перед поворотом, поднимавшимся на пригорок. По обеим сторонам дороги тянулся темнеющий вечерний лес. Немного впереди, над кюветом, расставив гусеницы по обеим его сторонам, чернел подбитый танк. Они подошли ближе, оглядели его. Елень показал на черную тень орла, образовавшуюся на месте сгоревшей краски. С другой стороны башни они нашли номер.

— Не помните чей? — спросил Кос.

Они не помнили. Григорий обошел вокруг танка и, вернувшись, заявил:

— Ясно одно: это не наш «Рыжий», потому что у нашего теперь заплата на лобовой броне. Помните, что писал Василий?

Они вернулись к вагончику, где возился шофер, напрасно пытаясь приладить слишком короткий домкрат.

— Попробуем? — обратился Иван к Еленю.

— Можно попробовать.

Густлик принес шинель, накинул ее на плечи, чтобы не так давило, потом они оба подлезли под машину, уперлись ногами в землю и приподняли борт.

Теперь дело пошло быстрее. Янек и Григорий подкатили запасное колесо, быстро сменили его. Водитель начал затягивать гайки огромным ключом, а Саакашвили помогал ему.

Они уже заканчивали, когда Шарик, резвившийся вместе с Крошкой на опушке леса, вдруг остановился, коротко пролаял и чуткой рысью овчарки побежал вперед.

— Что такое?

— Кого-то учуял, — ответил Кос и быстро бросился следом за собакой.

Они видели, как он добежал до поворота, перепрыгнул через кювет и, прячась за кустами, выглянул из-за пригорка. Потом присел и, одной рукой отстегивая кобуру маузера, другой замахал им.

— У вас есть оружие? — спросил Иван.

— Нет, мы прямо из госпиталя.

— У нас найдется.

Наташа быстро вскочила в вагончик, подала им один автомат и следом за мужчинами, на ходу снимая свой автомат с предохранителя, побежала к пригорку. У нее не было времени переодеться. Из-под солдатской шинели был виден подол серебряного платья, мешавшего ей бежать.

Добежав до того места, где присел на коленях Янек, они увидели на противоположном покатом склоне человек пятнадцать гитлеровцев, перебегавших из леса на другую сторону дороги. Командовал ими офицер с ручным пулеметом.

— Кто умеет по-немецки? — шепотом спросил Иван.

Елень кивнул головой и закричал:

— Хальт! Хенде хох!

Офицер вздрогнул, крикнул что-то и с полуоборота, не целясь, дал длинную очередь туда, откуда донесся голос.

Янек, прикрепив кобуру к маузеру, поймал на мушку офицера, не спеша нажал на спуск, и гитлеровец упал на дно кювета, нырнув головой в воду.

Остальные фашисты залегли, прижались к земле, но огня не открывали. Некоторое время стояла тишина, затем Иван своим мощным басом начал отдавать приказания, как будто он командовал ротой.

— Первый взвод — цепью влево от шоссе, третий — вправо, выдвинуть пулеметы.

Из кювета встал солдат с поднятыми над головой руками и высоким, до смехотворности серьезным голосом крикнул:

— Гитлер капут!

Наташа подняла автомат и дала короткую очередь вверх. И как будто по команде слева и справа начали выходить на шоссе гитлеровцы, они бросали оружие на мокрый асфальт и сами строились в две шеренги. Шарик и Крошка сновали по кустам и лаем подгоняли медливших.

Собралось около двадцати пленных, и через две минуты по шоссе двинулась странная колонна: впереди шли взятые в плен, их стерегли бежавшие по обеим сторонам собаки; за ними медленно ехала огромная машина, на ступеньках которой стояли Саакашвили и Елень; Янек сидел в кабине водителя, а ручной пулемет, взятый у убитого офицера, был установлен на капоте.

Ребята чувствовали себя не очень уютно, ведь в лесу они могли наткнуться на другие, менее покладистые группы гитлеровцев, но вскоре благополучно добрались до городка и передали пленных коменданту.

Некоторое время они ждали Ивана, который выполнял формальности и от их имени писал рапорт. Атлет вернулся и принес две бумаги с распиской за сданных немцев. Одна была выдана «личному составу фронтового цирка», а другая — «польским танкистам».

— Пригодится, когда вернетесь в свою бригаду. Пусть знают, что вы в дороге времени зря не теряли.

Было уже темно, когда они въехали на сожженные улицы Колобжега. Город был взят недавно, и в воздухе еще стоял густой запах гари. На маленькой площади они тепло распрощались, обменялись адресами. Крошка жалобно выла в глубине вагончика, Шарик лаял, и его пришлось крепко держать, чтобы не вырвался, когда грузовик поехал в сторону порта.

Елень спрашивал у встречных солдат, как отыскать комендатуру. Один из них вызвался проводить.

— Тяжело здесь было?

— Тяжело. Десять дней мы бились за эти улицы, за каждый дом, а им помогали корабли с моря.

— А танки тоже здесь были?

— А как же, даже тяжелые.

— А средние?

— Тридцатьчетверок не было. Я не видел.

В комендатуре города они узнали, что солдат, который показывал им дорогу, был прав. Дежурный офицер посмотрел документы и кивнул головой.

— Отдохните, ребята. Можете у нас переночевать, а то дорога вам предстоит дальняя. Танковая бригада пошла на Гданьск.

— На Гданьск? — воскликнул Янек.

— Конечно. Бригада ведь носит имя героев Вестерплятте, поэтому-то и пошла туда.

— Спасибо. Будем догонять.

— Как хотите, только не знаю, поймаете ли вы ночью машину.

Они козырнули и исчезли за дверью.

— Янек, твое желание исполнилось, — в один голос сказали Густлик и Григорий.

— Двинем прямо на шоссе, чтобы побыстрей.

Они побежали пустыми улицами в сторону восточного предместья, но вскоре услышали за спиной шум мотора. Задержались посреди проезжей части дороги, готовые остановить машину любой ценой. Однако приближающийся грузовик и не пытался их объехать, а сбавил скорость и потушил фары. Они с радостью узнали знакомый вагончик и застучали в дверь.

— Кто там? — услышали они грозный бас Ивана.

— Свои! — крикнули танкисты в ответ.

Крошка, почуяв присутствие Шарика, начала радостно лаять.

— Куда?

— В Гданьск.

— Влезайте быстрее. Как хорошо получается, нам ведь тоже в Гданьск. Вся танковая армия пошла в ту сторону. Видно, нам так уж суждено — путешествовать в одной компании.

Благодаря тому что машину вели по очереди (Григорий сменял уставшего шофера), ехали днем и ночью. Но ехать быстро все же не удавалось, потому что, чем ближе к фронту, тем чаще на шоссе встречались воронки от бомб, снарядов и мин, чаще приходилось делать объезды, ждать у мостов, пока рассосется пробка. Миновав Кошалин и Слупск, они медленно двигались в транспортных колоннах, которые везли боеприпасы, горючее и продовольствие.

Люди привыкли друг к другу. Вместе вели хозяйство, вместе ругались в комендатурах, требуя продуктов получше. Танкисты произносили речи о значении циркового искусства, о необходимости поддерживать спортивную форму, а Иван доверительно шептал заведующим складами, что ему стыдно кормить солдат союзной армии какой-то там кашей. Все шло хорошо, но танкистов злила каждая длительная остановка. Им очень хотелось добраться наконец до своих, их беспокоило, успеют ли они явиться туда вовремя, не приедут ли, когда все уже будет кончено. Задержками в пути был доволен, пожалуй, только Шарик, который ни на минуту не отходил от Крошки.

На третий день после того как под Познанью они приступом взяли вагончик, утром миновали Лемборк. Низко над шоссе появился «фокке-вульф», но огня не открывал. Он удирал, бросаясь из стороны в сторону, а за ним гнался остроносый «як». Некоторое время друзья прислушивались к затихающему шуму моторов; грузовик выехал на пригорок, и в это время они первый раз услышали близкий гул орудий.

— Ребята, часа через два увидим Василия, — сказал Янек. — Мы успели.

— Боялся, что тебе ничего не достанется? — со смехом спросил Иван.

— Да. Я из Гданьска, жил там до войны. Отец мой погиб на Вестерплятте.

Он первый раз сказал вслух о смерти отца. До этого времени, как бы по молчаливой договоренности, ни Григорий, ни Густлик не говорили о том, в чем были уверены.

Шоссе пошло под уклон, начался лес. Танкисты, высунувшись в окошко, смотрели вперед, как будто за ближайшим поворотом должны были увидеть Гданьск.

Они миновали опрятный, чистый городок Вейхерово. Дома остались позади. И в тот момент, когда с левой стороны, из-за железнодорожного пути, показался перекресток с шоссе, бегущим с севера, Янек вдруг отскочил от окна и забарабанил по кабине водителя. Он стучал кулаком, потом начал бить прикладом.

— Осторожнее, прошибешь, — пробормотал Иван. — Он и так уже тормозит.

— Простите, но там стоит «Рыжий».

— Кто?

— Наш танк, «Рыжий».

Все трое бросились к двери и выпрыгнули на ходу. У Еленя подвернулась раненая нога, он резко припал на нее, но тут же вскочил и, прихрамывая, побежал за друзьями.

В поле, не больше чем метрах в пятнадцати от дороги, стоял их танк. Трудно сказать, по каким признакам Янек узнал его издали, но теперь, когда они подбежали к нему, сомнений не было; та же цифра на башне, тот же рисунок орла с немного размазанным правым крылом и те же царапины на стали, которые они знали так хорошо, как шрамы на собственном теле. И наконец, эта толстая прямоугольная заплата на лобовой броне, которую они изучающе ощупывали пальцами.

Они не понимали, почему никого нет в машине, хотя на первый взгляд она не казалась поврежденной. Григорий дотронулся до броневой плиты над двигателем и сказал:

— Холодный, давно не работал.

Они огляделись вокруг и только теперь заметили, что на шоссе кроме машины, на которой они приехали, стоит еще грузовик, а около него — несколько солдат в зеленых накидках и фуражках. Те тоже пристально смотрели в их сторону, но тут вперед выскочил маленький, коренастый Вихура, тот самый, с которым они проделали первый путь в бригаду в Сельцы… «Король казахстанских дорог» посмотрел из-под ладони и крикнул:

— Боже мой, хлопцы, посмотрите! Это же Кос, Елень и этот их грузин! Весь экипаж!

Он одним прыжком перемахнул через кювет и побежал к ним, а за ним — остальные солдаты. Они подбежали к танку по размокшей, вспаханной земле, обнимали прибывших, похлопывали по спине. С обеих сторон сыпались вопросы, на которые никто не успевал отвечать, восклицания, которых в общем шуме никто не мог разобрать.

От циркового вагона, резвясь, бежали обе собаки, а за ними не спеша шли Иван и Наташа.

Вихура громко сказал:

— Хлопцы, оставьте это старье. Вы получите новую машину. Сейчас пришли машины с восьмидесятипятимиллиметровыми пушками. Соображаете? Мощь! Прямо с завода. Такие танки, что пальчики оближешь.

— А как же наш «Рыжий»? Что с ним? — спросил Саакашвили.

— А вы что, не видели его? С той стороны, на борту, у него дыра с кулак. Прямое попадание в двигатель, починить уже нельзя.

— Семенов поехал за новым двигателем? — спросил Янек.

— Мы здесь подождем, — сказал Елень. — Как Василий привезет, мы поставим и еще покажем, на что способен наш «Рыжий».

Вихура заколебался, внезапно побледнел, потом сдвинул назад шапку и сказал:

— Постойте! Нас как раз прислали сюда с машиной, чтобы забрать рацию, прицелы, боеприпасы, приборы и вообще все, что еще может пригодиться, а танк генерал приказал оставить.

— Но… — вмешался Янек.

Вихура продолжал быстро:

— Наши уже с позавчерашнего дня в Гдыне. Одна рота автоматчиков и взвод танков пошли на Гданьск. Только Оксыве немцы еще крепко обороняют, но конец уже близок.

Что-то насторожило Янека в этом торопливом рассказе, в выражении лица Вихуры и стоящих за ним солдат.

— Василий уехал за двигателем? — повторил он свой вопрос.

Стало тихо. Минуту все молчали, потом Вихура резким движением снял с себя фуражку, сделал полшага вперед и, глядя себе под ноги, заговорил:

— Я думал, что вы знаете… Когда мы подошли к Вейхерово, нас в лесу встретили партизаны. У них были такие небольшие листки бумаги, а на них было обозначено, где у немцев какие огневые точки, где мины. Командир этих партизан говорил с генералом, а потом поехал с нашими танкистами, показывал дорогу. Мы взяли город сразу с двух сторон без всяких потерь. И только когда наши танки вышли сюда, за город, на фланге из засады ударили самоходные орудия. — Он остановился на мгновение, перевел дух и закончил: — Ну и попало в ваш танк, из двигателя повалил огонь. Поручник Семенов выскочил с огнетушителем на броню, сбил пламя, но его скосила очередь. Он лежит там, — показал Вихура рукой.

Они увидели посреди поля холмик, небольшую груду камней, два высоко торчащих сухих стебля чертополоха. Рядом стоял березовый столбик, увенчанный звездой, на нем висел шлем танкиста. Под столбиком, темнее борозд вспаханного поля, горбилась свежая рыхлая земля.

Трое танкистов молча направились к могиле. Никто не пошел за ними.

— Это их командир, — объяснил Вихура Ивану и Наташе.

— Ясно, — ответил атлет. — Попрощайтесь с ребятами за нас. Мы должны ехать дальше.

Они медленно пошли к машине, взобрались на ступеньки и скрылись в открытых дверях. За ними вскочила Крошка, а за ней — Шарик. Грузовик начал медленно двигаться. Шарик выглянул, тявкнул и соскочил на асфальт. Белая Крошка, которую держали за ошейник, рвалась из рук Наташи, скулила, пытаясь выскочить. Вагончик двигался все быстрей. Овчарка бросилась за ним, как будто хотела его догнать, но потом повернула и, не глядя в сторону отъезжающих, с опущенной головой подошла к своему экипажу. Был теперь Шарик не пятым, а четвертым.

Не понимая, что случилось, Шарик лизнул руку своего хозяина.

— Нет Василия, Шарик, — сказал Кос.

Они продолжали неподвижно стоять, глядя на небольшой могильный холмик.

Янек посмотрел на небо.

Оно было по-весеннему голубое, только одно неподвижное кучевое облако остановилось прямо над ними, и края его поблескивали на солнце, как каска часового.

22. Новый четвертый

Общими усилиями отвинтили и сняли броневую плиту, прикрывающую двигатель. Он выглядел хуже, чем казалось, когда смотрели на небольшое входное отверстие от снаряда. Внутри была каша: обломки разбитого корпуса, раскрошенные поршни, выщербленные зубчатые колеса передач, разорванные жилы проводов.

Вихура еще раз попытался уговорить танкистов, чтобы оставили танк в покое, расписывал, насколько лучше новые танки, но их трудно было в этом убедить и они не дали ничего снять с «Рыжего». Саакашвили и Елень остались на месте караулить, а Янек Кос и Шарик на грузовике отправились в штаб.

На место приехали быстро, потому что штаб командования, проводя подготовку к наступлению на Оксыве, переместился из Гдыни в Румию.

В воздухе безраздельно господствовала советская авиация. Вдали, в стороне моря, был виден широкий круг штурмовиков, атакующих гитлеровские укрепления. На дороге, которую патрулировали «яки», люди и техника двигались, не соблюдая маскировки. Тракторы тянули тяжелые орудия, буксовали студебеккеры, нагруженные снарядами. Завывая моторами, тащились по грязи мотоциклы связистов, телефонисты тянули провода.

Вихура сбавил скорость, глянул из кабины на черные провода, прицепленные у остатков столбов и крыш, затормозил перед неказистой избенкой, около которой провода висели гуще всего. В дверях стоял часовой в каске, с автоматом на груди. Когда грузовик остановился, водитель подмигнул Косу и сказал:

— Мы на месте. Сразу видно, что это штаб.

Янек вышел из машины, крепко пожал Вихуре руку и подошел к часовому.

— Я к командиру бригады.

— Он занят, придется вам подождать.

Парень был молодой, очевидно из нового пополнения, потому что Янек не мог вспомнить его лицо. Если бы тот был старым солдатом, то, даже забыв, как выглядит Кос, узнал бы Шарика, который был известен всей бригаде.

Тут к Янеку с распростертыми объятиями подбежал почтальон.

— Сколько лет, сколько зим! А ты хорошо выглядишь. Тут о вас разное говорили. А где Гжесь и Густлик?

Янек ответил, а почтальон вдруг что-то вспомнил и, порывшись в своей сумке, вытащил письмо.

— Вот тебе. Я несколько дней ношу, бригада постоянно в боях, и не было времени отправить. И правильно: нет худа без добра, ведь иначе письмо не попало бы к тебе. Ну, привет, лечу дальше.

Янек взял письмо в руки, узнал на конверте знакомый почерк, но до его сознания не дошло, что это значит. Лишь посмотрев на подпись, он закрыл глаза и прислонился к стене.

Письмо было написано Василием. Оно дошло до Коса как эхо в лесу, как далекий свет из Вселенной, который уже после гибели звезды будет виден на Земле еще много лет.

Свет апрельского дня показался ему скудным. На посеревшей вдруг бумаге он читал поспешно написанные слова:

«Дорогие мои!

Мы идем в сторону твоего, Янек, дома. Как только сможете, приезжайте поскорее. Мне так хочется, чтобы «Рыжий» дошел до моря с нашим экипажем — именно до того места, где все началось. Как только сможете, приезжайте побыстрее. Я жду, чтобы вас обнять и дать команду «Вперед! Бронебойным заряжай!». А с еще большим нетерпением жду я той минуты, когда скомандую вам: «Выйти из машины!», зная, что это будет последний боевой приказ.

До скорого свидания, привет Шарику.

Василий».

— Шарик, тебе привет… — тихо сказал Янек, но собака не слушала его, кружила, принюхиваясь, у двери, потом заскулила, залаяла, начала скрести лапами.

Обеспокоенный часовой смотрел, не зная, что делать, ведь о собаках в уставе ничего не было сказано. Дверь вдруг отворилась, и из нее выглянул один из офицеров штаба.

— Что здесь происходит? Не мешать!

Овчарка, воспользовавшись случаем, проскользнула мимо его ног, вбежала в дом, и в ту же минуту оттуда донесся мягкий, сочный баритон командира бригады:

— Шарик… Янек, идите сюда!

Кос вошел, стал по стойке «смирно» и, стукнув каблуками, начал докладывать:

— Гражданин генерал, плютоновый Ян Кос…

Он не смог продолжать, потому что командир сердечно обнял его и расцеловал в обе щеки.

— Все приехали?

— Только трое и собака.

— Знаю. — Генерал помрачнел, взял погасшую трубку. — Понимаю. Подожди минутку… Вот это его осталось, распредели между экипажем. Вещи поручника Семенова. — Он протянул Косу брезентовый солдатский вещевой мешок, перевязанный посредине тесемкой. — Согласно обычаю отдаю вам, потому что адрес родных неизвестен.

Командир высыпал на стол содержимое мешка: кое-что из обмундирования, орден Красной Звезды, Крест Храбрых, карта облаков и новенький, блестящий крест Виртути Милитари…

— Это за штурм и взятие Мирославца, — объяснил командир бригады. — Приказ пришел за день до его гибели, и я не успел вручить…

В комнате кроме них двоих в углу за столом сидел советский генерал, склонившись с карандашом в руке над картой.

— Готовим приказ на завтра, — сказал командир бригады Янеку. — Будем атаковать Оксыве. Немного осталось от бригады после последних боев. Наберется батальон танков, не больше. Вам дам новый танк с восьмидесятипятимиллиметровой пушкой.

— На новые не хватает экипажей? — спросил Кос.

— Нет, хватает, но вам тоже один достанется.

— Гражданин генерал, мы хотели бы воевать на «Рыжем».

— У него же разбит мотор, танк демонтирован.

— Нет, не демонтирован. Там сидят Саакашвили и Елень, сторожат. Может быть, удастся поставить новый мотор, потому что мы должны на «Рыжем»…

— Почему?

Кос вынул письмо и показал то место в нем, где Василий писал: «Мне так хочется, чтобы „Рыжий“ дошел до моря с нашим экипажем…»

С минуту длилось молчание, потом командир сказал:

— У меня нет нового мотора. Можно было бы снять с подбитых машин, которые стоят под Кацком, но там такая непролазная грязь, что даже на тягаче трудно добраться.

— Если можно, мы туда съездим…

Генерал нахмурил брови, задумался на минуту и кивнул.

— Хорошо, возьми тягач из мастерских. Скажи, что по моему приказу. А рация действует?

— Действует.

— Как будете готовы, двигайтесь сюда, в Румию, и докладывайте на волне семьдесят четыре метра.

Янек отдал честь, сделал шаг к двери, но его остановил громкий, привыкший к отдаче приказов голос сидящего у окна советского генерала:

— Танкист, постой!

Янек повернулся, стал по стойке «смирно».

— Нечего ездить по трясине. До рассвета все равно не успеете. Я слышал, о чем речь. Иди сюда и отметь на карте, где стоит ваша машина… Так, понимаю… А теперь можешь идти. Ждите там, на месте.

Когда Кос закрыл дверь, русский обратился к генералу.

— Семенов — их командир, это я понял. Но почему танк называется «Рыжий»?

— В честь одной санитарки из восьмой гвардейской армии, у которой волосы как огонь. Она воевала вместе с нами на магнушевском плацдарме. Когда девушка была ранена, этот парень спас ее. Потом в госпитале встретились. Если все будет в порядке, надеюсь, пригласят на свадьбу.

— Ясно.

Оба улыбнулись и склонились над картой, чтобы писать сценарий драмы завтрашнего дня — боя за Оксыве.

Янек вернулся в Вейхерово, устроившись на втором сиденье у какого-то русского мотоциклиста. Шарик бежал за ними, не отставая, потому что ехали они медленно.

Саакашвили и Елень не теряли зря время: один за другим проверили все механизмы, а теперь взялись за дело втроем и упорно работали до ранних сумерек. Нужно было исправить множество небольших повреждений, и они уже все сделали, оставался только мотор…

Рация оказалась на удивление послушной. Они ловили немецкую и русскую речь и даже какую-то музыку далекой радиостанции. Бригада молчала, и только под конец им удалось поймать голос офицера из интендантства, который докладывал кому-то о том, что хлеб, грудинка и консервы доставлены на место.

Они начали шутить на эту тему и вдруг почувствовали, что очень голодны. Ведь не ели с утра. Они поглядывали в сторону шоссе, по которому время от времени проезжали грузовики, но не было похоже, чтобы какой-нибудь из них вез продовольствие.

Усталые, присели они на бортовой броне. За спиной, на востоке, непрерывно гремели орудия, выли моторы самолетов.

— Надо же, все наоборот, — сказал Елень, — фронт на востоке, а на западе тихий городок.

— А добрые люди в этом городке, наверно, ужин сейчас готовят, — тоскливо заметил Саакашвили.

— Нужно бы сходить в Вейхерово, — посоветовал Янек.

— Нужно бы, а кто пойдет?

— Может, я? — предложил Густлик. — Подождите, кто-то идет в нашу сторону, сейчас спросим…

По краю шоссе шел невысокий человек в темной шляпе с помятыми закругленными полями. В левой руке под мышкой он нес сумку, в правой — глиняный жбан. Они хотели крикнуть ему, но он сам свернул с дороги, перескочил через кювет и пошел к танку, увязая во вспаханной земле. Не вынимая изо рта глиняной трубки и приподняв шляпу, поздоровался.

— Добрый вечер. Панове тут, на моем поле…

— Добрый вечер. Война дорог не выбирает, а мы много не натопчем, — ответил ему Саакашвили.

— Да я разве о том забочусь? Известное дело, война есть война. Вижу только, что панове целый день без еды работают, ну я и принес…

— Вот спасибо, — обрадовался Кос. — Мы как раз хотели пойти в город, чтобы чего-нибудь купить. Мы ждем, нам мотор должны привезти.

— Э, сидеть да ждать, — скучное дело.

Он вынул из портфеля льняную салфетку, по краям которой были вышиты яркие васильки, разложил ее на броне, расставил глиняные миски, покрытые черной блестящей глазурью, налил в них из жбана горохового супа. Рядом положил несколько копченых камбал, половину буханки свежего хлеба.

Они еще раз поблагодарили и, выделив порцию Шарику, принялись за еду.

Кашуб[12] стоял около них, попыхивал трубкой, поглядывая в сторону Гдыни. В уголках его смеющихся глаз собирались мелкие-мелкие веселые морщинки. Он долго молчал, потом повторил:

— Сидеть да ждать — скучное дело. Мы вас пять с половиной лет ждали. Ой как ждали! И только когда зимой сорок второго в наших краях появился Вест и организовал наш кашубский отряд «Гриф», стало легче. То случится, жандарм исчезнет, то пост сгорит, то мост на шоссе или на железной дороге взлетит в воздух.

— А как было, когда наши пришли? — спросил Янек. — Мы сегодня только первый день, прямо из госпиталя.

— Как было? Да так: женщины ходили — немцы на них не обращали внимания — и смотрели, где те мины закладывают, где какие укрепления строят. Вест сделал такой план, а потом перерисовал его через кальку. Как услышали мы орудия на западе, он послал нас нескольких в лес и сказал, чтобы тот, кто первым встретит войска, отдал план. Хорошо получилось. Ваши танки в два счета взяли город, и только одного вот здесь, на пригорке, похоронили. Может, знаете его?

— Семенов. Поручник Василий Семенов…

— Василий Семенов, — повторил кашуб. — Надо запомнить. Чтобы как дождь смоет надпись, так поправить и детям сказать. А он был издалека?

— Из России, — объяснил Янек и спросил: — А этот Вест, о котором вы говорили, поляк? Странная фамилия…

— Поляк, а Вест — это его партизанское имя.

— А на самом деле как?

— Этого я не знаю, и спрашивать не надо. Если бы даже и знал, то не сказал бы. Партизанский порядок. — Он левой рукой гладил по голове Шарика, который с первой же минуты проникся к нему доверием.

Они кончали есть. Уже почти совсем стемнело, и со стороны Гдыни стали отчетливее слышны раскаты и видны вспышки.

По шоссе подъехал грузовик, а за ним танковый тягач с краном. Обе машины остановились. Через поле в сторону поврежденного танка направился механик в комбинезоне. Он подошел к ним, вытирая руки комком пакли.

— Союзники, привет! — сказал он по-русски. — Как звать вашу машину?

— «Рыжий».

— Значит, мы к вам.

Он обошел вокруг танка, осмотрел пробоину и разбитый мотор, вытащил из кармана фонарик и дал знак стоявшим на шоссе.

— Все будет в порядке, — заявил он. — Выбросим старый, поставим вам новый, гвардейский мотор. К утру все будет готово, успеете еще повоевать.

Тягач переехал через кювет и, описав полукруг, подошел к танку сзади. Стрела крана торчала над ним, как острый, загнутый коготь.

Кашуб собрал миски, свернул салфетку, сложил все это в сумку и спросил Янека:

— Утром в бой?

— Да.

— Вас только трое?

Янека пронзила мысль — он совсем забыл! Им не хватает четвертого члена экипажа.

— Ничего, подберем кого-нибудь по дороге, — пробормотал он.

Работали молча, понимая друг друга с полуслова. Ночь была темная, и они подсвечивали себе небольшими лампочками-времянками, провода к которым тянулись от тягача и танка.

Провозились дольше, чем думали. Старый мотор сняли быстро, но потом потребовалось все как следует очистить, убрать из моторного отделения даже самые мелкие осколки, вытереть все начисто. При установке нового мотора тоже были затруднения, но наконец и он сел на свое место. Открыли подачу топлива, и Саакашвили с бьющимся сердцем нажал на стартер. Завертелся маховик, передал движение на мотор, и тот сразу заговорил мощным звучным голосом. Выключили его уже в полной темноте, пожали друг другу руки и быстро, ловко установили над мотором броневую плиту.

Дыру от снаряда залатали раньше.

Механики закурили и уже собирались уезжать, но в это время Шарик дружески заворчал, и из темноты снова вынырнул тот же кашуб.

— Жена подогрела кофе и испекла для вас булочки.

— О, да у вас здесь отлично налаженное снабжение, — смеялись русские. — Сразу видно, опытные фронтовики, с голоду не помрете.

Булки и кофе были поровну поделены на всех, включая, конечно, и Шарика. Когда они ели, кашуб потянул Янека за рукав:

— Вам ведь одного не хватает. Я привел четвертого.

— Кого?

Только сейчас Янек рассмотрел, что на расстоянии шага от него стоит человек, тоже в шляпе и в темного цвета гражданской одежде.

— Вест, — представился незнакомец.

Он пожал Янеку руку и подал какие-то бумаги. Кос отошел к танку, через люк водителя-механика просунул голову внутрь танка и, взяв в руки ремонтную лампочку, прочитал: «Удостоверение выдано поручнику Весту, командиру партизанского отряда…» Дальше говорилось о совместных действиях с бригадой при взятии Вейхерово, о чем он уже знал, и внизу стояла подпись генерала.

— Вот еще… — Вест протянул другую бумагу. Это было временное удостоверение о представлении к Кресту Храбрых, тоже подписанное генералом.

Янек погасил лампочку, отдал документы.

— Хотите с нами?

— Да.

— В танке воевали?

— Еще нет.

— Ручной пулемет знаете?

— Немного.

— А рацию?

— Могу работать.

— Очень хорошо. Гжесь, Густлик!

Они подошли ближе, Янек представил:

— Поручник Вест, о котором нам говорили. Поедет с нами новым четвертым.

— А что, — согласился Елень, — поедем.

— Все готово, — подтвердили русские.

Танкисты пожали на прощание руки механикам. Тягач выехал опять на шоссе и там остановился.

Кос подал команду:

— По местам!

Неизвестно, как это получилось, что, хотя Саакашвили был старшим по званию, а у Еленя было больше боевого опыта, Кос как бы по молчаливой договоренности принял командование на себя. И так же без разговоров поручник Вест, хотя и был офицером, занял место стрелка-радиста.

Взревел мотор. Танк двинулся, сделал поворот влево, вправо, вышел на шоссе и остановился, урча мотором на малых оборотах.

Механики с тягача подошли ближе, один из них крикнул:

— Как новое «сердце»?

— Хорошо! — ответил по-русски Янек.

— Счастливо воевать!

Первым двинулся грузовик, за ним — тягач. Махая танкистам руками, русские поехали в сторону Гдыни. Кос с благодарностью смотрел им вслед, думая, хорошо ли они, экипаж танка, поблагодарили их, потому что «Рыжий» и в самом деле получил новое «сердце».

Янек со своего места в башне спустился вниз, присел на корточки между Григорием и Вестом. Выглянул в открытый люк и сказал:

— Справа, во рву, разбитая машина. Попробуйте пулемет.

С последним словом раздалась короткая очередь, пули отсекли острый клин железа.

— А как радио?

— Уже разобрался, — ответил Вест. — Здесь переключатель на танковое переговорное устройство, здесь прием и передача. На какой волне работаем?

— Семьдесят четыре метра.

— Поехали? — спросил Григорий.

Янек на мгновение задумался.

— Вы, Вест, останьтесь, а мы сейчас вернемся. Попрощаемся, ребята, с Василием.

Они вышли из танка, в темноте отыскали холмик, остановились перед ним втроем, сняли шлемофоны. Шарик присел рядом. Янек взялся за деревянную кобуру маузера и отвел руку, отказался от прощального залпа. Он подумал, что не надо будить того, кто спит. Поправил слегка покосившуюся табличку. Немного можем мы сделать для погибших — только помнить и жить так, как они бы этого хотели.

Они надели шлемофоны и вернулись на шоссе, где их ждал «Рыжий» и новый четвертый — Вест.

23. Берег моря

Ночь выдалась трудная. Окруженные на Оксыве гитлеровцы дрались с отчаянием обреченных. За спиной у них был высокий обрывистый берег и Пуцкая бухта. Их единственной надеждой были десантные баржи, которые под покровом темноты и под прикрытием орудий боевых кораблей подкрадывались к берегу. Гитлеровцы стремились продержаться еще хотя бы несколько часов, лишь в этом случае они могли надеяться, что их все-таки эвакуируют.

Перед наступлением сумерек гитлеровцы провели сильный артиллерийский и минометный налет и стремительной контратакой отбросили назад танки и пехоту бригады, занимавшей фольварк. В течение двух ночных часов наши готовились к новому штурму, а затем совместно с советскими тяжелыми танками и самоходной артиллерией нанесли удар и снова овладели фольварком.

Теперь наши окопались здесь, укрылись за остатками стен и прочесывали пулеметными очередями пространство, лежавшее перед ними. Утром они должны были нанести удар из фольварка и выйти к берегу моря. Атаковать предстояло утром, а сейчас еще ночь. Она неторопливо уходила, близился рассвет. Генерала беспокоил артиллерийский огонь, который гитлеровцы вели по фольварку. Огонь был, правда, не слишком сильный, но выстрелы раздавались каждый раз с нового места, и стреляли орудия разного калибра, принадлежащие различным батареям. Генерал на своем командном пункте прислушивался: он знал, что противник производит пристрелку. Все это предвещало контратаку, а у бригады уже почти не оставалось резервов.

Последний танковый взвод — это был взвод управления — он послал к переднему краю еще с наступлением ночи, когда наши бросились в атаку, чтобы во второй раз отбить у противника фольварк. В резерве у командира бригады остались только два отделения автоматчиков и рота крупнокалиберных зенитных пулеметов.

Людям, не искушенным в науке воевать, кажется, что при ликвидации окруженных группировок огромный перевес находится на стороне атакующих. Это не так. Каждая дивизия, которую можно было снять с переднего края и в которой не было острой необходимости, немедленно отходила, ее спешно пополняли и направляли на запад, к Одеру. Советское Верховное Главнокомандование сосредоточивало силы, чтобы предпринять решительное наступление на Берлин; до начала его оставались считанные дни. По этой причине здесь, у Оксыве, нужно было приложить максимум усилий, чтобы окончательно разбить окруженную группировку немцев.

Генерал думал обо всем этом, сидя в небольшом, врытом в землю и накрытом бревнами блиндаже, все время поглядывая в стереотрубу. Пока что он видел только темноту да короткие вспышки далеких выстрелов, но вверху, в кругах линз, чернота ночи уже сменила свой цвет, начала понемногу блекнуть и сереть. Через четверть часа рассвет, и тогда решится, кто первым нанесет удар — мы или они.

Лидка, дежурная радистка, дремала, не снимая наушников. Рот у нее был приоткрыт, веки неплотно сомкнуты, и всем своим видом она напоминала чуткого зайца-русака в борозде. Генерал дотронулся до ее плеча. Девушка подняла голову и сказала:

— Я не сплю.

Генерал улыбнулся:

— Сейчас несколько минут действительно не спи. В случае чего позови. Я буду недалеко.

Он вышел из блиндажа в окоп, отыскал начальника штаба и приказал:

— Собери всех: поваров, писарей. Всех до единого. Никого не оставляй в тылу. Надо сформировать по крайней мере еще два отделения помимо автоматчиков. Командирами всех четырех отделений резерва назначить офицеров штаба. Роту зенитных пулеметов, которая нас прикрывает, перебрось вперед на опушку перелеска справа перед нами. Пусть займет позицию для ведения огня по наземным целям. Она должна отбросить немцев, если те прорвутся рядом с фольварком. Соедини меня с пулеметчиками прямой телефонной связью.

Генерал вернулся в блиндаж, сел к столу и принялся есть посыпанный сахаром черный хлеб, запивая его вчерашним кофе. Готовить было некому; ведь он сам отправил поваров на передовую.

Взглянув на часы, он убедился, что остается еще десять спокойных минут. Он снял мундир, побрился, умылся над ведром, попросил Лидку полить ему. Потом плотно набил табаком трубку и закурил.

Время было рассчитано правильно, он ошибся всего на несколько минут.

Немцы начали немного позднее. Со стороны фольварка теперь доносились частые, заглушающие друг друга разрывы снарядов. Генерал надел наушники и спросил:

— «Лиственница», я — «Висла». Что у вас там за шум?

— Я — «Лиственница», — немедленно послышалось в ответ. — Лезут на нас. Уже видны танки и наступающая пехота.

— «Лиственница», фольварк удержать любой ценой.

— Я — «Лиственница», понял.

Вместе со светом наступающего дня усиливался грохот боя. Уже были слышны нервная трескотня пулеметов и автоматов и гулкие пушечные выстрелы наших танков.

Генерал сдвинул один наушник с уха, чтобы он не мешал ему ловить звуки сражения, но с места не двигался и не подходил к стереотрубе. Он знал, что с минуты на минуту должна отозваться «Лиственница».

— «Висла», «Висла», я — «Лиственница». Меня обходят с правого фланга. Проникают в тыл, в направлении перелеска и дороги, идущей из оврага. Силы противника: взвод танков и примерно рота пехоты.

— Ясно, — не называя своего позывного, ответил генерал. — Держитесь, не горюйте.

Генерал произнес это уверенным и спокойным голосом. Могло показаться, что в его распоряжении по крайней мере рота танков. А на самом деле на краю перелеска были только эти девять зенитных пулеметов калибра 12,7 миллиметра. Пехоту врага они, очевидно, отбросят, но танки их сомнут, выйдут в тыл и споткнутся только где-то дальше, перед огневыми позициями артиллерии. Генерал поднял трубку телефона:

— Что у вас?

Командир роты зенитных пулеметов доложил:

— Заняли позиции, готовы к бою.

— Откроете огонь только по моей команде или только когда пехота противника будет в ста метрах от вас. Раньше себя не обнаруживайте.

— Слушаюсь!

Генерал подошел к стереотрубе, осмотрел предполье. Очевидно, солнце уже выглянуло из-за горизонта, потому что клубы пыли над фольварком были окрашены в нежный розовый цвет. Снаряды еще рвались там, но реже. Огонь немецкой артиллерии значительно ослаб. Не будь гитлеровцев на фланге, можно было бы подумать и о переходе в атаку. Если бы еще три или хотя бы два танка в резерве!..

Сзади, за спиной генерала, послышался неестественный, удивленный голос Лидки:

— Я — «Висла». Повторите, не понимаю.

Генерал повернулся, взглянул на побледневшее лицо девушки.

— Что такое?

Она выключила микрофон и побелевшими губами со страхом в глазах ответила:

— Гражданин генерал, доложил «Граб-один», но это невозможно. Ведь…

Генерал торопливо надел наушники, спросил:

— «Граб», где находишься?

— Я — «Граб», — услышал он чужой, незнакомый голос. — Иду песчаным оврагом, поднимаюсь вверх.

Это был не Янек Кос. У генерала мелькнула мысль, что они, вероятно, взяли кого-то нового четвертым к себе в экипаж, и на всякий случай, чтобы убедиться, спросил:

— Кто около тебя с правой стороны?

— Я — «Граб»… — начал было тот неуверенно, услышав этот странный вопрос, но быстро продолжал: — Около меня Шарик.

— Следуйте до конца оврага, но не выходите наверх. Приготовьте машину к бою и ждите приказа.

Генерал выключил микрофон, вызвал начальника штаба.

— Весь резерв — бегом в овраг. Там ждет наш танк.

Не снимая наушников, генерал вернулся к стереотрубе, повернул ее вправо, чтобы видеть край перелеска, где пулеметчики устроили засаду. Дорога, ведущая из оврага, шла поперек поля, чуть впереди. Еще дальше, на одной линии с фольварком, были разбросаны отдельные группы кустов, и именно в этот момент среди них показались очертания трех движущихся танков. Они вели огонь вслепую и, не встречая сопротивления, уверенно шли вперед. Между машинами бежали маленькие фигурки гитлеровцев. Они приближались, увеличиваясь на глазах, но генерал усмехнулся. У него появился шанс… Правда, небольшой, один против трех, но ведь противник не знал об этом…

— «Граб-один»! Я — «Висла»! Слышите меня?

— Я — «Граб-один»! Вас слышу.

— Внимание, ребята, — тепло произнес генерал, употребив выражение, более подходящее для простого разговора и не предусмотренное уставом. — По приказу продвиньтесь на несколько метров вперед, так, чтобы только ваша башня приподнялась над краем оврага. Сразу же поставьте прицел на двести метров. Перед собой увидите три танка, они подставят бок прямо под вашу пушку. Пехотой займутся другие. С тыла к вам подходит наш резерв. Уничтожите танки — ударите вместе с автоматчиками вправо, через редкие группы деревьев. Ясно?

— Ясно! — послышалось в наушниках.

Немецкие танки с пехотой продолжали приближаться. Генерал уже не мог видеть их всех сразу. Он направил стереотрубу на правофланговую машину, больше всех выдвинувшуюся вперед. Генерал ждал той минуты, когда танк подойдет к дороге. Перед рвом танк несколько снизил скорость, наклонившись вперед, съехал в ров и, увеличив обороты мотора, начал вылезать, задирая высоко вверх нос. Генерал схватил телефонную трубку:

— Пулеметы, огонь! — И прежде чем те повторили команду, скомандовал по радио: — «Граб», выдвини башню и бей изо всех сил!

С последним словом до командного пункта донесся тяжелый грохот пулеметных очередей, стремительно выпущенных девятью стволами. По полю пошли крученые ленты пыли, словно удары бича. Немецкая пехота залегла. Танки заметили цель. Первый приостановился, огрызнулся огнем, а потом опять пополз вперед под прикрытием двух других танков.

«Если „Рыжий“ опоздает на тридцать секунд…» — подумал генерал.

В это самое мгновение в том месте, где из оврага выходила дорога, над самой землей генерал увидел вспышку, и ближайший танк остановился, охваченный огнем. Только теперь командир рассмотрел башню — темный овальный силуэт, чуть возвышающийся над землей. Экипаж не терял времени зря. Один за другим из ствола вырывались снопы огня, и вот уже за вторым танком потянулся шлейф дыма. Танк увеличил скорость, как будто хотел убежать от него, потом замедлил ход и вдруг, сделав резкий поворот, начал описывать круги, дымя все сильнее. Видно, мотор работал, а раненый или убитый водитель завалился набок и продолжал удерживать правый рычаг.

Третий немецкий танк повернул башню и ответил огнем, но, не видя как следует противника, сделал неожиданный поворот и начал отступать к своим. За ним бегом бросились солдаты.

— «Граб», где наша пехота?

— Около меня.

— Все вперед!

Генерал видел, как башня дрогнула, поднялась над землей и наконец медленно показался весь Т—34. Танк ожесточенно месил гусеницами песок, с трудом взбираясь наверх.

Автоматчики обогнали его, выбежали на поле и, развернувшись в цепь, бросились преследовать гитлеровцев. Постепенно, начиная с правой стороны, умолкали пулеметы, чтобы не попасть в своих.

«Рыжий» наконец выбрался на твердый грунт и, остановившись, трижды ударил по удирающему танку. Первые два снаряда пролетели мимо, выпущенные в спешке и не давшие нужного результата. Третий попал в гусеницу, вырвал ведущее колесо и швырнул его высоко вверх вместе с несколькими траками.

Танк застыл на месте, затем повернул башню, собираясь обороняться, но наши уже держали его на прицеле. Первый снаряд высек искры из его брони, а следующий врубился прямо в башню. Танк приподнялся вверх и после взрыва боеприпасов заполыхал огнем…

Грохот этого взрыва донесся до командного пункта вместе с криками наступающих автоматчиков. Это были нестроевые отделения, сформированные из людей, обычно работающих в тылу, но сейчас, когда они преследовали врагов, ошеломленных неожиданным ударом, в страхе удиравших что есть духу, они напирали не хуже фронтовиков.

«Рыжий» уже догонял свою стрелковую цепь и над головами бегущих впереди солдат поливал гитлеровцев из пулемета. Он вышел уже почти на одну линию с фольварком, то исчезая среди деревьев, то появляясь в просветах, и генерал решил, что время пришло.

— «Лиственница», все вместе — вперед!

Командир бригады помедлил еще минуту, глядя в стереотрубу. Он ждал, когда появится туча пыли из-под гусениц двинувшихся танков, когда послышится рев моторов. Затем, увидев танки, быстро вышел из блиндажа, вскочил на бруствер окопа и, как некогда панцирники бросали коноводам: «Подать коня!», крикнул:

— Мой виллис! И поскорее.

Пока машина выбиралась из окопа, генерал раскурил погасшую трубку, с улыбкой следя за седыми клубочками дыма.

«Рыжий», используя лишь часть своих четырехсот пятидесяти лошадиных сил, шел вместе с бегущей пехотой. Григорий после меткого попадания в третий танк радостно закричал и погнал вперед машину на полных оборотах, но Янек приказал:

— Потише, не опережай автоматчиков!

И тут же Янек удивился во второй раз, что командует. Он со смущением подумал, что подражает голосу Семенова, как ребенок, который в отсутствии родителей встречает гостей, повторяя слова матери и подражая ее тону.

Когда несколько минут назад они установили связь с генералом, Кос обрадовался и немного испугался. Потом, когда они выбрались из оврага и прямо перед собой увидели три танка с черными крестами на броне, он забыл о страхе и спокойно вел огонь.

Страх пришел только теперь. Взглянув в перископ, он увидел бегущую по полю цепь автоматчиков, сквозь группы деревьев стали видны обгоревшие остовы машин, окопы, вспышки орудийных выстрелов. Он не имел понятия, правильно ли ведет машину, не знал, что ждет его впереди. Не было времени ни разведать, ни уточнить задание — только эта короткая фраза: «Ударите вместе с автоматчиками». Он ведь не может задерживаться в открытом поле, но в то же время не знает, куда надо идти.

Его охватил страх не за себя, даже не за экипаж, а за всех тех, кто шел вместе с ним. Тут уж не станешь рисковать и не махнешь рукой, не скажешь сам себе: «Эх, все равно! Посмотрим, что будет дальше». В тот момент, когда все в нем напряглось до предела, он услышал радостный голос Еленя:

— Внимание! Слева наши машины. Три… пять… еще один танк вылезает!..

Янек взглянул в перископ и внезапно почувствовал облегчение. Он сразу овладел собой и приказал Григорию, чтобы тот подровнялся в строю. Теперь танки шли все вместе, широким фронтом, железной лавиной. Впереди выстрелило орудие, но это уже было дело обычное и не страшное. Янек точно прицелился, подождал немного, пока танк выйдет на более ровную местность, и выпустил осколочный снаряд.

Взглянув опять в сторону, он увидел, как один из наших танков замедлил ход и начал гореть, и тут же заметил группу перебегавших гитлеровцев; у одного из них был фаустпатрон. Но прежде чем Янек сумел прицелиться, ее уничтожил их новый товарищ — Вест, сидевший внизу. «Ну и косит!» — с невольным одобрением подумал Янек.

Они двигались по полю, изрытому бомбами и снарядами, покрытому железными остовами сгоревших танков, скелетами автомашин, опрокинутыми и искореженными орудиями. «Рыжий» переехал через окоп, со дна которого автоматчики выгоняли пленных.

Неожиданно впереди все затихло, и горизонт начал быстро приближаться.

— Механик, медленней. Стоп! — скомандовал Янек.

Танк остановился на высоком откосе, у самого берега моря. Перед ним были бледно-голубые воды залива, испещренные солнечными бликами, очерченные у горизонта более темной линией косы Хель. От берега, по этой морщинистой голубизне, в сторону открытого моря двигалось несколько барж. Вдали Кос рассмотрел более темный, покрытый пятнами маскировки корпус боевого корабля.

Танк был наполнен шумом мотора, работавшего на холостых оборотах, но рядом, за броней, Янек чувствовал тишину. У него мелькнула мысль, что, может быть, это уже конец, и вдруг всем сердцем затосковал по Марусе. Как же ему хотелось, чтобы она была здесь, рядом! На землю его вернули яркая вспышка над палубой корабля, а затем свист снарядов и тяжелые разрывы, раздавшиеся на высоте позади танка не так уж далеко от них.

С надстроек в задней части десантных барж полоснули очередями скорострельные зенитные установки; снаряды впились в край склона. Обвалился порядочный кусок земли. Кос разозлился из-за того, что зазевался. Это не конец — перед ними по воде залива удирали гитлеровцы, отстреливаясь на ходу. Если он позволит им удрать, то именно они станут на Одере против наших дивизий.

— Гжесь, подай назад немного. Еще! Теперь стоп!

Они отъехали от берега так, чтобы край склона закрыл гусеницы и нижнюю броню танка.

— Бронебойным заряжай!

Елень на секунду заколебался, но тут же выхватил снаряд из укладки, зарядил пушку, лязгнул затвором.

— Готово!

Кос плавным вращением рукояток передвинул прицел, поймал в него середину силуэта корабля, точно над палубой, и нажал кнопку спуска. Он не мог определить, попал ли, потому что одновременно выстрелили соседние танки. Вокруг корабля взлетели многочисленные фонтаны воды, на палубе заклубился дым. Корабль дал еще один залп и тронулся с места, оставляя за собой густое облако дыма. Затем сделал поворот и скрылся за дымовой завесой.

Янек прицелился в одну из барж и всадил в нее три осколочные гранаты. С надстройки нервно затараторил пулемет. Плоский металлический корпус накренился, и баржа начала тонуть, едва различимая в тумане надвигающейся дымовой завесы, оставленной кораблем.

Снова стало тихо, и Кос приказал выключить мотор. Посмотрел на соседние танки, стоявшие неровной цепью вдоль берега. Никто не открывал люков, и экипаж «Рыжего» тоже оставался на месте, ожидая приказа или сигнала.

Первым заговорил Вест:

— В этом месте девятнадцатого сентября тридцать девятого года гитлеровцы сломили последний пункт сопротивления на побережье — отряд красных косиньеров[13].

— А я думал, что последний — на Вестерплятте, — сказал Елень.

— Нет, Вестерплятте обороняли только семь дней.

— Как это известно, если оттуда никто не спасся? — заспорил Густлик. — Нам в Праге даже стишок такой говорили: «Шеренгами на небо шли солдаты Вестерплятте».

— На Вестерплятте полегло пятнадцать человек из команды, которая насчитывала сто восемьдесят два солдата, — спокойно ответил Вест.

Янек почувствовал неприязнь к этому человеку, который так невозмутимо говорил о героической команде, в которой сражался его отец. Однако он ничего не ответил и решил, что еще поговорит с Вестом на эту тему.

Неожиданно около танка началось движение. Бойцы вылезли из окопов, кричали и, поднимая вверх свои автоматы, вспарывали небо длинными очередями.

Янек приоткрыл люк и, перекрывая шум, крикнул стоявшему рядом автоматчику:

— Почему стреляете?

— Потому что конец, пан поручник. — Солдат принял его за офицера. — Оксыве взят, Гитлер капут, — рассмеялся солдат и снова нажал на спуск автомата.

Он рассмешил Янека выражением своего лица, своим криком, пробудил в нем неожиданную радость. Кос почувствовал себя снова шестнадцатилетним парнишкой. Он быстро слез с башни и, подняв вверх автомат, начал нажимать на спуск легкими, мягкими движениями радиста.

— Тата-та-тата, тата-тата-тата, та-та-та.

Выпустив эту прерывистую очередь, Янек вдруг погрустнел: Василий уже не мог этого услышать…

— Выйти из машины!

— Что это? — спросил Вест своего соседа.

— Эта стрельба? — Саакашвили не был уверен, о чем тот спрашивает. — Забава такая. Он ведь был радистом, прежде чем стал командиром танка. У него такая привычка — выстреливает свою фамилию.

— Как выстреливает? Какую фамилию? — Вест придержал Григория за рукав.

— Морзянкой: два выстрела подряд — это тире, а один — точка. Его фамилия Кос.

Григорий открыл люк, свет упал на лицо Веста, и механик испугался.

— Вам плохо? Вот тут термос, выпейте немного. Это случается, кто к танку не привык…

Григорий выбрался через открытый люк на землю, за ним выскочил обрадованный Шарик. Саакашвили опять заглянул в танк и сказал:

— Лучше выйти оттуда, на воздухе вам будет лучше.

Вест покрутил головой и не двинулся с места. Григорий, понизив голос, сказал стоявшим рядом Янеку и Густлику:

— Ребята, этот поручник больной, что ли? Сидит там, а на лице у него слезы.

Кос подошел посмотреть, но новый четвертый неуклюже, ногами вперед, уже вылезал из танка.

Наконец он опустился на землю, и Янек в первый раз увидел его лицо при свете. Лоб и щеки партизана были вымазаны маслом, покрыты пылью, но, несмотря на это, у Янека вдруг сильно заколотилось сердце, потому что Вест показался ему на кого-то смутно похожим. Так, как если бы он слышал эхо, но не разбирал слов. Он опустил глаза и нахмурил брови, силясь припомнить, кто это. Потом, стараясь скрыть смущение, спросил:

— Вы здесь были недалеко, может быть, встречались с какими-нибудь людьми из Гданьска… Я хотел спросить у вас, вы не знаете поручника Станислава Коса?

Тот с минуту молчал, а потом прошептал только два слова:

— Янек, сынок!..

Они не обнялись, не протянули руки, а продолжали стоять, глядя друг другу в лицо, их отделял всего один шаг.

Саакашвили изумленно воскликнул:

— Бог ты мой!..

Елень, смекнувший, что от них требуется, нагнулся к Григорию, прошептал:

— Слушай, неужели это?..

Григорий кивнул головой, потянул его за рукав, и они отошли за другую сторону танка.

Отец и сын опустились на переднюю броню, как бы изучая друг друга, они смотрели и не могли насмотреться один на другого. Шарик присел рядом и внимательно смотрел на обоих, навострив разорванное ухо.

Перед ними лежала бухта, с которой ветер разгонял остатки дымовой завесы. Справа в водах Гданьского порта вырисовывались торчащие мачты потопленных кораблей. Порт уже не был мертвым. Над некоторыми строениями развевались бело-красные флаги, по воде медленно передвигалась моторная лодка, слышалось попыхивание двигателя, похожее на тарахтенье детской игрушки.

Рядом танкисты и автоматчики продолжали шуметь, кричать, кто-то объяснял:

— Хлопец, это конец! Я тебе говорю: еще несколько дней, и все будет кончено.

Саакашвили постукивал по гусенице, проверяя исправность траков. Елень коротким ломом сбивал засохшую грязь.

— Нам надо много времени, — сказал Янек. — Я хочу знать с самого начала, как все было.

— И ты мне все расскажешь, — ответил отец. — А сейчас, гражданин командир, пойдем, а то экипаж принялся за работу и не годится, чтобы мы бездельничали.

— Хорошо. А когда я буду тебе рассказывать, то начну вот с этого. — Янек приподнял висевший на груди Крест Храбрых и вынул из кармана большое мохнатое тигриное ухо…

— А это еще что?

— Тигриное ухо.

Шарик залаял, подтверждая, что это правда, что все началось с рева тигра в далекой Уссурийской тайге.

24. Помолвка

С юга, со стороны аэродрома в Пруще, прилетела эскадрилья штурмовиков. Едва последний, девятый, успел занять свое место в строю после взлета, как первый уже лег на крыло, делая боевой разворот. Все это происходило в трехстах метрах над треугольной площадью деревянного рынка, и рев самолетов, приумноженный эхом, отраженный от стен, плотно заполнил всю комнату. Вест оборвал фразу на полуслове — во-первых, потому что сам не слышал собственных слов, а во-вторых, потому, что генерал, в знак своего несогласия, так сильно хлопнул рукой по столу, что подскочила чернильница. Потом Вест повернулся на стуле к окну и через большую нишу, лишенную не только стекол, но и оконной рамы, стал смотреть на бурую груду кирпичного щебня, из которого, подобно заржавевшим остовам затонувших на мелководье кораблей, торчали законченные пожаром стены. Теплый ветер рассеивал серые дымки над трубами, торчавшими из подвалов, в которых уже жили люди. На горизонте просвечивал солнечным серебром Гданьский залив.

Под рев «ильюшиных» со стороны моря неожиданно прилетел тяжелый снаряд, раздался взрыв. За каналом Радуни заколебалась стена пятиэтажного дома, выгнулась, сломалась пополам и рухнула в облаке пыли.

Замыкающий штурмовик блеснул бледно-голубым брюхом, прочесал небо ракетами, вылетевшими из-под крыльев, со свистом нырнул прямо к волнам, прячась в их блеске от наводчиков корабельных зениток.

— Опять корабли. Эти негодяи хотели бы до основания снести Гданьск, — заговорил генерал громким голосом, хотя расстояние уже приглушило взрывы ракет и лай орудии. — Но ничего, штурмовики дадут им «полный назад», — усмехнулся он, взглянул на Веста и снова стал серьезным.

Они сидели друг против друга по обе стороны резного, почерневшего от времени стола, как боксеры в противоположных углах ринга.

— Так не дадите? Откажете генералу, поручник?

— Не дам.

Вест одернул кожаную куртку, ослабил воротник на шее, как будто ему было душно, и упрямо покрутил головой. Поправил на руке красно-белую повязку, передвинул на поясе тяжелый маузер.

От толчка снаружи отворились высокие двери, ударились ручкой о стену. За ними двое часовых, скрестив винтовки, преграждали дорогу толпе разгоряченных людей, наполнявших зал с острыми готическими сводами.

— Хватит!.. Пускайте… Сколько еще ждать?!

Генерал повернулся на стуле и, нахмурив брови, посмотрел на разгоряченные лица. Ему показалось, что в глубине зала он заметил Марусю-Огонек. Вест встал, подошел к двери и поднял руку.

— Товарищи! Граждане!.. — Он подождал, пока утихнет гвалт. — Криком тут не возьмете. Подождите…

— Пропустите! — крикнул кто-то в задних рядах.

— Кому это не терпится?

— Мне! — пропихнулся вперед пожилой усатый мужчина с милицейской повязкой, с автоматом на груди.

Секунду они мерили друг друга взглядом.

— Люди умирают, — сказал мужчина и ударил по стволу автомата широкой ладонью с крючковатыми, узловатыми пальцами.

— Пропустите его, — уступил Вест.

Мужчина нырнул под штыками, а поручник Кос закрыл двери и ждал, вопросительно глядя на него.

— В лесу под Ясенем. Сто двадцать человек. И все говорят на разных языках. Во время налета убежали из лагеря, скрылись… Умирают от голода.

Вест, слушая, одновременно писал в блокноте, затем, поставив розовую печать, вырвал два листка и отдал усатому.

— На хлеб и транспорт. А это адрес, отведешь их, и пусть занимают бараки.

— Есть! — козырнул милиционер и, поддерживая автомат, нырнул в приоткрытую дверь под скрещенные голубоватые штыки часовых.

Вест вернулся на свое место за столом, сел и минуту писал в блокноте, потом поднял глаза на командира бригады и сказал:

— Вот поэтому я и не даю со складов ничего, хотя завоевали это все солдаты вашей бригады.

— Роли переменились. Теперь командуют гражданские, — пробормотал генерал с некоторой долей понимания, хотя все еще насмешливо.

— Вы шли, чтобы освобождать, а не управлять, — спокойно, но резко ответил Вест. — Город должен жить.

— Это так. А где брать хлеб для армии?

— Я дам бумагу на муку и баржу с буксиром. Пошлите своих в верховья Вислы. Из того, что привезут, — половина ваша. Согласны?

— Согласен.

Снова приоткрылись двери, стража впустила советского морского офицера, который козырнул генералу и как со старым знакомым поздоровался с Вестом.

— Завтра мои тральщики идут в море.

— Хорошо. Я пошлю следом катера, надо хотя бы немного рыбы для города…

Говоря, Вест не переставал писать, затем протянул бумагу с печатью командиру танковой бригады.

— Помните, половина — моя.

Пожав Весту руку, генерал открыл дверь. Часовые отвели винтовки, а люди расступились, образовав узкий проход. Генерал двинулся по нему резко, как танк; он все еще хмурил брови, когда увидел среди толпы Марусю — она стояла, прислонясь к каменной колонне.

— Что ты здесь делаешь, Рыжик?

— Наша дивизия сейчас стоит в Гданьске. А я вас ищу, товарищ генерал.

Они медленно шли через огромный и пустой зал — толпа осталась у дверей кабинета Веста. Они миновали небольшие группки людей у столов, за которыми уже приступили к работе представители новой городской власти.

— Слушаю.

— Я хотела узнать, куда вы пойдете дальше?

— Бригада останется на Вестерплятте. От последних боев осталось мало солдат, а машин еще меньше, да к тому же заезженные, покалеченные. Несколько самых лучших машин пойдут на фронт, на Берлин.

— «Рыжий» останется?

— У него новый мотор, но экипаж неполный.

— А отец Янека?

— Ты сама видела. Он здесь очень нужен. Управляет.

Огонек подняла глаза, набрала воздуха в легкие и смело продолжала:

— В танке одного не хватает, а я… — она забыла заранее обдуманные слова, — я могла бы…

Генерал удивился, потом улыбнулся.

— А ты могла бы стрелять из пушки, — закончил он и тихо добавил: — Исчезни. Сейчас же, и быстро.

И, стоя у перил, смотрел, как она сбегает вниз по лестнице, похожая на вспугнутую белку.

«Несправедлив этот мир, — думала Огонек, идя улицей мимо превращенных в пепелище домов. — Была бы я парнем — тогда другое дело. Меня бы приняли в экипаж на место стрелка-радиста. Научиться ведь не трудно. И вовсе не надо стрелять из пушки, поднимать тяжелые снаряды, это делает Густлик. Им нужна как раз радистка…» Она остановилась и с горечью подумала: а ведь Лидка прекрасно умеет обращаться с рацией, наверно, уже давно подала рапорт и именно ее…

— Ну нет, — радостно встрепенулась Маруся, — девушек на танк не берут!

Она огляделась, испуганная звуком собственного голоса, но никого поблизости не было, никто не слышал ее, кроме кустов сирени, которые, наперекор войне, выпустили светло-зеленые листочки и протягивали ветки сквозь ржавые прутья ограды. Она понюхала листочки, погладила рукой и, тихонько напевая, взбежала вверх по дорожке на груду битого кирпича. Оттуда были видны стоящие ровными рядами танки и казарменные строения, уцелевшие от огня.

Часовой узнал ее, улыбнулся и вскинул винтовку «на караул». В ответ на эти генеральские почести Огонек с серьезным видом козырнула, а потом весело спросила:

— Не удрали от меня?

— Нет. Все на месте.

Маруся двинулась по тротуару между танками и казармой и смотрела в распахнутые по-весеннему окна первого этажа, расположенные, однако, слишком высоко, чтобы она могла заглянуть внутрь. У третьего окна она остановилась и прислушалась. Внутри посвистывал Густлик. Маруся поправила празднично выглаженную гимнастерку, расправила складки под ремнем и громко крикнула:

— Экипаж, к бою!

Первым, как молния, выскочил Шарик с собственным поводком в зубах, за ним в окне появились все три танкиста со шлемофонами в руках.

— Маруся! Огонек!

— Я свободна до обеда…

Янек перескочил через подоконник, крикнул:

— Я сейчас! — И нырнул внутрь «Рыжего».

— А я думал, ты со мной пойдешь прогуляться, Огонек, — огорчился Григорий.

— Или со мной, — добавил Елень.

— Я с тем, кто самый быстрый. Вы теперь в танке втроем будете?..

— Нет у нас четвертого. — Оглянувшись по сторонам, не слушает ли кто, Густлик таинственно добавил: — Говорили, что будет Вихура, этот, что баранку крутит, — показал он жестами и прищурил глаз.

— Вот если бы ты, Маруся, к нам присоединилась, — сказал Григорий.

— Где там, девушке это не подходит… — Желая сменить тему, она сверкнула глазами в сторону «Рыжего». — Что он в танке ищет?

— Наверно, шапки. У нас там все, — начал объяснять Густлик. — Только спим в доме, и это непривычно.

— Неудобно, — уточнил Саакашвили. — Слишком мягко. Только когда я выбросил подушку и положил под голову кобуру…

Янек слушал этот разговор, стоя внутри танковой башни и примеряя фуражку перед зеркальцем, установленным на замке орудия. Он поправил прядь своих льняных волос, чтобы она небрежно свисала на лоб. Когда Елень сказал, что надо четвертого, Янек сразу стал серьезным и повернулся в ту сторону, где к броне была приклеена фотография бывшего командира и висели два его креста — Крест Храбрых и Виртути Милитари. Он задумался, глядя на фотографию погибшего товарища, и не слышал даже шуток Григория о зачислении Маруси в состав экипажа.

— Янек! Ну иди же!

— Иду! — откликнулся Янек на призыв Густлика.

Он поднялся в люк на башне, выскочил на броню, с брони спрыгнул на землю. Беря Марусю под руку, с извиняющейся улыбкой козырнул друзьям.

— Ты не спеши… — сказал ему на прощание Елень и тут же обратился к Саакашвили: — Если что, и вдвоем справимся.

Некоторое время они смотрели в окно вслед уходившим.

— А я один, — вздохнул Григорий.

— Что ты огорчаешься? Вот-вот конец войне. И тогда не успеешь оглядеться, как тебе от девчат отбоя не будет.

Янек и Маруся шли по пустой, изуродованной снарядами улице отвоеванного Гданьска. И смущенные не столько близостью, сколько непривычной для них тишиной, молчали. Шарик бегал вокруг, останавливался перед ними, смотрел то на Янека, то на Марусю и радостно лаял.

Овчарка, в жизни которой все было ясно — голод или сытость, ненависть или любовь, — удивлялась и не понимала сложных людских дел. Откуда ей было знать, что о простых и очевидных для каждого, хотя бы раз увидевшего издалека эту пару, вещах труднее всего говорить именно им двоим. Труднее всего, потому что не знают они, как в несколько маленьких слов вместить большое чувство. А говорить долго и красиво они не умеют — война этому не учит. Они привыкли к кратким командам, к восклицаниям, которые быстрее пули.

Апрельский ветер, солоноватый от запаха моря, ласкал их теплой ладонью по лицам, нашептывал тихонько что-то на ухо. На перекрестке Огонек собралась наконец с духом, замедлила шаги, чтобы заговорить, но в последнее мгновение передумала.

— Пойдем к морю, — предложила она, снимая с головы берет.

— Давай, но сначала я покажу тебе свой дом.

— Хорошо. — И она подала ему руку.

Он повернул к разбитым воротам, осторожно провел девушку под навесом порыжевшего железобетона и дальше, ущельем между горами щебня, во двор, покрытый желтой, прошлогодней травой. Над гребнем старой слежавшейся кучи поднималось деревцо в первой зелени весны, и Шарик побежал посмотреть его вблизи.

— Здесь мы жили втроем. — Янек показал на пустые прямоугольники окон на первом этаже. — Давно, до войны.

Маруся сняла с него фуражку, погладила по волосам, а потом, положив руки ему на плечи, сказала:

— Ты нашел отца. А я совсем одна.

— Нет, Огонек. Вот здесь, почти рядом с моей матерью, я хотел тебя попросить… чтобы мы были вместе, навсегда.

— Это будет нелегко, — тихо ответила Маруся.

Держа в руках его фуражку и свой синий берет с красной звездой, она подняла их, как бы показывая, что они разные, что принадлежат разным армиям.

— И все-таки это будет. — Он упрямо покрутил головой, пальцами расчесал волосы.

— Война не окончена. А солдатский день бывает подчас как целый год мирной жизни: грусть и радость, встреча и расставание, жизнь и…

Он прижал свой палец к ее вишневым теплым губам, чтобы удержать слово, которое солдаты на фронте стараются не произносить вслух. О смерти говорилось — «она». Так раньше, в очень давние времена, люди избегали произносить имена грозных богов, боясь их рассердить.

На улице тарахтел мотор машины и время от времени гудел клаксон. Кто-то кричал. Янек уже давно уловил эти звуки, но только сейчас понял, что зовут-то его.

— Янек! Плютоновый Кос!

Янек схватил фуражку, энергично надвинул ее на голову и выбежал на улицу. За ним Маруся, и самым последним Шарик, обеспокоенный этой неожиданной спешкой.

У края тротуара стоял ядовито-зеленый грузовик, из кабины выглядывал Вихура.

— Привет. Здравствуй, Огонек! — весело крикнул он. — А я вас ищу-ищу. Осторожно! Свежевыкрашено, — предостерег он, поднимая палец. — Краска, холера, никак сохнуть не хочет…

— Ты что-то хотел? — прервал его Кос.

— Ну, конечно. Слушайте: отправляется баржа вверх по Висле за мукой. Солнце, весна и все такое прочее. Хотите вместе?..

— Хотелось бы, но у меня дежурство в госпитале.

— Я не могу. Сегодня торжественная линейка на Длинном рынке, а завтра вечером праздник.

— К вечеру вернемся!

— Нет…

— Ну, тогда привет! — Вихура козырнул и, убирая голову в кабину, стукнулся теменем о край рамы, отчего сморщил свой курносый нос. — Будьте здоровы, Косы! — крикнул он, дал газ и рванул с места.

Янек перестал хмуриться.

— Может, его в экипаж? Варшавянин, быстрый парень.

— Конечно, Янек. Конечно, никого другого, только Вихуру.

— Слышала, как он нас назвал? Обещай, что сразу после войны…

— Слышала. Обещаю.

Она протянула ему руки, он крепко сжал ее ладони и не отпускал, стискивал, как гранату с выдернутой чекой, глядя в потемневшие зеленые глаза под черными бровями, выгнутыми, как монгольский лук.

Шарик присел у ног своего хозяина, посмотрел снизу вверх на лица обоих, и хотя ему захотелось радостно залаять, даже не заскулил.

Издалека, с Балтийского моря, возвращались штурмовики, они жужжали в небе совсем как сытые, тяжелые шмели над лугом, и все было так празднично, потому что было сказано самое важное и прекрасное, что можно сказать…

На Длинном рынке собралась масса народу. Кроме польских и советских солдат здесь было много гражданских. Люди толпились до самых Зеленых ворот, до моста через Мотлаву. Генерал обращался именно к мирному населению, он говорил, что невольники, согнанные сюда гитлеровцами силой, — теперь подлинные хозяева этого города, который когда-то был польским и теперь снова и навсегда возвращен Польской Республике.

Отец Янека благодарил советских солдат и польских танкистов за труд и пролитую кровь, за внезапный, стремительный штурм, благодаря которому уцелела часть жилых домов и фабрик, уцелели приговоренные к уничтожению военнопленные и польское население.

Оба говорили с террасы, поднимавшейся над землей на шесть высоких ступеней перед входом во дворец Артуса. Громкоговорители повторяли их слова. Янек, Григорий и Густлик прекрасно все видели и слышали, потому что «Рыжий» с гордо поднятым стволом пушки стоял рядом с террасой и весь экипаж сидел на броне, на башне, а с ними Маруся и Лидка, старшина Черноусов, ну и, конечно, Шарик.

— Нас бы так серебрянкой покрасить, вот был бы памятник! — громким шепотом сказал Елень.

Лидка тихонько рассмеялась, представив себе посеребренного Густлика, Григорий начал ей вторить и получил тумака в бок от Янека. Они не слышали последних слов выступавшего, но тут старшина, зашипев как паровоз, успокоил их.

На площади установилась тишина, кругом посветлело от поднятых вверх лиц — все смотрели на продырявленную снарядами башню Главной ратуши, поверх часов, поверх широкой галереи, на что-то у самой крыши.

— Что там такое? — тихо спросил Елень.

— Солдат без фуражки, — ответил Кос, рукой заслоняя от солнца свои ястребиные глаза.

— Выстрелит из ракетницы или будет играть на трубе?

— Замахивается…

Широкой дугой вылетел в воздух сверток величиной с рюкзак, распластался, развернулся и вспыхнул на солнце многометровый красно-белый стяг, наполненный свежим морским ветром. И прежде чем кто-нибудь успел вскрикнуть или сказать слово — заиграли трубы, ударили барабаны, и отозвалась медь сразу трех оркестров — польской танковой бригады и двух советских дивизионных; «Еще Польша не погибла, пока мы живы…»

Испуганные чайки закружились вверху, над домами без крыш, над поднятыми вверх лицами людей, повлажневшими будто от утренней росы.

Срочной работы в Гданьске было невпроворот. Станислав Кос хотел сразу же после торжеств вернуться к своим обязанностям бургомистра, но экипаж «Рыжего» взял его в плен и потащил на Вестерплятте. Его просили показать, где стоял немецкий корабль «Шлезвиг-Гольштейн», где были ворота с орлом на овальном щите с надписью «Военный транзитный склад»; раздвигая руками разросшиеся по грудь лопухи, рассматривали остатки каменной стены, поржавевшие рельсы железной дороги, руины караульного помещения.

Наконец уселись на берегу на перевернутую вверх дырявым дном шлюпку и смотрели, как ветер носит чаек над Мертвой Вислой, и слушали воспоминания поручника.

— Под конец мне самому пришлось встать за пулемет. Получил осколком по голове, но легко, только вот каску было трудно натягивать на повязку. А они бомбили, били из орудий… Против тяжелого оружия мы были бессильны, но все равно за наших пятнадцать человек они заплатили тремя сотнями убитых. Мы удерживали Вестерплятте целую неделю. В то время когда война только начиналась, это было важно. Было важно, чтобы мир услышал эти выстрелы, пробудился и понял, что каждая новая уступка только делает бандитов все наглее и наглее…

Лидка стащила тесноватый сапог и грела босую ногу на белом песке. Маруся сорвала травинку и грызла желтовато-зеленый стебелек. Шарик, лениво растянувшись на солнышке, ляскал зубами, пытаясь схватить муху.

— Здесь было начало, — сказал Густлик, — и здесь для нас конец работы. Разве не так? Завтра вечером, эх, и танцевать буду, как уже давно не танцевал. — Он встал, зашаркал сапожищами в темпе оберека.

— Повеселиться можно, а вот до конца еще далеко. Работы много, — ответил Вест. — Везде развалины, мины, порт утыкан затонувшими кораблями. Надо все это…

— Ясно, — прервал его Янек, — но главное, что мы нашли друг друга.

— Мой старик тоже написал. — Густлик вытащил из кармана письмо и похлопал по нему ладонью. — Мать просит его поздравить весь экипаж.

— Весь экипаж… А если он не весь? — Григорий сломал и бросил назад, через плечо, ветку, которую крутил в руках. — Никто нам не скажет, какая будет завтра погода.

Все загрустили. Но тут Шарик навострил уши, предостерегающе проворчал. По бездорожью, шелестя сухими стеблями прошлогодних сорняков, подходила к ним худая, не старая еще женщина в черном платье.

— Извините, сын у меня пропал. Маречек, шестилетний. Может, панове видели?

— Никто здесь до вас не проходил, — помолчав немного, ответил Янек.

— Извините, я тогда пойду. Год тому назад пропал, вышел на улицу и не вернулся. Маречек, шестилетний, — уходя, причитала она.

С минуту они смотрели ей вслед.

— Мне пора. — Маруся встала. — Перед дежурством надо переодеться в старую форму.

— И перед вечером стоит подольше поспать, — добавила Лидка.

— Не скоро еще после этой войны станет людям весело, — сказал отец Янека, когда они уже шли назад.

— И все-таки Густлик прав, когда говорит, что конец работе, — энергично вмешался Григорий, — потому что конец действительно близок. Я один на свете как перст, ни одна девушка меня не любит, а я все время думаю о том, как хорошо будет после войны.

Они шли напрямик целиной в ту сторону, где у побережья оставили шлюпку после переправы через Мотлаву.

— Найдешь такую, которая полюбит. — Густлик обнял грузина за плечи. — Завезу тебя под Студзянки, к Черешняку, и просватаю.

— В деревню не хочу.

— А хочешь девушку из Варшавы? Вихура это устроит, скажу ему, как вернется.

— А где Вихура? — заинтересовался Григорий.

— На барже поплыл за мукой, но к завтрашнему вечеру, к празднику, должен вернуться, — объяснил Янек.

Вихура не сумел вернуться к вечеру, а бал начался ровно с заходом солнца. Не танцы, а настоящий бал. Солдатский бал в освобожденном Гданьске.

Огромный зал на первом этаже старого мещанского дома едва мог вместить гостей. На стенах его еще лежала печать недавних боев: пятна сажи, косой след очереди, потрескавшаяся штукатурка, и все-таки везде царили чистота, строгость, порядок. То, что нельзя было убрать, закрыли военными плакатами: был там зеленый солдат поручника Володзимежа Закшевского, призывающий: «На Берлин!», смешные гитлеры Кукрыниксов, бьющий в колокол седой крестьянин Николая Жукова с надписью: «Братья славяне!» Где не хватало плакатов, повесили куски артиллерийских маскировочных сетей, растянутые плащ-палатки, украшенные ветками орешника и цветущего терновника, а также лозунги, торопливо написанные на полотне: «Гданьск — польский на века!», «Вперед, на Берлин!», «Рвись до танца, как до германца!», и еще что-то про Гитлера, а что именно — трудно было разобрать, потому что капеллан бригады, противник богохульства, приказал прикрыть этот лозунг зеленью.

Почти посредине бального зала находился лаз, ведущий в подвалы, это был след от снаряда. Его ограждали саперские козлы с табличками: «Осторожно, дыра!» и «Внимание, не провались!». Время от времени над полом из лаза показывалась голова солдата, который поднимался по приставной лестнице и подавал танцующим бутылки с пивом.

Играл не бригадный оркестр, который умел исполнять только марши, а собранный в экстренном порядке польско-советский ансамбль, игравший на инструментах, которые оказались под рукой, — гармонь, гитара, сигнальная труба, рояль со столбиком из кирпича вместо ножки и с простреленной крышкой и, конечно, бубен. Над возвышением для оркестра виднелся разбитый барельеф гитлеровского орла, саперы долго сбивали его прикладами, но так и не успели закончить эту работу к началу бала.

— Все танцуют!

Танцевали польские и советские радистки и телефонистки, санитарки в празднично отглаженных гимнастерках. У одних на ногах вычищенные до ярчайшего блеска сапоги, у других — неизвестно где раздобытые туфли, но у каждой что-нибудь необычное во внешнем облике, что-нибудь милое и женственное: брошка, красивый воротничок, платочек в руке, весенний цветок в волосах. Были здесь и девушки — местные жительницы, и те, кого привезли сюда на работу, когда Гданьск был еще немецким. У всех у них бело-красные повязки и ленточки на груди. Среди мужчин выделялось несколько человек, одетых в гражданское и тоже с повязками на руках и ленточками в петлице пиджаков.

Люди танцевали, а недалеко от оркестра стоял командир бригады и смотрел на них с улыбкой. Прошло, может быть, с четверть часа после начала бала, когда к нему протиснулся отец Янека с большим свертком под мышкой.

— Привет, Вест! — Генерал протянул ему руку. — Куда ты пропал со вчерашнего дня?

— Тральщики открыли выход из порта и очистили краешек залива, вот я и кликнул пару знакомых рыбаков, запустили мы катера и…

— Есть рыба?

— Немного, но есть, гражданин комендант города.

— Оставь меня в покое с этим комендантом. Меня зовут Ян.

— Станислав.

Оба одновременно подумали, как же это глупо, что до сих пор они не называли друг друга по имени, и громко расцеловались в обе щеки. Увидев это, Густлик, танцевавший с Лидкой танго «Золотистые хризантемы», закричал вниз:

— Пиво для командира, живо!

Он подхватил на лету бутылки и передал их, не переставая напевать:

«…В хрустальной вазе стоят на фортепиано…»

Командир и Вест зацепили один бутылочный колпачок за другой, сорвали их, чокнулись горлышками бутылок и отпили по два глотка.

— Вчера утром я послал людей за мукой. С минуты на минуту баржа должна вернуться, и тогда пустим пекарню.

— Я бы сгодился месить тесто. — Густлик прервал пение и показал свою мощную лапу, а потом, продолжая танцевать, тихо сказал Лидке: — Только мы здесь не останемся. Генерал пусть остается комендантом, а «Рыжий» — на фронт.

— Можешь месить! — крикнул Густлику в ответ командир и сказал, обращаясь к Весту: — Только я пробуду здесь самое большее несколько дней — и на фронт, в штаб армии. Янека надо бы побыстрее демобилизовать, послать в школу. — И он показал на парня, танцевавшего в это время с Марусей.

— Это было бы лучше всего, но…

Янек только теперь заметил отца, и они с Марусей подбежали к нему, разрумянившиеся, радостные.

— Здравствуй, папа! — И тут же Янек встал по стойке «смирно»: — Гражданин генерал, прошу разрешения обратиться к поручнику Косу.

— Военная шкура — вторая натура, — рассмеялся командир. — Вот уволю тебя на гражданку, пошлю в школу, и тебе не нужно будет просить никакого разрешения.

— За что же это? — сразу погрустнел Янек.

— Как это за что?

— На гражданку за что? Мы же всем экипажем подавали рапорт.

— Новые танки с восьмидесятипятимиллиметровыми орудиями пошли на фронт, а остальная бригада остается здесь в качестве гарнизона.

— У «Рыжего» новый мотор, гражданин генерал. Голос юноши стал хриплым. — Пока война не окончена, никто не имеет права…

— Не тебе меня учить. А пока до конца вечера приказываю танцевать.

— В таком случае я приглашаю вас. — Маруся сделала реверанс, отбросив назад с плеча толстую каштановую косу.

Оба Коса с улыбкой посмотрели на новую пару — гибкую тростинку и могучий дуб, не поддающийся бурям. Солдаты расступались, давая в круге место командиру.

— Я спешил, чтобы на праздник успеть, вот сапоги принес, — сказал отец, разворачивая сверток.

— Мне? — удивился и обрадовался Янек, увидев шевровые офицерские сапоги с высокими, до щиколотки, задниками.

— Мои довоенные. Почти не ношенные.

— Небось велики будут.

Он снял свой сапог, примерил один отцовский и… еле натянул его. Попробовал другой, потопал.

— Не велики? — улыбнулся отец.

— В самый раз. Спасибо, папа.

— Видишь, ноги у тебя за это время немного выросли.

Янек выдвинулся вперед, чтобы его видели, помахал Густлику, но тот ничего не заметил, потому что, склонившись над Лидкой, шептал ей что-то на ухо.

Девушка, кивнув головой, подошла к группе, где стоял советский генерал, и пригласила его на танец. Стоявшие поблизости захлопали в ладоши, а Янек обратился к отцу, продолжая разговор, начатый до этого генералом:

— Папа, о какой школе речь? Я бы хотел, конечно, быть вместе с тобой, но пока война не закончена, пока Польша…

— Я тебя удерживать не буду. Даже если бы и стал, все равно ты имеешь право не послушаться меня.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Янек сделал движение, как будто хотел броситься отцу на шею, но поручник выпрямился и только протянул сыну руку. Они стиснули друг другу ладони — два солдата, два взрослых человека, мужчины. Может быть, и поцеловались бы, но Вест увидел Саакашвили.

— Гжесь!

Григорий сидел у стены, а на соседнем стуле — Шарик, тоже грустный. Григорий, обрадованный, что кто-то прервал его задумчивое одиночество, быстро подошел.

— Хорошо, что вы приехали, потому что Янек… Ну и сапоги! — с восхищением всплеснул он руками.

— У меня подарок и для тебя, — прервал его поручник. — Офицерский ремень.

Григорий двумя руками взял ленту коричневой кожи, вышитую золотистой ниткой, осмотрел, прижал к груди и заговорил по-грузински, по-русски, по-польски:

— Мадлобт, спасибо, дзенькуе! — Снял старый ремень, надел новый, затянулся и стал тонкий в талии, как оса. — А это что? — показал он на латунные полукруглые зажимы.

— Это для сабли.

— Для сабли, — мечтательно повторил Григорий и, достав из несуществующих ножен невидимый клинок, сделал рукой в воздухе несколько движений, размашистых ударов, последний из которых пришелся почти по носу Вихуре, который подошел с двумя красивыми блондинками, похожими как две капли воды одна на другую.

— Ты с ума сошел, грузин? — спросил шофер и начал представлять девушкам своих товарищей: — Поручник Вест, отец Янека… Янек, командир танка… А этот, что махал рукой, — механик Григорий, или Гжесь… Товарищи, позвольте представить: сестры Боровинки, Ханна и Анна.

— Очень приятно с вами познакомиться, — улыбнулся Вест и спросил: — Привезли муку, Вихура?

— Привез, пан поручник, целую баржу, но едва успел с этого корабля на этот бал.

— Совершенно одинаковые… — прошептал пораженный Саакашвили, хватая капрала за рукав. — Обе красивые и совершенно одинаковые…

— Близнецы, потому и одинаковые, — объяснил шофер и тут же стал продолжать свой рассказ: — Едва успел, пан поручник, потому что два диверсанта оказались на барже и украли велосипеды…

— Густлик Елень, — представился девушкам подошедший силезец и подмигнул Вихуре. — Ух, и фантазия у тебя! Что это за диверсанты?

— Одеты были в гражданское. Один потерял шляпу, когда удирал.

— Диверсант потерял шляпу! — не унимался Елень. — Такой болтовней ты не обманул бы даже моей тетки Херменегильды, которая верит всем сказкам.

— …Мина по курсу, но я ее отпихнул, схватил автомат и… — Сморщив курносый нос, он показал, как целился. — Трррах!

— Ой! — негромко вскрикнули девушки-близнецы.

— Прошу прощения, мы все о делах военных, а тут музыка играет. Вы позволите, пани Анна, — поклонился Вихура и слегка подтолкнул Григория, чтобы тот тоже действовал.

Саакашвили пригладил усы на смуглом, потемневшем от волнения лице и наклонил голову, но в то мгновение, когда он уже протянул руки, чтобы обнять партнершу, музыка умолкла.

— Люди!

Подиум оркестра служил трибуной крестьянину из Вейхерова, который несколько дней назад принес экипажу еду к покалеченному «Рыжему». Некоторое время он стоял с поднятой рукой, ждал, пока зал утихнет, а потом громко заговорил:

— За те танки, что полегли на наших полях, мы купим солдатам хотя бы один новый. От Гданьска и Гдыни, от Вейхерова, от кашубов. Дарим, сколько можем!

Он бросил два банкнота на большой поднос, его примеру последовали другие. Одна из женщин сняла перстень, кто-то положил обручальное кольцо. Быстро росла груда злотых, попадались и рубли советских солдат.

— Мне, — говорил Григорий, ожидая танца, — мне так не везет, пани…

— Анна, — подсказала девушка.

— Внимание! — крикнул кто-то со стороны оркестра. — Белый вальс, приглашают дамы.

В зале произошло легкое замешательство. Густлик стал на пути Маруси, но она со смехом оттолкнула его.

— С тобой следующий, — обещала она и пригласила Веста.

Сестры-близнецы быстренько обменялись Вихурой и Саакашвили, и молодые люди могли из этого заключить, что оба они не были совершенно безразличны девушкам. Пары закружились по залу.

— Потанцуешь со мной? — спросила Лидка Янека, дотронувшись до его носа цветком калужницы.

— Конечно. Посмотри, от отца получил, — похвастался он сапогами.

— А помнишь шарф, который я тебе прислала в госпиталь? В знак примирения… После того как вернула тебе рукавицы. — Она откинула слегка голову назад и из-под падающей на лоб пушистой челки кокетливо смотрела ему в глаза. — Я знаю, ты меня любил, и рукавицы могли быть вроде обручального колечка…

— Могу дать тебе эти рукавицы. Они у меня еще сохранились.

— Вместо колечка? — Она тесней прижалась к нему.

Минуту они кружились молча, и зал кружился вместе с ними.

— Нет, — серьезно ответил Янек. — Просто так. Не сердись…

— Я не сержусь. Ты пойми: она сразу после войны уедет. И что тогда?

Он не ответил. Танцевал, глядя в зал поверх головы Лидки, как будто искал кого-то и не мог найти.

Оба генерала наблюдали за танцующими.

— А нас, стариков, не приглашают.

— Такая уж наша судьба, — ответил командир бригады и добавил: — Кажется, пора?

— Пора.

Они подошли к оркестру, поднялись на возвышение, и оркестр в тот же миг замолчал. Трубач заиграл сигнал: «Внимание, слушай мой приказ». Все повернулись лицом к генералам. Один только Густлик быстро прошмыгнул к двери и выскочил на улицу.

— Солдаты, — начал командир бригады, — в результате взаимодействия наших частей, неоднократно проверенного на поле боя, мы решили сегодня отдать общий приказ международного значения…

Дальнейших слов Елень не слышал, потому что во весь дух бежал к немецкому орудию, брошенному в развалинах, но совершенно исправному. Он зарядил орудие подготовленным заранее снарядом и захлопнул замок. И только размотав длинный спусковой шнур и вернувшись под окно бального зала, он с облегчением вздохнул и вытер пот со лба; генерал не только не кончил, а читал еще только пункт первый:

— Присваиваем звание сержанта санитарке Марусе-Огоньку и командиру танка Яну Косу.

Оба названных вышли вперед.

— Есть!

— Естем!

Для них двоих это повышение было неожиданностью. Остальные друзья знали о нем заранее, и Черноусов тут же сменил погоны Марусе на новые, с широкой красной полосой на темной зелени, а Саакашвили молниеносно приметал на погоны Янеку серебряный галун и римскую пятерку.

После аплодисментов и дружеских приветствий генерал стал читать дальше:

— Пункт второй: объявляем о помолвке двух вышеназванных сержантов союзных армий.

— Да здравствуют молодожены! — закричали поляки.

— Ура-а-а! — раскатисто вторили им русские, украинцы, белорусы и кто там еще был.

И как раз в этот момент стоящий под окном Густлик потянул за шнур. В развалинах сверкнуло пламя, и так мощно грохнуло, что со звоном треснули последние стекла, посыпалась штукатурка и слетела со стены гитлеровская ворона над оркестром, обнаружился старый высеченный из камня крест на Гданьском гербе и крыло польского орла.

Музыканты, которым немало всякого случалось видеть на фронте, и глазом не моргнули. Барабан начал отбивать ритм, гармонь и труба запели прерванную мелодию. Опять закружились пары…

— Он меня уже не любит, — жаловалась Лидка, кладя свою голову на плечо грузину. — Единственная надежда, что, когда кончится война, она должна будет уехать.

— У меня ситуация еще труднее, — объяснял Саакашвили. — Мне понравилась Анна, а я объяснился в любви Ханне. Ну как мне теперь быть?

Янек и Маруся молча танцевали вальс и не могли наглядеться друг на друга. Остальной мир кружился вокруг них: зеленые пятна гимнастерок, красные пятна флагов, просветленные лица людей. Они не заметили, как в какой-то момент офицер, в фуражке по-походному, подошел к советскому генералу, отрапортовал и вручил конверт. Они не видели, как генерал сломал печать и, взглянув на текст, попрощался с командиром бригады и вышел. Они не заметили, что по залу из уст в уста передается приказ, чтобы советские солдаты извинились перед девушками, пожали руки танкистам и удалились.

Паркет был уже свободным, когда старшина Черноусое подошел к помолвленной паре и хлопнул Янека по плечу.

— Что, партнершу сменить хочешь? — весело спросил Кос.

— Нет. Мы уходим. На берлинское направление. Прощайтесь.

Молодые окаменели. Охотнее всего они обнялись бы и ласково прижались друг к другу, но между ними уже стояла война, поэтому только тень промелькнула на их лицах и побелела ладони в коротком пожатии, погасли глаза.

— Ян, я каждый день…

— Огонек…

В углу зала Ханя и Аня украшали Григория и Густлика голубыми ленточками, к ним подошел запыхавшийся Вихура, в руках у него была старая, изношенная шляпа.

— Вот смотрите. Не хотели верить, а вот вам доказательство.

— Утихомирься, — прервал его силезец. — Русские на фронт уходят, и Маруся с ними.

Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла в темноте, и только потом взял в руки военную добычу капрала, внимательно осмотрел и заявил:

— Если бы мы не так далеко были, я сказал бы, что где-то тут Черешняк близко.

— Кто?

— Да тот крестьянин, что помог нам под Студзянками. У него был именно такой цилиндр.

25. Томаш и конь

Во время августовского сражения деревня четырнадцать раз переходила из рук в руки, и можно было бы сказать, что в ней камня на камне не осталось, если бы не уцелели стены одной из риг фольварка, сложенные из колотого гранита. До января фронт проходил совсем рядом, солдаты копали окопы, строили землянки и блиндажи, разбирая последние груды на кирпичи и подпаленные балки.

Когда фронт отодвинулся и крестьяне вернулись из-за Вислы в Студзянки, они даже не смогли найти места, где была деревня, разобрать, где чей двор, потому что дороги в снегу были протоптаны другие: от орудий к командным пунктам, от окопов к землянкам, от наблюдательных пунктов к огневым позициям, в общем, такие, какие нужны солдатам. И только когда сошел снег, вылезли крестьяне из землянок, осмотрелись и начали думать и гадать, как и где строиться.

А в это время Черешняку военная машина привезла лес для дома: бревна, тес, а сверх того еще два топора и ящик гвоздей. Одни говорили, что это за сына Томаша, который будто бы был связным у партизан, а другие — что сам старый показал русским, где один немецкий генерал прятал карты.

Черешняк об этом помалкивал, зато от темна до темна не выпускал топорища из рук. Сын, Томаш, на полголовы выше отца, помогал ему, а жена варила им еду. К середине марта, когда в деревню пришли саперы, работа уже далеко продвинулась, и в избе Черешняка стал на постой хорунжий. А в начале апреля, после праздника святого Францишека, Черешняки закончили работу.

День был теплый, на выстиранном дождями небе светило солнце, когда Томаш вынес на крышу шест, разукрашенный красными ленточками, а отец, сдвинув на затылок мятую пропотевшую шляпу, прибил его двумя гвоздями к стропилам.

Он вытер лоб и, улыбаясь, смотрел то на шест, то на сына, сидящего на крыше, и пытался пригладить пальцами развевающиеся на ветру волосы. Сверху были видны неогороженный двор, ящик из-под извести, козлы для дров, разбросанные всюду стружки, а поодаль, среди, засохшего чертополоха, поржавевший плуг. Со стороны поля к дому приближался молоденький сапер с автоматом за плечами и с длинным щупом в руках.

— Закончили, пан Черешняк? — спросил сапер, задирая вверх голову.

— Почти, — ответил тот и дал знак сыну, чтобы слезал.

Сначала вниз по соломенной крыше съехал сын, потом отец. Томаш слегка поддержал его при приземлении.

— Жить можно, за воротник не накапает, — сказал Черешняк, не глядя на солдата. — Он поправил съехавшую набекрень шляпу цвета подсохшей картофельной ботвы и с минуту с гордостью рассматривал свою работу, потом взглянул в поле, на стоявший невдалеке подбитый танк. — Сколько сегодня?

— Четыре, — развернув тряпку, паренек показал взрыватели, обнажил в улыбке зубы. — Поработать еще до захода солнца — и ваше поле будет чистым.

Черешняк постучал в окно, в которое было вставлено только одно стеклышко, а остальные квадраты между переплетами залеплены бумагой и кусками немецкого маскировочного полотна.

— Жена, подавай обед.

Жена приоткрыла раму и подала миску, два ломтя хлеба, две ложки.

— А третью ложку?

— Своей нет? — пробурчала она, и окно с треском захлопнулось.

— Есть?

— Чего стоил бы солдат без ложки, — ответил сапер. — Когда отправлялся на войну, мать дала. — Он вытащил из-за голенища деревянную ложку красивой резьбы, а из кармана — восьмушку хлеба, завернутую в чистую льняную тряпицу.

Они уселись на бревнах, миску пристроили на пни. Томаш уже протянул к миске ложку, но Черешняк остановил его взглядом, перекрестился, подождал, пока хлопцы последуют его примеру. Потом они начали есть неторопливо, по-крестьянски, строго придерживаясь очередности: Черешняк, его сын и сапер, приглашенный в гости. В тишине слышно было только, как хлебали они картофельный суп, как постукивали горшки в доме и радовались весне жаворонки.

По меже подошел молодой офицер. Первым увидел его сапер и, сунув ложку за голенище, встал по стойке «смирно». Черешняки оглянулись и тоже встали.

— Шест, пан хорунжий, — показал старик.

— Я издалека заметил и поспешил, чтобы успеть на обмывание.

— Бедность у нас. В воскресенье святой воды принесу, окроплю.

— А я не святой принес. — Офицер поставил на пенек бутылку.

Томаш по знаку отца отнес миску и тут же вернулся обратно с четырьмя стаканами. Все они были разного цвета и разной формы, но хорунжий разливал поровну, отмеряя ногтем уровень на бутылке. Хорунжий и старик, чокнулись. Хлопцы тоже потянулись за стаканами, но Черешняк остановил их жестом.

— Ты обещал сегодня закончить поле, — сказал он саперу. — Вечером выпьешь. — И крикнул: — Мать, иди же сюда!

Черешняк подал хорунжему еще один стакан, а другой протянул жене, которая, стыдливо отвернувшись, отпила чуть-чуть, скривилась и оставшееся вернула мужу.

Сапер козырнул, взял свой щуп и молча пошел в сторону разбитого танка. Офицер внимательно смотрел ему вслед, угощая табаком хозяина и Томаша.

Женщина, забрав стаканы, вернулась в хату, а мужчины принялись крутить цигарки. Черешняк, ударяя обломком стального напильника о камень, высек искру и зажег фитиль, заправленный в винтовочную гильзу, дал прикурить хорунжему и сам затянулся. Отобрал у сына уже готовую козью ножку из газеты и спрятал за ленту своей шляпы.

Первые затяжки они молчали, а потом заговорил хорунжий:

— Ну как, пан Черешняк? Получили вы землю, построили хату, начинаете заново жизнь?

— Это так, да только нечем пахать, нечего сеять. А если вернется графиня, она не только землю у нас вырвет, но и ноги. — Он щурил глаза на солнце и с беспокойством потирал руки о заплаты на коленях.

— Если вы этого не захотите, то не вырвет, — заметил Томаш.

— Что ты понимаешь? — Черешняк хлопнул парня по спине. — Здесь тебе не партизанский отряд, здесь я, Томаш, лучше тебя разбираюсь.

— Странный вы человек, пан Черешняк: получили много, а все вам еще мало.

— Землю, гражданин хорунжий, всем дают, а некоторых трусливых так даже уговаривают брать, а лес я честно заработал. Целый батальон из окружения…

— Слышал. А когда Томаш в армию?..

— Не пойдет. Мы старые, он у нас единственный кормилец. Пахать надо.

— И не стыдно вам, что мальчишка на вашем поле мины обезвреживает, а вы такого здоровяка дома держите? Я понимаю, пока строились… — Хорунжий замолчал, пожал плечами и, встав, поправил ремень. — Вечером вернусь, — добавил он, уходя.

Черешняк посмотрел ему вслед и тоже пожал плечами.

— Пахать надо, — пробормотал он про себя, а потом обратился к сыну: — Пошли, Томаш, попробуем.

Разбитый танк стоял посредине невспаханного поля. Издали он был похож на причудливую черную скалу, а отсюда, вблизи, казался не таким уж грозным. Сорняк пророс между траками гусениц, на ржавом металле морщились зеркальца воды после недавнего дождя. Из лужицы в лужицу перепрыгивала лягушка, зеленая, как молодой листок, и разбрызгивала по сторонам мелкие капельки.

Острый щуп, раз за разом погружаясь в землю, на что-то наткнулся. Сапер опустился на одно колено. Раздвигая траву, он вспугнул из-под танка глупого маленького зайчонка, который удрал в глубокую борозду у межи. Сапер с минуту наблюдал, как колышется трава над серым, а потом начал осторожно, медленно вывинчивать взрыватель. Он поддался легко, но мальчишечье, совсем еще детское лицо с курносым носом и горстью веснушек покрыли крупные капли пота. Когда он, вот так нагнувшись, стоял на коленях, было видно, что гимнастерка для него слишком просторна, а автомат слишком велик.

Обезвредив мину, он встал, снял фуражку, вытер лицо вынутым из кармана чистым полотенцем и, закрыв глаза, подставил лицо солнцу и ветру. Спиной он опирался на остов танка. Рядом, в цветущем терновнике, сговаривалась пара синиц, и самец пел все громче и громче, казалось, в горле у него играли серебряные колокольчики.

Открыв глаза, солдат оглянулся на избу Черешняков. Над новенькой крышей торчал шест с венком и лентами. Сапер вздохнул, смерил глазами, сколько еще осталось ему работы на этом поле и как высоко стоит солнце, и снова взялся за щуп.

Склонившись и вглядываясь в землю и поблескивающее острие своего щупа, он не заметил, что командир взвода с шинелью через руку и с вещмешком, заброшенным на одно плечо, несет на место своего постоя радиоприемник. Если бы видел, наверное, побежал бы ему на помощь мимо разбитого танка, через разминированное поле. А сейчас хорунжий сам тащил неуклюжий прямоугольный ящик вплоть до того места около хаты, откуда он увидел вдруг три неглубоких отвала земли на ржаной стерне. «Где старик взял лошадь?» — подумал он с удивлением, потому что в деревне не было ни одной.

И тут показался Томаш, низко склонившийся как под огромной тяжестью, с хомутом наискось груди. Он упирался ногами в землю, веревками без валька тянул плуг, который направлял отец.

— Пан Черешняк! — окликнул хорунжий.

Плуг остановился. Старик медленно разогнул спину.

— Что? — спросил он охрипшим голосом.

— Вечер.

— Вечер? Ну, тогда конец. Выпрягайся, Томусь.

Оба подошли к офицеру, и в этот момент что-то сверкнуло, они услышали взрыв и короткий крик. Тучка серой ныли повисла над разбитым танком.

— Черт! — выругался хорунжий.

Бросив приемник и вещи на землю, он побежал через поле в сторону, где раздался взрыв.

После ужина жена Черешняка понесла корм поросенку, а мужчины остались в избе. Карбидная лампа своим ярким пламенем рассеивала мрак. Томаш чинил простреленную гармонь, которую купил на рынке в Козенице у раненого красноармейца. Затыкая пальцами дыры, он пробовал проиграть несколько тактов. Старик скобелем стругал валек.

Хорунжий в задумчивости оперся головой о ладони, а локтями о стол, сколоченный из досок. На столе лежало несколько картофелин в мундире, половинка солдатского хлеба, стояла банка консервов, разрезанная надвое. И одиноко лежала ложка — резная деревянная ложка молодого сапера.

Черешняк продолжал рассказывать неторопливо, с паузами, обстругивая для валька кол:

— …После боя я не хотел даже и напоминать, а генерал меня догнал и говорит: «Заслужил»… — Упала толстая стружка, блеснуло лезвие. — «Ты заслужил, как никто другой. Вот тут квитанция на дерево, бери». Так и сказал. И орден я должен был получить, но они сразу пошли дальше, на Варшаву.

Хорунжий слушал и не слушал. Потянулся за ложкой сапера, взял ее в руку.

Черешняк прервал свой рассказ, потер заросший подбородок и сказал:

— Выживет.

— Конечно, выживет, — ответил хорунжий, — только без кисти останется. Поплачет его мать! Такой молодой…

— Пан хорунжий! — шепотом заговорил Черешняк. — У меня ведь было двое сыновей, остался один. Но я уже свое отплакал. Надо сеять. Пахать и сеять. — Он ударил кулаком по столу, глянул на сына и крикнул: — Да перестань ты пиликать!

— Гармошка-то пулей пробита. Вот починю, по-другому запоет.

— Да вы, пан Черешняк, не сердитесь. Я ничего не прошу, ничего не требую, — сказал хорунжий, взглянул на часы и буркнул: — Черт! Уже передают известия.

Протянув руку к подоконнику, он включил приемник, настроил его и поймал последние фразы сообщения:

«…Вместе с советскими войсками в боях за освобождение Гдыни и Гданьска принимала участие 1-я танковая бригада имени Героев Вестерплятте. На Длинном рынке, на башне старинной ратуши, при звуках национального гимна был поднят польский флаг. Гданьск, когда-то наш, снова стал нашим…»

— Моя бригада! — не выдержал старик.

Он хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой и замолчал. Не слышал ни гармошки, ни жены, просившей его о чем-то, а только исступленно строгал. Пахнущие лесом стружки свивались в спирали, падали на пол и там, в тени, белели, как бумажные цветы.

Закончив, Черешняк осмотрел валек при свете, поставил его в сени и тоном, не терпящим возражений, распорядился:

— Пора спать!

Лег он первым. Другие, уже давно заснули, а он все ждал, когда его одолеет сон. Задремал, казалось, ненадолго, но, когда очнулся, было уже далеко за полночь. Ему не нужны были часы, чтобы определить время, потому что свет месяца через единственное стеклышко в окне падал ему прямо в лицо. Он лежал, нахмурив лоб, с открытыми глазами, прислушиваясь, как дышит жена.

Потом встал, тихо подошел к окну, открыл его и посмотрел на поле, перерезанное узкой полосой вспаханных борозд. На отшлифованной поверхности плуга поблескивал свет.

Он глубоко вздохнул раз-другой, вернулся назад и, остановившись у постели сына, долго думал, так долго, что со двора потянуло предрассветным холодом. Тогда он приподнял полу куртки, которой был прикрыт Томаш, чтобы увидеть его лицо. Парень неспокойно пошевелился во еле, отбросил в сторону тяжелую руку, стиснул и вновь разжал кулак. Вторая рука лежала на подушке. Отец решился — перекрестился, осенил крестом и сына и начал будить его:

— Вставай.

— Зачем? Так рано?

— Вставай, — упрямо повторил отец. — В армию пойдешь.

Томаш сел, удивленно потряс головой.

— Я же был, и меня уволили. Я им сказал, как вы приказали…

— Но! — грозно поднятая рука прервала разговор.

Проснулась мать, быстро перекрестилась, набросила через голову юбку и встала.

— А ты чего вскочила?

— Приготовлю что-нибудь на дорогу.

Гремя горшками, она начала суетиться в темной кухне.

Скрипнула дверь, и из соседней комнаты выглянул разбуженный хорунжий.

— Что-нибудь случилось?

— А, случилось, — заворчала Черешнякова. — Старый ошалел, сына гонит.

— Куда?

— В Гданьск, в танковую бригаду, — объяснил Черешняк.

— Как я туда попаду? — со злостью заворчал парень, натягивая брюки.

— Висла тебя доведет. Да я и сам покажу дорогу.

К восходу солнца оба Черешняка были уже в нескольких километрах от дома. В коротких лапсердаках, босиком, перебросив ботинки за шнурки через плечо, шли они широким шагом по противопаводковому валу вдоль Вислы. Томаш нес за спиной небольшой мешок с запасами, а у старика в руках был длинный прут. Они не разговаривали, да и о чем говорить? Никаких помех в пути они не встречали вплоть до того момента, когда увидели перед собой полосатый шлагбаум и часового.

Они подошли, не замедляя шага, и отец нырнул под бревно на другую сторону. Русский солдат преградил ему дорогу штыком.

— Куда?

— Здравствуй, товарищ, — поприветствовал его по-русски старый Черешняк. Сделав еще полшага вперед, он одной рукой отвел острие штыка, с поклоном приподнял шляпу и начал объяснять, мешая русские и польские слова:

— Лачята[14] нам учекла, корова удрала. Не видел? Лачята, туда…

— Корова ушла, — часовой кивнул головой. — Вон там, — показал он на пасущуюся вдали скотину.

Черешняк еще раз отвесил поклон, кивнул головой сыну, и оба двинулись рысью прочь. Однако удалившись на безопасное расстояние, они пошли тише, вернулись к ритмичному, широкому шагу людей, устремленных к далекой цели.

— Из-за этой твоей железки меня аж пот прошиб, — сказал отец. — Не надо было брать.

— В дупле бы оно заржавело, — ответил Томаш и, засунув руку под куртку, поправил на животе оружие. — Может, еще пригодится.

Прошло три, а может быть, четыре часа, как старый вдруг засеменил, ну прямо как в польке. Томаш сменил ногу раз и другой, все старался попасть в ритм, но напрасно. Отец, видно, что-то в уме подсчитывал, прикидывал, беззвучно шевеля губами, и то замедлял, то ускорял шаг вслед за своими мыслями.

— Все-таки трудно с вами, отец, в одной упряжке… — пробормотал Томаш.

— В упряжке должна быть лошадь, — ответил старый. — Человек не годится. Вчера за полдня мы с тобой только три борозды вспахали.

Какое-то время они шли молча. Черешняк пошел быстрее. Сын следовал за ним, все увеличивая шаги, и, когда отец внезапно остановился, он чуть не налетел на него. Видя, что старый остановился, сын снял со спины мешок с запасами, начал развязывать веревку.

— Ты что? Проголодался? Еще не время.

Черешняк двинулся вперед, а Томаш снова забросил мешок за спину.

— У них не только танки, — начал отец, замедляя шаг. — У них есть машины. И лошади тоже.

— У кого?

— В бригаде, у генерала.

— А зачем им? — безучастно спросил Томаш.

— Наверное, если мотор испортится… А может, продукты на кухню возят: картошку, хлеб, капусту.

— Эх, в животе начинает бурчать.

— Купим где-нибудь хлеба. А сухари на потом.

Хлеба купить было негде, но старый все не давал остановиться и неутомимо топал вперед. Остановились они только под вечер, когда наткнулись на песчаном большаке на грузовик с продырявленными задними колесами, сильно накренившийся набок. Шофер сидел и ждал лучших времен, потому что домкрат он как нарочно одолжил приятелю, а в эту сторону никто не ехал. Черешняки помогли ему разгрузить машину, поднять и снова нагрузить, за что получили по два ломтя хлеба с консервами, и всю ночь спали на мешках с крупой в кузове мчавшегося грузовика, а утром, намного приблизившись к цели, тепло попрощались с водителем.

На скромном костре из сухих шишек сварили пшено, высыпавшееся из одного дырявого мешка, и пошли дальше.

Вскоре им опять посчастливилось: попался небольшой поселок над самой Вислой, а в нем на окраине — магазин. Когда они толкнули дверь, у входа зазвонил колокольчик, на пороге магазина появился хозяин, но полки были почти пустые: черный гуталин, желтые шнурки для ботинок да на прилавке большая стеклянная банка с солеными огурцами.

— Благослови вас господь. Дайте, пан, буханку, — сказал отец, снимая шляпу.

— Хлеба нет.

Старый потянулся к банке, покопавшись в ней, выбрал самый большой огурец, отгрыз половину, остальное отдал сыну. Вытерев пальцы о полу пиджака, он вытащил мешочек, висевший на груди, а из него свиток банкнот и положил одну бумажку на прилавок.

— Нам бы хлеба…

— Утром был, сейчас нет. — Продавец стукнул ладонью по доске прилавка.

Черешняк метнул второй банкнот, выждал немного и пристроил рядом третий.

Хозяин, внимательно наблюдая, подвинул руку ближе к деньгам.

— Могу дать половину, — предложил он.

— Целый, — потребовал Черешняк, кладя четвертый банкнот и прикрывая все четыре ладонью.

Продавец нырнул под прилавок, достал круглый хлеб. Томаш забрал у него буханку, сунул ее в мешок, а старый быстро отдернул руку с деньгами, оставив на прилавке только один банкнот. Хозяин схватил длинный нож для хлеба, стукнул им по прилавку.

— Остальные! — грозно потребовал он.

— Остальные вам не причитаются. Благослови вас господь.

Старый наклонился, нахлобучил шляпу на голову. Хозяин смерил молодого глазами, сделал шаг, чтобы выйти из-за прилавка, но, поразмыслив, отступил и махнул рукой, дескать, ладно. Томаш наклонил голову и вместе с отцом вышел.

Хозяин подошел к окну и наблюдал, в какую сторону они пойдут. Потом сплюнул на давно не подметавшийся пол, надел шапку и, повернув ключ в дверях, быстрым шагом пошел улицей в сторону поселка.

Черешняки, поев хлеба с луком, шли дальше широким трактом, с левой стороны его тянулся лес, а с правой, внизу, была видна Висла. Томаш время от времени поглядывал назад. Они как раз вышли на солнце из тени ив, когда он, не меняя шага, потянул за рукав отца, шедшего впереди.

— Отец…

— Что?

— Трое на велосипедах едут. Нырнем за деревья?

Черешняк остановился, посмотрел, задумался на мгновение и, не говоря ни слова, спокойно двинулся дальше. Томаш — за ним. Велосипедисты подъезжали все ближе, они уже почти догоняли, но старый как будто не видел их. Один из велосипедистов — хозяин магазина — немного замедлил ход, а двое, худой и толстый, съехали на левую сторону дороги. Они сильнее налегли на педали, опередили и, соскочив с седел, поставили велосипеды под ивой.

— Расстегни куртку, — не поворачивая головы, сказал отец.

В десяти метрах сзади их подстерегал хозяин магазина с тяжелым насосом в руках, а впереди преградили им дорогу эти двое. Они стояли на расставленных, чуть согнутых ногах, и когда отец и сын подошли ближе, те как по команде выхватили ножи.

— Гони всю монету, — приказал худой.

— А вот этого не хочешь? — Томаш распахнул куртку и блеснул автоматом. — Бросай ножи и три шага назад… А теперь мордой вниз и лежать. Ты тоже! — крикнул он пятившемуся назад хозяину магазина.

Тем временем отец поднял ножи, пальцем попробовал лезвия. Один он закрыл и спрятал в карман, а с другим в руке приблизился к велосипедистам.

— Вот этот велосипед совсем никудышный, — сказал он со вздохом и перерезал ножом шины на дамском велосипеде хозяина магазина. — Да поможет вам бог, — добавил он вежливо на прощание, когда они оба с сыном устраивались на сиденьях.

— Плохо они воспитаны, — заявил Томаш, потому что ни один из лежавших не поднял головы.

На велосипеде, даже если дорога песчаная, а тропинка узкая и извилистая, ехать намного быстрее, чем идти пешком. Впрочем, дорога вскоре слегка изогнулась и вывела на шоссе. Старый поправил шляпу, склонился над рулем и сильнее нажал на педали. Томаш следовал за ним сзади на расстоянии колеса. Они обгоняли конные повозки, а однажды, едучи под уклон, даже обогнали грузовик. Так доехали они до таблички с Надписью: «Гданьск, 172». Из-под надписи едва заметно проглядывали замазанные свежей краской буквы: «Данциг».

За табличкой был пригорок, и с него они вновь увидели Вислу и город, лежащий у самой реки. Шоссе вело вдоль реки, влево не было ни одного поворота, поэтому хочешь не хочешь пришлось им ехать по городу.

Весь берег в этом месте был каменный, а улица выложена квадратными плитами. Через каждые два метра торчали железные пни, и к двум из них толстыми канатами была пришвартована баржа. На баржу вели мостки для входящих на палубу и сходящих с нее. Невысокий, коренастый капрал в промасленном тиковом комбинезоне руководил погрузкой мешков с мукой. Черешняки остановились и прислушались, как он грозно покрикивает на рабочих и помогающих им солдат.

— Подержи, Томек, — приказал отец, слезая с седла, и подошел ближе. — Пан капрал… — обратился он, но тот даже не оглянулся, наверно, не слышал, что к нему обращаются.

— Пан сержант… — громче сказал Черешняк, подождал минуту и крикнул: — Пан поручник!

— Звания, гражданин, не различаете? — Капрал повернулся. — Я не поручник.

— Но наверняка будете. С такой внешностью.

— Что надо, отец?

— Возьмите с собой, пан капрал.

— Не могу, транспорт военный.

— Так ведь не оружие, а только мука.

— Откуда вы знаете?

— Вижу.

— Это еще ничего не доказывает. А может, в муке гранаты?

— А может, я сына везу в Гданьск, в армию?

— Для этого есть военкоматы. — Капрал шмыгнул веснушчатым носом и исподлобья взглянул на собеседника.

— А я хочу в свою танковую бригаду.

— А почему эта наша бригада должна быть ваша?

— Потому что я под Студзянками провел на помощь батальону Баранова танк под номером «102».

— «Рыжий»!

— Не было там рыжего. Поручник, который командовал, был черный, а другой, у радио, — светлый как лен…

— Этот светлый теперь командует… Быстрее вы с этими мешками! — поторопил он грузивших и добавил: — Теперь я в этом экипаже. Капрал Вихура.

— Черешняк. — Старый приподнял шляпу.

— Ну что ж! Если в нашу бригаду, то садитесь. Где сын?

— Томек! Ну иди же сюда.

— Подождите, — капрал задержал подошедшего, пощупал мускулы. — Может, он нам поможет?

— Это можно. Помоги им, Томаш. — Черешняк взял велосипеды, ловко провел их по мосткам и уложил на палубе около штурвальной будки.

Томаш широким шагом направился к открытым дверям склада. Ему взвалили на спину мешок, а он взял еще и второй под мышку и направился по мосткам на баржу.

На этой груженной мешками с мукой барже, которую тащил маленький, но густо дымящий и черный как смоль буксир, плыли они вечер, всю ночь и еще половину следующего дня. И плыли бы, может, до самого Гданьска, если бы Томаш не перестарался сверх меры. А началось с того, что у солдат была гармошка, они совали ее друг другу в руки, пробовали играть, но ничего не получалось.

— Дайте-ка сюда, — сказал Вихура. — Я спрошу гостей. Крестьяне любят играть…

Он взял инструмент и направился вдоль борта на корму баржи, где у штурвальной будки сидели на своих куртках Черешняки.

— Умеете играть, отец?

— Сын умеет.

Томаш молча взял гармонь, сделал несколько переборов, и лицо у него сразу просветлело. Он подмигнул капралу и после лихого вступления запел:

Сундучок стоит готовый,
Сундучок уж на столе.
Принеси мне, моя люба,
Ты его на поезд мне.

Капрал усмехнулся, оперся о пестро выкрашенную будку и начал в ритм постукивать по жестяной крышке.

Буксир предупреждающе прорычал сиреной, но Томаш продолжал играть:

Будут обо мне девчата плакать,
Что я с ними…

Со стороны буксира раздалась резкая автоматная очередь, за ней вторая и третья.

— В чем дело? — закричал Вихура тем, кто находился на носу, вытаскивая из кобуры пистолет.

— Мина! Мина по курсу! — закричали в ответ солдаты.

Буксир резко повернул, потащил баржу наискось вправо, но было уже слишком поздно, и левый борт все ближе и ближе подплывал к торчащему из воды полукругу мины.

— О черт! — выругался Вихура, схватил шест и, широко расставив ноги, стал у борта.

Черешняк крестился и шептал одними губами молитву. Томаш спрятал за себя гармонь, как будто хотел прикрыть ее собственным телом. Мина продолжала приближаться, толстые рога взрывателей грозно торчали в сторону. Вихура мягко дотронулся шестом до металлического корпуса, нажал.

— Только бы не выскользнула, — прошептал старый.

Капрал, отпихивая мину, сделал несколько шагов вдоль борта к корме. Потом с огромным трудом, как будто шест стал вдруг намного тяжелее, вытащил его и сел, потому что страх подкосил ему ноги.

— Господи, если бы я задел какой-нибудь из этих пальцев…

— Кто другой задел бы… — с уважением сказал Томаш.

— С буксира стреляли, чтобы сдетонировать, но в нее трудно попасть. От нее люди могут еще погибнуть.

Томаш встал так стремительно, что пискнула гармонь. Достал из-под полы куртки свой автомат и, набросив ремень на локоть, лег на корме, готовясь стрелять.

— Подожди немного, — сказал Вихура и закричал солдатам: — Ложись, все ложись!

Томаш, не взглянув назад, прицелился. Ствол автомата ходил вниз и вверх в ритме мягкой волны от винта. Томаш попробовал следовать за целью, но не вышло. Тогда он расслабил затвердевшие мускулы. Набрал в легкие воздуха, выдохнул и задержал дыхание, начал мягко нажимать на спуск и снова отпустил.

Еще раз вдох, выдох и вновь нажал на спуск. Мушка снизу, от волны, подошла к темной полоске взрывателя, и одновременно раздалась очередь. Долю секунды он ждал, видя, как пули высекают искры из корпуса мины и…

Взрыв!

Столб воды пошел вверх, потом раздался грохот, волна подбросила баржу. Старая вислянская баржа охнула, как живая, затрещала всеми своими шпангоутами. Долетели далекие брызги, упало несколько жужжащих осколков. Эхо повторило грохот, и опять наступила тишина.

Вихура встал, толкнул ногой осколок. Посмотрел на пустое место, где минуту назад лежал Томаш. Растерянно оглянулся вокруг и увидел, что стрелок уже вновь сидит у рулевой рубки, а на коленях у него блестит клавишами гармонь.

— Вот это да! — подходя ближе, с удивлением сказал Вихура. — В бригаде только Кос мог бы с тобой сравниться.

— Насчет гармошки?

— Нет. Насчет стрельбы.

Оба Черешняка усмехнулись, а Томаш, тихонько наигрывая, высвистывал мелодию через щербинку между передними зубами.

— Подожди! — Вихура энергично схватил его за руку. — Где автомат? Откуда у тебя оружие, если ты еще не в армии?

— Нет у меня оружия, — ответил Томаш, и лицо его окаменело.

Они долго мерялись взглядами. Наконец Вихура медленно встал, с усилием изобразил на лице улыбку.

— Ну, нет так нет. Будет подходящий случай — найдем.

Засунув руку в карман, он медленно пошел на нос баржи к своим солдатам. Оттуда он с беспокойством посматривал в сторону пятнистой рубки, закусив губу, а потом присел на корточках за якорным подъемником и покрутил ручкой полевого телефона.

— Буксир? Говорит Вихура. Капрал Вихура. Причальте в ближайшем городе, где есть гарнизон…

Моторист на буксире даже не спросил почему, а только подтвердил получение приказа.

Шли еще, может быть, полчаса, держась самого глубокого фарватера, а потом впереди показались город и небольшая пристань. Буксир просигналил гудком и вместе с баржей свернул на мелководье. Баржа шла теперь все ближе и ближе к берегу. Над водой нависали ветви деревьев. Оба Черешняка, внимательно наблюдая за обстановкой, переглянулись и поняли друг друга.

— Жаль гармошку, но надо.

— Раз надо, так надо. Только подсади меня, Томаш, а то не допрыгну.

Когда мощный сук дерева проплывал над палубой, Томаш подсадил отца. Ветка сбила шляпу. Старый подтянулся, сел верхом в простонал с отчаянием:

— Держи ее!

— Держу, — буркнул сын, зацепившись одной рукой и ногой за сук, а другой рукой хватая с палубы один из велосипедов.

Солдат на носу щелкнул затвором винтовки и крикнул:

— Они удирают!

Вихура сорвался с места, побежал к корме. Наклоненный ясень, в кроне которого как два индюка трепыхались беглецы и поблескивали велосипедные спицы, уплывал все дальше. Капрал достал пистолет, но даже не поднял его и остановил уже целившегося солдата.

— Не надо. Людей жаль, а к тому же этот молодой слишком хорошо стреляет… — Вихура огляделся и положил руку на руль велосипеда, прислоненного к рулевой рубке. — Велосипед — наш военный трофей. Велосипед и шляпа… — Он поднял с палубы порыжевший, выцветший от солнца и дождей головной убор старика. — Беги на нос, — приказал он солдату, — дай знать на буксир, что причаливать не надо. Будем шпарить прямо на Гданьск.

Небо едва лишь посерело, когда Черешняк разбудил сына.

— Поспали бы, отец, еще немного.

— Голове холодно.

— Кафтаном прикрыть можно.

Молодой высунулся из ямы, сделанной им в стогу прошлогоднего сена. Где-то совсем невдалеке коротко проворчала очередь, затем другая, потом охнула граната. Через минуту все повторилось, но уже ближе.

— Поедим позднее, — предложил старый.

— Ладно, — согласился сын.

Они соскользнули на луг и торопливым шагом двинулись прямо через кусты, лишь бы подальше от выстрелов.

Постепенно посветлело и затихло. Над говорливым, чистым ручейком они сгрызли по сухарю, запили водой и уже в лучшем настроении поехали по укатанной тропинке, бежавшей рядом с полевой дорогой. Томаш крутил педали, отец сидел перед ним на раме велосипеда, беспрестанно ерзал и язвил:

— И надо тебе было, Томаш, эту мину ухлопать! Пусть бы плавала себе, мы же ее объехали. А теперь вместо того чтобы сидеть на палубе… со всеми удобствами…

— Если вы, отец, не перестанете вертеться, мы полетим в канаву.

— Как же тут не вертеться! Если не вертеться, так эта труба мне зад поперек перефасонит… — Подскочив на ухабе, Черешняк не докончил фразу, охнул и немного спустя добавил: — И один велосипед пропал.

Томаш вдруг разразился смехом.

— Что тут смешного?

— Да мне, отец, волосы со лба прямо в нос лезут, — продолжал сын хихикать, и старый начал ему вторить тонким голосом.

Так, смеясь, они съехали с горки. Тропинка свернула в веселую, бело-зеленую березовую рощу, а там поперек тропинки лежал пень. Томаш резко затормозил, велосипед занесло, и они полетели на землю. Они еще лежали, когда из-за деревьев выбежали два немца — маленький фельдфебель и высокий солдат.

— Хальт! — закричали они, целясь из автоматов в лежащих. — Кляйдер вег![15]

Черешняки, растянувшиеся на земле, подняли вверх руки, не зная, что им еще делать.

— Давай, давай, — объяснял фельдфебель и, расстегивая пуговицы своего мундира, жестами показывал, чего он хочет. — Бистро! — топал он ногами, с беспокойством оглядываясь назад.

Отец и сын выкарабкались из-под велосипеда, поднялись с земли и начали стягивать с себя свои пиджаки.

— Велосипед отнимут и нас убить могут, — бормотал отец.

Томаш попытался выхватить свой автомат, но зацепился мушкой за подкладку. Высокий немец успел подскочить и вырвать у него из рук оружие.

— Партизанен, бандитен, — цедил он сквозь зубы и медленно поднимал свой автомат, держа палец на спуске.

Фельдфебель остановил его и, приложив палец к губам, приказал:

— Мауль хальтен![16]

Вскоре Черешняки оказались раздетыми до подштанников. Немцы жестами приказали им лечь на землю, а сами, продолжая угрожать автоматами, молниеносно разделись. Какое-то мгновение казалось, что вот сейчас они все вместе отправятся купаться, но фрицы поспешно схватили крестьянскую одежду. Они выхватывали друг у друга штаны, рубахи, пиджаки. Наконец они кое-как оделись и, забрав велосипед, двинулись в ту сторону, откуда приехали наши герои.

— Мауль хальтен! Руэ![17] — продолжали покрикивать немцы уже из-за деревьев.

Черешняки некоторое время продолжали лежать неподвижно, потом, приподняв голову, они осмотрелись по сторонам, и наконец Томаш, взяв немецкие брюки и сапоги с короткими голенищами, осторожно пошел по тропинке. На краю березняка, в траве, он с удивлением увидел автоматы — свой и два немецких. Томаш схватил ППШ, щелкнул затвором, но было уже поздно: немцы достигли вершины пригорка и в этот момент уже скрывались за горизонтом. Томаш собрал оружие и вернулся обратно, застав отца сидящим на пне, уже одетым в фельдфебельский мундир, затянутым ремнем и даже в фуражке.

— Фасон хороший, — поворачиваясь во все стороны, демонстрировал старый, — только цвет паскудный, и этих вот ворон надо выбросить, а то далеко не уйдешь… — Он внезапно замолчал, бросил нож, которым приготовился спарывать орлов, и с помертвевшим лицом поднял руки.

— Вы что, отец?

— Бросай, Томаш, эти автоматы, бросай, говорю, на землю, — приказал он сыну.

Томаш положил оружие в траву и, оглянувшись, увидел четыре ствола и четырех советских солдат. Один из них поднял с земля немецкий мундир и бросил его Томашу.

— Пошли, фрицы. Гитлер капут!

Не говоря больше ни слова, солдаты вывели захваченных из березняка на полевую дорогу. Томаш искоса взглянул на отца, похож ли тот на унтер-офицера, и даже испугался — до того он был похож. Хоть и немолод, но для фельдфебеля конца войны он вполне подходил.

— Надо им сказать, что мы поляки, — предложил сын.

— Храни нас господь, — услышал он шепот в ответ. — Таких поляков, что служат у немцев, они прямо на месте…

Не прошло и пяти минут, как они дошли до шоссе, где ждал довольно большой отряд пленных, выстроенных в шеренги по четыре для марша. Присоединив к ним двух новых, один из солдат, захвативших Черешняков в плен, крикнул:

— Готово!

— Шагом марш! — раздалась команда в голове колонны.

Колонна двинулась. Немец, шедший рядом с Черешняками в шеренге, повернул голову к старику и тихо спросил:

— Вас только что схватили, господин унтер-офицер?

— А пошел ты, — ответил Черешняк и показал немцу язык.

Колонна миновала дорожный знак с надписью на русском и польском языках: «Гданьск, 63».

— Уже близко, — вздохнул старый. — Только этот анцуг мне не нравится. — И он сорвал с груди подпоротого орла.

После вечера с помолвкой время для экипажа «Рыжего» тянулось бесконечно долго. Генерал обещал, что направит их в штаб 1-й армии следом за четырьмя ранее отправленными туда танками, но последнее время был очень занят чем-то, и танкистам не удавалось его нигде увидеть.

А тем временем, как это бывает в тыловых гарнизонах, их назначали то на работы в машинном парке, то в караул, а чаще всего, принимая во внимание наличие Шарика, охранять работавших на улицах города пленных немцев. Служба эта была не тяжелая, зато малоинтересная. Сиди на руинах разрушенного дома и подставляй лицо солнцу. Густлик со скуки посвистывал и напевал. Григорий морщил лоб и в десятый раз рассказывал Янеку:

— Я пригласил Аню, но объявили белый вальс и они с Ханей поменялись. А я сразу не сообразил, что мне делать.

— Какая тебе разница? Бросайся на колени перед той, что будет идти с левой, ближе к сердцу, стороны, — посоветовал Густлик. — Раз не можешь их различить, значит, тебе все равно, какую из них любить.

— Нет, мне не все равно. Я люблю одну, а не другую.

— Она тебе дала ленточку.

— Тебе другая тоже дала. И обе одинаково голубые.

— Пометь ты свою возлюбленную как-нибудь и замолчи наконец, — разозлился Янек.

— Как ты можешь так говорить? — поразился грузин.

— Не сердись. — Кос обнял его за плечи. — Просто не могу я так больше… Маруся, девушка, на фронте, а мы, здоровые лбы, заняты этим дурацким делом. — И он пнул ногой остатки стены.

Куски кирпича полетели вниз по груде битого камня. Работавшие на расчистке улицы немцы подняли головы и приостановили работу, удивленные.

Из разбитых ворот вышла худая женщина в черном платье, подошла к одному из пленных и, не отдавая себе отчета в том, что это немец, заговорила с ним:

— Извините, но у меня пропал сын, Маречек. Может быть, вы видели?

И сразу же пошла прочь.

— Цу арбайт, шнель![18] — крикнул Янек, кладя руку на автомат, и немцы вновь взялись за работу.

Вдоль улицы приближалась новая маленькая колонна пленных немцев под охраной советского солдата. Янек и его друзья даже не взглянули в их сторону, но, когда немцы уже прошли мимо них, из колонны раздался голос:

— Панове!

Густлик оборвал песню, все встали и с удивлением посмотрели в ту сторону.

— Черт возьми, да ведь это Черешняк! — первым узнал старика Елень и стремительно побежал вниз, а за ним и весь экипаж.

— Постой! — остановил грузин отряд.

— Что случилось, пан Черешняк?

— Ошибка вышла. Выручите нас с сыном, ради бога.

— Это поляки, — сказал Янек солдату по-русски. — Наши друзья. Отпустите их.

— Пленные, а не друзья, — ответил тот. — Нельзя.

— Не отпустишь?

— Нет, — резко ответил солдат.

— Погоди, — вмешался Густлик в назревавший конфликт. — Давай махнемся. Двух дашь, двух возьмешь. Закуривай, — угостил он солдата трофейными папиросами.

— А хороших дашь?

— Не хуже этих твоих.

Густлик выбрал из «собственных» немцев двух самых крупных и приказал им встать в строй. Группа со строгим солдатом двинулась дальше, а Черешняков Елень провел на верх осыпи и усадил там.

Он вытащил из кармана кусок хлеба, разломил его пополам и протянул отцу и сыну. И некоторое время смотрел, как они с жадностью едят.

— А теперь рассказывайте по порядку, как было дело, но только истинную правду.

— Истинную правду?

— Как у приходского священника на исповеди.

— А по правде было так… — начал Черешняк, со смаком пережевывая кусок черного хлеба.

Они так заслушались рассказом Черешняка, что даже не заметили, как узким коридором среди груд щебня, по расчищенной уже мостовой подъехал грузовик с Вихурой за рулем. Лидка стояла в кузове, держась одной рукой за кабину шофера, а другой издали махала экипажу.

— Наши уже установили дружеские отношения с немцами, — поморщился генерал, сидевший около водителя.

И только когда Вихура загудел и машина остановилась, экипаж сорвался со своих мест.

— Смирно! — Янек подошел, чтобы доложить, но генерал остановил его энергичным движением руки.

— Ваш рапорт рассмотрен, и вопрос решен положительно. Завтра утром отправляетесь на фронт. «Рыжий», машина Вихуры, а на ней штабная радиостанция с радисткой. — Генерал показал на Лидку. — Вы только должны подобрать себе четвертого в экипаж. Коса назначаю командиром, он доставит всю группу в штаб Первой армии.

— Ура-а-а-а! — разом крикнули все трое.

— Мне только не нравится, что вы так быстро сумели забыть о войне. За прошедшую ночь пять раз стреляли в Гданьске, было два нападения на пригородных шоссе, в лесах полно недобитых немцев из рассеянных частей вермахта, в развалинах парашютисты, а вы тут болтаете с немцами.

Танкисты улыбнулись, а старый крестьянин сделал шаг вперед:

— Черешняка не узнаете, пан генерал?

— В самом деле! А почему вы в таком виде?

— Благослови вас господь, — крестьянин стиснул руку командиру. — Не одежда делает человека. Ее сменить можно. А я вот сына в армию привел.

— Большой путь проделали. А почему бы вам на месте не сделать это?

— Хотелось, чтобы в хорошие руки попал, пан генерал. Двое у меня их было. Одного немцы убили, только этот остался. — Потянув командира за рукав, он отвел его немного в сторону и начал что-то ему объяснять.

— Это ты захотел к нам? — спросил Янек Томаша.

— Нет. Отец так велит.

Члены экипажа стояли напротив Томаша и испытующе рассматривали его. Томаш тоже смотрел на них.

— Щербатый, — заявил Григорий.

— Нет, — возразил ему Янек. — Это у него специально, чтобы лучше было свистеть.

— По-моему, слабоват он, — сказал Густлик.

Насмешки рассердили новенького. Резким движением он сбросил немецкий мундир и швырнул его на землю. Затем стащил с себя рубаху и стоял теперь перед ними с взлохмаченными волосами, полуголый, демонстрируя свои мышцы. Густлик слегка коснулся его плеча.

— Снаряд поднимет.

Шарик, бегавший среди развалин по своим делам, вернулся, радостным лаем приветствовал генерала, подбежал к экипажу, но, учуяв Томаша, заворчал и взъерошил шерсть.

— Собака на него ворчит, — констатировал Саакашвили.

Томаш присел, улыбнулся и протянул ладонь. Шарик успокоившись, замахал хвостом, потерся о руку новенького.

— Может, и хороший человек, — сказал грузин.

— А что ты умеешь? — спросил Янек.

— На гармошке немного играю, стреляю…

— Даже стреляешь? — рассмеялся Густлик.

Он подошел к новенькому, пощупал мышцы. Постучал по груди, как это делают доктора, но только сильнее. Томаш не понял шутки и, решив, что это драка, со всего маху ударил силезца. Тот пошатнулся и занес кулак для ответного удара.

— Густлик, оставь — тихо приказал Янек, бросив взгляд в сторону генерала.

— Собираетесь драться? — спросил у Коса подошедший Вихура. — Правильно. В экипаж к вам он не годится, потому что стреляет лучше тебя.

— Не умничай, — оборвал его Янек и взглянул на Томаша со злостью и в то же время с интересом.

А невдалеке старый Черешняк объяснял командиру бригады:

— Чужому бы я не сказал, а пану генералу, как отцу родному… За то время, что Гитлер у нас правил, немцы отобрали у нас кобылу в яблоках, коровенку, три свиньи, хороший топор, четыре заступа.

— Пан Черешняк…

— И если бы сыну попались…

— Ну подумайте сами, как они ему попадутся, как он узнает ваш топор или заступ в такой большой стране, как Германия?

— Ну если этот ему не попадется, а встретится похожий…

Генерал остановил его жестом и, повернувшись в сторону экипажа, спросил:

— Возьмете четвертым этого малого?

— Да не такой уж он малый… — пробурчал Елень.

— Томаш звать его, — добавил старый.

Янек взглянул на Густлика, затем на Григория. Те пожали плечами.

— Играет на гармошке, — пробурчал грузин.

— Чего не умеет, научите. Экипаж должен быть укомплектован.

— Возьмем, гражданин генерал, — согласился Янек, искоса взглянув на Вихуру.

— Ладно, берем его, — заявил генерал Черешняку.

— А если конь у пана генерала и не очень похож на нашего, но пригоден для пахоты, я бы с удовольствием взял его. Зачем конь там, где танки?

— Подождите… Вы, Кос, садитесь со своими на грузовик, поезжайте к танку и готовьтесь в дорогу. Оденьте этого парня в форму, а мы здесь с отцом еще немного побеседуем.

— Садись! — скомандовал Янек.

Густлик и Григорий ловко вскочили в грузовик с колеса. Томаш, примерявшийся прыгнуть со ступеньки кабины, заметил внутри инструмент.

— Гармонь… — Он протянул руку.

— Не твоя, — остановил его Вихура. — Ты уже раз на ней играл, и что из этого получилось? Лезь наверх.

— Не спеши, — попросил старый.

Он подошел к сыну, поднялся на носки, поцеловал его в лоб. Затем повесил ему на шею медальон с образком, перекрестил. И, закончив обряд, ухватился за выступающий руль велосипеда и стащил велосипед с грузовика.

— Пан, вы что это делаете? — запротестовал Вихура.

— Так ведь он мой, — ответил Черешняк. — Там, на барже, я его только одолжил пану капралу. Может, и шляпа найдется?..

Захлопывая со злостью дверцу, Вихура стукнулся головой. Зашипев от боли, он порылся в кабине и, трогая машину с места, выбросил в окно бурую шляпу. Крестьянин, довольный, поднял ее с земли, выбил о колено и надел на голову. Подвел велосипед к генералу и снова начал ему что-то объяснять.

На следующий день, на рассвете, Черешняк вместе с лошадью уже был на контрольном пункте у выезда из Гданьска. Здесь краснел шлагбаум, желтел дорожный указатель, чернела деревянная будка для ожидавших попутных машин солдат. Старый крестьянин левой рукой держал руль велосипеда, в зубах поводья, а правой рукой показывал документы проверявшим офицерам, польскому и русскому.

— В порядке. Можете проходить.

Черешняк быстро спрятал бумаги в тот же мешочек, где хранились у него деньги, затянул шнурок и опустил мешочек за пазуху. Потом, вынув поводья изо рта, вежливо ответил:

— Оставайтесь с богом.

Сел на велосипед и поехал по шоссе, держа за поводья сильного рабочего коня. Черешняк не спеша нажимал на педали, ухватившись одной рукой за высокий руль велосипеда. Он поминутно оглядывался через плечо на свой трофей, на украшенный белой звездой лошадиный лоб, колыхавшийся у него за спиной. Мерин фыркнул.

— Будь здоров, гнедой, — сердечно пожелал ему новый хозяин.

26. Западня

В начале апреля последнего года войны пустынны были приморские дороги и деревни. Прикрыв берег наблюдательными пунктами, небольшим количеством узлов сопротивления и подвижными резервами, войска пошли на запад — за Колобжег, на Щецин и к Одеру. Польские поселенцы только начали прибывать и оседали в основном в городах ввиду неспокойного времени. А немцев не было совсем: еще в феврале и марте вымели их отсюда приказы рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, грозившие смертью каждому, кто осмелится остаться на месте, а не уйдет вместе с фронтом.

Ветер свистел на остатках оконных стекол, выбитых кулаками взрывов, хозяйничал в домах, раскачивался на скрипучих дверях. Болезненно рычали брошенные коровы, у которых от молока распирало вымя. Одичавшие косматые псы, с налитыми кровью от голода глазами, объединялись в стаи и нападали на скот, загрызая слабых и покалеченных животных.

На пустынном шоссе валялись промасленные тряпки, смятые гусеницами золотистые гильзы расстрелянных патронов, жестяные кружки, походные фляжки, судки. В придорожных канавах рядом со сгоревшими грузовиками и покореженными снарядами транспортерами валялись перевернутые, без колес, телеги немецких бауэров. С телеграфных столбов свисали порванные провода. С резким, похожим на очередь пулемета треском время от времени пролетали по шоссе советские патрули на мотоциклах с прицепами, ощетинившимися стволами «Дегтяревых».

Через этот странный пустырь несся по шоссе «Рыжий», а за ним ярко-зеленый грузовик. Кос поднял их ночью. Как только начало светать, они двинулись в путь и через три часа миновали Слупск. Григорий, обрадованный, что они наконец едут, не хотел меняться, поэтому Янек и Густлик, высунувшись по пояс, стояли в открытых люках и глазели на холмистый край, зелено-синий от лесов, а на лугах позолоченный калужницами.

Томаша пейзаж не интересовал. Заявив, что внутри машины слишком душно и темно, он подстелил себе под спину куртку, улегся на броне за башней и задремал. Во сне он одергивал только что полученный мундир и проверял на ощупь, все ли пуговицы застегнуты.

Если ты простой член экипажа, то можешь и поспать. Другое дело командир, который и за дорогой должен наблюдать, и к работе мотора чутко прислушиваться, и в то же время думать не только о данной минуте, но и о том, что будет потом. А то вдруг вспомнились Янеку давние приморские походы князя Болеслава Кривоустого. Он даже хотел было Еленю рассказать об этом, но отложил на потом.

В ста метрах за танком, чтобы не дышать выхлопными газами, ехал Вихура, а в кабине рядом с ним невеселая Лидка, крутившая вокруг пальца прядь своих светлых волос.

— Что ты себя растравляешь? Разве мало достойных парней на свете? Вот хотя бы я! — Вихура попытался погладить ее по щеке.

Лидка поймала его руку и положила ее обратно на руль. Вихура наморщил лоб, задвигал носом — придумывал шутку. Затем мягко вывел машину на левую сторону шоссе и вдруг резко повернул вправо.

— Сама ко мне льнешь, — засмеялся он, стараясь поцеловать девушку, резко наклонившуюся к нему на повороте.

— Отстань, глупый.

Некоторое время они ехали спокойно. Потом Вихура опять нахмурился, начал постукивать пальцами по рулю, составляя план действий, и наконец, беспрерывно сигналя, обогнал танк. Вытянув руку в окно, дал знак танку остановиться и сам остановился на обочине, у маленького синего озерца, лежащего будто в венке желтых цветов.

— Подожди, — приказал он Лидке, выскакивая из кабины, и влез на броню танка.

— Послушай-ка, Кос…

— Как ты обращаешься, глупая голова, к командиру? — Густлик за козырек надвинул Вихуре на нос вымазанную смазочными маслами фуражку.

— Отставь, горный медведь. Гражданин сержант, я не могу ехать с такой скоростью. Меньше сорока километров мотор греется.

— Он с Лидкой хочет удрать, — сказал Григорий, который выключил мотор и высунулся до пояса из люка.

Подошла радистка с букетиком ярких калужниц в мокрых от травы руках.

— Вы обо мне говорили?

— Вовсе нет, — заявил Вихура. — Я и сам могу танк вести, но, к сожалению, две машины, имеющие разную скорость…

— Как хочешь… — прервал его Янек, вытащил карту и, внимательно изучив ее, решил: — На ночлег остановимся в Шварцер Форст. Немного в стороне от шоссе, чтобы было спокойнее, и в то же время найти легко: река, линия железной дороги, мост, а здесь деревушка и замок.

— И дурак найдет, — заверил Вихура и, нежно взглянув на Лидку, добавил: — Мы полетим вперед…

— Сержант Саакашвили, — продолжал Кос, — поедет на грузовике с радисткой и рядовым Черешняком для прикрытия.

— Понятно? — спросил Густлик онемевшего от неожиданности Вихуру. — Сам хотел.

— Ты, Лидка, будешь выходить на связь с нами через каждые два часа, в пятнадцать минут после нечетного часа.

— Есть, гражданин сержант, — ответила Лидка, отдавая честь.

Янек внимательно посмотрел, не шутит ли она, но девушка спокойно смотрела ему в глаза. Немного смущенный, он приказал строже, чем следовало:

— Капрал Вихура поведет танк.

Не успел Кос закончить, а Григорий уже заглянул за башню, дернув за рукав, разбудил Томаша и, поймав на лету брошенные ему ключи, побежал к машине. За ним — Лидка и Шарик, довольный, что наконец-то он может порезвиться. Мотор уже работал, когда Томаш влез с колеса в кузов, Григорий дал газ, и они поехали.

Вихуре хотелось протестовать, но он только махнул рукой и, влезая через люк, проворчал себе под нос:

— Я так хотел… — И тут же ударился головой о броню.

Скривившись от боли, он гладил себя по голове и смотрел, как прямоугольный силуэт его красивой, свежевыкрашенной машины все уменьшается и наконец исчезает за поворотом. Вихура вздохнул, включил мотор и пустился в безнадежную погоню.

«Уж если нет человеку счастья в жизни, так нет, — размышлял он. — Мало ему девушки и машины, так еще и собаку забрал, хитрый грузин. А этот новенький, только что из деревни, наверно, и до трех не умеет сосчитать…»

Припомнил Вихура еще раз с самого начала, как польстил ему когда-то старый Черешняк, как заявились они с сыном на баржу, потом бежали и, наконец, как старый отобрал у него велосипед уже в Гданьске. И решил Вихура, что тоже будет хитрым, не будет думать ни о ком, кроме себя, потому что если сам о себе не позаботишься, то никого это не взволнует. Война кончится через неделю, ну через месяц, дадут медаль, отправят на гражданку, и что же? Только и будет, что в вещмешке, что сумеешь заработать собственными руками.

Бежали километры, складывались в десятки, а он все сидел с хмурым лицом, строил воздушные замки и в то же время наблюдал за пустынной дорогой через передний люк. Выехали на крутую горку, и вдруг мотор закашлял, замолчал, сделал несколько оборотов и опять замолчал. Не помогали ни усиленная подача газа, ни подсасывание. Вихура решил выехать на обочину. Гусеницы шлепали все медленнее и наконец совсем остановились.

— Что такое? — спросил Кос.

— Стоим.

— Это я вижу, а почему?

— А разве я принимал машину, как положено, — ворчал Вихура, манипулируя одновременно несколькими рычагами и нажимая на стартер. — Сколько раз с вами езжу, всегда черт впутывается…

Янек выскочил из башни, подошел к люку и наклонился над шофером:

— Что за вздор ты мелешь?

— Как это что за вздор? А первая встреча в Сельцах?.. Не помнишь, как ты выхлопную трубу шарфом заткнул, а потом Шарика послал его вытаскивать?

— Помню, — рассмеялся командир «Рыжего». — Но теперь Шарик поехал с Григорием, так что сам справляйся.

Кос и Елень перепрыгнули через кювет, поболтали, а потом довольно долго гонялись друг за другом в кустах, разминая мышцы. А Вихура хватался по очереди за все рычаги, трогал все что можно на приборной доске, потел и думал, что же теперь делать, но ничего придумать не мог.

— Бывают же машины! Не то что эта дрянь, — пробормотал он себе под нос, но Густлик его услышал.

— Что ты сказал? Дрянь? О «Рыжем»? — спросил он, залезая на башню.

Янек грозно смотрел через люк на взмокшего Вихуру.

— Долго ты намерен здесь стоять?

— Не надо было меня пересаживать, гражданин командир, — разозлился он, а потом более спокойно добавил: — Может, заглянуть в мотор?

— Это тебе не капот поднять. — Из глубины танка, над плечом Вихуры, показалась голова Густлика. — Чтобы туда заглянуть, надо семьсот килограммов сдвинуть…

Янек тем временем обошел вокруг танка, постучал по запасным бакам и обрадовался, когда и один и второй отозвались глухим звуком. Хлопнув себя по лбу, он прыснул от смеха и вернулся к переднему люку.

— Вылезай, — приказал он Вихуре, — быстро.

Когда Кос сел на место механика, Густлик тихо спросил:

— Догадался?

— Запасные баки пусты, надо переключить на главные, — прошептал ему на ухо Янек и, ловко подкачав горючее, бросил Вихуре: — А что, если он у меня сейчас побежит?

— Где-е там, чудес не бывает. Один раз тебе в Сельцах удалось… Когда хорунжий Зенек набирал в армию. Помнишь?

— Помню.

— Неплохой был парень, — сказал Густлик.

И вдруг увидел лицо Зенека над башней горящего танка, руку, хватающую антенну, и черные клубы сажи между соснами студзянского леса. Он почувствовал холод на висках, как будто тот дым на минуту заслонил ему солнце.

— Сейчас побежит. На что спорим?

— Если побежит… — Вихура задумался и быстро продолжал: — Если мотор заработает, то я тебя пронесу на спине вокруг танка, а если нет, то ты меня.

— Идет.

Они хлопнули по рукам, Густлик их разнял. Янек, как факир, взмахнул руками, положил их на рычаги. Стартер некоторое время разгонял маховик. Выхлоп, рывок — и тишина. Слышен был только шум вращающегося колеса из стали.

— Дай тряпку, — попросил Вихура и, взяв ее из рук Коса, добавил: — Надо голенища протереть, чтобы не испачкать бока командиру.

Янек во второй раз нажал на стартер, переключил скорость… Выстрелила выхлопная труба. Мотор заработал, зарычал от избытка газа.

— Посмотри-ка, — приказал Янек Густлику и выскочил на броню.

Вихура почесал за ухом, снял фуражку и подставил спину.

Проиграно так проиграно, и он забил ногой, как конь копытом, и вовсю рассмеялся. Кос оседлал его, и Вихура поскакал галопом вокруг танка.

— Но! Вперед! — кричал Янек и размахивал руками, но, случайно взглянув на часы, стал вдруг серьезным.

— Ну-ка подожди! — крикнул он Вихуре и, соскочив на землю, подошел к Густлику. — Ну и сопляк же я!

— Это я знаю, — констатировал Елень. — А в чем дело?

— Уже больше половины четвертого, а мы должны были выйти на связь в три пятнадцать. Вот же черт, — выругался Янек, залезая в танк, и махнул рукой Вихуре: — Газ!

Они съехали по склону вниз, шоссе изгибалось в долине между холмами. Неожиданно за поросшим кустарником поворотом они наткнулись на довольно большую группу людей в штатском, мужчин и женщин, тянувших повозки, груженные скарбом. На первой повозке на палке развевался бело-красный флаг. Густлику так хотелось спросить, откуда и куда они идут, но он взглянул на хмурое лицо Коса, и у него не хватило смелости предложить остановиться. Поэтому он только помахал им, а они ему, и он долго еще оглядывался. Потом бросил взгляд на озабоченного Янека раз, другой и решил утешить друга:

— Ну что ты? Мы глубоко в тылу. Здесь и полнемца не найдешь. Как приедем, то и без рации установим связь. Они уже доехали. Сидят там, как князья, и чай попивают.

Отправляясь в путь после остановки у окруженного калужницами озерца, Саакашвили не спускал глаз с зеркальца, чтобы видеть выражение лица Вихуры, но танк быстро уменьшался и вот пропал за поворотом. Первый километр или два Григорий чувствовал себя неуверенно, как это обычно бывает, когда с тяжелой гусеничной машины человек пересядет на более легкую. Он даже не очень прислушивался к тому, что говорила ему Лидка, поглощенный делом — переключением скоростей и осваиванием руля, который, на его взгляд, ходил слишком легко.

— …Как только Густлик забросил его в наш вагон, — щебетала девушка, — он спросил, откуда я, и так посмотрел на меня, будто хотел сказать…

Навстречу им обочиной шоссе шла группа людей в штатском. Они тянули и толкали повозки со своим имуществом. Шедший впереди мужнина замахал бело-красным флагом.

— Поляки! — закричала Лидка.

Григорий затормозил и спросил через окошко:

— Куда?

— Домой, — откликнулись они. — Из неволи.

Они окружили грузовик тесным полукольцом, протягивали руки, чтобы поздороваться, говорили все разом, кто смеясь, кто плача. Из сказанного выяснилось, что они были угнаны немцами, работали под Колобжегом у немецких бауэров и на винокуренном заводе, а когда оккупанты начали отступать, эти люди сговорились и бежали в лес от отрядов СС, которые расстреливали каждого, кого заставали на месте.

— Тише! — крикнул тот, что размахивал флагом, высокий худой мужчина со шрамом поперек щеки, и объяснил: — Дождались мы, когда фронт продвинулся дальше, выходим из леса на шоссе и кричим солдатам по-русски: «Не стреляйте! Мы поляки!», а они смеются и вдруг отвечают по-польски: «Мы тоже поляки. Вы что, орлов не видите?»

Женщины вытащили радистку из кабины, целовались с ней, а она им раздавала цветы. Шарик, положив передние лапы на крышу кабины, стоял и смотрел внимательно, не сделали бы Лидке чего плохого.

— Нет ли у вас какого-нибудь оружия для нас? — спрашивали мужчины у Григория.

— Нельзя. Номера записаны, — объяснил он им. — И зачем оно вам? Здесь теперь глубокий тыл, немцев нет…

— Есть.

— Ну, какие-нибудь гражданские.

— Пан сержант, — серьезно заговорил высокий со шрамом и понизил голос, — мы ночью слышали самолет, а утром нашли вот это. — Он вытащил из-за пазухи кусок тонкого белого шелка от распоротого парашюта.

— На рубашку хорош, — рассмеялся грузин.

— Хорош. Мы большой кусок разорвали на всех. Если оружия нет, может, патроны найдутся для русского автомата?

— На. — Саакашвили протянул ему через окно свой запасной магазин для ППШ.

— Могу подарить гранаты, — заявил стоявший в кузове Томаш и, порывшись в карманах, вручил худому четыре гранаты, называвшиеся из-за их яйцевидной формы лимонками.

— Спасибо. Вот теперь нам спокойнее. Счастливого пути! С богом! Возвращайтесь скорее.

— До Берлина и обратно! — крикнул Григорий, трогая машину.

Некоторое время он еще видел в зеркальце, как стоявшие поперек шоссе люди махали им руками. Белел и краснел флаг на повозке. Он был еще виден, когда Лидка, вздохнув, поправила волосы и продолжала рассказывать:

— Тогда он дал мне рукавички. — Она откинула со лба непослушную прядь волос и положила маленькую ладонь на плечо Григорию. — Из енотового меха, такие, как шьют для летчиков. Он не сказал, что любит, но так смотрел, что я поняла…

Григорий слушал, время от времени ему хотелось вставить хоть словечко, но никак не удавалось. Он вел машину, недовольный своей болтливой соседкой, и смотрел по сторонам. Вдруг он неожиданно затормозил, выскочил из кабины и побежал на лужок возле леса, украшенный голубыми крапинками. За ним большими прыжками понесся Шарик и, играя, всячески мешал Григорию собирать цветы.

В кузове поднялся Томаш, огляделся по сторонам и соскочил с машины. Подошел к почерневшему от дождей стогу, запустил туда руки, вытащил из середины порядочную охапку сена и отнес ее на грузовик.

— Это зачем? — удивилась Лидка.

— На ночь. — Он рассмеялся. — Такая большая, а простых вещей не понимаешь. Лучший сон — на сене. Сейчас еще принесу.

— Там радиостанция. — Лидка взглянула на часы.

— Знаю, я осторожно.

Вернулся Григорий с букетиком лесных фиалок и протянул его девушке, прося:

— Дорогая, енота у меня нет, а вот тебе цветы, и разреши мне кое-что тебе рассказать.

— Хорошо, Гжесь, — согласилась она, когда он сел за руль. — Не включай мотор, мешает шум. Мы и так намного их опередим.

— Мне еще больше не повезло… — начал было Григорий.

— Подожди, я закончу… Знаешь, как он на меня смотрел…

Грузин с выражением покорности судьбе на лице облокотился на руль, чтобы было удобнее слушать. Он знал обо всем, сам мог бы рассказать в подробностях, как до Студзянок Кос вздыхал, а она только фыркала на него, а потом вдруг все стало наоборот. Знал, но слушал. Пусть человек выскажется. Может, ей легче станет. И все ждал, когда и ему наконец дадут слово.

А когда понял, что до вечера нет у него никаких шансов, тронул машину. Они ехали все быстрее и быстрее. И действительно, были бы на месте намного раньше, если бы почти у самого Шварцер Форст не выстрелила с грохотом камера на заднем колесе и, прежде чем он смог затормозить, — на втором. Запасное колесо было у него только одно, поэтому хочешь не хочешь, а надо было браться за работу.

Григорий горячо взялся за дело, и вскоре грузовик стоял на шоссе уже без задних колес. Ось одной стороной опиралась на груду придорожных бетонных столбиков, а другой — на домкрат. Около кювета лежало запасное колесо, рядом лежало второе, размонтированное, а также гайки и ключи. Лидка помогала ему, держа камеру. Томаш разогрел заплату для вулканизации и взялся за гармонь, воспользовавшись отсутствием Вихуры.

— «Будут обо мне девчата плакать», — напевал он, аккомпанируя себе на басах.

— Григорий! — крикнула вдруг девушка.

— Держи!

— Не могу! Из-за этого балагана я совсем забыла, Янек мне теперь голову оторвет. Как я ему на глаза… — Слезы прервали поток слов и потекли по щекам.

— Капай в сторону, а то загасишь, — приказал Григорий. — Редко бывает, чтобы так не везло, как мне: полкилометра до цели, а тут две камеры лопнули сразу. Вон башня видна — это и есть наш дворец.

— Но уже прошло пятнадцать минут после нечетного часа, а я не вышла на связь, — объясняла Лидка, глядя голубыми заплаканными глазами в сторону Шварцер Форст.

Над верхней кромкой леса виднелась остроконечная крыша псевдоготической башни, чуть ниже — каменные амбразуры, а еще пониже — узкие продолговатые оконца. В остатках разбитых стекол блестело солнце.

— Стоит залезть на самый верх, — сказал Томаш Лидке. — Оттуда должно быть видно далеко кругом. А плакать не надо, сержант не съест.

Шарик был, очевидно, такого же мнения, потому что подошел, радостно тявкнул и длинным языком, похожим на ломтик свежей ветчины, лизнул девушку в щеку.

Прошло еще около получаса, прежде чем они были готовы. Саакашвили собрал в кузов инструменты, торопливо вытер руки паклей, сел за руль.

— Помоемся там, во дворце. Вот был бы позор, если бы они нас догнали. Я так боялся…

Они свернули с шоссе и, не снижая скорости, помчались по высохшим глинистым ухабам. Из леса выехали прямо на главную улицу и поехали по ней, поднимая за собой огромное облако пепельной пыли вместе с куриными перьями. Жители деревушки ушли в спешке, оставив открытыми ворота и двери в домах. В некоторых окнах рамы болтались на одной петле. Промелькнула одичавшая курица.

Впереди, на небольшом возвышении, увидели они кирпичную ограду, ажурные чугунные ворота, а в глубине — дворец. Сквозь шум мотора был слышен надрывный рев коровы, забытой в хлеву, но Лидка ни на что не обращала внимания:

— …Мы были в госпитале, бригада сражалась под Яблонной, и я попросила, чтобы разрешили, потому что сердце разрывалось…

Томаш застучал кулаком по крыше кабины и, наклонившись, заглянул слева в окошко.

— Пан сержант, остановитесь. Тут скотина недоеная страдает. Я соскочу, молоко пригодится на ужин.

— Хорошо, только побыстрее. — Григорий затормозил. — Мы должны все приготовить для встречи остальных, а времени в обрез.

Едва Томаш с Шариком соскочили на землю, Саакашвили газанул, в облаке пыли проехал оставшуюся часть деревушки, подкатил к воротам и ударил по ним бампером.

— Посигналь, — посоветовала Лидка.

— Здесь никого нет, — заверил он ее, со скрежетом включая задний ход.

— Подожди, я открою.

— Зачем? — пыжился Григорий за рулем. — Я их сейчас сам… по-танкистски.

Машина второй раз ударила по воротам, сорвала засов и вкатилась на большой двор, поросший травой между камнями мостовой.

— Эй, есть здесь кто? — крикнул Григорий, выходя из кабины.

И так он был уверен, что здесь никого нет, что отступил на шаг и схватился за кобуру пистолета, когда без скрипа распахнулись главные двери дворца и из них вышел черный кот, а за ним двое немцев, мужчина и женщина. Он — в поношенном пиджаке, она — в черном платье. Оба высокого роста, с угрюмыми и испуганными лицами. Поклонились и пригласили войти:

— Битте, битте.

— Пошли, Лидка. Смотри, наши во дворце!

Через открытые двери в глубине был виден солдат в польском мундире, отдающий честь.

— Привет. — Григорий поднес руку к надетому набекрень шлему. — Посмотрим, какие удобства нас здесь ожидают.

Он одернул мундир и, поднимаясь по ступенькам, пригладил усы. В дверях он пропустил вперед Лидку. Немка покорно ждала, когда сержант войдет, и даже отступила на полшага.

Кот, щуря желтые глаза, косился на чужих, фыркал и дыбил шерсть.

Соскочив с грузовика, Томаш широким шагом направился к хлеву, но, взглянув на собаку, остановился перед крыльцом кирпичного дома и, перекинув автомат на грудь, заглянул в сени.

— Подожди еще немного, — пробормотал он, адресуясь к мычащей корове.

Томаш вошел в дом, остановился в дверях, огляделся, стараясь сориентироваться в том беспорядке, который оставили после себя бежавшие жители, а потом солдаты, прошедшие здесь: ящики комода и дверцы шкафа открыты, одежда разбросана по полу, фаянсовая ваза разбита. На стене криво висит портрет Гитлера с разбитым стеклом и виден след очереди, выпущенной в него.

Черешняк равнодушно смотрел на все это, но вдруг его заинтересовал садовый нож: он открыл изогнутое серпом лезвие, попробовал его сначала пальцем, потом на пряди своих волос и, убедившись, что нож режет, как бритва, спрятал его в карман. Больше здесь ничего интересного не было, поэтому, захватив на кухне эмалированное ведро, он направился наискось через двор.

В хлеву его встретил взгляд темных коровьих глаз, подернутых пеленой боли. Томаш нашел маленькую скамеечку, сел около пятнистого брюха и начал доить. Позвякивала цепь, животное оглядывалось и с благодарностью мычало. Шарик стоял рядом, облизывался и наконец тихо взвизгнул.

— Где миска? — спросил Томаш.

Пес выбежал. В тишине журчали белые струйки молока, сбегая в почти полное ведро. Вернулся Шарик, неся в зубах большую кастрюлю. Томаш налил ему доверху, а потом с улыбкой смотрел, как лакает молоко истомленный жаждой пес. Корова старалась дотянуться языком до руки своего спасителя, который подбрасывал ей в ясли сено.

— Я к тебе потом еще приду, — пообещал Томаш, потрепав корову по белому подгрудку, по лбу, меченному черными пятнами, и озабоченно дотронулся до ее сломанного рога.

Взяв ведро, он свистнул собаку и пошел в сторону дворца, но не по шоссе, а между домами, более короткой дорогой. Довольный, он напевал себе под нос маршевую песенку.

Томаш вышел из-за угла и внезапно остановился, прижавшись спиной к стене дома.

Через открытые ворота он увидел, как два немца в штатском вносят в сарай Григория и Лидку со связанными за спиной руками. Томаш было схватился за автомат, но, взглянув на темные, молчаливые окна дворца, замер в неподвижности. Здесь могли быть еще немцы, и к тому же вооруженные. С сожалением подумал он об отданных четырех гранатах, а вспомнив о найденном парашюте, еще сильнее прижался к стене.

Тем временем те двое вышли и начали толкать внутрь сарая стоявший рядом грузовик. Из дыры в стене сарая выскакивали испуганные куры, бежали через двор, громко кудахча. Спустя довольно долгое время немцы вышли. Женщина со злобной усмешкой старательно заперла ворота сарая на висячий замок. Мужчина подошел к воротам, оглядел след от удара бампером, медленно затворил их и долго потом еще стоял и наблюдал за пустынной деревушкой.

За углом дома, на том месте, где стоял Томаш, осталось только ведро в луже молока. Из лужи пили воробьи. Легкий ветерок осыпал края свежих следов на песке, которые оставил убежавший Томаш. В лопухах у дворцовой ограды притаилась собака. Но всего этого не мог видеть немец, стоявший у ворот, хотя он и смотрел внимательно.

27. Шварцер Форст

Под широкими темно-зелеными листьями лопухов было душно. Пахло пылью и гусиным пометом. Вечер как будто еще далеко, но здесь, в полумраке, тонко пищали комары, пытаясь в ушах, на носу и около глаз найти ничем не защищенный кусочек кожи, в который можно было бы впиться. Овчарка долго лежала, даже не моргнув глазом, боясь глубоко дышать, чтобы не выдать себя. Когда не знаешь, что делать, застынь в неподвижности — говорит старая лесная заповедь, а Шарик как раз не знал, что ему делать.

Он хорошо понимал, что Лидку и Григория постигло несчастье, но он не мог атаковать их палачей, потому что у них было оружие — от них исходил сильный предупреждающий запах масла и пороха. Решение должен был принимать Томаш, который только что напоил его молоком, но тот исчез. Можно было побежать по его следам, которые, наверное, приведут к танку, но тем временем здесь… Два черных пятнышка у основания бровей сходились все ближе, а вертикальная морщина на собачьем лбу опускалась все ниже к влажному носу.

Черный кот вылез из ворот дворца. Присел, стал греться на солнце. Сильно поворачивая голову и туловище, он начал вылизывать свой загривок. Время от времени он посматривал по сторонам и вдруг увидел среди лопухов врага. Кот фыркнул и выгнул спину.

Шарик, давно напрягшийся для прыжка, обнажил клыки, но неожиданно отказался от этого намерения, вспомнив, что ему надо решить гораздо более важные задачи, чем погоня за котом. И, прижимаясь всем телом к земле, он начал отступать, опустив голову.

Кот, несколько удивленный, но гордый, подняв трубой хвост и слегка им помахивая, смотрел, как собака, прыгнув из-под стены в сад около дома, скрылась за углом. Немного подумав, кот даже сделал несколько горделивых шагов в ту сторону, но сразу же вернулся, чувствуя, что дальнейший контакт может окончиться для него плохо.

Эта встреча с котом была подобна легкому толчку, который трогает камень, лежащий на крутом склоне. Когда напряженные в ожидании мышцы начали действовать, они уже не знали устали, и Шарик бежал волчьей рысью из тени в тень, из укрытия в укрытие, сквозь заросли кустов, крапивы и лебеды вдоль дворцовой ограды и стен хозяйственных построек. Каждые десять — двадцать метров он замедлял бег, даже останавливался, слушал и, поднимая вверх нос, хватал воздух.

Таким образом он добрался до тенистого запущенного парка. Около высокой башни с каменными зубцами он потерял много времени, наблюдая из зарослей сирени за широко распахнутым окном, из которого пахло дымом, жареным мясом и врагами. Отступив подальше от ограды, он переплыл пруд, покрытый позеленевшей ряской, и, пользуясь случаем, напился воды.

Шарик опять выскочил к домам и садам деревушки во второй раз миновал ворота из железных прутьев, за которыми был виден мощеный двор, зеленый по бокам и лысый посредине, как старый вытоптанный ковер. Не задумываясь ни на минуту, Шарик начал второй круг, зная, что каждый поиск требует терпения, а когда бежишь во второй раз той же дорогой, можно заметить совершенно новый след.

Выдержка Шарика была вознаграждена: когда он бежал вдоль слепых выбеленных стен хлевов и овинов, он услышал вдруг крик боли. Шарик подкрался ближе, поднял нос и узнал своих. Через щель в покривившейся форточке пробивались два запаха: мыла и одеколона от Лидки и кожи и масла от Григория. Шарик сел на задние лапы, напрягся, собираясь прыгнуть, но тут же понял, что не достанет. Даже если бы и удалось ему зацепиться лапами за парапет, то как выломать проржавевшую решетку? Нет, здесь надо действовать иначе, хитростью, а не силой, как это пробуют иногда делать неопытные детеныши собачьи и человеческие.

Плывя в душном воздухе среди клубящихся фиолетовых и черных туч, Григорий в какой-то момент вдруг заметил, что у него начинает болеть голова, и очень этому обрадовался, сообразив, что еще не все потеряно, что есть у него шансы увидеть горы, поросшие зарослями колючего тамариска и кустами животворного кизила, поля, покрытые темно-зелеными рядами чая, и две большие чинары, растущие посреди его родного села Квирикети.

Он осторожно пошевелил пальцами рук и ног, шеей. Григорий почувствовал острую боль, но в то же время как будто прояснилось в голове. Он припомнил приятную прохладу дворцового холла, отдающего честь солдата в польской форме, который, не переставая улыбаться, вдруг схватил Лидку за руки и вывернул их за спину. Прежде чем Саакашвили подумал броситься на защиту девушки, он перестал что-либо чувствовать и понимать.

А теперь руки у него были связаны за спиной, рот забит тряпкой, пахнущей старой молочной сывороткой, и он с трудом дышал. Стояла тишина. Только будто бы шелестела солома или сено.

Григорий стал медленно приподнимать веки. Вокруг полумрак. Сарай это, что ли? Свет падал через щель над воротами и через маленькое оконце в задней стене. На стене висела старая упряжь, а с другой стороны, за загородкой, нетронутый запас сена доставал до стропил. Наверно, каретный сарай…

Сам он сидел в кузове грузовика, стоявшего посреди глиняного пола. Привязанная к противоположному борту, смотрела на него Лидка с кляпом во рту. Щеки ее были мокры от слез. В ее глазах увидел он радость оттого, что он очнулся, а потом боль. Она смотрела на что-то, чего он не видел. Что за черт, немец там стоит, что ли? Может, целится и в любую минуту нажмет на спуск? Григорий затаил дыхание, чтобы услышать его, но тишина за спиной казалась неподвижной и пустой.

«Что-то надо делать», — подумал он неопределенно. И поскольку ничего конкретного не приходило ему в голову, он решил посмотреть, что там видит Лидка. Он вывернул шею, насколько мог, но не увидел ничего, Кроме вил, стоявших в углу. Повторил это движение еще раз, и еще… И вдруг зацепил кляпом за щепку, торчавшую из доски кузова. Ему пришла мысль освободиться таким образом от кляпа. Григорий начал поворачивать голову и туловище из стороны в сторону, а потом стал водить кляпом вдоль доски, чтобы он зацепился.

Два раза не удалось. Он почувствовал, как сильно врезались в руки ремни. Судорогой свело шею. В висках стучала кровь, и стук этот отдавался во всей голове. Может быть, надо было сидеть тихо, но в нем уже пробудилась жажда свободы, и он знал, что теперь уже не остановится, пока…

С огромным усилием, напрягая все мускулы, он попробовал зацепиться кляпом о щепку еще раз, начал отводить назад голову. Щепка затрещала и изогнулась. Если треснет… На лбу Григория выступил крупными каплями пот. Капли дрожали, стекали на шею…

Он еще раз повернул голову, зацепился сильнее, медленно, отвел голову назад, касаясь щекой доски. Кляп дрогнул, чуть-чуть высунулся, и теперь, помогая себе языком, Григорий наконец выплюнул его.

Некоторое время он сидел неподвижно с закрытыми глазами, отдыхал. Беззвучно открывал рот, облизывал губы. Попробовал, крепко ли держат ремни, которыми скрутили ему руки и привязали к борту машины, — крепко, ничего не удастся сделать.

Ободренный, однако, тем, что все же кое-чего добился, он решил ждать. Почему же немцы их сразу не убили? Чего они хотят? Хорошо, если за это время подойдет «Рыжий». Томаш, хоть вроде немного придурковатый, наверное, все же предупредит Янека. Григорий взглянул на Лидку, и ему захотелось как-то успокоить ее.

— Я пытался рассказать тебе в дороге, как мне не везет. Моего невезения на десятерых хватит. А особенно в любви. Я все смотрел, как они, Янек и Маруся, целовались в госпитале…

Лидка простонала сквозь кляп и показала глазами за его спину.

— Не могу. Даже если изогнусь, все равно не увижу, но ты ничего не бойся. Наши вот-вот подойдут… Так на чем я остановился?.. Да, думаю: пускай Маруся для Янека, но, может, кто-нибудь найдется и для меня. Когда Вихура привел этих девушек-близнецов на бал, я пригласил Аню, но вышел казус…

Лидка с отчаянием в глазах смотрела то на Григория, то ему за спину.

— Они поменялись, и та, с которой я танцевал, которую полюбил… Ай, вай ме! — вдруг вскрикнул он по-грузински.

Это Лидка, не зная, как иначе прервать его рассказ, сильно толкнула его ногой в щиколотку.

— Ты что это вдруг? Я стараюсь тебя отвлечь… Когда разговариваешь, время идет быстрее. Ту, с которой я танцевал, которую полюбил, зовут Ханя, — упрямо продолжал Григорий, подобрав под себя ноги, чтобы щиколотки были недосягаемы для пинков. — А как мне было узнать, которая из них Ханя, если обе…

Лидка в отчаянии разгребла ногой сено и застучала пяткой в доски кузова.

— …Как два барашка из одного стада. Что ты устраиваешь шум и не даешь мне говорить? — оборвал он наконец свой рассказ и обратился к ней с обидой. — Я знаю, что надо предупредить наших, но сейчас пока ничего нельзя поделать…

Он замолчал и с удивлением смотрел, как приподнялся глиняный пол сарая, как глина треснула и начала крошиться. Он не мог понять, что происходит, пока в небольшом отверстии не увидел темный собачий нос.

— Подожди, подожди. Я сейчас… Шарик!

Услышав свое имя, Шарик принялся за работу с удвоенной энергией, когтями вырывал глину, протискивал голову, отступал, повизгивая, подкапывал еще и еще и наконец протиснулся в сарай. Стряхнул с себя землю и прыгнул в кузов.

Но не достал, когти только скользнули по доскам. Шарик обежал грузовик, прыгнул на капот, с капота на кабину, и вот он уже в кузове. Пользуясь тем, что у его друзей связаны руки, бесцеремонно облизал языком их лица.

— Перестань, — приструнил его грузин. — Целоваться лезешь, как красна девица… Ты лучше вот эти ремни перегрызи.

Григорий отклонился насколько мог от борта и начал объяснять Шарику:

— Ремни! Грызи их, грызи!

Собака, тихо ворча, обнюхала ремни. Было слишком тесно, чтобы всунуть морду и перегрызть их, схватив коренными зубами. Осторожно, чтобы не задеть Григория, Шарик начал хватать ремни передними зубами. При каждом рывке ремни еще глубже врезались в руки, и Григорий мычал от боли.

Но вот оба коротких ременных кнута лопнули. Теперь Григорию надо было действовать, и действовать быстро. Он расправил плечи, потер наболевшие кисти рук и одним прыжком был уже в кабине. Вернулся с щипчиками для перекусывания проволоки, освободил Лидку от ремней и вытащил из ее рта кляп.

Она глубоко вздохнула и глазами показала на что-то. Григорий с любопытством взглянул на то, что было причиной страха девушки, и ему стало смешно: низкая дверца вела из сарая в заднюю часть курятника, там стояли корыто и пень с глубоко вбитым в него поржавевшим широким кухонным ножом для отрезания петушиных голов. Так вот чего она боялась…

— Бежим. — И он подтолкнул ее.

— Подожди. — Девушка разгребла сено, взглянула на часы рации, которые показывали восемь минут шестого. — Еще семь минут, и будет четверть. Подождем. Скажем им…

— О чем здесь говорить? Пошли. Надо этих сволочей во дворце и этого дезертира…

— Гжесь, послушай, — торопливо зашептала Лидка, — это не дезертир и не крестьяне. У этой женщины под черным платьем пятнистая куртка. Когда она тебя ударила…

— Баба меня ударила?

— Ну конечно. Ты упал, и тебе начали вязать руки. В это время вошел офицер и стал что-то говорить, показывая на нас, а в конце сказал: «Нах Берлин».

— Нас хотел забрать в Берлин? Как? Если только на метле.

— В углу около камина лежал парашют. Надо как можно скорее сообщить Янеку. Через семь, теперь уже через шесть минут…

Дело оказалось серьезным, и после секундного раздумья Григорий спросил:

— Не боишься остаться одна, да еще без оружия?

Лидка открыла и без звука закрыла рот. Решила не рассказывать Григорию, как парашютистка с медвежьей силой, без особых усилий втащила связанную Лидку в курятник и жестами объяснила, что отрубит ей голову, как курице. Но теперь некогда было рассказывать эту историю — надо было в четверть шестого выйти на связь.

— Останусь, — сказала Лидка. — Хорошо, что они не разглядели рацию под сеном.

Григорий дал ей молоток, чтобы было чем обороняться, а сам соскочил к подкопу, сделанному Шариком. Примерился головой и плечами — нет, слишком узко, не пролезть. Он немного раздолбил и разрыл вилами глиняный пол, потом лег на спину и, сложив руки над головой, уперся ногами в доски загородки. С трудом начал протискиваться. Чтобы продвинуться на какие-нибудь пять сантиметров, требовались огромные усилия. Шарик некоторое время смотрел с удивлением, а потом начал помогать, подкапывая с боков когтями.

Вести танк — дело как будто нетрудное. Тем более для хорошего шофера, но отсутствие навыка дает себя знать не только на поле боя, но даже во время простого марша. Не такой плавный поворот, отсутствие разгона перед возвышенностью, запоздалое переключение скорости — мелочи суммируются, и средняя скорость падает. Ну и к тому же эта неприятность с баками. Все это, вместе взятое, привело к тому, что «Рыжий» свернул с шоссе в сторону Шварцер Форст позже, чем предполагалось.

На дороге, ведущей к деревне и дворцу, их окутала густая пыль. В открытом люке механика задыхался Вихура, а над башней Густлик и Янек прикрывали руками глаза. Кос взглянул на часы, спустился в танк, включил рацию. Настроил ее и среди писков поймал близкий, отчетливый голос:

— «Рыжий», я Лидка. Слышишь меня?

— Слышу, я близко.

— Враг близко. Остановись и жди. К тебе бежит джигит.

— Лидка! — крикнул Янек в эфир, желая узнать больше, но изменил свое намерение и, переключившись на внутреннюю связь, начал командовать:

— Механик, вправо. Еще. Орудие осколочным заряжай… Механик, вперед. Влево. Стоп!

Экипаж танка послушно выполнил маневры. В туче белой пыли танк остановился у дороги около густых зарослей сирени, спереди его защищал кусок разрушенной стены.

— В чем дело? — пользуясь минутой перерыва, спросил Густлик. — Там ужин, а тебе приснился бой?

— Может быть… — ответил обеспокоенный Янек и вернулся к рации: — Лидка, я «Рыжий»…

Высунув голову из люка, Елень увидел подбегавших одновременно Томаша и Григория с собакой. Густлик толкнул Коса, чтобы показать ему на них, но Янек остановил его нетерпеливым жестом.

— «Рыжий», будь осторожен! Во дворце десантники! — предостерегали наушники.

С вершины дворцовой башни в Шварцер Форст, с высоты шестого этажа, были прекрасно видны все окрестности, а также, что весьма существенно, железнодорожный мост через реку, который охраняли польские часовые, и шоссе, идущее с востока на запад параллельно балтийскому берегу. Наблюдатель, одетый в зеленую форму, в фуражке с орлом, отмечал в соответствующей рубрике каждый проходящий транспорт. Это он вовремя предупредил о приближавшемся грузовике, а теперь и о танке, который неожиданно свернул с шоссе и остановился в селе, окутанный тучей пыли. Что ему надо? Этажом ниже около мощной рации дежурил унтер-офицер в пятнистой куртке, который вдруг услышал, как в громкоговорителе рации зазвучал мягкий девичий голос:

— «Рыжий», будь осторожен…

Наблюдатель с интересом нагнулся над отверстием в полу:

— Кто это болтает так близко?

Вокруг старинного низкого столика четыре парашютиста на минуту прервали игру в карты.

— Не знаю, — радист пожал плечами. — Не знаю, кто может говорить так близко. А что танк?

Тот, на верхнем этаже, опять подошел к окну и внимательно осмотрел местность в бинокль.

— Стоит где-то у дома, но не виден. Так близко может передавать только он или наши пленные. Этот шофер и девушка. У нее был знак частей связи на левом рукаве.

Фельдфебель у рации разделил это подозрение.

— Надо их немедленно ликвидировать.

Он бросил наушники, сорвался с места и, захватив автомат, устремился вниз по крутым спиральным ступенькам. Игроки проследили за ним взглядом и вернулись к своим картам.

На первом этаже, в нише псевдоготического окна, демонстрирующей солидную толщину стены, сидел черный кот. Когда унтер-офицер пробегал мимо него, он ощетинился, обнажил зубы, а потом сквозь стекло наблюдал, что происходит в большом холле с продолговатым столом посредине.

На окрик унтер-офицера явились несколько хмурых солдат. Вытянувшись по-военному, они выслушали приказ. Фельдфебель хотел идти с ними, но женщина остановила его движением руки — и вдвоем прекрасно справятся — и рубящим жестом ударила ребром ладони по другой ладони. Унтер-офицер кивнул головой в знак согласия и направился обратно к лестнице.

Поднявшись на лестничную площадку, он остановился и некоторое время смотрел, как в краснеющих лучах заходящего солнца те двое идут наискось через двор.

Внутри сарая было тихо и почти темно, поэтому громко прозвучал скрежет ключа, стук открываемого засова и отброшенного прочь железного прута.

Лидка поняла, что это немцы, и вдруг почувствовала, как кровь ударила ей в голову, но она тут же прошептала про себя, что Янек на «Рыжем» уже на расстоянии какого-нибудь шага и не допустит, чтобы…

Через приоткрытые ворота упал кирпично-красный свет солнца. Лидка, спрятавшись за кабиной, сильнее сжала в руках молоток, единственное оружие, оставленное ей Григорием. И когда она увидела руку, схватившуюся за борт грузовика, она, не задумываясь, хватила по ней молотком изо всей силы.

Раздался вопль, но в ту же минуту на Лидку с другой стороны навалился парашютист. Она вслепую била молотком, кусалась, но после короткой борьбы обессилела — немец начал душить ее.

— Подожди! — раздался голос. — Отдай ее мне. — Немка разгребла сено и обнаружила рацию. — Здесь рация.

Они вдвоем стащили девушку с машины на пол. Мужчина опять связал ей руки за спиной, а конец ремня отдал парашютистке.

— Где твой камерад? — опросил он, надеясь узнать что-нибудь о бежавшем сержанте.

Лидка покрутила головой и пожала плечами.

Немец зажег фонарь, прикрыл ворота и, вытянув из угла вилы, начал протыкать ими сено.

— Ты не знаешь, — процедила сквозь зубы немка. — Не знаешь…

Она потащила девушку в сторону курятника, где стоял пень с вбитым в него широким кухонным ножом. Закудахтала курица, прятавшаяся в каком-то закоулке, испуганная светом и движением.

В эту минуту из подкопа показалась морда Шарика. Он одним рывком проник в сарай. Беззвучно, как тень, прыгнул на помощь Лидке, обрушился на спину ее мучительницы.

Немец, увидев, что происходит, занес вилы для удара. Григорию, который уже до половины протиснулся в сарай, удалось ударить немца по ноге. Падая, парашютист выпустил вилы, перевернулся и, пользуясь тем, что грузин еще не полностью вылез из подкопа, придавил его к земле, выхватил из-за пояса нож и нанес удар сверху.

Саакашвили рванулся в сторону. Блеснувшее в сантиметре от его груди лезвие врезалось в пол. Григорий схватил нападавшего за кисти, распростер ему руки. Они боролись лицом к лицу, тяжело дыша.

Шарик опрокинул парашютистку и стал передними лапами ей на грудь, но она была опытным противником: схватила горсть песку и швырнула в глаза овчарке. Воспользовавшись моментом, она столкнула ее, сорвала со стены курятника старый пиджак, набросила его на голову собаке и схватилась за кухонный нож.

Лидка, не имея возможности поднять связанные руки, вцепилась зубами в рукав немки.

Опять все перемешалось, но Григорий уже выдернул свои ноги из подкопа, затем внутрь сарая пролез Янек. Ударом обеих рук он оглушил немца и прыгнул на помощь Лидке. Увидев «крестьянку», Янек недооценил противника: схватил ее за плечи, ткань лопнула по швам, а удар коленом свалил сержанта с ног.

Лежавший на земле парашютист открыл глаза. Моментально оценив ситуацию, он схватил вилы и нацелил их на Янека. Но в этот момент зазвенело разбитое стекло, и из ствола автомата, просунутого в зарешеченное окно, раздался выстрел. Немец затих.

Шарик, высвободившись из-под пиджака, разозленный, бросился в драку, свалил с ног своего противника и схватил его зубами за ворот.

— Пусти, — помешал Шарику Янек.

Вытащив нож, Янек разрезал у Лидки ремень и этим же ремнем связал руки немке, поваленной собакой на землю.

— Ауф! — приказал Янек.

Немка поднялась. Кос снял с крюка фонарь и посветил, чтобы лучше разглядеть ее. Из-под разорванного платья виднелась куртка со значком парашютиста: пикирующий орел в лавровом венке.

— Ах вот оно что, гнедиге фрау. Так вот ты какая? — пробормотал про себя Янек.

Некоторое время все стояли неподвижно, молча, отдыхая после драки. Даже курица успокоилась, села в гнездо и замолкла.

Слышны были только тяжелое дыхание да шум осыпающейся штукатурки и выламываемых кирпичей в месте подкопа. Время от времени в проеме показывалась широкая рука, хваталась за край кирпича, раскачивала его туда-сюда, пока наконец не отваливался кусок.

Пленная парашютистка испытующе глядела туда, не понимая, что происходит. Янек спокойно спросил по-немецки:

— Сколько людей? Задание вашей десантной группы?

Женщина молчала. Кос положил руку на кобуру и с треском расстегнул ее.

— Хайль Гитлер! — истерично закричала женщина.

Стена затрещала, от проема пошли трещины, на глиняный пол обвалился большой кусок стены, и в облаках пыли в сарай вошел Густлик.

— Зачем шумишь? — недовольно спросил Янек.

— А что мне делать? Я ведь не мог пролезть в эту нору, — оправдывался Густлик, раздавая в то же время автоматы Григорию и Янеку и погладив Лидку по растрепанным волосам.

— Эта ведьма собиралась мне голову отрезать вот на этом пне… — пожаловалась девушка.

— Черт возьми, она и в самом деле похожа на ведьму! — выругался Густлик. — А говорить не хочет? Ну-ка, дайте мне ее!

Поплевав на ладони, он схватил немку за плечи, втолкнул в курятник и запер за собой дверь.

— Густлик! — позвал Янек.

— Подожди, — услышал он в ответ и вслед за этим раздался крик перепуганной женщины.

— Густлик! — Кос рванул за дверную скобу, но дверь не поддавалась.

Минута тишины, и опять этот жуткий женский крик. Янек занес автомат, чтобы разбить ржавый замок. В этот момент засов отскочил.

— Чего? — Елень отвел занесенный для удара приклад. — Их всего восемь человек. Выброшены для разведки. Шпионят, потому что завтра ночью должны высадить сюда десант, чтобы взорвать мост, а потом под землей искать бомбу или еще что-то.

— Надо их уничтожить, — решил Янек.

— Да, — подтвердил Густлик. — Они сидят в башне на самом верху. Она и проведет. А ну, марш!

Парашютистка, все время смотревшая на Еленя со страхом, послушно пошла. За ней Григорий.

— Лидка, ты вместе с Шариком останешься у машины, — приказал Янек и, беря в руки фонарь, чтобы погасить его, спросил Густлика: — Что ты ей, прохвост, сделал?

— Да ничего особенного. — Елень вынул из кармана заводную лягушку, которую как-то выиграл в «махнем» у Григория, и показал на ладони, как она прыгает. — Лягушек и мышей даже самая несгибаемая должна бояться.

Они оба громко рассмеялись.

— В чем дело? — спросил грузин.

— Потом расскажу, — ответил Янек и, дунув, загасил фонарь. — Пошли.

В темноте раздавался только сдерживаемый смех, бряцание оружия, скрип открываемых ворот. Посреди двора мелькнули две фигуры. Еще двое проскользнули вдоль стены, где уже сгустились тени.

Двое вошли через главные двери. Минуту спустя открылось окно на первом этаже, погруженное во мрак; Янек и Густлик, помогая друг другу, проникли внутрь дворца. Мрак и тишина царили здесь. Пахло промерзшими после зимы стенами, жареным мясом и древесным дымом.

Немка вела их через дворцовый холл — большой зал, освещенный догорающими в камине поседевшими уже углями. Экипаж шел за ней гуськом. У входа в башню они замедлили шаг. Остановились, обеспокоенные каким-то шорохом, — в оконном проеме промелькнула тень черного кота. Тихо начали подниматься по ступенькам. Казалось, что им удастся захватить немцев врасплох, взять их без единого выстрела, но именно в это мгновение парашютистка, не обращая внимания на ствол автомата за своей спиной, прыгнула через перила вниз, скрылась под лестницей и закричала во весь голос:

— Внимание! Здесь поляки!

Густлик схватил автомат, чтобы дать очередь, но Янек его остановил:

— Прячься!

Вверху открылась дверь, вертикальный столб света прорезал внутренность башни.

— Внимание! Поляки! — еще раз предупредила немка.

Янек быстро вскинул автомат к плечу, короткой очередью достал до самого верхнего этажа. Прогремели три выстрела. Немец закачался и рухнул вниз. Свет погас.

— Осталось пять, — сказал Кос.

Почти одновременно раздались три длинные автоматные очереди, и густая ленточка трассирующих пуль из пулемета пошла вниз.

— Гранаты! — услышали они возглас наверху.

Стрельба замолкла, как отрезанная ножом.

— Спрячьтесь! — скомандовал Янек.

Вся тройка молниеносными бросками отступила за толстую нишу двери и пропала в изломах стены. Они слышали стук падающих на ступеньки гранат, а затем взрыв, второй и еще два одновременных взрыва в самом низу, где пряталась парашютистка. В воздух поднялись клубы раскрошенной штукатурки.

Кос поразился, что те, наверху, отплатили своему товарищу смертью за предупреждение. Видно, другие, не людские, законы существуют среди гитлеровцев… Сверху брызнула длинная очередь трассирующих пуль. Янек ответил на нее короткой из своего автомата и услышал стон пулеметчика.

— Четверо! — закричал он.

Густлик и Григорий одновременно выстрелили в сторону промелькнувшей вверху вспышки. С грохотом полетел вниз автомат и упал к их ногам.

— Трое!.. — почти одновременно крикнули оба.

— Вихура и новенький приедут на готовенькое, — сказал Янек.

И в эту минуту танковый снаряд ударил в верхнюю часть башни. От взрыва вздрогнули стены, посыпались битый кирпич и обломки каких-то предметов.

Долго, пока не осела пыль, стояла тишина. На самом верху начали ползать язычки пламени.

— Не выдержали, чтобы не ударить. Конец работы, — заявил Янек. — Лети, Гжесь, тяни сюда «Рыжего», грузовик и все остальное, а мы пока огонь здесь погасим.

Они направились по лестнице вверх. Пока один поднимался на лестничную площадку, второй прикрывал его автоматом, затем они менялись. В некоторых случаях излишняя предосторожность не мешает.