Всем смертям назло… Владислав Титов

Страница 1
Страница 2
Страница 3

— Друга встретил у вас в городе, — сказал редактор. — Завтра с утра приступим. Ты, старик, нашел золотую жилу. Вот опыта у тебя нет. Но не горюй! — Он приблизился ко мне и хлопнул по плечу. — Мы такое выдадим в четвертом номере, пальчики оближут! Верь мне, старик! Я помогу. Выпить найдется?

— Найдется…

— Я из тебя настоящего писателя сделаю. А то шваль всякая по страницам шастает! Но, старик… — Он глубокомысленно умолк и поднял палец вверх. — Надо поработать. Серьезно поработать! Литература — дело непростое. Я тебе помогу. Мы такое выдадим! До аэродрома далеко? Я билет на завтра взял. Шестнадцать сорок…

Переночевав у тети Гали, мы в половине десятого утра спустились к себе и разбудили редактора. Он неохотно поднялся, долго кряхтел, хмыкал, тер виски, лоб, потом умылся и наскоро позавтракал.

— Вот что, старик, — он достал из портфеля мою рукопись и положил на стол. — Кое-чего ты недомыслил в своей повести. А надо бы… Твой герой, э-э-э… Сергей Петров после больницы остался один на один с собой. Так нельзя, старина. В нашем Отечестве так не бывает. Это нетипично. По этому поводу любой критик таких гвоздей набьет, не рад будешь. Это уж поверь мне. Не первый год в литературе. Вот, к примеру, у Островского… Так там Павка всегда с массой, всегда впереди. Или у Бори Полевого…

— А вы знакомы с Полевым?

— Да, конечно. Его Мересьев не оторвался же от масс! Он в их гуще. Твой Петров — кустарь-одиночка. Это нужно исправить. В жизни такое вполне могло быть, а в литературе, старик, такое не делается.

— Понимаете… — возразил я, — мне хотелось показать борьбу человеческого духа. Я не умею это объяснить. В общем, когда он один на один, сам с собой… Конечно же, в нашем обществе не оставят человека в беде. Ему помогут и комсомольская организация, и профсоюзная, и партийная, и просто люди, так уж у нас заведено. Но знаете, все-таки мне хотелось показать то, что если человек не выиграет бой с самим собой, то никто уже не сможет помочь ему. Или если уж очень пристанут с помощью, то этот человек в конце концов превратится в попрошайку, иждивенца.

— Сто раз прав, старик! Но нельзя проводить такие опасные эксперименты. Кроме шишек — ничего не наживешь. Ты же сам говорил и, конечно, веришь в это, что попавшего в беду не оставят одного. У тебя в повести все очень легко можно исправить. Ну, зачем Петрову уезжать из поселка? Зачем? Пусть он живет там, рядом со своими друзьями. Здесь же, в этом сюжетном повороте, богатейшие возможности. Ты даже не представляешь, как выиграет от этого повесть! Это придаст ей колоссальное общественное звучание. Комсомолец Петров зачислен почетным членом комсомольско-молодежной бригады, им же созданной. Он подсказывает своим друзьям, помогает выполнять план…

— Не могу я так. Это не мой сюжет. Мне хотелось показать именно то, что называют самым трудным боем — бой с самим собой.

— Ну, старик, да я отлично понимаю тебя! Но то, что я высказал, — это не только мое личное мнение, это мнение всей редакции. Ты же знаешь, у нас собрались серьезные люди, известные всей стране писатели. Я высказал и их точку зрения. Исправить твою ошибку очень легко. Я уже сказал тебе как. Думаю, что справишься. Теперь другое твое серьезное упущение. В скольких больницах ты лежал?

— В трех.

— Сколько врачей лечили тебя?

— Четверо.

— Сколько операций они тебе сделали?

— Ну, девять.

— Так зачем же ты обедняешь повесть?! Опиши, ну, скажем, не все, а три-четыре операции. Дай характеристику двух-трех врачей. Это расширит повесть, сделает намного интересней. Ты читал Амосова «Мысли и сердце»?

— Читал.

— Читал… Вот как надо писать операции! За жизнь же человека борьба идет! Это не может быть неинтересно!

— Но Амосов профессор медицины, он все знает. А мне-то и не поверят, если я, начитавшись книжек, опишу хирургическое вмешательство.

— В том-то и состоит талант писателя, увидеть, изучить и дать так, чтобы поверили. Чтобы просто не могли не поверить!

— Дело-то даже не в операциях, в их числе и сложности…

— Ну, старик, ты неправильно понимаешь задачи литературы. Думать надо, старик, думать. И еще… Очень прямолинеен у тебя сюжет. Все в лоб, напрямик, читателю и задуматься не над чем. Ты все разжевываешь. Сейчас так не пишут. Закрути фабулу покруче, переставь главы, переплети судьбы, ретроспекции побольше. Она очень выигрышна. Умело построить композицию — это, старик, пол-успеха! В изложении должен быть динамизм! Чтобы каждая строчка стреляла. Да, и вот что… Ну, зачем ты описал выпивку? Сергей хороший, положительный герой, и вдруг водка. Ложка дегтя в бочке меда. Не надо, старик, не надо. Этого не примет наш читатель. Роз на этом не отхватишь!

— Чего?

— Роз. А шипов в нашей жизни и так достаточно. Работай, старик! И не задерживай. Учтешь эти замечания, и четвертый номер журнала выстрелит твоей повестью. Вот твоя рукопись: просмотри и присылай.

В два часа дня он распрощался и уехал. Так я начал постигать писательский опыт. Все смешалось в моей голове. Я перестал понимать, что хорошо и что плохо. Каждому начинающему очень хочется увидеть напечатанными свои произведения. Я сгорал от этого желания. Нет, не потому, что лучше других или хуже. Для меня эта публикация была больше, чем удовлетворение самолюбия. Решался вопрос: быть или не быть? Найду я свое место в жизни или нет? Я уговаривал свою совесть пойти на сделку, написать так, как требует журнал, начинал переписывать, но в груди поднимался глухой протест, и я не мог ничего поделать с собой. «Дурак, пропадешь ведь так!» — ругал и уговаривал сам себя. Но дело не двигалось вперед. А по ночам мучили дурацкие, кошмарные сны. И будто бы мой Сергей приходил ко мне, ругал меня последними словами, обзывал предателем и трусом, и Таня все плакала и упрекала в неблагодарности, и сам я горел на медленном жарком костре.

Вот эти главы, которые написал тогда, сбитый с панталыку своим редактором и которые выбросил потом с радостью и облегчением, как ложь, как попытку пойти на компромисс с совестью. Прости меня, читатель, за это отступление, но, может быть, оно наглядно покажет тщетность моих попыток обмануть свою совесть, написать заведомую ложь, может быть, это поможет кому-то избежать подобных ошибок.

Повесть «Всем смертям назло…» у меня тогда начиналась так:

«Письмо Иван Кондратьевич Горюнов, ответственный работник здравотдела, получил вечером. Взглянул на конверт и обомлел. Противно задрожали коленки, к горлу подступила тошнота. Читать письмо не хотелось. И так понятно… Что может написать ему человек, у которого он отнял сына? Присвоил… воспитал… дал образование, мыкался всю жизнь по городам, оберегая Валерия от нежелательных встреч. И вот… Тайна, которую так тщательно хранили почти тридцать лет, может раскрыться.

«Сын, ты носишь чужую фамилию! Этот человек не отец тебе! Он вор! Он преступник! Он…»

Иван Кондратьевич безвольно опустился в кресло и закрыл глаза. В голове шумело, в висках неровными толчками билась кровь. Сколько раз он намеревался сказать приемному сыну правду и не решался. Боялся, что Валерий оттолкнет его от себя, перестанет называть отцом, разыщет того, настоящего, родного, и уйдет. Сейчас Валерий уже сам отец, подающий надежды хирург, но что он подумает… Ведь столько лет обманывали его. И что скажут сослуживцы, когда разразится скандал?

В комнату неслышно вошла жена.

— Что случилось, Ваня? Ты бледен.

Горюнов вздрогнул и молча подал письмо. И пока она читала, Иваном Кондратьевичем овладело какое-то непонятное безразличие. Не хотелось ни думать, ни тем более предпринимать что-либо. Тянуло в сон, словно он не по своей воле принял изрядную долю снотворного, старался противостоять его действию и не мог.

Если бы очнуться завтра и узнать, что все решено, со всем покончено, пусть даже падет позор на его седую голову, но только не слышать всего этого, не принимать самому никаких решений.

Полжизни он прожил в страхе. И в горе, и в радости Иван Кондратьевич ежечасно ждал, что явится тот геолог с густыми, колючими бровями, прежний муж Валентины, и отберет сына. Правда, в последние годы щемящее чувство опасности слегка притупилось, но прежние переживания сделали свое дело. Нервы Горюнова стали пошаливать. Да и Валерий, окончив медицинский институт, принес в дом немало тревог и волнений. Вырос он заносчивым и самолюбивым человеком и в первый же год трижды менял место работы. Нигде не мог ужиться с людьми. Постоянно приходилось вмешиваться Ивану Кондратьевичу, фигуре в медицинских кругах видной и авторитетной.

А скольких трудов стоило ему уговорить сына поехать работать на периферию! Оставаться молодому врачу в Донецке было нельзя. Хотя бы из-за того, что его отец, член комиссии по распределению специалистов, отнюдь не хотел давать темы и повода для ходких в печати фельетонов. И новоиспеченный хирург Валерий Иванович Горюнов, затаив обиду на отца, уехал из областного центра.

— Будь уверен, папочка, на задворках я не задержусь! — бросил он на прощание.

Папочка не возразил, но предупредил, что его содействия в этом не будет.

Да, уже не тот сегодня Иван Кондратьевич Горюнов. Совсем не тот. Вот и сердчишко пошаливает, и воздуха в легких до третьего этажа не хватает, и нервы… В прежние-то годы он бы не сидел на месте, случись такое. Чемодан в руки и фьють в края иные. Видно, совсем измотала его жизнь.

Горюнов посмотрел на жену и понял: подтверждаются его самые худшие предположения. Валентина стояла, прислонившись к столу, по ее щекам катились слезы, плечи опустились.

— Ваня! Ларин в Донецке. Он зовет к себе Валерия.

— Я это чувствовал, я это знал… — жалобно простонал Иван Кондратьевич.

— Иван Егорович болен, и, очевидно, серьезно. Иначе он не решился бы на этот шаг. Боюсь, что надо торопиться…

— Боже мой! Неужели я переживу все это! — закрыв лицо большими волосатыми руками, выкрикивал Горюнов.

— Решай, Ваня, это его последняя просьба.

— Не хочу я ничего решать! Оставь меня в покое!..»

Далее шла та глава, которая сейчас стоит в повести первой. Тогда мне казалось, что я сразу убиваю двух зайцев. Закручиваю сюжет и даю характеристику еще одному врачу. Вообще-то в жизни такое могло быть, но я же писал не детектив. Нижеследующая глава стояла примерно там, где Сергей начинает ходить.

«Объяснение Валентины Аркадьевны со своим сыном, хирургом Валерием Ивановичем Горюновым, было тяжелым и долгим. Когда Иван Кондратьевич наотрез отказался сообщить Валерию правду, она, ни слова не говоря, выбежала из квартиры и, взяв такси, укатила к сыну. Какая-то очень крепкая струна лопнула в ее душе, воскресив то, что считалось давно забытым и глубоко похороненным. Может быть, это было признанием той ошибки, которую она совершила много лет назад: порвав с Лариным и забрав двухлетнего Валерку, она ушла с Горюновым. Может, в ее груди с новой силой вспыхнула обида на неудавшуюся жизнь, на крушение надежд о тихой, спокойной жизни, рисовавшейся ей в те далекие годы? Кто знает. По крайней мере, Горюнов ей не дал того, из-за чего она ушла от Ларина. Спокойной жизни не получилось. Незаметно прошла любовь, а ее место заняло отвращение к Ивану Кондратьевичу, к его постоянной трусости перед возможным разоблачением тайны сына.

И Валерий вырос не таким, как хотелось ей. Не сбылась затаенная мечта Валентины Аркадьевны. Ни характером, ни лицом не похож он был на Ларина.

«Как объясню ему и обман, и решение рассказать правду? Виноват Горюнов? А где была я? Его мать?.. За ошибки надо расплачиваться даже перед собственными детьми».

Валерий был дома. Не позвонив, Валентина Аркадьевна толкнула дверь и очутилась в комнате.

— Мама, ты? — удивленно вскинул брови сын. — Что случилось?

— Валерик… — Мать выдохнула воздух и опустилась на стул.

— Что-нибудь с папой?

— Нет! Да!

— Как тебя понимать?!

— Валерик, сынок… — мать заплакала. — Прости меня. Иван Кондратьевич не отец тебе. Мы трусы. Он усыновил тебя, не спросив разрешения у твоего настоящего отца.

— О чем ты говоришь, мама! Ты здорова?

— Молчи! Твой отец — Иван Егорович Ларин. Он в Донецке, в больнице… Он болен…

— Мама! Ты с ума сошла! Зачем тебе понадобились эти сказки?

— Он зовет тебя к себе. Тут у него никого больше нет. Ему трудно, сейчас…

— Он что?.. Когда-то бросил нас? Он подлец?

— Не надо так о нем, Валерик. Он твой отец, порядочный человек, больше всего в жизни я хотела, чтоб ты хоть капельку был похож на него.

— Как он нашел нас?

— Ларин и Горюнов были товарищами. И в больнице, наверное, нетрудно было услышать фамилию твоего… фамилию Горюнова.

— Что же мне делать?

— Решай, сын. Ты не маленький. Прости меня, если можешь…»

После описания в повести смерти Ивана Егорыча и встречи с его телом Сергея Петрова шла вот эта глава:

«Даже явная неразбериха с отцами не могла затмить радостного настроения Горюнова, когда он въезжал в Донецк. Он чувствовал себя человеком, который после продолжительной разлуки вернулся в родные и любимые края. Свою жизнь, по какому-то глупому недоразумению проведенную вне этого города, Валерий считал обидной ссылкой, тоскливым прозябанием. В душе он немного жалел себя, считал бедным изгнанником и яро завидовал каждому жителю шахтерской столицы.

Больницу, где находился Ларин, Горюнов-младший хорошо знал. С завязанными глазами он мог бы отыскать ее. Об отце Валерию не думалось. После разговора с матерью что-то шевельнулось было в груди и тут же погасло. Тот или иной, какое это теперь имеет значение. В ошибках отцов не ему разбираться. Простое любопытство вело его сейчас.

— Вы к кому? — спросила дежурная сестра.

— Мне бы Ивана Егоровича Ларина повидать. Он в хирургии.

Девушка смерила его взглядом с ног до головы и подняла трубку телефона. Минут через пять к Горюнову вышел человек.

— Григорий Васильевич Кузнецов, — отрекомендовался он. — Кто вы Ларину?

— Да как вам сказать… Говорят, что сын.

— Не понимаю…

— Я тоже…

— Пройдемте в сквер, — предложил Григорий Васильевич. — У нас, очевидно, будет долгий разговор. Дело в том, что… Вы кто по профессии?

— Врач.

— Ну вот, коллега, как бы вам это объяснить… Вчера во второй половине дня Иван Егорович… скончался.

Горюнов раскрыл рот и остановился. Какое-то подобие глупой улыбки перекривило его лицо. Валерий не знал, как поступают в таких случаях. Его чувства ничего не подсказывали ему. В голове не было ни одной мысли. Он был смущен и от этого чувствовал неловкость.

— Егорыч был человеком с огромной душой, — сказал Григорий Васильевич. — Кристальной чистоты и честности.

— От чего он умер?

— Рак желудка. Я скрывал от него, но он знал. И мужественно боролся. А за день до смерти ваш отец позвал меня в палату и предложил ампутировать ему руки для пересадки их своему другу. — Кузнецов глотнул комок, подступивший к горлу, и протянул Горюнову клочок бумаги. — Это письменное согласие на операцию. Храните этот документ. Детям своим покажите…

— Кому он предлагал свои руки?

— Сергею Петрову, шахтеру. Можете побеседовать с ним. Он был другом вашему отцу.

Горюнов, закрывшись руками, плакал…»

И потом, после описанного в повести отъезда Сергея Петрова в Луганск, шла такая глава:

«Внезапно появившаяся туча на самодовольном небосклоне Валерия Горюнова росла и мрачнела. Сообщение матери о том, что у него есть родной отец, не очень тронуло его. Гром грянул позже. Горюнов даже не знал, что поразило его больше, смерть отца или его поступок с жертвой рук. Поступок был непонятен. И непонятен потому, что еще тогда, в шахтерской больнице, когда Сергей попал к нему, он списал его жизнь со счетов. И в тот день, принимая из рук Кузнецова расписку Егорыча, Валерий почему-то вспомнил слова Бадьяна, сказанные полгода назад: «Уж ты-то своей рубахи никому не отдашь!»

С Петровым он встречаться не захотел. Ему стало стыдно и перед Кузнецовым, и перед Сергеем, и перед самим собой. Был ли то зов крови или прозрение совести, он еще не разобрался. Расписка отца, словно нагретый добела лист железа, жгла ему руки. И чем больше он вчитывался в слова, написанные там, тем острее ощущал на себе укоризненный взгляд человека, которого он не знал, но который был ему отцом.

Никогда еще Горюнов-младший не чувствовал себя таким одиноким. Потребность с кем-то поделиться, излить свою душу не давала покоя. Но перед кем? Друзей у него не было. С матерью и отчимом говорить не хотелось. Они не могли открыть ничего нового, посоветовать, успокоить. Они могли точно так же, как и их сын, при упоминании имени Ивана Егорыча горбиться и сокрушаться. Они испытывали еще более тяжелое чувство, потому что обманывали сына. Нет, мать и отчим не интересовали его.

«Каким он был, Иван Егорович Ларин? — все чаще спрашивал себя Валерий. — Какую жизнь прожил? Как же надо любить людей и жизнь, чтобы в свой последний час решиться на такой шаг?! Откуда у него такая щедрость? Почему ее нет у меня? Я же его сын».

Желание встретиться с Сергеем Петровым становилось все настойчивее. И когда оно стало непреодолимым, Валерий Иванович бросил все дела и, преодолевая неудобство, поехал в Донецк к Петрову».

Далее, уже в дневнике Сергея, была запись о том, что к нему приехал его самый первый врач Валерий Горюнов. Это удивило и озадачило его. Горюнов побыл у них несколько часов и уехал, сказав, что в Сибирь.

На большую закрутку сюжета меня не хватило. Я долго не решался отослать эти главы и некоторые другие, так и не вошедшие в повесть, потом отослал и через несколько дней понял, что повесть моя в таком изуродованном виде не должна видеть свет. Я написал письмо с просьбой вернуть ее. Рукопись мне не вернули. Пришлось писать другое письмо, требовательное, в резких выражениях, и рукопись, как бумеранг, вернулась ко мне. Вновь мой Сережка был со мной, лежал на письменном столе и обидно перекатывал крутыми желваками: опять не удалось пробиться к людям… Но до «Юности» уже было недалеко.

«Дорогой товарищ Титов!

Я работаю журналистом в центральной молодежной газете «Народна младеж», г. София. Заканчиваю университет. Сейчас вплотную занялся своей дипломной работой. Само название объясняет неожиданность моего письма — «Идейно-эстетический анализ повести Владислава Титова «Всем смертям назло…». Работа заказана кафедрой советской литературы (я изучаю болгарскую филологию).

Почему выбор пал именно на вашу повесть?

Я ее прочитал сразу, как только она вышла в журнале «Юность». После окончания средней школы я работал два года плотником, и однажды случилось несчастье. Машина (банциг) лишила меня трех пальцев левой руки. Это ни в какое сравнение с вашим несчастьем не идет, конечно. Но то, что я пережил тогда, в какой-то мере похоже на ваш случай. Поэтому прочитал повесть «на един дых» и, когда пришлось выбирать произведение для дипломной работы, не очень-то колебался.

Есть и другое, чисто литературное соображение. В последние годы определенно приобретает качества настоящей современной литературы так называемая документальная проза. Я убежден, что сликийовременный читатель ищет именно такую литературу. Потому что жизнь — самый ве художник и в ней есть достаточно художественно целостных моментов; писатель должен их обнаружить (это совсем нелегко), отделить ненужное и написать точно и эмоционально.

Надеюсь, вам будет нетрудно ответить на мои вопросы относительно конкретных целей дипломной работы.

1. Некоторые подробности, касающиеся рождения повести (так называемая творческая биография), хотя ее история — сама повесть.

2. Ваши теперешние рассуждения о документальной прозе.

3. Что вы думаете о мемуарной литературе и есть ли в вашей повести элементы мемуаристики?

4. Кроме повести, есть ли другие произведения?

5. Будет ли напечатана повесть отдельной книгой, где и когда?

6. Сообщите, пожалуйста, номера газет и журналов, где опубликованы материалы, касающиеся вашей биографии и творчества.

7. Какой интерес пробудила повесть за рубежом?

8. Над чем работаете сегодня? Если можно, пришлите мне свои рассказы, они будут интересны для болгарского читателя, я могу перевести их для радио или для нашей газеты. Возможно, вы еще не знаете, но в шахтерском городе Перник, что близ Софии, местная газета перепечатала вашу повесть целиком и провела среди шахтеров грандиозную читательскую конференцию.

После защиты дипломной работы я предложу молодежному журналу «Пулс» отрывки из моих принципиальных рассуждений. Счастья, успехов, твердости желаю вам и вашей супруге Рите.

Болгария, София, Или Пехливанов».
«Дорогой друг!

Ваша повесть вошла в мое сердце и тронула меня до глубины души. Вы и ваша жена — настоящие герои. Я преисполнена глубокого уважения и удивления по отношению к вам.

…У меня тоже немало различных семейных хлопот, и я не раз уже теряла веру в себя, но, прочитав повесть, верю, что все человек может превозмочь.

Пишите и дальше, у вас это должно очень получиться. На нашем предприятии все читают эту повесть и говорят о вас и о советских людях как о мужественных и стойких борцах…

Примите мой сердечный привет и заверения в том, что в Польше у вас есть настоящие друзья, восхищающиеся вами и глубоко уважающие вас.

Польша, Забже, Янина Мажец».
Я и сейчас помню ту слегка туманную, морозную Москву, Павелецкий вокзал и приветливое, доброе лицо человека, встретившего нас на московской земле. Это был Изидор Григорьевич Винокуров. Как я узнал потом, моя рукопись попала к нему первому, и, может быть, благодаря его настойчивости, она так быстро увидела свет на страницах журнала «Юность».

Со многими людьми мне пришлось встретиться в жизни, но человека такой широкой, доброй и отзывчивой души я увидел впервые. И я благодарен судьбе, что она свела меня с ним, духовно обогатила, придала новые силы для жизни и творчества.

Потом была встреча с Борисом Николаевичем Полевым, куда пришли мы с моим «отцом крестным» Изидором Григорьевичем. Я не могу вспомнить, как вошел в кабинет, поздоровался и, кажется, без приглашения сел на диван. В груди отчаянно билось сердце, на лбу выступил пот. Он встал из-за стола и подошел ко мне.

— Так вот ты какой!

Рядом со мной стоял сам Полевой. Живой, настоящий писатель, автор «Повести о настоящем человеке», которую когда-то взахлеб, не отрываясь, прочитал и бредил стать летчиком. «Боже мой, не сон ли такой счастливый приключился со мной?»

П о л е в о й. Позвольте мне называть вас Славой! Так вот, не так уж часто бывает, чтобы большой журнал в двух номерах, один за другим печатал начинающего автора. Еще не весь тираж первого номера развезен по стране, а мы общими усилиями расчистили место для вашего рассказа «Раненый чибис». Рассказ нам кажется отменным. Есть у вас, Слава, божий дар. Его надо беречь и умножать. Нас очень радуют ваши успехи. И все же хочу предупредить: не обращайте внимания на шумиху! Она, видимо, будет. Уже поднимается. Ну а вы старайтесь не замечать ее. К сожалению, мне не довелось быть знакомым с Николаем Островским. Но я давно знаю Маресьева. Сколько лет вокруг его имени стоит шум-гам, а он скромно делает свое большое дело. К тому же в зимнее время непременно два часа в день катается на коньках, а летом на велосипеде. Очень легко было поддаться соблазну, но Маресьев остается таким, каким был. Кстати, у нас в городе Калинине — я ведь тверяк! — на сей счет говорили так: чем больше чести, тем меньше слов.

Я. Мне очень часто приходилось бывать в Калинине.

П о л е в о й. А где учился?

Я. Учился в горном техникуме, на каникулах работал в шахте.

П о л е в о й. А как же все-таки родилась мысль заняться литературным трудом?

Я. Сложно и долго все происходило. Не в один день, как говорится. Много читал. Но чтение хоть и великое дело, но занятие все же пассивное. Надо было самому что-то делать. Самому! Человек, наверное, только тогда чувствует себя человеком, а тем более человеком счастливым, когда знает, что он кому-то нужен, приносит пользу, а не цветком одуванчиком идет по земле. На свете нет ничего ужаснее, чем сознание собственной ненужности. Я не знал, чем, как отблагодарить мне мою жену и всех тех замечательных людей, которые вырвали меня из лап смерти. Ну вот, вроде как заметку в газету написал…

П о л е в о й. Наверное, раньше все-таки грешили по литературной части?

Я. Как вам сказать, Борис Николаевич… Кто в юности не балуется стихами?.. Был такой грех и у меня. Целые поэмы строчил. Да так в девятом классе этим увлекся, что и уроки учить перестал. Естественно, отцу пришлось «власть употребить», комсомольцы от души прочихвостили, ну и… поэзию бросил, но к бумаге тянуло, писал заметки в райгазету. В армии даже военкором числился. Вот уже после несчастья критикой занимался. А потом подумал: «Чем других критиковать, не лучше ли самому попробовать писать?»

П о л е в о й. Как писалась повесть?

Я. Трудно. Порой было трудней, чем на операционном столе. Все заново пришлось пережить. Иной раз Рита проснется, а я без сознания на полу. Да ничего, все позади. Единственное чувство вело меня: рассказать всем, что безвыходных положений нет, что человек всегда должен оставаться человеком. Рассказать непременно вслух и всем. Потому что верил — боль наша должна другим помочь пересилить свою. Когда даже плохому человеку говоришь о трудном без прикрас, то и этот человек нередко испытывает потребность стать чище, лучше.

Трудно было напечатать повесть. Кочевала она очень долго по журналам и издательствам непризнанной, пока вот не попала к вам. Было много советчиков. Требовали переписать, переделать, сократить, расширить и т. п. Не мог я делать того, чего не понимаю. В этом меня поддержал наш ворошиловградский писатель Тарас Михайлович Рыбас. Между прочим, именно он посоветовал мне отправить рукопись вам.

П о л е в о й. Многие из нас прожили большую жизнь в литературе, поседели на этом деле. Но и нам до сих пор приходится слышать нелепые советы о том, что и где в новой рукописи надлежит расширить, а где сократить… Так что ваше отношение к подобного рода «литсоветчикам» можно только одобрить. Но при этом, позвольте откровенно заметить, Слава, вам еще предстоит стать писателем. Это значит, что вас ждут годы упорной учебы. Если двинуться по легким дорожкам — далеко не уйти. Иной раз в литературе бывает так: истратил человек впечатления своей юности — написал один, другой хороший рассказ — и точка. Потом надолго умолкает. Выписался, выходит, нечего больше сказать. Существует и другая опасность: налетит на вас куча теле-, киноинсценировщиков. Среди них немало ухарей и лихачей. Они быстренько растаскают книгу по телепередачам и сценам. Я не хотел бы изрекать сентенции или давать советы. Но об одном должен вам напомнить: писатель всегда должен абсолютно все писать сам. Только! Люди, оставляющие свои автографы на чужих сочинениях, никакого отношения к литературе не имеют. Никогда не позволяйте кому-либо писать за себя, гоните таких литмолодцов в три шеи, с самого начала строго относитесь к своему литературному долгу. А что сейчас пишете?

Я. На этот раз сельскую повесть. Трудно она идет, но написать я должен. Пишу о местах, где вырос, куда меня постоянно влечет. В чистом поле — зеленом от травы или белом от снега — я чувствую себя совсем своим человеком.

П о л е в о й. Вы часто бываете в селе?

Я. Каждый год, обычно летом. Новая повесть ничего общего с моей биографией не имеет. Только места присутствуют.

П о л е в о й. То, что вы так тщательно исследуете материал и с такой серьезностью обдумываете новую книгу, радует нас. Что бы там ни говорили о писательской фантазии, но литератору надлежит видеть контуры и внутреннее развитие своего повествования еще до того, как сел за стол.

Я. Иногда мне говорят с укором: «Ты, Титов, шахтером был, техникум горняцкий закончил, а шахтерскую жизнь молчком обходишь». Писать о том, что делал вчера или делаешь сегодня, трудно. Мне кажется, что от каждого события надо отойти, посмотреть на него со стороны и потом уже объективно исследовать…

Я возвратился домой словно на крыльях, а дома меня снова ждали письма.

«Уважаемый товарищ Титов!

Пишет вам заведующая библиотекой шахты № 23 Александра Григорьева. В нашем горняцком поселке только и разговоров сейчас, что о вас, о вашей книге, вашей жизни.

К нам в библиотеку то и дело заходят углекопы — и ветераны, и совсем еще молодые, все они обращаются ко мне с просьбой рассказать о вас поподробнее.

Возьму на себя смелость утверждать, что у писателя и библиотечного работника одна и та же цель: воспитать истинного человека. Только вы пишете, а мы пропагандируем ваши произведения устным словом. Сейчас библиотека совместно с шахтной комсомолией готовит читательскую конференцию по книге «Всем смертям назло…». И насколько же, я вам скажу, облегчается задача пропагандиста книги, если со страниц художественного произведения идет в нашу жизнь правда, освещенная возвышенным отношением к людям. У читателей, особенно молодых, настоящая жажда — найти в литературе достойный образец для подражания, найти, как выразился поэт, «делать жизнь с кого».

Все мои земляки убедительно просят вас приехать к нам на обсуждение повести. Уверена, вас в нашем шахтерском поселке встретят так же восторженно, как и в любом другом месте нашей необъятной Родины.

Антрацит, Ворошиловградская обл.».
«Уважаемый товарищ Титов!

Вашу повесть «Всем смертям назло…» мы поставили на самое почетное место в нашей домашней библиотеке. Это сравнительно небольшое по объему произведение произвело на всех членов моей семьи неизгладимое впечатление — оно учит нас правильно жить. Ваше творчество убеждает нас, что большая любовь, верная дружба, товарищество способны творить чудеса, преодолевать любые препятствия. Проповедь высоких нравственных идеалов — характернейшая черта советской литературы вообще, поэтому в демократической Германии книги писателей первого в мире социалистического государства пользуются поистине всенародным спросом. Для меня, как для женщины, подлинным примером в жизни стала ваша дорогая подруга Рита.

Я посвятила свою жизнь борьбе за мир, за то, чтобы наши дети росли гуманными, чуткими, порядочными людьми. Ваша книга — мой первый помощник в этом деле.

Мице Ланге. ГДР, Лейпциг».
«Только что прочитали вашу повесть — вашу светлую трагедию. Читал и «горел». Спрятался в спальню от жены и, как мальчишка, плакал. В моей судьбе были тоже трагедии, но тогда я не мог плакать, а над книгой не удержался. Нет, я оплакивал не ваши раны. Не мог сдержать слез там, где сталкиваются мужество, преданность и святость.

Большое вам спасибо от меня, от Раи — авансом (она еще не читала) и от всех тех, в ком ваш труд посеял семена подвига и святыни. Как у нас все-таки мало таких современных кинофильмов.

Мне 30 лет. Прочитав повесть, я просто с этой минуты ощутил железную необходимость быть лучше, чище, выше, чем раньше.

Междуреченск, В. Юрченко».

«Дорогая Рита!

Сегодня получила «Литературную газету». Прочитала о вас. Плакала. Но как я вам завидую! Два года назад трагически погиб корабль, на котором находился мой муж (об этом сообщалось в газетах). Как я молила силы природы, чтобы он вернулся каким угодно — без рук, без ног, лишь бы я знала, что для него жизнь не окончена и он сможет еще что-то делать. Но судьба оказалась беспощадной…

Вот уже третий год мы с сыном Вовкой ждем, чего-то ждем, ждем чуда, а оно не приходит. Это хуже любой пытки. И поэтому я так рада за вас всех — тебя, Славу, Танюшку. Будьте счастливы!

Тамара Огарь. Находка».

«Уважаемые Рита и Владислав Титовы!

Пишу вам двоим, даже не знаю, кому больше. Обычно о своих впечатлениях принято писать автору. Ему же, как правило, адресуются все похвалы и замечания. А мне хочется писать вам обоим. И не обижайтесь, Слава, если больше восторгов в этом письме придется на долю вашей жены.

Счастливый вы человек, Владислав Андреевич, потому что у вас не просто жена, а настоящий, верный, искренний друг, товарищ и помощник. Думается, что каждая строка вашей повести — это гимн (я не боюсь этого слова!) верности, мужеству, преданности самого дорогого человека.

Мне тоже немного досталось от судьбы-злодейки, хотя, разумеется, не пришлось пережить и тысячной доли того, что выпало вам. Но ведь каждая болячка болит по-своему. В нескольких словах моя история выглядит так: первый раз я родился в ноябре — и это было давно. А недавно люди в белых халатах трижды, возвращали меня к жизни. У меня, увы, не оказалось такого друга, какой был рядом с вами, хотя мы по-прежнему живем под одной крышей, живем как добрые соседи, а порой и как недобрые…

С искренним уважением Валентин.
г. Минск».

«Дорогой Владислав Андреевич!

Получив ваш категорический отказ, приношу тысячу извинений, но я не могу примириться с мыслью, что герои вашей повести не появятся на сцене. Вы убеждены, что все страдания, которые пережили Сергей и Таня, не предмет для сценического воплощения и даже не предмет театрального искусства. Я не могу с этим согласиться. Надо, просто необходимо ваших героев показать на сцене. Театр — это великая сила, и, если тысячи сердец одновременно забьются в унисон от сострадания, от жгучей обиды за какие-то свои жизненные промахи, от великой гордости за современника, ради этого, поверьте, стоит поработать. И хочется думать, что каждый спектакль будет хорошим уроком мужества для молодого поколения. Сергей Петров — настоящий герой нашего времени, воплотивший в себе лучшие качества советского человека. Первозданный смысл приобретают понятия любви и верности, самопожертвования и целеустремленности. Герои вашей повести живут среди нас, и это придает ей огромную силу и убедительность.

В поисках репертуара мне приходилось перечитывать великое множество современных пьес. И должен вам, сказать, многие из них вызывают чувство протеста и возмущения. Многие драматурги и критики пытаются активно утвердить на сцене дегероизацию современной жизни. Ими напрочь отрицается место подвига в сегодняшнем дне. Вот, например, в одной пьесе описывается, как молодые, здоровые люди где-то на Арбате, в тесной квартире, три акта мучаются, не зная, как и где применить свою молодую энергию. К концу один из «героев» решает поехать в Сибирь. Это, видимо, и надо понимать как подвиг нашего современника.

Нет, тысячу раз вы не правы, дорогой Владислав Андреевич! Я убежден, что ваши Сергей и Таня должны, и как можно скорее, появиться на подмостках советской сцены. Необходимо, чтобы как дурной сон исчезли лоботрясы-бездельники с их пустопорожними конфликтами.

Я принадлежу к старшему поколению, более тридцати лет своей жизни отдал театру и часто задаю себе вопрос: а не отстал ли я? Но вот моя дочь Татьяна, которой нет и двадцати, активно убеждает меня в необходимости создания пьесы-спектакля по вашей повести «Всем смертям назло…». «Я сама молодежь, живу среди молодежи, — говорит она, — и хорошо знаю, сколько путаницы в головах юношей и девушек и даже превратного понимания жизни, настоящего геройства, любви и верности. У тебя большой театральный опыт, — донимает она, — ты обязан поставить спектакль, потому что он нужен, необходим нам как хлеб, как воздух».

В общем, я окончательно и безнадежно заболел идеей поставить спектакль. Да, но как это сделать? Необычное построение повести, обилие внутренних монологов, раздумий о жизни, а главное, очень много места занимают физические страдания. В этом вы правы, страдания нельзя тянуть на сцену. Но ведь есть же борьба человеческого духа! Вот что нужно взять за основу.

Что бы я ни делал, куда бы ни шел, меня всюду преследуют герои вашей повести. Я зачитал ее до дыр.

Вы уж извините меня, но я не удержался от соблазна и начал энергично работать над планом пьесы. Это стало моей жизненной необходимостью. Естественно, у меня нет необходимых литературных данных, но есть богатейшее знание сцены, ее законов, обычаев, внутреннего движения.

Я контурно сделал наброски будущей пьесы и познакомил с ними товарищей, членов художественного совета нашего театра. По этому поводу состоялось специальное совещание в идеологическом отделе областного комитета партии. Товарищи одобрили идею создания спектакля. «Поезжайте в Ворошиловград к Титову, — сказали они, — и непременно добейтесь его помощи, он наш земляк, родился на нашей липецкой земле, не может он отказать!»

На днях я приеду к вам. И не уйду, не добившись вашего согласия. Как хотите. Если к вам придет желание выставить меня за дверь, все равно меня это не остановит. Я должен добиться вашего согласия, и не только согласия, но и участия в написании пьесы. Это необходимо нашему народу, и совет товарищей по партии я принял как партийное поручение.

Дорогой Владислав Андреевич! Коллектив Липецкого областного драматического театра убедительно просит вас оказать помощь в создании пьесы и спектакля по вашей повести в порядке пробы, в порядке эксперимента, только на нашей сцене. В случае неудачи за вами остается право запретить ее показ широкому зрителю. Лично я не допускаю такой возможности. Я верю в успех, большой успех!

С глубоким уважением
Константин Миленко, режиссер театра,
заслуженный артист РСФСР, г. Липецк».

«Господин Титов!

Пишу это письмо в полной уверенности, что не получу ответа. Вас не существует на свете в тех деталях, которые изложены советской пропагандой. Это очередная «утка» коммунистов, допинг для обездоленной молодежи. Интересно, как дальше станет выкручиваться пропаганда? Вам же надо продолжать борьбу, а вас не существует!

Эдвард Томпсон. Бруклин, США».
Вечером, как это часто случалось, пришли друзья, Виктор и Борис, позвонили Геннадию. Мы вместе читали письма. Потом затеяли шахматный турнир на высадку. Затем Витька стал рыться в книгах, а мы втроем, втайне от него, обсуждали текст поздравительной телеграммы, которую пошлем Витьке завтра по случаю его избрания на пост Почетного председателя Клуба учебного собаководства. Его кандидатуру, так же тайно, выдвинул Борис. Генка прыскает от смеха над шахматной доской и густым басом тихо бубнит:

— Добавьте — президенту клуба… и больших творческих взлетов в деле воспитания породистых щенят!

— Подпишем — доброжелатель, — вставляет Борис.

— Чего шепчетесь? Гиганты шахматной мысли! — подходит с книгой в руке Виктор.

— Витя, а как ты думаешь… вот как врач, будущий доктор наук, у животных есть эмоции?

— Павлова почитайте! — отвечает тот и настораживается.

Ребята молча двигают шахматные фигуры по доске.

— Надька пристала… — не отрывая Взгляда от доски, говорит Генка. — Купи кобеля в дом. Сейчас мода такая, чтоб кобель на диване. А где ж его купишь, если среди специалистов ни одного знакомого нет?

— Да, без блата сейчас трудно, — в тон ему говорит Борис.

Виктор пытается заглянуть кому-нибудь из нас в глаза, но мы все сосредоточенно смотрим на доску.

— Ферзем шахуй! — подсказываю я.

— Гиганты мысли! — бурчит Витька и отходит. — А все оттого, что вовремя аппендикс не удалили!

Моя подсказка Геннадию не помогла, через пять ходов Борис его высадил.

— На картошках потренируйся! — издевается победитель. — Книжонки почитай. У меня где-то были «Шахматы для начинающих».

— Ну, заяц!.. — регочет Генка.

— Слушайте, а ведь он верит в то, что пишет! — говорит Виктор.

— Кто?

— Да капиталист Славкин из Бруклина.

— Конечно, верит! — добавляет Борис и встает из-за стола. — И верит оттого, что он не может поверить в то, о чем написал Славка. Ведь ничего подобного он за всю свою жизнь не встречал. Он просто не может представить себе такой ситуации. Она совершенно невозможна в том мире, в котором он живет. Нет, несчастье возможно и там, даже в большей мере, а вот все дальнейшее…

— Вот-вот! — встрепенулся Витька. — Представьте себе на месте Сергея Петрова этого Томпсона! Он бы не выжил, попади в такую катастрофу. И совсем не оттого, что мог быть слабее здоровьем или попал в клинику, где ему не смогли бы оказать квалифицированную помощь. Совсем не от этого! Скажите на милость, что творилось бы у него на душе, окажись он в такой беде, зная, что он обречен, что на хлеб себе заработать уже не сможет, ведь там и с руками, ногами работы не могут найти, и вообще, если и выживет, то потом умрет с голоду, будет растоптан звериным обществом, где выживает сильнейший. Ведь что Славкин Сережка?! Было трудно, но ведь его подкорка даже не думала о том, что если он останется жить, то пропадет в борьбе за существование. Она не угнетала его безысходностью будущего. Сергей знал, что будет обеспечен государством, общество его не отторгнет, каким бы он ни стал.

— Ты ответь ему, — посоветовал Геннадий. — Это не просто письмо, это составная часть той идеологической борьбы, которая происходит в мире.

— Уже ответил, и примерно то же, о чем здесь Витька философствовал.

— И фотографию с автографом пошли! — вставил Борис.

— Гениально! Черт возьми, а я не догадался!

* * *

«Уважаемый Владислав Андреевич!

Примите наш скромный подарок, один из номеров школьного журнала «Аэлита», посвященный вашей повести «Всем смертям назло…». 75 выпускников этого года писали сочинения по вашей повести. Все они были проникнуты чувством гордости и восхищения своими замечательными современниками, простыми советскими людьми. Редколлегия журнала решила отобрать те из них, где раздумья о книге становятся раздумьями о жизни, о человеческом счастье, о мужестве, достоинстве и любви. Нам хочется, чтобы строки этих сочинений стали для вас свидетельством того, как нужны молодежи правдивые и умные книги.

Ребята не просто желают вам счастливого пути, больших творческих успехов, они с нетерпением ждут ваших новых книг.

Школа № 82, г. Минск».

В коленкоровом розовом переплете двенадцать отпечатанных на машинке сочинений. Почти каждое иллюстрировано. Рисунки выполнены или черной тушью, или ярко-красной акварелью. Они кричат, рвутся со страницы в жизнь, жаждут борьбы. Вот палата, черным полудужьем очерчена больничная кровать, на ней человек, опутанный ярко-белыми бинтами, и рядом с коротенькой челкой на лбу юная девушка. Губы ее плотно сжаты, и вся она подобрана, напряжена, будто приготовилась к прыжку. И в окно колдуньей заглядывает пышная ветка сирени. «Счастье Сергея Петрова», «О любви немало песен сложено…» Черной тушью выведен силуэт шахтера. Сведены челюсти, крепкий подбородок выступает вперед, ярким факелом горит на каске лампочка.

«Тебе было трудно, тебе было невыносимо трудно. Мучаясь и любя, ты поддерживала мужа. Ты дежурила ночами напролет у его постели; ты бегала, убеждала, требовала, и люди подчинялись тебе, такой хрупкой и слабой, но такой непоколебимой и сильной в своей любви, в своем горе. Навсегда останутся в твоем сердце воспоминания о страшных часах операций, когда ты стояла за дверью, за этой ужасной белой дверью… И твоя любовь победила смерть. Ты победила, маленькая женщина с печальными глазами. Я преклоняюсь перед тобой! Я еще не знаю, как сложится моя судьба, но ты всегда останешься моей совестью, моим мужеством. Ольга Багрова, 10-й «А» класс».

Еще рисунок. Белый стол, раскрытая книга, горшок с цветами, и рядом, подперев кулачком щеку, маленькая женщина с большими черными глазами.

«Любовь — великое чувство! И пока она есть, в домах людей будет счастье. Я верю в это! Лена Половинкина, 10-й «А» класс».

«Последняя страница. Вот и она прочитана. Начинаю писать. Перо легко скользит по бумаге. А как же писал он? Беру в зубы карандаш, пробую писать. Болят глаза, карандаш не слушается, а на бумаге остаются непонятные каракули. Но ведь таким способом написана вся эта повесть… Наташа Кочерженко, 10-й «Б».

«Сережа! Ты очень спешил жить. Тебе никогда не хватало времени, ты сожалел о слишком короткой жизни. Но даже эта мгновенная жизнь прервана. Будет ли ее продолжение? Больница… Операция за операцией. Будет ли им конец? И какой от них толк, если рук уже не спасешь. Рук-то уже нет. А он встает и шаг за шагом прорывает блокаду. Шаг, еще шаг, еще, забыть боль, забыть все, только вперед… Сергей, ты видишь, какие люди тебя окружают? Ты будешь счастлив, потому что живешь в стране, где каждый должен быть счастлив. Рая Циваненок, 10-й «Б».

«Дорогой Слава!

Ум отказывается осмыслить все, что перенесли ты и твоя жена. Да, наша матушка Советская Россия богата людьми, с которых можно и нужно писать портреты — новые повести о настоящих людях.

Киев, К. Суровецкий,
участник революций 1905 и 1917 гг.».

«Когда читаешь вашу повесть, то еще и еще раз убеждаешься, что в нашем сегодняшнем поколении шестидесятых годов есть свои Корчагины и Мересьевы. Сергей Петров утверждает лучшие черты нашего современника, утверждает преемственность поколений. В образах Тани, Сергея, Егорыча, доктора Кузнецова мы видим настоящих людей нашего времени, им хочется подражать, брать с них пример, они близки и понятны нам. Это уже не из далекого прошлого, а из нашего настоящего времени.

Мы, воины Советской Армии, гордимся вами. Вы являетесь для нас ярким примером беззаветного служения Родине.

Челябинск, комитет комсомола».

«Перед тем как взяться за перо, я еще раз задумался над своим безрадостным житьем. И хоть про это мне нелегко писать, я все же решаюсь сделать это.

Скоро мне сравняется тридцать. Прожита уже половина жизни. Но что хорошего оставил я людям за прожитые годы? И как ни горько сознаваться в этом — ничего.

В детстве я рано остался без отца. Он погиб на фронте. Материнской ласки тоже было мало. Мать умерла. Детский дом заменил мне мое село, сожженное фашистами, а родителей — воспитатели.

Потом пошел учиться в ремесленное училище. Обучение закончил отличником, получил аттестат слесаря-сборщика. Семнадцатилетним юношей влился в ряды рабочего класса. Юность… Какая это чудесная и неповторимая пора! Весь мир кажется таким огромным и таким малым. А сколько крылатых мечтаний теснилось в голове! Тогда, в те бурные часы, я познал радость труда, понял, что без него не может быть счастлив человек.

А потом… Потом случилось страшное, непоправимое, дикое, непонятное в моей судьбе. Мне стыдно об этом писать… В общем, оказался я за решеткой. Получил на всю катушку, получил по закону, и все равно мало. Да, меня, наверное, пожалели и не выдали сполна всего, что причиталось такой мрази, как я. Я ненавижу самого себя. А когда думаю о самоубийстве, противно дрожат коленки. Да и не имею я права на самоубийство. Надо до конца испить свою чашу, расплатиться за содеянное. Это я сам себе присудил и как судья, и как прокурор. И это не подлежит ни обжалованию, ни помилованию.

Сколько хороших дел мог бы я совершить. Ведь здоровый же парень, с полным комплектом рук и ног. Противно вести бесцельный образ жизни, когда за стенами тюрьмы бурлит жизнь, люди творят, созидают, воспитывают детей.

Если бы я мог закричать на весь мир о том, чтобы каждый человек, прежде чем искать легоньких, подленьких стежек в жизни, остановился бы и подумал. Люди! Не теряйте свой облик! Нет большего счастья, чем жить свободно и честно!

Не знаю, зачем я пишу все это вам. Кроме гадкого чувства, наверное, ничего не вызову. А я пишу и как сам себе пощечины, бью. И все мало, мало, мало… Вот и чуть легче стало. Письмо мое ни к чему вас не обязывает.

Георгий Б., Магаданская область».
«Простите мне, дорогой писатель, мою малограмотную писульку, которую пишу первый раз в своей жизни. Что бы вы делали, Владислав Титов, если бы тогда, в больнице, от вас ушла жена? Я уверена, вы бы не выжили. Врачи есть врачи, но человеку в любой беде нужна хоть маленькая радость, тогда он становится сильнее. Рядом с вами была любимая, и вы победили. Будьте здоровы и счастливы.

Рабочая стекольного завода
Мария Мальцева, г. Константиновка».

«Дорогие советские друзья!

Мне семьдесят четыре года, здоровье мое не на высоте, но по сравнению с тем, что вынесли вы, это легкий груз.

Ваш город я знаю с лета 1918 года. Я был солдат, но не враг вашей страны. Нельзя быть врагом, когда ни каждом шагу видишь прекрасный, гордый и трудолюбивый народ. Я часто вспоминаю летний вечер, городской парк, где на открытой сцене самодеятельные артисты играли «Фауста» Гёте. Это произвело на меня неизгладимое впечатление. Мы нашли в вашем городе много друзей. Читая вашу книгу, я как бы вновь встретился с ними, с прекрасными людьми вашей великой Родины. С тех пор прошло много времени, протекло много событий, пережиты черные дни нацизма, но ничто не поколебало моей любви и уважения к вашему народу.

Примите мои заверения в моем высочайшем восхищении.

Иоганнес Кауман, ФРГ, Ганновер».

«Уважаемый Владислав Андреевич!

В этом коротком письме хотим пожелать вам и вашей милой жене большого счастья.

Думается, то, что произошло с вами — борьба за жизнь человека в любых условиях, для общего блага, — может иметь место только в социалистическом обществе, в Советском Союзе. Крепко обнимаем вас, наш общий друг.

По поручению товарищей и семьи —
Владислав Масканюк,
Польская Народная Республика.
Варшава».

«В написанное вами можно было бы поверить, но с одним условием — биологически изменить человеческую суть. Ведь не можете же вы, апеллируя истинными техническими данными, доказать, что живой организм может выжить, будучи пораженным током в шесть тысяч вольт. Идеологические деятели Коммунистической партии, те, кто направлял русло вашей книги, могли бы быть изобретательней. Все написанное вами ложно, потому что опирается на ложную посылку, на догмы коммунистической утопии. Сама семья Петровых ложна в своей основе. Увы, мечтать о лучшем — не значит еще ощущать это лучшее. Мечта и стремление каждого художника к лучшей перестройке общества и человека не должны уводить его слишком далеко от реальности материи. Никакая идея не в силах перекроить биологическую суть человека. Летайте, парите себе в заоблачных просторах, но знайте меру. Любовь — эгоистическое чувство. И своими писаниями вам не удастся доказать обратное.

Испания, Вальядолид, Рамиро Гудинья».

«Другарь Титов!

Мы, пионеры 5-го «А» класса школы «Н. Иорданова» г. Асеновграда, как и все болгарские пионеры, учимся у советских людей мужеству, трудолюбию, прилежанию. В честь славной годовщины мы готовим сбор по теме «Дружба навеки». Нас познакомили с вашим творчеством, с вашим подвигом, совершенным в мирное время. Мы хотим быть похожими на вас.

Расскажите, пожалуйста, подробнее о своем детстве, годах учебы, о своей жизни. Будем очень благодарны, если вы пришлете нам свою фотографию. Желаем вам счастья и успехов.

Болгария, Асеновград,
шк. «Н. Иорданова», 5-й «А» класс».

«Спасибо за то, что произведения ваши рождают веру и любовь к жизни, слабых делают сильными. А сила есть в каждом. Нужно только умело ее пробудить. Вы счастливы, что рядом с вами такая женщина. Только такие имеют право сказать:

Моя любовь прохладна, как кристалл
В развернутой ладони лопуха…
Возьми с меня какую хочешь плату,
Пускай лучи струятся по ножу.
Я подойду
и голову на плаху,
как будто на колени, положу.

Кемерово. Шевченко Л.».

Наш старый парк роняет желтый лист, и он, медленно кружась, мягким многослойным ковром устилает аллеи, тропинки, грустно ложится на непокрытую голову, погоны, автомат застывшему в вечном карауле над братской могилой каменному солдату. Парк молчалив и задумчив. Почти касаясь обнаженных верхушек сосен, шурша крыльями, медленно плывут грачи. Они молчат, и кажется, что птицы думают о чем-то грустном, безвозвратно ушедшем. Изнуренное от летнего зноя солнце, раскрасневшееся, как начищенный песком медный таз, еще пышет жаром, но уже не так яростно, как месяц назад, под ногами хрустит пожухлая трава, и в кустах у Луганки тонко и жалобно пищит синичка. В серебряных нитях паутины запуталась муха, отчаянно бьет крыльями и жужжит, рвется на волю. Сверху, наискосок, по блестящему хитросплетению к ней приближается паук. Легкий порыв ветра кружит в воздухе охапку листьев, опускает наземь, и они долго трепещут, блестя и переливаясь желтизной, будто выброшенная на берег стайка золотых рыбок. По тропинке, плавно покачивая бедрами, идет женщина, приседает на корточки и роется в листьях.

Вчера у меня был трудный день. Ранним утром приехали ребята из Лутугина и, что называется, принудительно, экспромтом вытащили из-за стола и увезли на шахту. Комсорг сидел в машине рядом со мной, полдороги молчал, а потом неохотно выдавил из себя:

— Парень во вторник… в Седьмой западной лаве в завал попал… Вот так… Насмерть… — Он хрустнул костяшками пальцев и опустил голову. — Только полгода назад женился. — Он опять помолчал, наверное, подыскивая слова, потом вздохнул: — Понимаете, выступить надо перед ребятами… Такое дело… Любили его в бригаде.

Уже не первый десяток раз приходилось мне выступать перед шахтерами и в просторных, многолюдных дворцах, и в тесных, прокуренных, и под открытым небом, и рядом с грохочущим копром, и в цехах механических мастерских, а теперь опять волнуюсь, как в тот памятный первый раз.

Ребята сидели притихшие и угрюмые. Они выносили его на руках — еще час назад крепкого, жизнерадостного весельчака — уже тихим, бездыханным, и кто-то из них бежал к его молодой жене и, кусая до крови губы, выталкивал из себя: «Валера погиб…» Потом слышал ее полный отчаяния и упрека судьбе крик и горький, неутешный плач старенькой, седой женщины — его мамы. Они прошли с тугими желваками у могилы друга, бросив по горсти сухой донецкой земли на его гроб, с думой о том, что погиб Валерка как солдат в бою, идя в первой шеренге атакующих. Ну что я мог сказать им?! Чем утешить?! Я стоял перед ними и ждал, будто не я должен был говорить что-то им, а они должны о чем-то рассказать мне. Потом на миг показалось, что их Валерка — это не их Валерка, а я сам, и что они — это не они, а мои друзья с моей шахты «Северной» — Коля Гончаров, Рафик Мамедов, Игорь Вологжанский, Кузьмич, Павел Петрович… И я начал свое выступление. Сейчас трудно восстановить те слова. Я говорил о жизни, о борьбе, о победах и поражениях, о мужестве, каждодневном человеческом мужестве, двигающем жизнь вперед. И вновь пришло чувство, что я маленькая, но неотделимая частица этих крепких парней, которые понимают каждое мое слово, каждую мысль. После встречи бригада пошла на смену. И я не смог удержать себя, пошел в шахту.

Высокий, тощий бригадир, с длинными, сильными руками, долго пыхтел, натягивая на меня шахтерскую робу, подобрал каску, подцепил коногонку, щелкнул выключателем и довольно улыбнулся.

— Ну как?

— Отлично!..

Мы прошли к стволу и сели. Клеть вздрогнула, лязгнула железом и ухнула вниз. Забытым за семь лет ощущением сдавило в ушах, подняло вверх сердце, заполнило тело невесомой легкостью. Гудит натянутый струной канат, дробью стучит капель по фибролитовой каске и холодными ручейками бежит за шею.

— Проведите по квершлагу и под лаву по откаточному штреку, — прошу ребят.

— По бремсбергу поднимемся на «козе», а там и второй горизонт, — кивает бригадир.

— Пласт как?

— Ноль восемь.

— Не проползу?

— Не стоит, почва неровная, кровля капает, трудно…

— А угол?

— Семнадцать градусов.

— У нас был двадцать три.

— По рештакам уголек пускали?

— Нет, эскаэром.

— Мы тут тоже… — отвечает бригадир.

— Переднее поле отрабатываете?

— Переднее.

— А откаточный на сколько лаву опережает?

— Метров на сто — сто пятьдесят.

— Забой в штреке трубами проветриваете?

— Трубами. Из пленки трубы сейчас. Намного легче прорезиненных. Но рвутся, проклятые, как капроновые чулки у жены. Ту, бывало, хоть и порвется, магистралью стянешь и валяй, а эту не стянешь, ползет, как мыльный пузырь, или как… — Бригадир хотел добавить более яркое сравнение, но постеснялся.

Несколько метров шли по штреку молча. Теперь настала очередь бригадира расспрашивать меня.

— Ну а как писательство, трудное дело?

— Да как сказать, работенка не пыльная, но нервная. Нервная… А вообще, братцы, иной раз психанешь и думаешь, лучше в шахте пару смен отдубасить, чем две-три странички путевых написать. И так слово повернешь и эдак, а оно, проклятое, не лезет. Бывает, и целую неделю над одной строчкой бьешься. Хочется же, чтоб и самому приятно было, и люди поняли.

— Андреич, а вот если бы… ну как в сказке… ну, в общем, стали бы вы прежним?

— В шахту бы пошел. Бросить писать уже не смог бы, но это же совместимо.

— Говорят, что ампутированные конечности всю жизнь снятся и болят?

— Болят. А лава у вас какая?

— Двести пятьдесят метров.

— На тумбах?

— На тумбах.

На-гора мы выехали поздно вечером. Рита ждала и волновалась. Приходил Иван, но не дождался и ушел. Звонили из Москвы, из Дома актеров ВТО, приглашали на встречу, обком комсомола просит выступить перед секретарями горкомов и райкомов, в ПТУ № 45 диспут по теме «Любовь и дружба», военное училище авиационных штурманов приглашает в «Клуб молодого офицера» на свой «Орленок», в драматическом театре завтра прогон спектакля «Всем смертям назло…».

— Все?

— Еще кто-то звонил, не помню. Таня, ты не помнишь, кто еще звонил?

— Тетя из редакции. Оборвать повесть просила.

— Отрывок из повести просила?

— Да.

— Что так поздно?

— В шахту ездил.

— Как?

— Сел в клеть и поехал.

— ?..

— А что тут такого?

— Ты в своем уме?

— …

— Ты о нас с Таней подумал?! Ну как мальчишка!

— Понимаешь…

— Это же шахта! Все ведь может быть. А ты…

— Не мог я! Понимаешь, не мог! Ну слабак такой, не совладал с собой, полез, потому что не хватило сил не полезть. Пили́ теперь, казни!

— Слава, ну зачем тебе это?

— Что ты на меня, как на смертника, смотришь! Между прочим, там живые люди работают! И я работал! Я же шахтер!

— Почему ты кричишь?

— Хочется так.

Медленный осенний рассвет наплывает на спящий город, как реденький белесый туман. Воздух пахнет свежестью, и зябкий северный ветерок напоминает о том, что издалека на город уверенно движется зима. Птиц не слышно, и от этого еще по-летнему светлое небо кажется пустым и неприветливым. Скоро по нему грузными горбатыми караванами поплывут мрачные тучи, закроют солнце и станут сеять холодный надоедливый дождь. Но пока небо чистое и с каждой минутой становится прозрачнее и глубже. А вот и малиновое зарево запылало над Вергункой. В многоэтажном доме напротив мигнул свет и погас. Он горел всю ночь, вспыхивая то в одном, то в другом окне. «Кому-то тоже не спится».

«Меня сегодня обидели сильно, до слез. Я приучили себя никогда не плакать. До сих пор это мне удавалось. Когда обижали, я смеялась, становилась злей. А сегодня не смогла сдержать слез. Я где-то читала, что если тебя обидел враг — смейся, если друг — плачь.

Несколько раз я уже собиралась писать вам, но как только начинала, обида вновь вставала, и я не могла продолжать. Да, всего трудней, конечно, когда обижает друг. Кажется, я уже писала вам о том, что моя учительница всегда говорила мне: когда трудно — проси помощи у людей. Кричи, чтобы тебе помогли. Я не кричала, я просто пошла к человеку спросить совета. Если бы видели его высокомерный взгляд, его холодный, официальный тон. — «Поговорить с вами?.. Видите ли, у меня времени нет, и я не поп. Зайдите как-нибудь в другой раз». Зашла в другой раз. И лучше бы не заходила… Почему в нашей жизни случается так? Вот подступит беда, возьмет за горло, берешь ручку, карандаш, напишешь людям, которым веришь, уважаешь их, а в ответ бездушная отписка: обратитесь туда-то… А то и вовсе не ответят. Неужели люди черствеют год от года? Разуверьте меня, пожалуйста, Владислав Андреевич.

Я все чаще и чаще задумываюсь над словами, которые вы написали мне на своей книжке. Как это верно! Не бояться трудностей — это еще не значит побороть их… Через год закончу школу, потом обязательно надо продолжить учебу. Мечтаю поступить в университет на факультет журналистики. Но примут ли меня? Очень хочу работать. Но смогу это только летом. У нас такая местность, что, как только начинаются дожди, не пройдешь.

Сейчас очень много читаю Навои, Саади, Омара Хайяма на узбекском языке. Читала их на русском и… Может быть, переводы не очень удачны. Если бы была такая возможность, я, наверное, выучила бы много-много языков, чтоб читать произведения на том языке, на котором они написаны.

Спасибо вам большое за все, за все. За то, что живете и пишете. За то, что своей болью сделали боль тише. За то, что вы есть человек. Рахмат вам.

Рано Р. Джалал-Абад, Узбекистан».

«Здравствуй, Рано!

Я плохой утешитель, а наверное, оттого, что сам не люблю размягчающих слов. Всякое утешение, на мой взгляд, направлено на то, чтобы сломить волю отчаявшегося, заставить его смириться. Ты, конечно, не нуждаешься в этом. У тебя достаточно мужества. Меня встревожило другое в твоем письме. Ты становишься обозленной. Это плохо. Сейчас ты зла на одного человека, не столь важно, по какой причине, завтра на другого, потом на целый коллектив и т. д. до последней стадии — обозления на свою судьбу и жизнь. С подобными примерами я встречался, и, к сожалению, не так уж редко. Мне не хотелось бы поучать, и конечно же я не утешаю тебя. Хочу, чтобы ты поняла — зло плохой советчик и никудышный товарищ в жизни, особенно в трудной, как твоя. Конечно же, бюрократам надо давать по физиономии. Но в борьбу с ними надо вступать хладнокровно, осмыслив все в спокойной обстановке, не делая поспешных выводов и шагов. А дураков вообще не бери в счет, пусть даже он протирает важное кресло! Помни, мы должны быть чуть-чуть сильнее других и преодолевать непогоду и без асфальта. Только так можно крепко ощущать стремена от седла жизни.

Выше голову, Рано! Жизнь продолжается.

Всего тебе самого доброго!»

* * *
Женщина постучалась в дверь и робко вошла в комнату. Бледное, симпатичное лицо ее с длинными накрашенными ресницами выражало тревогу и смятение. Она села в предложенное кресло и нервно одернула далеко не достающую до колен юбку. Колени прикрыть не удалось. Женщина закинула ногу на ногу, раскрыла сумочку и достала пачку сигарет.

— Если позволите…

— Да, да, пожалуйста.

Она чиркнула блестящей никелированной зажигалкой и торопливо затянулась.

— Чем обязан?

Незнакомка скользнула по мне взглядом, потом по Рите и Тане и опустила глаза.

— Я по личному… Если можно, один на один.

— У нас секретов нет.

— Я понимаю, но…

Рита взяла за руку Татьянку и вышла. Женщина, глубоко затянувшись сигаретой, откинулась на спинку кресла. Неуверенность постепенно уходила с ее лица. Мне показалось, что ей хочется понравиться мне. «К чему бы это?» Затянувшаяся пауза и ее долгий взгляд принимали интимный характер. Незнакомка попыталась опять прикрыть колени, скорее не прикрыть, а обратить на это мое внимание, и мило улыбнулась.

— Так чем могу?..

— Меня зовут Лариса.

— Очень приятно.

— Я из Красного Луча. — Лариса торопливо раскрыла сумочку, достала платочек, поднесла его к глазам и всхлипнула.

— Успокойтесь, пожалуйста.

— Только вы можете помочь мне, — она спрятала платочек и перестала плакать. — Одолжите мне шестьсот рублей.

— ?..

— Я верну. На днях со Шпицбергена возвращается мой муж, он шахтер. Деньги у меня будут. Мне очень нужна эта сумма! Иначе… Я не знаю, что со мной будет!

— Понимаете…

— Только не отказывайте, ради бога! Я прошу вас. Спасите меня. Не спрашивайте, зачем мне эти деньги. Одолжите шестьсот рублей. Иначе не знаю, что я сделаю с собой! Я под поезд брошусь! Иного выхода у меня нет! — Она опять достала платочек и тихо заплакала.

— У нас просто нет таких денег. Я получаю сто тридцать рублей в месяц, жена не работает…

— Умоляю вас, спасите мне жизнь!

— Литературный труд не приносит таких денег, как вы, вероятно, думаете.

— Я отдам их вам, как только возвратится мой муж.

— За повесть мы получили немногим больше той суммы, которую просите, но она давно потрачена. Одежда, книги, долги…

— Я брошусь под поезд, если до завтрашнего вечера не найду эти деньги!

Она не верила ни одному моему слову. Мне было жаль женщину, попавшую в какую-то беду, но чем я мог помочь ей.

— Что же мне делать? — всхлипывала она, срываясь на рыдания.

— Кому вы должны?

— Какое это имеет значение!

— А кто вас направил ко мне? Где взяли адрес?

Она назвала фамилию, я переспросил. Лариса повторила, и меня одолели сомнения. Люди, которых она назвала, не внушали доверия.

— Вы им должны?

— Нет. Пожалейте меня, я верну эти деньги. Хотите, поклянусь, на колени встану!

— У нас нет таких денег, понимаете, нет. Я вам правду говорю!

Она громко всхлипнула, резко поднялась с кресла и выбежала на улицу. Нам было досадно и неловко. А рано утром следующего дня Лариса пришла опять. Она слезно умоляла позвонить в город Красный Луч в отдел народного образования и поручиться за нее в том, что через месяц вернет она деньги, просить их не увольнять ее о работы и не давать огласки происшедшему.

В десять часов я позвонил.

— В вашей системе работает Лариса К.?

К р а с н ы й Л у ч. Откуда звонят?

— Из Ворошиловграда.

К р а с н ы й Л у ч. Кто звонит?

— Понимаете… она просила…

К р а с н ы й Л у ч (подозрительно). Кого просила? О чем просила? Когда?

— Сегодня утром… Деньги она обещает вернуть.

К р а с н ы й Л у ч (теряя самообладание). Ах, она обещает! (Грозно.) Кому обещала? Кто это говорит?

— Моя фамилия Титов. Я в некотором роде писатель.

К р а с н ы й Л у ч (недоуменно). Владислав Андреевич?

— Вы меня знаете?

К р а с н ы й Л у ч (с расстановкой, удовлетворенно). Ну как же, как же, дорогой! Вчера только большую городскую читательскую конференцию по вашей книге провели. Очень много добрых слов было высказано. Мечтаем в школы вас пригласить…

— Так что Лариса…

К р а с н ы й Л у ч (вздохнув). Зря вы просите за нее, Владислав Андреевич. Аферистка Лариса.

— Как?..

К р а с н ы й Л у ч (очевидно, нагнув голову вместе с трубкой к столу). Очень просто. Собрала в школе с детишек деньги на поездку в Ленинград и прокутила их в ресторане. Легкого поведения девица. Сейчас скрылась. Милиция разыскивает.

Р и т а (обращаясь шепотом ко мне). Что там? Ты чего в лице изменился?

Т а н я (громко, с детской непосредственностью). Папа, давай я скажу, что тебя нет дома.

— Поздно, дочка.

К р а с н ы й Л у ч. Что вы сказали?

— Я говорю, как же это могло случиться?

К р а с н ы й Л у ч (вероятно, подняв голову и поведя в сторону рукой). Коллектив недосмотрел… проглядели… Придется наказать виновных… Так как насчет вашего приезда к нам?

— Мы позже договоримся. (Положил трубку).

Р и т а. Ну что?

— Бандитка, э-э-э… аферистка. В милицию надо позвонить.

Т а н я. Папа, ее в тюрьму посадят?

— Надо бы…

Р и т а. Такая симпатичная. Жалко.

— А мне за тех детишек обидно! Не денег жалко. С ложью, с подлостью встретились! Ждали, мечтали, радовались, а тут… В душу каждому… Ну как можно?! Черт знает что такое! Сколько людей живут трудно, сложно, но честно. А та… Откуда только берутся такие выродки!

«Уважаемый Владислав!

Спасибо вам! Вы мне вернули любовь к жизни, веру в нее. Прочитала вашу повесть и подумала, что только такие маленькие люди, как я, могут из-за пустячных неудач считать себя несчастными, плыть по течению, ничего не желать, полагая, что все хорошее осталось позади…

Теперь я хочу смеяться, видеть людей, хочу просто, без цели, бродить по городу. У нас ведь красивый город и уже весна. Благодарю вас за все.

Ташкент. Алла Р.».

«Пишет вам комсомолка двадцатых годов. Я выросла в горняцкой семье, была работницей на шахте. На заре первых пятилеток земляки-углекопы избрали меня депутатом местного Совета. Я была дружна тогда с Алексеем Стахановым, Никитой Изотовым, Александром Степаненко, не раз и не два мне приходилось беседовать с ними о смысле жизни, о цели, об идеалах рабочего человека. Сейчас я, как принято говорить, на заслуженном отдыхе, живу вдали от крупных промышленных центров, но прочитала вашу книгу и словно вновь вернулась в свою кипучую трудовую молодость, в чудесную страну Комсомолию.

Я знаю, товарищ Титов, что «Всем смертям назло…» — это не беллетристика в обычном смысле слова. Каждый шаг ее персонажей выверен самой жизнью, соизмерен с искренностью ваших убеждений, освещен вашей комсомольской совестью. Земной поклон вам за это от тех, кого «водила молодость в сабельный поход».

Матюшинская, Казахская ССР».

«Я вам пишу, хоть вы и не знаете меня. Я — французская студентка, живу и учусь в городе Тулузе. Русский язык изучаю с пяти лет. Я прочитала вашу повесть на французском языке, а сейчас достала русский журнал и пытаюсь осилить ее в подлиннике. Я взволнована всем тем, что вам пришлось пережить. Очевидно, подобное возможно только в той стране, в которой вы живете. В обществе с гуманными идеалами. Я хочу сказать вам, что в мире есть люди, которым вы нужны и которые думают о вас. Считайте и меня своим другом.

Даниэль Кларк, Тулуза, Франция».

«Дорогой мой Слава!

Сердечное спасибо за теплое, хорошее письмо, за драгоценный подарок — твое произведение.

Да, ты прав, Слава. Проводив своих питомцев из стен школы в большую жизнь, учитель еще долго мысленно шагает рядом с ними по их жизненным тропам, радуясь их успехам, печалясь их горестями или неудачами.

Твоя судьба, дорогой Слава, конечно, исключительна. «Суметь жить тогда, когда жизнь становится невыносимой, сделать ее полезной» — это судьба славных, мужественных, героических, никогда не уходящих из жизни людей, т. к. подвиги никогда не уходят в прошлое, как не умирают герои. Восхищаясь твоим мужеством, нельзя не полюбить горячо, не преклонить колени перед твоей верной подругой Ритой. Оба вы настоящие советские люди, каждого из вас можно назвать Человеком с большой буквы. В вас понятие советского, социалистического гуманизма нашло свое ярчайшее, совершенное выражение.

С захватывающим интересом читала повесть. Умело, ярко даны главные герои — Сергей, Таня, Егорыч и др. На твоей книге, на твоей жизни и жизни героев повести будут учиться мужеству, человеколюбию, оптимизму поколение за поколением.

Надо видеть загорающиеся восторгом глаза детишек, когда при изучении романа Н. Островского «Как закалялась сталь» говоришь им о твоей книге, о тебе, нашем земляке, ученике, когда-то сидевшем за партой в нашей школе, чтобы понять и оценить, какую любовь окружающих обрел ты. До свидания. Желаю вам самого наилучшего.

Твоя учительница
Клавдия Алексеевна Чеботарева.
Добринка Липецкой обл.».

P. S. Слава, райбиблиотека проводит читательскую конференцию по твоей повести. Я выступаю по вопросу:

«Художественные достоинства повести». Несколько позже проведем конференцию в школе».

…— Иди к доске, Слава Титов. Я вынуждена была поставить тебе двойку по сочинению. Грамматических ошибок нет, но ты не раскрыл образа Данко по рассказу М. Горького «Старуха Изергиль». Почему ты думаешь, что человек не может вырвать из груди сердце?

— Потому что тогда он сразу умрет.

— Но это же символ, понимаешь — символ! Это готовность одного человека пожертвовать всем, даже самой жизнью, ради жизни других. Ты написал, что сердце не лампочка и не свеча и гореть оно не может. Это тоже символ. Хорошие дела человека всегда остаются в доброй памяти людей, помогают им стать лучше, чище, мужественнее, то есть, короче говоря, освещают им их жизненный путь. Чего ж тут не понять?! Придется тебе сегодня остаться после уроков и повторить пройденный материал. Возьми свое сочинение и перепиши его…

* * *
«Мы прочитали о вас и вашей книге в «Литературной газете». Поражены вашим мужеством и настойчивостью в достижении поставленной цели. Только человек такой великой страны, как ваша, способен на подобное. Мы помним советских солдат, освободивших нашу родину от фашистских поработителей. Гордимся тем, что свое мужество они достойно передали своим сынам.

Желаем вам здоровья, больших успехов в литературном творчестве. Приезжайте к нам, в наш прекрасный город. Встретим как самого дорогого гостя.

Ваши Йозеф и Юлия Лойчак,
Нове-Замки, Чехословакия».
«Я живу в мире, отличающемся от того, в котором вы имеете счастье жить. Я воспитан на других идеалах и принципах. Порой всем нам трудно понять и объяснить поступки, которые совершают ваши люди. Если бы о вашем поступке было рассказано на страницах газеты или при помощи радио и в той манере и стиле, как это делается, я бы со всей откровенностью заявил: это пропаганда. Но, прочитав вашу книгу, я не мог не поверить, что это действительно взято из жизни, вырвано цельным и колоритным куском. Не знаю, пишете ли вы еще что, но мне кажется, у вас есть дар воспроизведения мира во всех коллизиях и взаимосвязях. Я приветствую и благодарю вас.

Сандерс Бартлоу,
Лондон, Великобритания».

«Раньше меня называли сентиментальной. Но, странно, читая вашу повесть, у меня не появилось слез. Только какой-то комок сжимает сейчас мне горло, когда пишу эти строки. Наверное, я сама сжилась с вашими героями, с их горем и радостью, с их болью и счастьем. А их любовь мне представляется как горящее сердце Данко. Это не красивые слова. Нет! Ведь это сама жизнь, ведь это так на самом деле.

Очень пошлы и бедны люди, утверждающие, что любви нет, что люди совершают героические поступки только из-за страха. Часто спорю с такими людьми. У меня много аргументов в этих спорах. Подвиги советских людей в годы войны, совершаемые по чувству долга, из-за любви к своей Родине, к жизни. Теперь у меня есть еще ваши герои.

Часто задаю себе вопрос: «А смогла бы я так? Как Сергей или Таня?» И не нахожу ответа. Может, я трусиха? Вот и сейчас, прочитав, повесть, опять поставила такой вопрос. Не знаю, смогла бы я быть такой или нет, но знаю и верю в людей, окружающих меня: они смогут. Сколько замечательных людей встречается в жизни. И зачастую ничего в их виде нет такого, что отличало бы от всех. Желаю вам больших успехов во всех ваших делах.

Богуслава А.,
Лит. ССР, Эйшишкский р-н».

«Здравствуйте, дорогие мои Сережа и Таня!

Мне очень хочется, чтобы ваша вся жизнь была такой же, как ваша необыкновенная свадьба, чтобы вас по-прежнему влекло что-то необыкновенное, чтобы ярче для вас светило солнце, чтобы быстрее кружилась планета. Читая о вас, я плакала. Я плакала оттого, что еще сильнее поверила в то, что самое благородное, самое высокое чувство — любовь существует на земле. И не только существует, но и помогает людям переносить злые удары, усиливает радость, делает жизнь еще прекрасней. Читая повесть, иной раз становится стыдно за себя, и тогда появляется желание сделать что-то хорошее, чтобы человек лишний раз улыбнулся, чтобы ему стало хорошо. Ваша повесть очень нужна мальчишкам 16—17 лет, которые считают, что много видели, много испытали, и утверждают, что никакой любви нет, это выдумка несчастных лириков. Для меня вы слились в одно целое, и вас не разъединить никаким ураганом. Я бы ничего больше от жизни не хотела, если бы нашелся на земле человек, который стал бы для меня как Сережа для Тани, а я для него как Таня для Сережи. Я была бы самой счастливой. Но где он, этот Сережка? Может быть, ходит рядом, а я не вижу. Будет очень обидно, если мы не встретимся. Нет, я уверена, встречу его!

Я обещаю вам, что пронесу свою любовь свято и бережно, оберегая ее от ненужных дрязг и осложнений.

Алла М., 10-й кл., г. Харьков».

«Мы, ваши земляки, очень гордимся вами. Мы тоже работали в шахте и имеем достаточное представление о жизни шахтеров. Спасибо вам солдатское за вашу твердость и настойчивость. Через несколько месяцев мы демобилизуемся, снова пойдем в шахту, продолжим работу и учебу. До армии мы работали в городах: Краснодон, Красный Луч, Антрацит, Ровеньки.

А найдем ли мы, Владислав Андреевич, себе таких девушек, как ваша жена Рита? Лично я сомневаюсь. Наглядные примеры — наши ребята, мои однополчане. К каждому второму подойдите и спросите: пишет тебе та, что провожала в армию и клялась в вечной любви? Ответ будет один — нет. Как можно понять наших прекрасных, «верных» подруг? Чаще всего, проводив друга в армию, она пишет год-полтора, и все, хватит!

Вам, очень повезло. Про такую девушку можно с уверенностью сказать, что она и десять, двадцать лет, всю жизнь ждала бы. Счастья вам и успехов!

Владимир Радионов, Кострома».

«Уважаемый Владислав Андреевич!

Нас глубоко тронула и ваша повесть, и ваша корчагинская судьба. На вашем примере, идеях вашего произведения будут учиться молодые строители социализма и коммунизма не только в вашей великой стране, но и других странах мира.

Нам хотелось бы предложить ваше произведение болгарским читателям, которые в этом юбилейном году воспримут его как дар от любимой советской литературы. В связи с этим убедительно просим вас, дорогой советский друг, сообщите нам, выйдет ли в ближайшее время эта повесть отдельной книгой, будут ли какие-нибудь существенные изменения, или нам можно уже начинать перевод? Мы были бы вам очень благодарны, если вы не откажете в любезности выслать нам свой портрет для болгарского издания.

Нам приятно сообщить вам, что ваш рассказ «Раненый чибис» прочитали по болгарскому радио и опубликовали в газете «Литературен фронт», орган Союза болгарских писателей. Желаем дальнейших успехов!

Директор Дамян Барняков,
главный редактор Д. Добрев.
Государственное издательство «Народна культура».
София, Болгария».

Рукопись повести из Киева мне вернули. Четвертый номер журнала «выстрелил» другим произведением.

В хитросплетениях домов и переулков квартала имени Гаевого звенела капель, пробивались несмелые мелководные ручейки. Шла весна 1966 года. «Четвертый год мыкаюсь со своей писаниной. А чего достиг? Вот она опять передо мной, как в прошлом году, позапрошлом. Может, хватит? Может, не за свое дело взялся? А может, не надо было забирать из Киева? Пусть бы шла с добавлениями и изменениями, которых требовал редактор. Может, капризничаю? Может, так надо, все так делают? Ведь согласны же были напечатать, а это же не районная газета — журнал, идет на всю республику, а может, и больше того. Может, по недомыслию своему упорствую?!» Но, как только вспоминал советы редактора и работу над исправлением повести, в груди вставал какой-то глухой протест, и я не мог с ним ничего поделать. И даже сама мысль увидеть свою работу в таком искаженном виде претила и пугала. «Нет, лучше пусть пропадет, не увидит света, но переписывать ее не буду! Но, наверное, нужны уступки, без них, может быть, нельзя? К тому же это первая работа… Чего теперь рассуждать! Может, так, а может, эдак — дело сделано, мосты все сожжены, точка!»

А весна, как нарочно, напоминала ту весну, шахтерскую… В чистом небе трепетал жаворонок, и воздух был крут и пьянил, как тогда, у дальнего шурфа шахты «Северной», после смены, после пыльной круговерти лав и штреков, когда, хватнув полной грудью настоянный на весне воздух, на миг замрешь, подставив чумазое лицо солнцу, и где-то внутри тебя скворчонком защебечет: вот и все, и больше ничего не надо, пусть будет так и завтра, и послезавтра, всегда, всю жизнь… И над головой такой же жаворонок в небе…

Рукопись в тринадцатый раз была исчеркана вдоль и поперек. Странное действие оказал на меня редактор. Теперь я уже намеренно и убежденно сокращал те сцены из больничной жизни, которые он советовал расширить. Будто назло ему, эпизод, где Сергей выпивает, был заново переписан и усилен. «Сергей сморщился и, стуча зубами о край кружки, выпил водку. Влага опалила желудок…» — выписывал я на белом листе бумаги, а сам видел перед собой редактора и полемизировал с ним: «Вот тебе! Вот тебе «не примет читатель»! Вот тебе «не примет»! И сам пьянел и оттого, что отрывок получался еще точнее, правдивее, жизненнее, и от зла, которому дал выход.

А вскоре одна из местных газет, в общем-то из самых добрых побуждений, опубликовала обширную статью, в которой бойко излагалась моя биография и без всяких обиняков, чуть ли немедленно, обещалась читателю публикация повести в республиканском журнале. Посмотрел на подпись под статьей и подивился. И тут поработал киевлянин.

Статья называлась «Корчагин из города Луганска» (тогда Ворошиловград назывался Луганском). Много горьких минут принесла эта статья. На улицу стыдно было выходить, со знакомыми неприятно встречаться, будто я сам нагло и громогласно объявил себя человеком выдающимся или присвоил высокую награду, принадлежащую другому.

В этой связи мне хочется сказать еще несколько слов. У нас вошло, что ли, в моду очень часто и как-то очень легко и просто, как говорится, с ходу, примерять обыкновенного человека к тому, что живет в святой памяти народа, является его совестью и гордостью. Я понимаю, это обычно делается из самых лучших побуждений. Но разумно ли это? Будем чтить труд, честность, смелость. А время само поставит все на свое место.

Весна в тот год несколько померкла для меня, а добровольный домашний «арест» казался невыносимо томительным. Досадно было вдвойне. Я-то знал, что в указанном республиканском журнале моя повесть никогда не выйдет.

«Вашу повесть прочла на одном дыхании, не отрываясь. Много думала о вас. Не о вашем подвиге и мужестве (по всей вероятности, большинство из наших людей, советских людей, поступили бы точно так), а о той боли и страданиях, которые вам пришлось перенести. Говорить о литературных достоинствах или недостатках вашего произведения не могу из-за своей некомпетенции, но у меня есть и своя точка зрения — точка зрения читателя.

В любом рассказе, повести, романе нам, наиболее близко и понятно то, что в какой-то степени нами самими пережито и передумано, что созвучно нашему настроению и помогает выйти из лабиринта нерешенных вопросов. Последнее очень важно.

Твердо верю в то, что вы будете писать. Откуда такая уверенность? Позвольте перефразировать: «…в глубоком понимании горя, душевного страдания, скорби таится огромная нравственная сила, помогающая учить других людей мужеству».

Ю. Третьякова, г. Алма-Ата».

«Вот уже десять лет, как я прикована к постели. Живу не так, как надо бы, т. е. бесцельно и бесполезно. Раньше я могла с кем-то говорить, дружить, но в последнее время во мне появилась злоба на всех, кто может ходить, работать. Как увижу, что все ходят, что-то делают, смеются, разговаривают, а я лежу и ничего не могу делать, так не знаю, что бы смогла сделать со всеми, поубивала бы просто. Пробовала писать рассказы, стихи, но до конца ничего не дописала. Играть на каком-либо инструменте не могу, да и не хочу. Вот и лежу живым трупом, а дальше что будет, не знаю. Еще тогда, когда мне было семь лет, врачи говорили, что я умру, но мне уже девятнадцать, а я не умираю и не выздоравливаю. Вы побороли болезнь. Скажите, что мне делать?

Таня Б., г. Аре, Лат. ССР».

«Я не хочу сказать, что слезы — мерило достоинства литературного произведения. Вовсе нет. Но мне кажется, если написанное трогает до глубины души, заставляет еще и еще раз задуматься о смысле жизни, о человеческом счастье, вызывает восхищение от чистоты чувств и силы характеров, то это несомненная удача автора. Искренне поздравляю вас и желаю дальнейших удач.

С. Н. Иванова, врач,
п. Рамонь Воронежской обл.».

«Уважаемый Владислав Андреевич!

Помогите нам вернуть домой сестричку Иринку. Нас бросил отец, мы с Сашей и Таней остались с мамой. Отец взял с собой Люду и Иринку. Но суд постановил всех детей оставить при маме. Вначале я думала, что ниша мама плохая, так нам говорили у папы, но когда вернулась к ней, то увидела, что мама очень хороший человек, что она живет только для нас, для своих детей. Но Ира, которая осталась у отца, никак не хочет понять этого, не видит, что отец наш плохой человек, потому что ушел от нас. Сейчас отец женился на другой женщине — учительнице. Как же она будет учить детей, если живет с таким человеком? Мы не живем с ним три года. И за все время он не выслал нам ни копейки. Мы все очень любим нашу старшую сестричку Иру. Мы очень скучаем по ней и почти каждый день плачем. Очень просим вас заставить нашего отца вернуть нам Иру.

Люда, Саша, Таня,
Ворошиловградская обл.».

«Каждая строчка вашего произведения заставляет думать. Потому что за ней стоят живые люди, откровенные, понятные нам, читателям. Почувствовав это, заставляешь себя глубже всмотреться в жизнь, спросить, сможешь ли ты быть на месте этих героев, всегда ли сможешь быть таким, как они. Ваша книга раскрывает образ современника такого же, как все. «В жизни всегда есть место подвигу» — на эту тему мы провели литературную конференцию, и каждому участнику хотелось сказать: «Живу, но этого мало! Что я сделал для людей и что смогу еще сделать?» Ведь современник — это частица нас самих. Некоторые выступления на этой конференции запомнятся на всю жизнь. Становится стыдно за малодушие, когда от малейших невзгод приходишь в отчаянье, и начинает казаться, что все потеряно. Жить, жить всегда, жить в борьбе, с каждодневной пользой для людей!

Учащиеся учетно-кредитного техникума,
2-й курс, г. Куйбышев».

«Здравствуйте, Владислав Андреевич!

Я пишу вам потому, что знаю: поведение человека, попавшего в тяжелую жизненную ситуацию, его пример являются огромной поддержкой для других, оказавшихся в тяжелом положении.

Мне 27 лет. Вы, конечно, знаете, что дело не в годах, а в тех событиях, которые пережил человек. Я единственный сын у родителей, и вот, вместо того чтобы быть им опорой и поддержкой, вместо того чтобы быть для них источником радости, счастья и надежд, я по собственной воле, трусости, неудержанию превратился в инвалида, у которого не может быть семьи и который должен теперь добровольно и принудительно лечиться. Я понимаю всю сложность и гнусность моего положения, но я хочу верить. Я хочу верить, что что-то осталось во мне человеческого, что оно пробудится и я стану человеком. Вы перешагнули огромную беду, дайте мне, пожалуйста, сил побороть мне мою. Напишите мне несколько слов.

Николай С., Мурманск».

«И комсомольцев, и пионеров нашей школы очень обрадовало ваше теплое, праздничное поздравление. Мы гордимся тем, что наша комсомольская организация носит ваше имя. Мы стараемся быть достойными вас. У нас все комсомольцы успевают. Живем мы содержательно и интересно. У нас к вам большая просьба: пришлите, пожалуйста, фотографию всей вашей семьи, она нужна для оформления комсомольской комнаты. Поделитесь, пожалуйста, с нами своими творческими планами, напишите о себе и семье.

Члены комитета комсомола:
Петровская Лена, Савченко Нина, Дятлова Наташа, Деркач Николай.
г. Бахмач, шк. № 5».

«Дорогой Сережа!

Мой папа вернулся с войны с плохим зрением. И вот уже пятый год его зрение катастрофически ухудшается. Он очень переживал и даже, об этом страшно писать, хотел уйти из жизни. Как-то я случайно купила журнал, где напечатана ваша повесть. Мы вслух прочитали ее с папой. Это были и очень радостные, и очень трудные минуты. Папа сидел, долго думал, а потом сказал: «Да, ему трудней, чем мне. Во много раз трудней». И больше ничего не сказал. Но я стала замечать, что он чаще, чем прежде, стал улыбаться, шутить — словом, он вернулся к жизни.

Спасибо вам огромнейшее за папу.

Вера Р., г. Семипалатинск, Каз. ССР».

* * *

По родному Липецку кружило бабье лето. За широкими, как море, полями со скошенной пшеницей и рожью, за ярко-зелеными квадратами взошедшей озими, в шестидесяти километрах отсюда лежало мое село. Там отец, мать, братья, сестры, друзья детства, односельчане. Завтра в областном драматическом театре премьера. По улицам Липецка расклеены афиши. Рваными, угловатыми буквами, красной краской, будто кровью, по смоляному куску антрацита: «Всем смертям назло…» Читаю колонки действующих лиц и исполнителей и не совсем верю всему этому. Слева — родные, близкие имена: Егорыч, Кузнецов, Таня, Сергей, справа — ничего пока не говорящие: Звон, Лисовская, Горячева, Андреев, Соболев… Пьесу мы написали по мотивам повести, в соавторстве с заслуженным артистом РСФСР, режиссером драматического театра Константином Даниловичем Миленко, он же и поставил спектакль.

Мы медленно бредем с ним по улицам города и молчим. Он только что познакомил меня с труппой.

М и л е н к о. Вадим Звон будет играть Сергея Петрова, Светлана Лисовская и Зина Горячева — Таню, Соболев — Кузнецова, Андреев — Кузьмина, Корсаков — Егорыча…

— А руки как, куда спрячете?

М и л е н к о. Вот так, назад, под пиджак и там свяжем.

— Зачем?

М и л е н к о. Может забыться во время действия, и… это полный провал.

«Неужели он сможет изобразить моего Сережку? — пристально смотрю ему в глаза, Вадим смущается и опускает голову. — Ростом выше, и глаза темнее… Нет, он не сможет. Неужели другого не нашел! Таня совсем непохожа. Боже мой! Как же она сможет изобразить мою Таню?! Зачем я ехал? Не пойду на премьеру! Не пойду! Маму с папой пригласили… А как же не пойти?»

М и л е н к о. Я думаю, что эпизод с машинкой в последней картине надо вымарать.

— Да, конечно, — отвечаю, а сам думаю: «Живой Сергей выйдет на сцену. Будет говорить, двигаться… Нет, я не пойду. Пусть Рита посмотрит, расскажет, а потом… А каково ей?»

М и л е н к о. Тани у нас две. И обе они хорошие. Но Лисовская опытнее. Хотя и Горячева на репетиции иной раз такое выдавала, такое выдавала… На премьере будет играть Лисовская.

— Как вы думаете, может, маме с папой не нужно сегодня…

Миленко попыхтел, помолчал и, разминая в пальцах «Беломор», ответил:

— А ты сам как?

— Не знаю…

М и л е н к о. За Сергея я спокоен. Парень он с завихрениями, но роль сделает. Это наша Алиса Мартыновна. В очень большой обиде на авторов за роль.

А л и с а М а р т ы н о в н а. Ну, правда, Владислав Андреевич! Кругом люди как люди, а моя Алиса — аж стыдно…

М и л е н к о. В искусстве и злом можно утверждать добро.

А л и с а М а р т ы н о в н а. Я все понимаю, но до того уж мерзопакостна Алиса, задушила бы!..

М и л е н к о. Только отличной игрой убьешь ее. Только на сцене!

«Нет, все-таки Сергей ниже ростом и Таня ниже. А если Рита не вынесет?..»

М и л е н к о. Только бы не сорвались на сантимент или лозунги. В этом спектакле как на острие бритвы… Только середина, только правда, одна правда, одна борьба человеческого духа! — Он глубоко затягивается папиросой и вместе с дымом выдыхает: — Тогда примет зритель.

«А если я не выдержу? Лучше не ходить на премьеру. Что делать? Затеял дядя Костя «тиятры». И зачем я впутался!»

М и л е н к о. Нет, Звон на слезу не сорвется! Не-е-е-е… — Константин Данилович жестикулирует руками, и кажется, что он убеждает самого себя. — На репетициях все было как надо. Как выдаст, выдаст, аж во где… сжимает! Нет, не сорвется. А работали-то сколько! Ни со временем, ни с чем не считались, хотя кое-кто и палки в колеса совал. Семь потов сходило… А там черт его знает! Это же сцена… — Он тихо смеется, лицо его становится широким и добрым, а в глазах искрится лукавство. — Вытянет Звон! Не таких учил перевоплощаться. Сколько их, мальчиков безусых, прошло через мои руки!

— Присутствие авторов на премьере — это традиция?

М и л е н к о. Почти да. В театре все знают, что ты здесь. После премьеры надо подняться на сцену…

— Прямо туда?

М и л е н к о. Ну и, наверное, надо что-то сказать зрителю.

«Все. Все мосты сожжены. Черт меня дернул ехать сюда! Можно же было что-то придумать, чтобы не ехать».

М и л е н к о. Я подскажу, когда надо будет подняться на сцену. Актеры сами крикнут. Автора! Там три ступеньки, в темноте можно споткнуться. Мы вместе пойдем, и Рита с нами.

— Так нужно?

М и л е н к о. Да. Будет областное и городское начальство, пресса…

«Господи! Хоть заболеть бы… Что же я говорить-то буду? Отрывка тут не прочитаешь и биографии не расскажешь. Вот влип! Втянул меня дядя Костя в это дело!»

— А без этого можно?

М и л е н к о. Без чего?

— Ну, без речей.

Константин Данилович опять расплывается в широкой улыбке и даже как-то короткими раскатиками подхохатывает, поправляя на голове седую прядь.

М и л е н к о. Пару слов-то скажешь! Чего-нибудь придумай…

«Чего-нибудь…» Вам, дядя Костя, хорошо говорить — «чего-нибудь», а мне выступать надо. Первый раз перед своими первыми зрителями. Перед читателями-то я уже насобачился, а тут театр, рампа, актеры. Вот влип! Вот втравил меня дядя Костя! Скорее бы уж все начиналось и кончалось. Раз так надо, значит, надо!»

М и л е н к о. Музыка очень хорошо легла на весь спектакль. Недаром Таня ночи не спала. Молодец! Рахманинов будто специально для этого спектакля свой Первый концерт написал, Сережа, и аккорд — бум! бум!.. потом борьба — та-та-та-та… и опять — бум, бум, бум… а в левом углу шахтерская лампочка то ослепительно горит, когда все хорошо, то мерцает, когда Сергей в больнице, то гаснет, когда идет операция, и в конце спектакля вновь пылает во всю силу, и музыка — бум! бум! Жизнь продолжается! Всем смертям назло! — Миленко загорается идеей спектакля, жестикулирует руками и пытается передать и звуками и мимикой и свет, и музыку, и игру актеров, и мизансцены, и реакцию зрительного зала. — Таня хотела использовать Метнера, потом отказалась, он суше, Рахманинов сочней, сложней. Правильно сделала. (Таня — симпатичная белокурая девушка, преподаватель музыки в одной из липецких школ — его дочь.) А Кляузер молодец! Шахтерская лампочка — это здорово! Образ спектакля! Хороший он художник-оформитель! И человек порядочный. Я тебя знакомил с ним. Такой небольшого роста, щупленький… — Константин Данилович умолкает, пыхтит папиросой, о чем-то думает.

Ветер гонит по тротуару опавшую листву, она летит к нам под ноги, шурша по асфальту легкой поземкой. На склоне холма, у памятника Петру I, на ярко-желтой листве стоит группа девушек, что-то громко обсуждают и весело смеются.

«Если придут в театр, им понравится? Может быть, ни к чему им чужие страдания, жизнь достаточно длинна, хватит и своих? Но чтобы их преодолеть, нужно мужество. А спектакль способен воспитать?»

В высокой синеве грузно проплыл длинный клин гусей. «Из моей Добринки, на Донбасс полетели. А может, выйти на сцену и никаких речей не произносить. Просто поклониться и уйти. Так и сделаю. Обхитрю дядю Костю. Пусть сердится».

Над левобережным Липецком стлалось густое облако белого пара, оно то закрывало серые громады доменных печей, то вмиг рассеивалось, открывая всему городу фантастические хитросплетения трубопроводов, кабелей и лестниц. То там, то тут плескались оранжевые языки пламени, и тогда осеннее солнце, затянутое реденькой грядой облаков, казалось тусклым и холодным. Небо раскатистым громом черканул истребитель и, превратившись в еле заметную точку, скрылся из виду. Над западной окраиной металлургического завода клубились тучи, но меленькие, светлые, не грозя дождем, и бабье лето спокойно и уверенно плыло серебряной паутиной, натканной где-то за городом, в светлой бескрайней стерне, среди широких русских полей.

М и л е н к о. Я думаю, что получился нужный для молодежи спектакль. Мы вот говорим: хорошая нынче смена растет. В основной массе, конечно же, хорошая, иначе и быть не может. Но ведь есть среди этих хороших и хулиганы, и пьяницы, этого никто не станет отрицать. Есть, которые легкомысленно смотрят на любовь, брак, семью. Да возьмем и тех хороших ребят! — Миленко рубанул ладонью воздух и весь как-то поджался, собрался. — И кто знает, какие трудности придется ему преодолевать и в личной, и в общественной жизни! Сможет ли он достойно преодолеть их и выйти победителем?! — Константин Данилович будто продолжал со мной тот спор, что был в письмах. — Очень нужны такие спектакли молодежи!

— В этом вы убедили меня значительно раньше. Но получится ли?..

М и л е н к о. Не-е-е-е. Звон потянет! Лисовская с Горячевой не отстанут, а это полдела! Даже больше, чем полдела. Не-е-е-е, они как выдадут, как выдадут!.. Иной раз на репетиции аж вот где хватает. — Он хищно растопырил пальцы и приблизил их к шее. — Слеза выступает…

— Вот этого бы не нужно.

Миленко хохочет короткими раскатиками.

М и л е н к о. Да не от жалости слеза… Профессиональное это у меня. От хорошей игры актера. От точного проникновения в суть образа. Нет, должно получиться! Должно!

До самого вечера бродили мы с дядей Костей (так я его мысленно, про себя, называл) по Липецку, надеясь и боясь, ожидая вечера и премьеры, как приговора. Мы сделали все, что могли, и изменить теперь что-либо было уже не в наших силах. Через несколько часов откроются двери театра, придет зритель, вспыхнет рампа, выйдут на сцену артисты, и суд свершится. Мы будем только свидетелями. Но приговор вынесут нам.

* * *
А жизнь идет и посылает мне все новые и новые письма и корреспонденции. По приезде в Ворошиловград нахожу письмо из «Комсомольской правды».

«Уважаемый Владислав Андреевич!

Редакция газеты «Комсомольская правда» хотела бы задать вам несколько вопросов, касающихся вашего творчества. С этой целью мы могли бы командировать в Ворошиловград своего корреспондента. Будьте добры, сообщите, в какой день и час вы сможете принять его».

И вот я беседую с корреспондентом.

К о р р е с п о н д е н т. У нас много говорят и пишут о природе героического в литературе, дискуссии о «статусе» положительного героя стали почти традиционными… Само собой разумеется, что тема героического в искусстве вплотную смыкается с аналогичной проблемой в жизни… Как писатель вы дебютировали героической темой…

Я. Настоящий, полнокровный, так сказать, положительный герой, конечно, нужен литературе, скорее он нужен читателю, всем нам. Но это не значит, что писатель должен обязательно «натаскивать» одного из персонажей своего произведения до кондиции стопроцентной положительности. Тут уж, будь добр, иди за правдой жизни, логикой событий, обусловленной тем кругом лиц, который избрал для изучения. Самый положительный герой — это сама жизнь, правдивое ее отображение. Будет отсутствовать этот герой в произведении, не спасут никакие умозрительные схемы, выверты, лжесложности и лжефилософствования.

К о р р е с п о н д е н т. Некоторые критики любят проводить параллели между биографиями писателей…

Я. Да, один корреспондент добивался у меня признания — думал ли я о Николае Островском, когда лежал на операционном столе… Я категорически против того, чтобы проводить какие-то аналогии между писателями и сходными судьбами. Писателей, с моей точки зрения, следует распределять по «обоймам», только по суровой мерке их талантов.

Если я чувствую, что писатель не любит людей, что у него нет глубинного, подлинно народного целомудрия, он для меня пропадает. Вся эта словесная эквилибристика, за которой стоит нечто реальное и осязаемое — вялость в страстях и привязанностях, инфантильность мышления, нечеткость социальных ориентиров, — ничего, кроме дурного, не принесет читателю.

К о р р е с п о н д е н т. Сейчас, как вы сказали, работаете над повестью о селе. Не значит ли, что деревенская тематика ближе вам и вы намерены именно там искать своих героев?

Я. У каждого человека есть свои истоки, своя, если хотите, родословная, и, отправляясь в жизненный путь, он берет оттуда — из родной почвы — очень многое. Уже там кристаллизуются изначальные элементы его воли, его эмоций, симпатий и антипатий… Все это категории мировоззренческого характера. Вполне понятно, что в жизни они претерпевают известную корректировку — подчас очень большую. Мой новый герой, кстати, как и я сам, родом из степной российской деревни. Но не это самое главное. Характер человека, его взгляды и чувства не складываются вне времени и общества. В жизнь моего поколения страшной, непоправимой бедой ворвалась война. И эхо войны так или иначе звучит и в судьбах тех, кто родился после ее окончания. Пусть опосредованно, но война вошла в их жизнь, чем-то задев, нарушив естественную природу вещей. Искания моего героя не менее сложны и драматичны, чем искания Сергея Петрова. Так, по крайней мере, я думаю. А что же сказать о том, какая тематика ближе? Не знаю. Пишу о том, что волнует, и по-другому не могу.

…В зрительный зал драмтеатра мы вошли после третьего звонка. Справа от меня сидела Рита с Танюшкой на руках, слева подобранные и робкие в непривычной обстановке мама и папа. Мы опустились в кресла, и в тот же миг откуда-то сверху, сзади и с боков ударили густые, тревожные аккорды, поплыли по залу, заполнили его и заметались от потолка к полу, от сцены к стенам, беспокойные и гулкие. В левом верхнем углу сцены яркой звездой вспыхнула шахтерская лампочка, алым заревом загорелся занавес, знамя колыхнулось, и по нему хлестануло белой кипенью букв: «Ленинскому комсомолу посвящается!» Потом знамя затрепыхалось, уплыло вверх, музыка стихла, и я увидел на сцене Таню. Счастливая, радостная, она вытирала чемодан, собираясь в отпуск, и ждала своего Сережку. Рита сжала мне колено, отпустила и, успокаиваясь, похлопала меня. Из-за правой кулисы вышел Сергей, большой, сильный, счастливый, еще не прошедший через все то, через что должен будет пройти. В переднем ряду партера кто-то приподнялся и посмотрел на нас. «Сличают, — шепнул Константин Данилович. — Не обращайте внимания». На сцену вышли ребята из Сергеевой бригады, загомонили, заспорили… Спектакль начался.

Я верил во все происходящее и не верил, угадывал своих героев и не угадывал, всем существом проваливался в иную жизнь и вновь возвращался к действительности, в этот переполненный зал, но со сцены и сном, и явью накатывались воспоминания, уводили в иной мир, и другое время обжигало мозг болью. Порой хотелось крикнуть актерам: «Стойте! Вы не так живете!» Но уже в следующую минуту я соглашался с ними и вновь уходил в ту жизнь, уже не в силах ни протестовать, ни соглашаться. Жизнь то скручивалась в тугую спираль, то резко раскручивалась, бросая то в сон, то в явь. Проревела сирена «скорой помощи», и с уст Тани Петровой уже сорвалось страшно, как в предсмертном крике, имя любимого, замигала и чуть было не погасла шахтерская лампочка, захлопали белые двери палат, и Сережка Петров беспокойно заметался в наркозном бреду. Рита сжимала мне колено и побелевшими губами шептала что-то на ухо Татьянке. Дочь никак не могла понять происходящего на сцене и осторожно допытывалась у мамы, дескать, про папу все это или про другого дядю. Кто-то из зрителей обернулся и шикнул на них: «Не мешайте!»

Петровы остались на сцене одни. Узкий луч света отчетливо высветил бледное, осунувшееся лицо.

С е р г е й. Маме всего писать не надо. У нее больное сердце. Вот и кончилось наше счастье… Ты не приходи ко мне, Таня. Так будет лучше. Для нас обоих. Уйди от меня. Я прошу тебя, уйди!

Она сделала три шага к рампе, остановилась, лицо ее искривилось, как от невыносимой боли, и все тело само, будто против воли, рванулось к Сергею, лежащему на больничной койке, и рыдания, вырвавшиеся из глубины души, стегнули по замершему залу.

Т а н я. Я не уйду от тебя! Что хочешь делай со мной, не уйду. Мне жизнь без тебя не нужна.

Я повернул голову и посмотрел влево. Закрывшись обеими руками, плакала мама. Отец побелевшими пальцами сжимал подлокотник кресла и не отрываясь смотрел на сцену. Я встал и, согнувшись, пошел к выходу.

В фойе Миленко чиркнул спичкой, подал мне папиросу, сказал:

— Звон-то выдает… Вот выдает. Не-е-е-е… Все правильно! И ребята из бригады обкатаются. А тишина-то какая стоит! Во, пригвоздили так пригвоздили!

В углу, против нас, уткнувшись лицом в стену, плакала девушка. Ее голубое мини-платьице подпрыгивало в такт вздрагивающим плечам, обнажая тонкие, худые ноги и розовые подтяжки к чулкам. Константин Данилович сделал движение, чтобы подойти к ней, я остановил его.

— Пусть плачет.

Через минуту девушка успокоилась и, вытирая черные слезы с длинных накрашенных ресниц, пошла в зал.

— Пусть плачет. Может быть, ей надо поплакать. Просто необходимо, чтобы освободиться и начать чувствовать свое «я». Пусть плачет…

— Не-е-е-е… все правильно… Тут половина зала — школьники. Надо сказать им пару слов.

— Я не буду… Все, что я хотел бы сказать, уже сказали за меня Сергей и Таня. Нет, и не уговаривайте. С меня достаточно.

Мы вернулись в зал, когда на сцене умирал Егорыч. Лицо у Корсакова было бледным, голос срывался, рука с запиской дрожала. «А я думал, что хоть руки мои…» — «Это невозможно, совершенно невозможно!» — шагнул к нему Кузнецов. «Сейчас он умрет», — подумал я и весь сжался, будто ожидая, а вдруг произойдет чудо и Егорыч останется жив. Но Егорыч умер, и Звон упал на колени, ткнулся ему в грудь лицом и зашелся в безысходном тоскливом крике.

— Пап, можно, я к тебе на колени? — шепнула на ухо Татьянка, и не успел я согласиться, как она юркнула с колен Риты ко мне, обвив руками шею.

— Ты не ходи больше в больницу. Ладно, пап?

— Хорошо.

Потом вновь тревожно и гулко плескался по притихшему залу Первый концерт Рахманинова, гасла и разгоралась шахтерская лампочка, и в конце спектакля была тревожная, пугающая тишина.

Мы сидели опустив головы, недоуменно замерев, стояли на сцене все участники премьеры, а зрительный зал молчал. Потом кто-то со сцены или из-за кулис неестественно высоким голосом разорвал тишину:

— Авторов!

Мы шли на сцену через сплошной рев зрительного зала. Миленко что-то говорил на ходу, поворачиваясь то ко мне, то к Рите, но расслышать его слова было невозможно, и мы только глупо улыбались и согласно кивали головами. В ослепительных лучах рампы на шею мне бросилась Светлана Лисовская (Таня), по ее щекам катились смешанные с гримом слезы, и она бестолково и счастливо улыбалась и шептала:

— Спасибо, спасибо…

Звон развязывал связанные за спиной руки, но у него не получалось, он кривился в гримасах, нервничал и пытался улыбаться. Наконец развязал, шагнул ко мне, протянул руки, потом опять боязливо спрятал их за спину и горячим потным лбом уткнулся мне в щеку. Рита, смеясь, плакала и растирала по правой щеке чей-то рыжий грим. Наши только что накануне купленные костюмы были густо разрисованы разноцветным гримом. Занавес закрывали, актеры поздравляли друг друга, но под несмолкаемые аплодисменты он снова открывался, мы спешно поворачивались лицом к зрителям и почтительно кланялись. Потом занавес открыли и уже не стали закрывать. В зале опять повисла гнетущая тишина.

— Надо говорить, — шепнул мне Миленко и слегка подтолкнул в спину.

Я сделал два шага вперед и остановился. Все слова, которые готовил, ушли. Я стоял и молчал. Вдруг вспомнился плач девушки и торопливые слова дочери; руки матери, закрывшие лицо, и дрожащие, как нерв, пальцы Риты, вцепившиеся в колено, и зеленые квадраты ржи, лежащие на пути в родную деревню, и широкие бескрайние луга в желто-белом пламени ромашек — и все то вновь прошло передо мной и всколыхнуло сердце, родились слова искренней благодарности.

— Дорогие друзья! Дорогие мои земляки! Как человек и как начинающий писатель я счастлив оттого, что герои моей повести впервые обрели плоть и кровь на подмостках этой сцены, на земле, где я родился. Перед вами прошла небольшая страничка из жизни вашего современника. И если каждый из вас, соразмерив свою жизнь с только что виденной, станет еще добрее в отношениях друг с другом, еще тверже и мужественнее в преодолении своих невзгод, еще настойчивее в достижении поставленной цели, все мы, кто в поте лица и напряжении трудился над созданием этого спектакля, будем считать, что не зря ходим по нашей прекрасной земле и не даром едим свой хлеб…

* * *
«Дорогая семья Титовых!

Надеюсь, что вы не рассердитесь на меня за такое обращение. В газете «Остзее цайтунг» было написано о вашей семье. Я нахожусь под сильным впечатлением от прочитанного. Вы, наверное, будете удивлены, получив из такой дали письмо. Наша семья примерно такого же возраста, как и ваша. У нас есть пятилетняя дочь Хайди. Мой муж член сельскохозяйственного производственного кооператива, тракторист, а я — продавщица продовольственных товаров.

Дорогие наши друзья! Вы удивительные люди. Вы представители того общества, которое называется коммунистическим. Желаем вам счастья, благополучия, новых книг.

Семья Шмидт.
2555, Шастофф (окр. Росток), ГДР».

«Мы с глубочайшим почтением преклоняемся перед вами, перед вашим мужеством, стойкостью, любовью. Нас глубоко трогает ваша судьба потому, что она показывает великое и прекрасное мужество и энергию, а также волю человека. Счастье знать, что в мире есть такие люди, как вы.

Иокомури Сато. Миядзаки. Япония».

«Уважаемый Владислав Андреевич!

Спешу доставить вам радость. Со дня премьеры спектакля «Всем смертям назло…» его просмотрели тысячи старшеклассников города Липецка. Вокруг спектакля, его героев в школах была развернута огромная работа: рецензии, споры, дискуссии, встречи с артистами и т. д.

Сам я смотрел спектакль три раза (не считая генеральной репетиции) и, как преподаватель русского языка и литературы, считаю, что спектакль сыграл исключительно большую роль в воспитании подростков, старшеклассников, в привитии им высоконравственных принципов коммунистической морали. Читаешь их рецензии, и сердце наполняется радостью. Сколько эмоций, глубоких и серьезных чувств, желаний, порывов вызвали герои вашей книги и спектакля. Я обобщил материалы нескольких сотен рецензий ребят и посылаю их вам. Уверен, что непосредственные, искренние высказывания юношей и девушек наполнят ваше сердце удовлетворением от большого дела, которое вы совершили, написав повесть и пьесу.

У меня к вам и Рите есть большая просьба.

Я хочу в следующем году продолжить работу со старшеклассниками над спектаклем «Всем смертям назло…» не только школ города, но и районов. Поэтому прошу вас, выберите время и напишите мне о своих впечатлениях о присланной работе: о высказываниях ребят, о методике, организационной работе со школами, учениками. Желательно было бы, чтобы вы отметили удачные высказывания или неправильное понимание факта, проблемы, разъяснили их, указали бы фамилии учеников. Это нужно для того, чтобы, когда я буду зачитывать ваше письмо на конференциях ребят в школах, мы сумели бы вызвать еще больший интерес к проблемам, поднятым в спектакле, помогли бы правильно их понять. Такое письмо будет вашим заочным выступлением на конференциях и сыграет очень большую роль в дальнейшей работе с учащимися и учителями. Я понимаю, как вам трудно, как вы заняты, но надеюсь, что вы в интересах большого дела откликнетесь на мою просьбу. Желаю вам большого здоровья и с нетерпением жду ответа.

Липецк, Плохих П. С».

И вновь прощай на несколько дней работа над новой повестью. Только было наладилось дело — и вот… Не оставить же без ответа такое письмо. Павел Сергеевич Плохих — руководитель секции эстетического воспитания при Липецком областном отделении Педагогического общества РСФСР. Высказывания школьников, которых набралась пухлая папка, очень интересны. Но зачем мне это сейчас? Уходить в прошлое, отрываться от новой работы. И потом несколько дней ходить неприкаянным, не в силах сразу отключиться от прошлого и влезть в новую шкуру нового героя. А как отказать, если проделана такая работа и он считает, что она важна и нужна? Нужно отвечать… И я читаю отзывы:

«Я прочитала повесть перед самим спектаклем. Нужно ли говорить, какое сильное впечатление у меня осталось от нее. Вспомнился рассказ бабушкиного знакомого о своем военном детстве. На его глазах убили мать с грудным ребенком на руках, а потом он потерял и свою младшую сестренку. Много он рассказывал о своей трудной жизни. Этот рассказ врезался мне в память на всю жизнь. Я впервые слышала правду о трудной жизни.

И вот сейчас у меня возникли те же чувства, как и тогда. Собираясь на спектакль, мне было очень любопытно, как будет поставлена повесть на сцене. Ведь обычно кино или спектакль менее глубоки, чем книга. Но мои опасения не оправдались. Я узнала даже больше, вернее, много дополнилось в моем представлении о героях.

Оля Петрушева, 8-й «В», 38-я школа».

«Идти на спектакль я не хотел. Мне больше нравится кино. Но, посмотрев спектакль, я убедился, что не зря пошел в театр, и именно на этот спектакль. Что-то во мне перевернулось.

Дедушев, 8-й «Г», 38-я школа».

«Настроение после прочтения повести, как и после просмотра спектакля, приподнятое, хочется сделать что-то хорошее, поделиться с кем-то своими мыслями, и чуть-чуть грустное, приходится расставаться с такими замечательными ребятами, как Сережа и Таня.

Шутова Л., 7-я школа».

«Я очень волновалась, когда шла в театр. Вот сейчас передо мною предстанут те люди, о которых я читала, которых полюбила всей душой, на всю жизнь записала в свои друзья, портреты которых уже сама себе нарисовала в своем воображении. Неужели раскроется занавес и я воочию увижу Сережку, Таню, Егорыча, Кузнецова?

Тамара Овчинникова, 9-й «Б», 7-я школа».

«Я преклоняюсь перед героями спектакля — честными, смелыми, мужественными людьми, которые сумели пронести свою веру в жизнь, в любовь, счастье через все трудности и испытания, выпавшие на их долю.

Оля Круглова, 9-й «Б», 7-я школа».

«Мне очень хочется, чтобы было больше таких ребят и девчат, как ребята из этого спектакля.

Люба Черникова, 9-й «В», 7-я школа».

«Прочтя эту повесть, я как бы заново посмотрела на мир и на людей. В моей душе что-то изменилось. Я думала о Сереже Петрове, о Тане, когда шла в школу, когда гуляла, когда приходилось трудно, я опять вспоминала их, их любовь, преданность, их мужество. И вот я узнала, что наш театр ставит спектакль по этой повести. Нельзя передать те чувства, которые переполнили мою душу. Я никак не могла дождаться дня премьеры. И вот я в театре. Волнуюсь почему-то, успокаиваю сама себя и никак не могу успокоиться. Наконец ударила музыка, и плавно поехал занавес…

Наташа Жулькова, 9-й «Б», 28-я школа».

«У меня от игры артистов, исполняющих роли Сергея и Тани, сложилось такое впечатление, будто они знают друг друга с самого детства.

Саша Воротников, 8-й «Г», 38-я школа».

«Алису иногда просто жаль, потому что она не знает истинного счастья жизни. Окружающим она не приносит ни радости, ни счастья. Я бы убила ее за то, что она приносит Тане боль.

Севастьянова, 10-й «Б», 15-я школа».

«На месте Тани любая другая женщина, не задумываясь, бросила бы Сергея. Зачем калечить свою жизнь? Но Таня не такая. Она не горюет вместе с мужем, а старается убедить его в том, что он нужен людям.

Света Дорофеева, 8-й «Б».

«Мне очень понравились сцены, в которых играла Таня (артистка Горячева). Она с таким чувством играла свою роль, что казалось, будто бы сама на самом деле перенесла всю тяжесть, легшую на плечи Тани. Некоторые эпизоды на меня так подействовали, что слезы лились градом.

Таня Юрова, 8-й «Г», 28-я школа».
«В спектакле есть очень интересный момент. Таня задает вопрос Сергею о том, бросился бы он на горящий кабель, если бы знал, что навсегда оставит там свои руки, а он отвечает, что должен был бы знать, что случится с людьми, которые были в лаве. Если бы ничего, то не бросился, а если беда — бросился бы. В этом ответе понимается, что подвиг Сергея для него не подвиг, а просто чувство долга перед своими товарищами. Имей каждый из нас такое чувство своего долга — все в мире было бы хорошо.

Клейнфельд, 9-й «В».

«Трудно описать волнение в тот момент, когда Сергей вздумал покончить с собой. В это время у меня появилась неприязнь к нему. Почему он не подумал о близких, о Тане? После всего, что пережила Таня, и так жестоко он хотел поступить с ней. Это было бы подло с его стороны.

Валя Лебедева, 9-й «Б», 28-я школа».

«Мне очень понравился Егорыч. Это он воодушевлял в Сергее веру в жизнь, хотя знал, что сам скоро умрет, но он не подавал виду и старался не думать об этом. О, с какой нежностью и гордостью все смотрели на него, когда он предложил Кузнецову ампутировать у себя руки и пересадить их Сергею. Такие люди не вызывают в душе боль, они вызывают гордость, гордость за их щедрость, за то, что чужое горе они принимают близко к сердцу, как свое собственное.

Лариса Остроумова, 10-й «Б».

«Правда, допущена небольшая оплошность со снегопадом. В третьем действии Сергей входит домой с улицы в пальто, а снега на пальто нет, хотя за окном падает крупными хлопьями снег.

Алевтина Попова, 10-й «А», 7-я школа».

«Я до сих пор не могу забыть широко раскрытые, полные ужаса глаза Тани, когда она узнала о несчастье.

Зина Анаутова, 9-й «Г».

«Меня поразила музыка. Еще когда перед началом спектакля заиграла музыка, у меня по спине поползли мурашки, я вся насторожилась и ждала чего-то необычного. И так перед каждым действием. Но, когда в последней сцене вышли друзья Сергея и запели песню «Наш сосед», я насторожилась. По-моему, в то время ее еще не было.

Нина Гончарова, 10-й «Б».

«Я не знаю почему, но книга мне больше понравилась. Наверное, потому, что книга была незнакома, а в спектакле я уже все знала.

Таня Лунина, 8-й «Г».

«Когда я прочла повесть и посмотрела спектакль, я была просто поражена всем тем, о чем рассказывалось. Что бы я ни делала, передо мной стояло лицо Сергея и лицо Тани. Мне даже не верилось, что подвиг, совершенный Сергеем, был на самом деле, и в то же время я гордилась тем, что это наш советский человек, тем более мой земляк.

Таня Савостина, 9-й «А».

«После спектакля мы долго бродили по сонному городу и спорили. Этот спектакль возвысил нас. Нам всем хочется сделать что-то хорошее, особенное, необыкновенное. Теперь мы верим — и в наше время есть герои!

Света Головина, 8-й «Б».

«Вот она, современная молодежь! Вот ее два лучших представителя! Вот они, воспитанники комсомола! И нечего брюзжать некоторым, что не те времена, не та молодежь!

Таня Авраменко, 8-й «В».

«Световое оформление мне не понравилось. Показывают ночь, а в комнате светло, или Сергей говорит: смотри, Таня, небо, голубое небо! А там ничего нет. Кино лучше.

Костомарова, 8-й «Г».

«Спасибо авторам, артистам за спектакль, за мои слезы, за все хорошее спасибо! Я стала сильнее. Хочется заняться чем-нибудь стоящим, чтобы дать что-нибудь хорошее людям, отплатить им за их бессонные ночи, за их боль и мужество.

Оля Петрушева, 8-й «В».

«Я горжусь тем, что наша липецкая земля дала Родине такого замечательного сына. Любовь может победить все, даже смерть.

Коргачина, 10-й «А».

«Жизнь каждому надо прожить если не геройски, то так, чтобы твоя жизнь явилась другому примером. Подвиг в наше время может совершить каждый, если он любит свой народ и свою Родину.

Анатолий Шашкин, 8-й «В».

«Действительно ли человек может так бороться за жизнь, как Сергей? Или может случиться несчастье и не хватит сил для борьбы? Нет! Каждый человек, у которого есть определенная цель в жизни, стремление, любовь к жизни, на месте Сергея поступил бы так же. А тот, который лишь существует для того, чтобы поесть и поспать, не поступил бы так. Или жил бы на чужой шее, или опустился бы до попрошайничества.

Тамара Костина, 8-й «Г».

«Велика наша Родина. Красивы ее горы, реки, поля и бескрайние степные просторы. Много богатств лежит на земле и под землей. Но главное богатство — люди. Простые труженики, которые своими руками создают жизнь и счастье. Миллионы людей работают на полях, фабриках, заводах и шахтах. И, сами того не замечая, они совершают трудовой подвиг. Подвиг во имя светлого будущего всего человечества. Но жизнь не простая вещь, много крутых поворотов может встретиться на пути у каждого. И любой удар судьбы надо перенести мужественно и с достоинством. Это я очень хорошо поняла. Спасибо всем создателям спектакля «Всем смертям назло…».

Тамара Богданова, 10-й кл.».

* * *

Журналисты — интересный и любопытный народ. Среди них у меня есть настоящие друзья. Беседовать с ними одно удовольствие. Нелегкие репортерские дороги заводят их в самые разнообразные края, сталкивают со множеством интересных людей. Все это накладывает определенный отпечаток на характер, манеру поведения, на личность в целом. Но я не завидую тому, кто по неосторожности или по неопытности рискнет встретиться с ними, когда их соберется вместе около ста человек, причем из различных городов и разных стран, и согласится ответить на интересующие их вопросы.

…В громадной комнате, так называемом предбаннике кабинета главного редактора областной газеты, было жарко и накурено. За столиками журчали неторопливые голоса. У журналистов полчаса назад закончилось какое-то совещание, и они отдыхали.

Встречу открыл представитель городских властей, поприветствовал гостей из братских социалистических стран и без лишних слов предложил задавать мне вопросы. Из-за крайнего столика тут же поднялся молодой, высокого роста человек, с энергичным, гладко выбритым лицом и, жестикулируя зажатым в руке блокнотом, отрекомендовался:

В и к т о р Г у р о в (Ленинград). Как мне известно, почти вся центральная пресса писала о вас. Нет, так сказать, газеты, которая бы так или иначе не откликнулась. В этом смысле ваша известность довольно широка. Как вы относитесь к ней? (Он довольно улыбнулся и сел. За столиками шевельнулись.)

— Мне некогда к этому как-нибудь относиться. Не отрицаю, приятно, когда тебя хвалят. Гораздо приятней, чем когда ругают. Правда, от некоторых неумеренных похвал становится стыдно. Я не скромничаю. Всему должна быть разумная мера. Когда она не соблюдается, фальшь прет наружу, люди видят это, и тогда стыдно смотреть им в глаза. Радостно и приятно на душе, когда твой труд замечен, о тебе говорят, спорят, тебя знают, но ведь тебе, кроме всего прочего, надо работать лучше и упорнее, чем до сих пор, иначе можно сдать позиции, за которые хвалят, и скатиться вниз. А у широкой известности и популярности, на мой взгляд, есть еще и обратная сторона, как у медали, — постоянные помехи в работе. Есть помехи неизбежные, что ли, в пользу другим, но есть и глупые, от никчемности, что ли, или от дурной привычки покричать по любому поводу, помитинговать где надо и не надо. Жизнь соткана из противоречий. Было бы идеально, если бы тебя хвалили, но не мешали работать.

А х м е т Ф а й з у л а е в (Казань). Как сильно была изменена повесть в процессе ее редактирования в журнале «Юность?»

— Редколлегия журнала «Юность» очень бережно относится к автору и его рукописи. Было несколько случаев, когда раздавался звонок из Москвы и меня спрашивали по поводу изменения или простой перестановки одного-единственного слова. Рукопись попала на стол главного редактора Бориса Николаевича Полевого. Не знаю, точно ли воспроизведу его слова, но он будто бы сказал, что не надо ничего в ней править, оставим так, как она написана, пусть с некоторыми художественными огрехами, но это будет подлинный человеческий документ. Так и поступили. Мой рабочий редактор Борис Балтер посоветовал мне убрать некоторые предложения, это было сделано достаточно аргументированно, и я согласился. Повесть немного сокращена. Но это уж от специфики журнальных публикаций.

М и х а и л О з е р н о й (Харьков). Не думаете ли вы в последующих изданиях исправить и дополнить повесть?

— Уже сейчас я вижу некоторые композиционные, стилистические, языковые недоработки. Повесть еще не вышла отдельным изданием у нас в СССР. Отдельной книжкой она вышла в Венгрии. Изменять в ней ничего не буду. Восстановлю сокращения, сделанные в журнале, и вставлю уже дописанные две главы.

Б. Н а д м и д (Улан-Батор). У нас в Монголии ваша повесть была переведена газетой «Хеделмер». Газета воспроизвела титульный лист повести с вашим автографом монгольскому журналисту. Не могли бы вы рассказать историю этого автографа?

— С удовольствием. Весной этого года московская газета «Труд» проводила семинар своих корреспондентов. На этот семинар были приглашены наши монгольские друзья. Меня попросили выступить перед участниками, вот как вы сейчас. Коллегам отказывать неудобно, я согласился. Тем более что «Труд» накануне опубликовал статью обо мне, которую написал мой земляк, сотрудник газеты «Ворошиловградская правда», присутствующий здесь Петр Левитин. Разговор состоялся долгий, на мой взгляд, интересный, журналисты любят задавать вопросы, а в конце встречи меня пригласили в кабинет главного редактора и познакомили там с монгольским журналистом Юмсурэном. Мы как-то сразу понравились друг другу, разговорились, а на другой день встретились у меня в номере в гостинице «Минск». Он увлеченно рассказывал о своей прекрасной Монголии, я о любимом Донбассе, а на прощание подписал ему журнал «Юность» со своей повестью. Мой друг Юмсурэн перевел ее на монгольский язык, опубликовал в газете «Хеделмер», сделав тем самым ее достоянием монгольского читателя. Потом эта же газета организовала заочную читательскую конференцию, которая, судя по многочисленным письмам, прошла успешно. Если будете в Улан-Баторе и встретите Юмсурэна, передайте ему, пожалуйста, мой привет, благодарность и искренние пожелания счастья.

Н а д м и д. Редактор газеты «Унен», которая тоже много писала о вас, просил передать вот этот значок, выпущенный по случаю сорокалетнего юбилея газеты. Позвольте вручить его вам.

— Спасибо.

Ц е л и н а К о с ь ц и н ь с к а я (Польша). Я читала ваше произведение по-польски. Скажите, если бы подобное случилось с вашей женой, как бы вы поступили?

— Так, как подсказало бы сердце. В таких случаях нельзя врать, нельзя снисходить до жалости. Только истинная любовь может вынести все. Никаким другим чувством ее нельзя и невозможно подменить.

Л и я С л е п ч е н к о (Винница). Кто из современных писателей вам нравится?

— В этой области у меня получилась любовь с первого взгляда, раз и навсегда — Михаил Александрович Шолохов.

— Вы знакомы с ним?

— Лично? Нет.

В л а д и м и р Л я л и к о в (Львов). Как могло случиться, что вагонетка сошла с рельсов, повредила кабель и ни одна из электрических защит не сработала? Что это? Халатность электрослужбы? Недосмотр или…

— Что «или»?

— Ну, несчастный случай.

— А если падает самолет с тремя дублированными системами управления? Если у него не выпустилось шасси, тоже с тройной системой подстраховки? Если у автомобиля на полном ходу отскакивает колесо? Это что касаемо техники. Ну а если перейти к человеку, то эти «почему» возрастут в квадрате. Почему, например, меня не убило током в шесть тысяч вольт? Ведь есть же случаи, когда люди умирают от аппендицита. Почему? Любая отрасль человеческой деятельности, любое производство редко сейчас обходится без сложнейшей техники, без целого комплекса тесного и постоянного взаимодействия человека и машины или целого ряда сетей и механизмов. И повреждение механизмов, выход из строя отдельных узлов и деталей, к сожалению, процесс неизбежный. Там, где нарушение нормального функционирования техники несет за собой опасность для человеческой жизни, делаются двойные, тройные системы дублирования. Но не все представляется возможным сдублировать, не все опасные ситуации предусмотреть и исключить их. И сама человеческая жизнь — это в известной мере постоянный, каждодневный риск. По конкретному же вопросу лично я как специалист думаю, что от громаднейшего токового удара в автоматической защите какая-то цепь вышла из строя. И в самый неподходящий момент.

К о н с т а н т и н Л е б е д ь (Киев). Какова ваша почта?

— В среднем сто двадцать писем в день. Мне уже трудно представить свою жизнь без писем. Хотя, сами понимаете, перечитать их все — дело довольно сложное. Ответить на все — просто невозможно, а не ответить на некоторые тоже нельзя. Письма очень разные и по тону, и по содержанию, и по стилю, и по убеждениям, как разные лица людей, их судьбы и биографии. Есть письма, написанные мелким, убористым почерком на тетради в пятьдесят листов, где изложена целая судьба, есть короткие, в три слова, как крик о помощи. Если взять письма и опубликовать все подряд, в порядке их поступления или написания, то, уверяю вас, получилась бы очень интересная книга из десятков тысяч человеческих судеб, людских радостей и разочарований, взлетов и падений, получилось бы в какой-то степени лицо и характер нашего времени. Ведь письма читателей к писателю никто не принуждает писать, они выливаются сами, как потребность поделиться, исповедоваться и т. п. И дело тут, конечно, не в моей персоне. Такие письма могут быть адресованы вам, вам каждому, кто внушит доверие или пробудит потребность поделиться.

Седой коренастый человек за третьим столиком справа набил табаком трубку и чиркнул зажигалкой.

Г а б о р Ф е х е р (Венгрия). В своем романе вы писали о плохом советском протезировании. Как улучшилось дело сейчас?

Рыжий за передним столиком гмыкнул и с усмешкой посмотрел на меня: мол, поглядим, как ты выкрутишься. Несколько голов повернулись в сторону венгерского корреспондента. Седой вытянул изо рта трубку.

— Речь шла не о плохом протезировании вообще. Имелась в виду сложность вопроса в техническом, биологическом, эстетическом и во многих-многих других аспектах. В Московском научно-исследовательском институте протезирования и протезостроения делают неплохие протезы кисти на биоэлектронном управлении. Я видел эти протезы, будучи в институте. Кстати, за время двухмесячного пребывания там мне удалось познакомиться со многими инвалидами из различных стран мира. Они очень хорошо отзываются о советских протезах и аппаратах. У меня остались самые теплые воспоминания о наших ежедневных встречах, беседах с вашим земляком Ласло. Изумительной доброты, терпения, выдержки парень. У Ласло не было обеих ног выше колен. В институт он явился на колясочке, видели, наверное, такая низенькая площадка на четырех колесиках… Ушел Ласло на протезах, в полный рост, как на своих ногах, с палочкой в руке. Конечно, немало трудов пришлось приложить, немало боли перетерпеть, но такова наша жизнь, без боя ничего не дается, не получается тарелочки с голубой каемочкой. Так вот, протезирование инвалидов — сложная проблема, и она превращается в неразрешимую при очень высоких ампутациях конечностей, когда, как говорится, протез не за что зацепить. К последней категории отношусь и я. Ваш брат журналист иногда оказывает очень плохую услугу и протезистам и инвалидам, когда, не проникнув в суть дела, публикует сенсационные статьи, вроде «Живая рука», «Вернулась радость труда» и т. д. Подобных статей у меня собралось великое множество. Наш народ — великодушный народ, и каждый старается хоть чем-то помочь человеку, попавшему в беду. Вот и шлют мне со всех концов вырезки статей о протезах рук. Почти все эти статьи и сообщения отличаются одним качеством — выдачей желаемого за действительность. Кроме неприятностей протезистам, кроме горя инвалидам, такие статьи ничего не дают. Да, ученые действительно создали протез кисти руки, управляемый биотоками мозга. Кисти, заметьте, а не плеча, предплечья, руки. А это очень разные проблемы. Но такому журналисту до этого нет дела! Рука, и баста! А коль рука, значит, радость, счастье и т. д. известными штампами. И вот инвалид прочтет такую статью о живой руке, которая, как утверждается, даже намного лучше живой, и как утопающий за соломинку… Добывает деньги, изыскивает возможность, едет в Москву, Иркутск, на край света, добивается приема к специалистам, его принимают — и как обухом по голове: вам это не подходит, у вас не та ампутация.

Протезисты работают не в лучших условиях. Космических кораблей они не создают, не их профиль. Им часто не хватает средств, помещений, лабораторий, и их работа желает много лучшего. Об этом много писалось, но воз и ныне там.

Г е н н а д и й К о р н и е н к о (Донецк). Какое влияние оказал на вашу судьбу роман Николая Островского «Как закалялась сталь»? Конкретно где, в какой критический момент вы вспомнили о Павке Корчагине?

За средним столиком переглянулись. Рыжий отодвинул от себя блокнот.

— Должен разочаровать вас. Никогда, ни в какой ситуации, ни при одной операции я не вспомнил Павку Корчагина и его биографию. В операционных не до того было. В других критических ситуациях тоже.

Рыжий убрал руку и внимательно посмотрел на меня: «Это чего же несет парень? Как это не вспомнил?» Над трубкой поплыло густое облако дыма.

— Все это, очевидно, сложней и глубже, — продолжаю я. — Очень трудно в человеческой психике, даже в своей, все разложить по нумерованным полочкам. Вот там-то вспомнил Корчагина — стал мужественнее и победил, вот тут Матросова — и выстоял, вот здесь декабристов — и стал смелее, потом молодогвардейцев — решительней, потом революционеров — и стал убежденней и настойчивее. Ни одно из этих качеств, даже малая толика его, не приходит в один миг, по принципу — вспомнил, пришло. Все это впитывается в нашу плоть и кровь с годами. И если по-настоящему впиталось, то не лежит на поверхности, а сидит где-то глубже и проявляется тоже не демонстративно, а исподволь, но решительно и сильно. Ведь фраза «безвыходных положений не бывает» не пришла сама собой, не явилась от умозрительных упражнений. Она выведена опытом, и если ты веришь в нее, то видишь за ней жизнь многочисленных людей, в тебе сидят наиболее яркие примеры, и не просто сидят, а стали твоим убеждением, твоим кредо, что ли. Я расфилософствовался, и может показаться, что поучаю. Простите, ради бога! Меня спросили, и я отвечаю то, что думаю.

(Подозрительное лицо весело заулыбалось, и руки демонстративно высоко поднялись над столиком и трижды похлопали медленно и бесшумно.)

П о д о р о ж н ы й (Харьков). Расскажите о своих зарубежных поездках.

— За границей я не был.

А л е к с а н д р У ш а к о в (Запорожье). Поддерживаете ли вы связь с прежним местом работы и товарищами по работе?

— Я работал в Донецкой области, сейчас живу в Ворошиловграде. Расстояние небольшое, но для общения составляет определенную сложность. Первый год обменивались письмами. Я был в курсе всех событий, происходящих на шахте. Постепенно круг интересов сужался, друзья переходила на другие места работы, уходили в армию, женились, письма редели, адреса забывались, и в настоящее время связь оборвалась.

— А у вас нет желания вот теперь, когда вы уже, если можно так сказать, в новом качестве, съездить на шахту?

— Нет.

И в а н Б е з у г л ы й (Симферополь). Над чем вы сейчас работаете?

— Планов очень много, и для их реализации нужно время и спокойная рабочая обстановка. Время — как шагреневая кожа, его для работы остается все меньше и меньше. И если говорить честно, то больше всего сейчас хочется, чтобы обо мне забыли, не беспокоили, не отрывали от письменного стола, и дали вволю поработать. Но увы! От писем, например, не скроешься… Совершенно не умею рассказывать о том, над чем работаю, тем более что сам еще не знаю, во что все выльется. То ли в роман, то ли в повесть, а может, в рассказ. Персонаж-то сегодня пошел какой?.. Строптивый. Ему говоришь то, а он свое гнет; ему это, а он: не хочу! Бьешься, чтобы чистенький, хорошенький, симпатичный вышел, а он назло — бах! И по-своему! И левака дает, и другие фортели выбрасывает. Представишь эдак его на своем внутреннем экране и спрашиваешь: ну зачем тебе это? А он: хочу так! Ты меня перевоспитай. Сейчас это модно. Поди сладь с ним, с современным героем!

Стараюсь написать повесть о селе, о трудных послевоенных годах, о сложных судьбах, о верности, о любви, об эстафете людских поколений. Да, об эстафете. Ведь когда сыну становится трудно, он приходит к отцу. Неважно как, лично ли или представит его в памяти. Приходит потому, что отец сильнее, опытнее, у него большая жизнь за спиной, он преодолел больше невзгод. Человек идет к своей изначальности, к земле своей, где рос, и у нее берет те силы, которых недостает ему. Исподволь является сила. Здесь жили мои деды и прадеды, эту землю они лелеяли и защищали, поливали кровью и потом и нам завещали стоять на ней гордыми и сильными. Без Родины человек ничто, без нее он слаб. Человек может недопонимать историю своих дедов, но знать ее он обязан. Сын всегда обязан знать все о своем отце, только тогда не прервется эстафета человеческого добра и мужества. В этом смысле мое поколение — счастливое поколение. Жизнь наших дедов и отцов — яркий пример беззаветного служения земле, народу, Родине. Мы даже в минуты отчаяния не имеем права на слабость, и малодушие, если мы хотим быть достойными продолжателями их дел. Вот об этом мне хочется сказать в своей новой работе. Судить о том, что из этого выйдет, еще рановато, да и не мне.

(Человек с неприятным лицом еле заметно улыбнулся и опустил голову. Трубка не дымилась и лежала на столе рядом с шариковой ручкой. У меня взмокла рубашка и липла к спине, лоб и шея были мокрыми, а журналисты, кажется, только входили во вкус).

С е р г е й Г р е к о в (Ростов н/Д). Занимались ли вы литературным трудом до написания повести?

— Как и большинство юношей в свои 16—18 лет, писал стихи. Правда, мой Пегас дальше школьной стенгазеты меня не умчал. Первая публикация состоялась. Это было где-то году в пятьдесят втором, в добринской районной газете, которая тогда называлась «Ленинский путь». Статья состояла из пяти строчек и сообщала об интересно прошедших спортивных соревнованиях. Не знаю, прочел ли ее кто, но я ходил по школе Львом Толстым. В армии опубликовал несколько коротких заметок в окружной газете «Советский воин». Серьезно начал писать после несчастного случая.

А р к а д и й И щ у к (Жданов). Какая у вас литературная подготовка?

— Ректор Литературного института имени Горького в Москве И. Серегин по моей убедительной просьбе выслал мне программы института по всем отделениям: прозы, поэзии, критики, драматургии. Все они были более чем добросовестно проштудированы в течение 1960—1965 годов. Я привлек все первоисточники, написал все контрольные; правда, проверять их было некому. И вообще, в те годы у меня завязалась очень интересная переписка с замечательным человеком, исключительным педагогом Иваном Николаевичем Серегиным — ректором Литературного института, и его письма оказали на меня большое влияние. Если бы я знал, что этот вопрос возникнет, я бы обязательно захватил с собой хотя бы одно его письмо.

Вам, читатель, я предлагаю пару его писем.

«Москва, Тверской бульвар, 25. Литературный институт имени Горького. 1 сентября 1962 года.

Уважаемый товарищ Титов!

С большим интересом прочитал ваше письмо, хотя и с большим опозданием из-за моей занятости в августе месяце приемными экзаменами и конкурсом. Желающих поступить в институт тысячи, а вакантных мест лишь несколько десятков, и у каждого поступающего своя судьба, отмахнуться нельзя. Просьбу вашу о высылке вам программ мы удовлетворим, но хочется вас предупредить, что вы избрали себе трудный и сложный путь жизни, который может и не привести вас к желаемому результату. Вас, вероятно, вдохновляет подвиг Николая Островского. Но знайте, что, несмотря на огромный талант, которого он в себе и сам не подозревал, Островский испытал много горечи в своей судьбе, даже после опубликования романа «Как закалялась сталь». Литературная работа постоянного заработка не дает, а читатели не щадят литератора, не хотят знать, как, в каких условиях работает автор, и всегда замечают почему-то больше недостатки, чем достоинства работы. Даже если недостатки совсем незначительны. Критики и самые придирчивые читатели способны отбить желание писать. При этом приговаривают, что критику надо любить. Но писатель нуждается не только в критике, но и поощрении. Вы напечатали несколько рецензий. Вас еще не заметили, но уверен, у вас уже есть свои недоброжелатели. А что будет, когда вас заметят и у вас появятся завистники? Вот на все это надо много душевных сил. Хватит ли у вас их? Кроме того, я не знаю, хватит ли у вас таланта, литературных способностей. Может и так случиться, что объективных данных, которых только трудом и волей не заменишь, у вас нет. Герой Чехова в рассказе «Добрые люди» систематически печатал статьи-рецензии, но был бесталанен и, хотя считал себя писателем, вынужден был зарабатывать себе на хлеб в управлении железной дороги. Если таланта нет, не поможет никакая литературная учеба. Институт, как правило, работает только с людьми, которые прошли творческий конкурс, в талантливости которых можно быть уверенным (и то не всегда эта уверенность реализуется), так как иначе можно развратить, вдохнуть ложные надежды и вызвать необоснованное самомнение: Стоит некоторым товарищам прислать письмо на бланке института, как они сразу начинают воображать себя писателями, потрясают этой бумажкой и требуют каких-то привилегий для себя. Это отвратительно. И говорить об этом вам, может быть, жестоко. Но я считал своим долгом все это прямо вам сказать, чтобы вы узнали о некоторых подводных камнях, которые подстерегают вашу ладью на том пути, который вы хотите себе избрать.

О посылке вам необходимых учебных материалов я уже распорядился. К вам будет прикреплен критик В. К. Панков, который будет давать вам творческие советы. Но вы должны нам прислать свои опубликованные и неопубликованные работы, чтобы мы могли определить ваши творческие способности. И если найдем, что вы взялись не за свое дело, так уж извините нас, прямо об этом вам сообщим и работать с вами не будем. Если в ваших работах творческая способность будет обнаружена, то всяческая помощь вам будет оказана. Вот и все. Мне лично помочь вам хочется, но суровые слова правды я не мог не высказать вам.

С уважением
ректор Литературного института И. Серегин».
Я затрудняюсь сказать о том, как бы сложилась теперь моя судьба, не будь этого письма. Я обращался к этим строкам постоянно. Они поддерживали меня в трудные месяцы мытарств по издательствам, я обращаюсь к ним сейчас и каждый раз дивлюсь прозорливости этого человека. Как вы правы во всем, дорогой Иван Николаевич!

И еще письмо, датированное 25 декабря 1962 года.

«Дорогой товарищ Титов!

Очень рад ответить вам, что нам здесь показалось, что у вас есть искра таланта, и мы готовы вас всячески поддержать. Очень приятно было узнать, что статья в журнале «В мире книг» написана вами. Не зная студенческого коллектива и тем более коллектива такого специфического вуза, который пыталась показать молодая писательница, вы правильно почувствовали какую-то фальшь в ситуациях повести. И это чутье — великое дело. Присылайте, нам ваши новые работы, будем их разбирать. Сейчас окончательно еще трудно решить, насколько велики ваши способности. Напишите еще несколько работ. Но я предсказываю вам, что из вашей работы выйдет толк. Посылаю вам рецензию критика В. Панкова и возвращаю вашу рукопись.

С искренним уважением
ректор И. Серегин».

С этой веры далекого от меня, незнакомого мне человека началась моя учеба в институте на дому и серьезная дума о писательском труде.

Но вернемся к пресс-конференции осенью 1967 года.

Н и к о л а й Ч е р н я в с к и й (Ужгород). Какими видами спорта увлекались?

— Второй разряд по футболу. Вратарь сборной команды района, потом техникума, потом авиационного полка. Первый разряд по боксу, третий по гимнастике, очень любил волейбол. Сейчас только шахматы.

В и т а л и й К у р г а н с к и й (Львов). Почему повесть вы посвятили своей жене?

— …

Г р и г о р и й К р у г л о в (Днепропетровск). Вы говорили, что пишете о селе. Есть ли в ваших планах произведения о шахтерах?

— Обязательно. Просто мне надо чуть отойти, освоиться, посмотреть со стороны, глубже осмыслить этот труд — сложный, нужный, героический труд. Когда это случится, не знаю. Но, наверное, тогда, когда уже будет невозможно держать в себе тот материал и те наблюдения, которыми располагаю. У меня еще все впереди. Пока я самый молодой член Союза писателей СССР в нашей области.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Здесь поступило несколько вопросов, так сказать, в письменном виде… Подписи неразборчивы. Будем отвечать?

Это он спрашивал почему-то у журналистов.

— Анонимкам хода не давать! — громко выкрикнул кто-то.

В зале рассмеялись. Председательствующий передал записки мне.

«Тов. Титов! В кругах, близких к литературным, ходят разговоры, что вы подставное лицо, повесть писали не вы».

— Распускать сплетни никому не возбраняется. Это дело совести. За границей поступают еще конкретнее. Один господин объявил, что меня вообще не существует. Нет, и все тут! Так что наш местный провокатор, мягко говоря, не оригинален. Ну, а если он человек, близкий к литературным кругам, то я бы посоветовал ему найти такого простачка и добряка, который написал бы ему что-либо подобное и подарил. Я бы его поздравил. Кстати, во втором номере журнала «Юность» есть мой рассказ. Интересно бы узнать, кто его за меня настрочил?

В зале переглядывались, искали анонимщика, начинали злиться и негодовать.

— Говорят, и в «Литературку» кто-то за вас тиснул рассказ! — весело крикнул кто-то из задних рядов, и в зале рассмеялись.

— «Сапун-гора» называется. Одна у меня незадача. Вот задумал вторую повесть написать, а кому поручить это дело, пока не решил. Теперь, правда, легче. Я член Союза писателей, друзей много, авось кто-нибудь найдется. Конечно, в дальнейшем будет трудней, потому что планов у меня хоть отбавляй, на достигнутом останавливаться не думаю, вошел в аппетит, как говорят, там, глядишь, и роман кто-нибудь за меня под моим именем отгрохает!

В зале смеялись. Но не все.

В другой записке спрашивали, правда ли то, что я предлагал свою рукопись зарубежным издательствам, но наша разведка помешала этому и самолично передала журналу «Юность». В третьей интересовались тем, будто бы я развожусь с женой и женюсь на известной московской поэтессе. Было смешно и горько. Неужели и вправду нашлись люди, которые позавидовали моей судьбе и теперешнему успеху?

— Скажите, что вы в жизни больше всего любите? — это поднялась маленькая белокурая девушка, с робкой реденькой челкой на лбу и наивными детскими глазами.

— Знаете… вот когда встанешь рано утром, подойдешь к раскрытому окну — город в дымке и розовое небо на востоке. Через минуту встанет солнце, заискрится в листьях роса… Или в поле. Вы когда-нибудь ходили босиком по теплым, мягким зеленям? И знаете, когда подумаешь о том, что вполне могла бы уже в пояс зарасти могила бурьяном, то…

* * *
«Дорогой товарищ Титов!

Я простая женщина, и возможно, что не очень точно выражаю свои чувства и мысли, но думаю, что поймете меня. Пишу от всей души, и не жалость бабья толкнула меня на это, а большая гордость за вас, настоящих советских людей.

Мир узнал еще нескольких советских людей, таких, как Сергей и Таня Петровы, таких, как Егорыч, Кузнецов и др. На таких людях держится земля наша. И, имея таких сыновей и дочерей, наша Родина всегда будет великой и могучей. Пусть дивятся нами капиталисты, которые все покупают и продают за деньги. Но нет, не все можно купить и продать. В своей повести вы очень правильно подчеркнули на примере того парня, что замерз в тайге, то, что мы презираем трусов, лентяев, нытиков, тунеядцев и прочие элементы, которые не хотят честно трудиться.

Читая вашу повесть, я думала, почему хорошие люди стыдятся своей доброты, своей боли, физической неполноценности, тогда как уродство души некоторые не считают даже нужным скрывать? Они выставляют напоказ свою бычью физическую силу, которой не найдут применения, хвастаются заграничными тряпками, сеют иностранными словами, кривляются и, наверное, не думают о том, что после них останется, простите, испорченный воздух, да и тот очистит хороший, свежий ветерок. Если бы души всех людей были так богаты и прекрасны, как у героев вашей повести! Как прекрасна была бы жизнь! Когда узнаешь, что где-то рядом с тобой живут, борются такие люди, какими мелкими и ничтожными кажутся собственные неурядицы. Хочется вот так же приносить людям пользу, и до глубины осознаешь, что без этого не стоит и жить. С нетерпением жду ваших книг. И не бойтесь возвращаться в свой шахтерский поселок. Пусть вас не тревожит невозможность работы в шахте. Ведь вы напишете о нелегком труде своих друзей, о победах человека над самим собой. Победа над самим собой — это одна из самых трудных и самых важных побед, она незаметна, за нее не дают орденов и медалей, но без нее невозможен подвиг. Вот такие люди, как ваши, стойкие и упорные, первыми войдут в коммунизм и поведут за собой всех, ибо ничто не может противостоять их неукротимой энергии, их целеустремленности, их силе и воле. Я — мать четверых детей и сердечно поздравляю вас, ваших родителей, вашу жену с вашим первым и вторым рожденьем! Вы действительно родились дважды, и оба раза, чтоб побеждать и быть победителем. Я очень хочу, чтобы дети переняли у вас вашу настойчивость, ваше мужество, ваше трудолюбие. Будьте счастливы вы, многострадальный счастливчик! Новых побед вам, новых успехов, большого счастья!

Бычкова Екатерина Антоновна,
рабочая племсовхоза «Комсомолец» Ставропольского края».
«Только что прочитала вашу повесть. Не знаю, что заставило меня взять ручку и писать вам письмо. За несколько часов я стала сильней, мужественнее. Мне 17 лет. Уже год, как я работаю и учусь. Я ничего еще не успела сделать для людей. Да и не хотелось мне что-либо делать для других. Мне казалось, что все живут только для себя. Что случилось со мной, сама не знаю. После вашей повести хочется жить лучше, что-то делать не только для себя, но и для окружающих и доказать всем «пижонам атомного века», что и в наше время есть Павки Корчагины! Я хочу в своих делах хоть чуточку быть похожей на вас.

Рита Смирнова, Вологодская область».

«Я твой собрат по труду — шахтер. В шахте работаю 9 лет. Женат, имею сына и дочь. В твоей повести встретил такую мысль: нужна ли твоя писанина? Я тебе откровенно скажу: нужна, и очень. Много еще, к нашему сожалению, происходит в жизни несчастий. Часто люди становятся инвалидами. И у некоторых главным утешением в жизни становится водка. Им твоя повесть нужна как воздух. Конечно, не все ее примут, найдутся такие, что скажут: а, писанина… Мне жить надоело. Но ведь будут жить, и где-то в мозгу засядет мысль: а ведь живет на свете человек, которому труднее, чем мне, работает, всеми уважаем.

Но твоя повесть нужна не только людям, попавшим в беду. Она нужна всем, чтобы ярче ощутить счастье труда, стать добрее и мужественнее.

Приезжай, дорогой, к нам в приполярный город, город шахтеров, я познакомлю тебя со своими друзьями, замечательными людьми. Если не сможешь приехать, то разреши заехать к тебе в Ворошиловград, уж очень хочется познакомиться с тобой. Очень рад, что есть у нас, шахтеров, такой замечательный парень, как ты, и есть такая женщина, как Рита, которая не боится делить радость и горе шахтерской судьбы.

Скажу по секрету, я тоже очень люблю свою жену и, опускаясь в шахту на смену, верю, что она «с любовью встретит меня, что бы со мной ни случилось». Выдавай, Сережка, очередную книгу на-гора!

Алексей Косов, г. Инта, Коми АССР».

«Друг мой! Юный друг мой!

Я пережил две мировых войны. Я видел много крови, горя, страданий. Я хоронил своих друзей, погибших от пули и голода. Мне осталось мало дней жить на этом прекрасном свете, на нашей изумительной земле. Конечно же мне бы хотелось жить долго-долго, до столетия Советской власти, но увы… Я счастлив, что честно прожил свою жизнь и никогда не искал в жизни легких дорог. С радостным чувством, с чувством гордости узнал я о вас, вашей жене, вашей жизни. Именно такими видели мы людей в светлом, социалистическом обществе в том далеке, когда ходили в сабельные походы за его идеалы. Мужественными, смелыми, целеустремленными, живущими общими радостями и невзгодами, не щадящими собственную жизнь ради жизни товарищей. Спасибо вам, вашему поколению, что не обманываете наших надежд. Когда у нашей Родины будут такие сыны, она будет прекрасной и счастливой.

Персональный пенсионер,
член КПСС с 1917 года Долгушев Г. А.,
Красноярский край».

«Я горжусь тем, что живу в одном городе с вами. Горжусь тем, что есть женщины, о которых очень хорошо сказал декабрист Беляев: «Слава стране, вас произрастившей. Вы стали поистине образцом самоотвержения, мужества, твердости при всей юности, нежности и слабости вашего пола. Да будут незабвенны имена ваши».

Несомненно одно — на таких людях выстояла наша страна все невзгоды, и стоять ей вечно потому, что рождает она таких людей не для подвигов, а для больших повседневных дел. Может, мои слова звучат несколько патетически, но очень трудно выразить свои чувства обычными понятиями.

г. Ворошиловград, Боуфалик Алла».

«Здравствуйте, дорогой, незнакомый человек!

Мне, право, очень неудобно отнимать у вас время, но иначе я не могу. Только, пожалуй, я допустила ошибку, назвав вас незнакомым. Разве можно считать незнакомым человека, о котором знаешь самое главное? По-моему, нет. Вы, наверное, не удивитесь, получив это письмо. Подобных писем вы, наверное, получаете очень много. Иначе и быть не может. Я только что прочитала вашу повесть и просто не могу не выразить вам свою благодарность. Огромное-огромное спасибо! Спасибо от всех моих друзей. Трудно представить то, что творится сейчас со мной. Мне и моим друзьям по 17 лет. Мы заканчиваем 10-й класс. Может быть, поэтому часто спорим о том, что такое счастье, в чем смысл жизни. Вы, наверное, представляете, какие вопросы волнуют человека, когда вот-вот перед ним распахнутся двери школы и нужно будет впервые самому выбирать свою единственную тропу. Нетрудно понять, какое место в наших сердцах займет ваша книга. Не знаю почему, но сейчас я на многое посмотрела по-новому. Я уверена в том, что ваши Сергей и Таня очень многим вернут веру в счастье, способность мечтать даже тогда, когда это кажется невозможным, и, главное, веру в себя, в свои силы. Большое спасибо вам за это. Я, конечно, почти не надеюсь получить ответ (хотя, если признаться, была бы очень счастлива), ведь я не единственная, кому захочется выразить вам свою благодарность. И еще… Я очень рада, что вы нашли свое место в жизни. Рада за вас, словно за очень хорошего друга. С нетерпением буду ждать ваших новых произведений. Хочется пожелать вам синего неба, ясного солнца и новых горизонтов.

Таня Белышкина, г. Горький».

После опубликования повести «Всем смертям назло…» («Юность», № 1 за 1967 г.) на меня обрушился буквально поток писем. Пишут пионеры и комсомольцы, рабочие, инженеры, солдаты и ветераны революции. Пишут семьи, школы, пионерские отряды, комсомольские организации, библиотеки, экипажи кораблей. На обратных адресах — вся география нашей необъятной Родины.

Каждый день почтальон приносит от 70 до 120 писем. Они входят в мой дом как добрые, хорошие друзья. Письма — как лица, как души людей. И люди делятся со мной своими радостями и невзгодами, дарят улыбку или заставляют сердце сжиматься в болезненный комок.

По письмам я вижу, как входят в жизнь герои моей повести. Я чувствую себя счастливым и как человек, и как начинающий писатель оттого, что повесть принимается читателями, помогает им преодолеть какие-то свои трудности в жизни, стать немного добрее и чище.

У моих героев — Сергея Петрова и Тани — появилась целая армия новых друзей. Они приняты равноправными рядовыми в эту армию. Они снова в действующем строю. Они вместе со всеми борются за все доброе и хорошее. И я и Рита счастливы этим обстоятельством. Мы только смущены тем, что при всем нашем огромном желании ответить на все письма не можем сделать этого, как бы мы ни старались. Это просто выше наших возможностей.

Мне хочется от всего сердца поблагодарить всех моих друзей, приславших мне письма, за добрые слова и пожелания. Пожелать им, в свою очередь, всего самого доброго в их жизни. Успехов, здоровья, счастья. Большого, настоящего счастья борьбы и побед.

* * *
Отшумели теплые дожди, отгремели летние грозы, отшуршал золотой листопад, и по утрам на пожухлых травах, под ногами хрустела серебристая изморозь. Скоро мороз скует верхнюю корку земли, блестящим зеркалом придавит рябь луж, припорошит снегом, подует ветер, зима вздохнет полной грудью и завоет снежной круговертью. Каким он был, уходящий 1967 год?

Иногда мне хочется ход своей жизни сравнить с движением грузовика по длинной, ухабистой дороге. Он то набирал скорость, то сбавлял ее, начинал буксовать, порой его мотор совсем глох, и казалось, что больше уже никакая сила не приведет его в движение. Но он оживал и начинал вновь медленно ползти вперед, преодолевая ухаб за ухабом, ревя из последних сил на подъемах.

В начале этого года грузовик выкатился на относительно ровную дорогу, ему врубили четвертую скорость, и он закружил в сплетении улиц, домов, городов, не зная отдыха и покоя.

Работа над новой повестью двигалась, было написано более половины задуманного, но все же темпы работы глубоко не удовлетворяли. Каждый день я ждал, что вот наконец-то поток читательских писем поутихнет, пропадет то угнетающее совесть состояние, оттого что теперь уже не только ответить всем своим корреспондентам не могу, но и прочесть все письма не в состоянии. Но почтовая сумка Тимофеевны, наоборот, тяжелела, и некогда развеселая фраза ее «усе тут» теперь звучала отрывисто и сухо. Женя ее вернулся из армии, отслужив положенный срок, и, кажется, был очень решительно настроен покончить со своей холостяцкой жизнью и незамедлительно жениться. У Тимофеевны же это вполне законное желание сына особого энтузиазма не вызывало.

Да, 1967 год проносился в каком-то ураганном темпе. Оглядываясь назад, к его началу, я вспоминал сотни встреч, выступлений, диспутов, конференций. Шахтерские нарядные, пионерские лагеря, цехи заводов и фабрик, школьные классы и студенческие аудитории, полевые станы и воинские казармы, залы клубов и Дворцов культуры Ворошиловграда и Донецка, Киева и Ленинграда, Москвы и Ульяновска, Харькова и Липецка, и лица — бесконечный ряд приветливых и печальных, задумчивых и веселых лиц людей.

Что несу я им? Может, никому не нужны эти встречи? Тогда зачем волнуюсь перед каждым выступлением, трясусь в поездах и самолетах вместе с Ритой, а главное, отнимаю время у работающих людей? Может, вовсе ни к чему все это?

Внимательно всматриваюсь в лица, стараюсь понять, о чем думают люди, слушая меня. Каждая аудитория имеет свой характер. Поэтому, даже рассказывая об одном и том же, совершенно невозможно повториться в словах, в чувствах, в интонации, и реакция зала бывает самой разной. Она то толкает на сокровенный разговор, то сдерживает до сухой скупости, и в этом не очень часто удается переломить ее. Да и вряд ли нужно ломать, и возможно ли это? О том, хорошо или плохо говорил с залом, чувствуешь потом, за кулисами, после выступления, когда, казалось бы, ни с того ни с сего начинаешь в душе ругать себя (Зачем все это? Нет, не могу я говорить с людьми! Это не моя профессия. Все! Конец! Больше не выйду на трибуну!) или чувствуешь, как по телу сладко растекается удовлетворение: недаром шел, ехал, волновался… им это нужно, они понимали меня.

А бывают аудитории, которые понимают тебя без слов, с первого взгляда, и, поняв, принимают, и ты сразу же сливаешься с ней, делаешься ее неотделимой частью, где уже твоя боль — ее боль, их улыбки — твоя радость и их увесистые, нестройные рукоплескания — твое счастье. Это рабочие аудитории.

Ярким летним днем этого года Тарас Михайлович Рыбас, ответственный секретарь Ворошиловградской областной писательской организации, мой добрый старший друг и неизменный первый редактор моих немногочисленных произведений, Ангелина Капитоновна Захарова, артистка областной филармонии, лауреат республиканского конкурса чтецов, Рита и я прибыли в Киев по приглашению республиканского бюро по пропаганде художественной литературы, на встречи с трудящимися города-героя.

Над Бориспольским аэропортом висело прозрачное, ясное небо. Было душно. Так душно, что казалось, будто самолеты, то и дело совершающие посадку, возили жар с самого солнца. Густой, горячий воздух струился над накаленной бетонкой, знойной рекой тек из сопл рычащих турбин. Аэропорт приливал и отливал людскими потоками, спешил, волновался, жил своим беспокойным привычным ритмом.

Нас встретил представитель бюро Федор Иванович Моргун; как потом оказалось, добрейшей души человек, с застенчивой улыбкой и живыми, темными глазами. Он заметил нас издалека (с Тарасом Михайловичем Федор Иванович давно знаком) и отчаянно замахал руками, пытаясь не то остановить нас, не то повернуть назад, к самолету. Мы действительно остановились и недоуменно переглянулись.

— Федор Иванович что-то придумал, — без всякого энтузиазма сказал Тарас Михайлович и, покрякивая, полез в карман за сигаретами. — А-а-а, — вдруг протянул он, — все ясно! — и коротко рассмеялся. — Вот смотрите, братцы-кролики! Сейчас нас повернут к ероплану, выстроят у трапа и станут фотографировать.

— Этого еще не хватало! — баском протянула Ангелина Капитоновна и засияла от удовольствия.

Моргун коротко расцеловался с нами и погнал назад, к трапу.

— Понимаете, в чем дело-вопрос!.. «Вечерка» просит, а самолет угонят.

— Аэропорт не собираются разрушить? — шутливо спросил Тарас Михайлович.

— Так аэропорт — это не то. Просили, чтобы самолет на карточке был. Вот в чем дело-вопрос, — он вытирал платком вспотевший лоб и смущенно улыбался. — Как долетели?

Киев… Он создан для того, чтобы поражать. Он не может не поразить своей красотой. Этот город нельзя спутать ни с каким другим. Широкий, величавый Днепр, сказочные купола соборов, Крещатик с ровными рядами каштанов… Нет, такое может только присниться!

В небольшом автобусе мы петляли по улицам, густо обсаженным тополями и каштанами, пересекали многолюдные площади, спускались с горок и взбирались наверх; то справа, то слева режущим глаза блеском вспыхивали купола, наваливались громады многоэтажных домов, и мы с Ритой крутили головами, восхищенно ахали и старались все запомнить.

— Первый раз в Киеве? — спросил Федор Иванович.

— Нет, — ответила Рита. — Лет пять назад приезжали со Славой на протезный завод. Но тогда была зима, а на руках у меня семимесячная дочка, так что…

— Киев смотреть надо в мае, когда зацветут каштаны, — задумчиво глядя в окно, сказала Ангелина Капитоновна, повернулась ко мне и затараторила: — Ты знаешь, Славка, это поразительно! Рано утром выйдешь на Крещатик, а там каштаны цветут! Рой свечек, ну, черт побери, умирать не хочется!

— Умирать и без каштанов не хочется, — блеснул золотыми зубами Федор Иванович. — Киев всегда хорош. Вот выберем время, я вам покажу его. Махнем на Труханов остров, уху заварим…

Я отвернулся к окну и рассмеялся.

— Что, не верите?

— Да нет, Федор Иванович, верю. В Ворошиловграде у меня есть друг, так он нас этим летом в Крыму ухой обкормил.

Мы остановились в гостинице «Днипро». В номере я подошел к окну и ахнул. Прямо передо мной, за смугой парка, в ярких солнечных бликах играл Днепр, справа ажурной нитью висел мост, и слева, упершись в небо крестом, возвышалась Владимирская горка. Но любоваться красотами Киева было некогда. В дверь постучал Федор Иванович и сообщил, что через полтора часа у нас выступление в Дарнице, а так как шелкопрядильный комбинат находится на другом конце города, то сейчас самое время выезжать. Автобус внизу, у подъезда.

— Значит, так, отцы (это мы с Тарасом Михайловичем), — говорила в автобусе Ангелина Капитоновна, — если я буду читать композицию полностью (композиция по повести «Всем смертям назло…», за которую, кстати, она была удостоена здесь же, в Киеве, звания лауреата), то мне потребуется сорок пять минут, если сокращенный вариант, без дневника и весны в самом начале, то минут двадцать пять — тридцать.

— А сколько нам времени отпустят? — спрашиваю я.

— Время не ограничено, — улыбается Моргун. — В пределах одного-двух часов, конечно.

— Тебе, старичок, сколько нужно? — обращается ко мне Тарас Михайлович.

— Ну, смотря какая аудитория соберется…

— Одни женщины, — уточняет Федор Иванович.

— Минут тридцать…

— Значит, таким образом… Тебе тридцать, Ангелине двадцать пять, ну и двадцать минут мне. Больше чем на час двадцать аудиторию задерживать не следует. Положитесь на мой опыт.

Наша встреча с работницами комбината продолжалась более двух часов. Даже Тарас Михайлович не мог предположить, что у киевских ткачих возникнет к нам такая уйма вопросов, а в конце встречи им всем, как одной, захотелось показать свои рабочие места и продукцию, которую выпускают. Федор Иванович ходил вслед за нами, покашливал в кулак и начинал злиться. Времени до второго нашего выступления, которое должно состояться уже на другом конце Киева, во Дворце культуры химиков, было в обрез.

— Ребята, в чем дело-вопрос, нас же люди ждут! — шептал он то одному, то другому на ухо.

— А здесь тоже люди. И, на мой взгляд, неплохие. Есть даже очень неплохие, — с серьезным видом ответил ему Тарас Михайлович, затянулся сигаретой и хмыкнул в седые усы: — Очень неплохие!

К химикам мы приехали за десять минут до начала встречи. Федор Иванович сиял, и играющая в фойе музыка, казалось, была заказана им и звучала в его честь.

— Надо уметь оперативно работать, вот в чем дело-вопрос!

Давно надо бы привыкнуть к подобным встречам и выступлениям и не волноваться до холодного пота на лбу, тем более что всего несколько часов назад уже поборол противную дрожь, шагнул к людям и говорил с ними. Теперь все надо повторить. И первый шаг, и первое слово, но уже в другом зале, перед другими людьми, и опять надо за эти короткие тридцать минут сжиться с ними, попытаться понять их и стать понятным для них. К такому невозможно привыкнуть.

Я посмотрел в зал из-за кулисы, когда Ангелина Капитоновна читала середину композиции. Зал был полон. В ярком свете люстр лица людей показались сосредоточенными и напряженными. Несколько женщин в передних рядах вытирали слезы.

«Надо бы пожестче читать, — подумал я, слушая Захарову. — Сергей и Таня не должны вызывать жалость. Если только одна жалость, то зачем все это? Главное не то, что выпало на их долю, а то, как они преодолевают трудности… Это должно звучать убедительно и точно. Всегда, везде. Ангелина Капитоновна очень податливый человек, увидит слезы в зале и сама срывается на бабью жалость. Начинает жалеть и персонажей и слушателей. Это скверно. Не следует идти на поводу у зала. Перед каждым выступлением ее необходимо разозлить, тогда читать будет блестяще».

Композицию слушали внимательно, Захарова увлеклась и читала без купюр, все подряд, забыв о том, что время ограничено. Встреча затягивалась. Мне предстояло выступать последним, говорить перед утомленной аудиторией очень трудно, это я знал.

— Ничего, старичок, все образуется, — успокаивал Тарас Михайлович. — Публика подобралась благодарная, слушают тебя всегда с интересом, бояться нечего.

Ангелина Капитоновна закончила читать и под гром аплодисментов ушла со сцены, утомленная и довольная.

Аудитория действительно подобралась благодарная. Слушали, затаив дыхание. Я с первых же слов почувствовал ту благожелательность и внимание, которые немедленно передаются от слушающих к говорящему. Говорить хотелось много и откровенно. Во второй половине выступления, когда я рассказывал о своих мытарствах по издательствам и журналам, мое внимание привлек чей-то пристальный, неотрывный взгляд. Попытка уйти от него не принесла успеха. Меня как будто гипнотизировали. Я посмотрел в дальние ряды, пробежал взглядом по ближним, остановился на первых и внезапно умолк, сам не понимая отчего.

В пятом кресле от края, слева, сидел мой давний киевский редактор, делал какие-то еле заметные знаки руками и широко улыбался. Я оборвал паузу и продолжил выступление. Не знаю уж, как мне удалось закончить его. Я что-то говорил, и скорее по инерции, потому что в памяти вдруг с необоримой силой вспыхнули и те полные надежды и тревог дни в ожидании приезда редактора, и первая встреча с ним, и его исчезновение в Кадиевку, и его советы, и мои усилия в попытках переписать повесть по его рецептам, и статья в областной газете с неумеренными похвалами, и возврат рукописи, и те нелегкие дни разочарований и неверия, которые опять пришлось пережить. Со сцены вслух я говорил об одном, а в душе молча, всем существом гнал от себя неожиданно нахлынувшие мысли. Редактор сидел в нескольких метрах от меня и улыбался. Мелькнула было мысль выложить вот сейчас, здесь, перед этим залом, все, что творится на душе, назвать вещи своими именами, но что-то удержало от этого шага.

Потом, уже на улице, он подошел ко мне.

— Поздравляю, старик! Ты хорошо говорил.

Мы помолчали.

— Да, — вздохнул редактор. — В общем-то оно к лучшему, что так получилось. Видишь, ты сразу в Москве выпрыгнул. Два миллиона тиража — это, старик, не фунт изюма! Такое начинающему автору только присниться может! — Он как-то коротко и неловко хохотнул и добавил: — Но это пусть тебе не кружит голову! В повести еще есть над чем поработать. Врачи, например, да и эта выпивка…

— Да, конечно… — согласился я.

— Над чем работаешь?

— Да так, кое-что…

— Ну присылай нам. Поддержу, помогу…

— Наверное, было бы лучше, если бы вы никому и никогда не брались помогать, — ответил я ему.

Мы сели в машину и уехали.

— Ты что-то бледен, старичок, — подсел ко мне Тарас Михайлович. — По-моему, все прошло отлично. — Он помолчал и похлопал меня по плечу. — Ну, ничего, ничего… В жизни всякое случается. Халтурщики везде есть. В литературе их тоже дополна. Это был твой редактор?

— Да.

Любоваться Киевом, а тем более варить уху на Трухановом острове нам, осторожно говоря, было некогда. График наших выступлений перед трудящимися был настолько плотен, что мы едва поспевали с одного предприятия на другое. Вконец измотанные за день, в гостиницу возвращались поздно вечером, наспех ужинали и спешили в номер отдохнуть, набраться сил для следующего дня. А с утра все начиналось сначала.

И все-таки еще одна встреча, состоявшаяся в перерыве между выступлениями, запомнилась мне. Честно говоря, я был несколько удивлен и растерян, услышав о том, что находящийся сейчас в Киеве врач-геронтолог из Парижа, внук великого русского писателя Л. Н. Толстого, хочет познакомиться со мной. Почему-то ожидал увидеть широкоплечего, коренастого мужика, с широкой, окладистой бородой или, по крайней мере, с большими пышными усами и высоким светлым лбом.

К нашему столику в ресторане быстрыми, энергичными шагами подошел гладко выбритый, невысокого роста человек и, протягивая мне руку, с еле заметным акцентом отрекомендовался:

— Толстой… Сергей Николаевич…

Я встал и замешкался. Толстой заметил смущение и, видимо вспомнив, что у меня нет рук, положил свою руку мне на плечо и приветливо улыбнулся.

— Много слышал о вас у нас во Франции, читал ваши произведения и вот… — Он смущенно опустил голову и тут же энергично резко вскинул. — Никак не мог поверить… — Он посмотрел на мои протезы и слегка прикоснулся к ним рукой.

— Как вы находите землю своего знаменитого деда? — спросил я, а все думал о том, как неестественно и жестко прозвучали его слова. Они почему-то очень удивили меня, даже поразили: внук Льва Николаевича и вдруг — «у нас во Франции».

— Вы верите в бога? — спросил Толстой и, сощурившись, пристально посмотрел на меня. — Нет, если не хотите лгать, не отвечайте стандартными фразами, принятыми у вас.

— Разве высказывание своих убеждений, расходящихся с другими, уже есть ложь?

— Я молюсь за вашу страну и хотел бы видеть ее иной.

— Не понимаю…

— На земле моего деда не осуществлены даже те нравственные и идеологические принципы, о которых мечтал он.

«Однако ж ностальгией вы, уважаемый, не заболеете», — подумал я, глядя на его сердитое лицо и злые блестящие глаза.

— В смысле принципов мы, очевидно, пошли дальше Льва Николаевича, к более высоким и гуманным. Все течет и изменяется. Диалектика. Или вы ее не признаете?

— Как вы относитесь к свободе?

— Положительно.

— Я не так сформулировал свою мысль. Ваше отношение к свободе личности? Достаточна ли она в вашем обществе?

— Вы говорите «свобода»… Наверное, мы вкладываем разный смысл в это слово. Что делал бы человек в вашем обществе, очутись он в моем положении?

Толстой, очевидно, не ожидал такого вопроса, удивленно вскинул брови, пристально посмотрел на меня и натянуто улыбнулся.

— Жил бы, наверное…

— Как и на что?

— Право, я не думал об этом.

— А вы подумайте.

— Я уже говорил, что читал ваши произведения. Повесть и рассказ. Перевод на французский язык неблестящ. Но вот скажите мне на милость, почему все персонажи в ваших произведениях сердобольные добрячки? Вы же не будете доказывать, да и вряд ли найдете такие доказательства, что в жизни так и есть! Или у вас на самом деле нет плохих людей?

— Почему же, есть….

— Ну вот…

— Скажите, пожалуйста, что вам больше запомнится: то, что человек ни за что ни про что в критический для вашей жизни момент дал вам свою кровь или то, что… ну не знаю, вас обсчитали в магазине? Что важнее для вас? Что ценнее в человеке — доброе или злое? Что, по вашему мнению, должно восторжествовать на земле — взаимопонимание или раздор? Что хотели бы вы видеть — гуманное, свободолюбивое общество или стаю голодных волков? Вы врач. Какому коллеге вы бы подали руку: тому, кто, забыв о собственном отдыхе и благополучии, сидит у постели больного, или тому, кто трусливо прячется за спину другого? Я хочу, чтобы на земле торжествовало все доброе и хорошее. Я хочу утверждать это своими произведениями. А зло… что ж, зло, оно есть и, наверное, еще долго будет. Но чем больше каждый из нас сделает добра, тем меньше останется зла.

— Да, но есть зло, к которому вынуждают обстоятельства, уклад общества. Вынужденное, так сказать, зло… Ради добра…

— Мне это непонятно. То, наверное, обыкновенная трусость.

Мы долго говорили в тот вечер. Пришлось даже опоздать на очередное выступление. Но убедить друг друга мы, кажется, не смогли. И на заводе «Арсенал» в большом, залитом светом Дворце культуры, выходя на сцену, я с каким-то доселе неизвестным наслаждением подумал, глядя в лица рабочих: «У нас с ними все наше, все одно: и небо над головой, и Родина, и судьба».

И, наверное, я никогда не забуду, как после выступления ко мне подошел пожилой высокий человек, крепкой, мозолистой рукой взял за плечо и чуть дрогнувшим голосом сказал:

— Сто лет жить тебе, сынок!

Да, много радостей, раздумий, огорчений, тревог принес этот мой незабываемый, уходящий 1967 год…

* * *
«Уважаемый товарищ Титов!

Простите за беспокойство и плохое владение русским языком. Мне очень надо написать вам.

Я с наслаждением прочитал вашу повесть. Взволнован героической судьбой двух молодых советских современников: Сергея и Тани. Не очень-то часто встретишься в жизни с такой верной сильной любовью.

Чехословацкое радио объявило в этом году конкурс на лучшую инсценизацию советских прозаических произведений. Мне ваша повесть так запала в душу, так понравилась, что я не удержался от соблазна, сел за стол, и через некоторое время инсценировка была готова. Я работаю редактором в издательстве театральной литературы столицы Словакии — Братиславе, имею опыт в подобной работе. Надеюсь, что словацкий слушатель с удовольствием примет взволнованный рассказ о несгибаемой воле, о мужестве, об утратах и победах двух юных представителей нового мира. Если вам нетрудно, напишите несколько слов нашим слушателям, и я с удовольствием процитирую их перед началом спектакля.

С искренним приветом к вам и вашей жене
Иван Изакович. Чехословакия, Братислава».

«Дорогой товарищ!

В дайджесте «Спутник» прочитал о вашей героической судьбе. Посылаю вам и вашей семье сердечные приветы из Польши. Все мои друзья, ознакомившись со статьей, считают, что так должно и быть в обществе, где человек человеку друг и брат. Вы настоящие люди, люди, которые сумели победить смерть.

Польша, Познань. Войцех Дембицкий».

«Дорогой товарищ Титов!

Большое спасибо за ваше письмо, которое вы прислали нашей редакции, за добрые слова. Мы выбрали небольшой отрывок из вашей повести и опубликовали в газете.

Читатели нашей газеты надеются, что встреча с вами не будет последней. От имени редакционного коллектива примите наилучшие пожелания.

Ваш Иван Пейковски,
главный редактор газеты «Троянски глас».
Болгария, г. Троян».

Далеко ушли вы от меня, мои дорогие Сережа и Таня. Вот и словацкий язык стал вам родным. На нем вы поведаете незнакомым людям, вдали от своей Родины, от отчего дома о своих радостях и бедах, о своей верности и чистой любви. Порой мне становится как-то тревожно за вас. А вдруг вас не так поймут, вдруг обидят чужим, неласковым словом. И я уже не смогу помочь вам, защитить, уберечь. Теперь это уже выше моих сил.

Мне радостно оттого, что ваши дороги пересекли многие страны и континенты, вошли в дома неизвестных мне людей, приобрели многих добрых друзей и конечно же нажили врагов, и чуть-чуть грустно, что вы теперь не только мои, а принадлежите всем принявшим вас и я уже не могу ни на капельку изменить вашу судьбу…

«Дорогой советский друг!

Я очень интересуюсь книгами, вышедшими из-под пера советских писателей. Вашу повесть я имел удовольствие прочесть и в подлиннике (прислали московские друзья), и на монгольском языке в газетной публикации. Мое глубокое убеждение таково, что все описанное вами даже не подвиг (хотя жизнь Сергея Петрова и Тани изумляет и потрясает), а норма жизни членов социалистического общества. Это плоды той необъятной работы и борьбы, которую проделали ваши деды и прадеды на благо цивилизации всего мира. И я думаю, что это самая крупная их победа, огромное достижение идей социализма. Человек — это все! А раз в обществе уже выросли и воспитались такие люди, значит, это общество может рассчитывать на достижение самых огромных высот во всех сферах своей деятельности. Это укрепляет веру в то, что все задачи, поставленные КПСС перед народом, будут выполнены. Мы в Монголии верим в это.

В наших газетах после опубликования вашей книги было напечатано много откликов простых людей, в которых в той или иной форме говорилось то же, о чем написал я вам.

Я много лет учился, потом работал в вашей прекрасной стране, и у меня на всю жизнь остались самые прекрасные воспоминания. Примите мой поклон и уважение.

Домдинггочоо. Монголия, Улан-Батор».

«Искренне рада, что в грозный час испытаний Сергей и Таня нашли в себе силы бороться с судьбой. Преклоняюсь перед необыкновенным мужеством хрупкой, юной девочки, взвалившей на свои плечи такую тяжесть. Это ее, и только ее заслуга, что Сергей остался жить, нашел в себе силы и волю продолжить борьбу. Дорогой Слава! У нас, на твоей родине, в Добринке, зовут тебя нашим Павкой Корчагиным. Мы все гордимся тобой.

В январе 1965 года меня постигло огромное горе. Горе, которому нет и не будет конца. При исполнении служебных обязанностей погиб мой единственный сын. Я не знаю, почему так жестоко устроена жизнь. Почему матери должны переживать своих детей? Мне сорок пять лет, а зачем мне жить? Вот пишу, а слезы застилают глаза, и нет мне ни в чем утехи. Если ты позволишь, дорогой Слава, я буду считать тебя своим сыном. Поверь, мне будет легче. Я буду изредка писать тебе и радоваться твоим успехам, как радовалась бы успехам своего сына. Целую вас обоих.

Ваша Анна Андреевна.
Н. Добринка Липецкой обл.».

«Уважаемая Анна Андреевна!

Большое спасибо за добрые слова. Я очень рад, что вам понравилась моя повесть и ее герои. Мне это вдвойне приятно, потому что вы моя землячка.

Конечно, слов утешения в постигшем вас горе не найти. Такие потери не забываются. Но жизнь есть жизнь, и живым надо жить. У вас очень нужная людям работа. Я понимаю, что значит библиотекарь в наших сельских краях. До сих пор я с чувством глубочайшей благодарности вспоминаю людей из Добринской районной библиотеки, которые ввели меня (и сделали это тактично и умело) в огромный и прекрасный мир книг. Уверен, что если и не сейчас, то в будущем вас обязательно вспомнят добрым, благодарным словом мальчишки и девчонки, которые сейчас с блестящими глазенками забегают к вам и уносят в руках вами предложенные и выданные книги. Человеческая доброта не проходит бесследно.

От всего сердца желаю вам, дорогая Анна Андреевна, долгих лет жизни, крепкого здоровья и больших успехов в вашей очень нужной для подрастающего поколения деятельности. Обнимаю вас по-сыновьи. Счастья вам!»

«Дорогой Владислав Андреевич!

Пишут вам пионеры 5-го «Б» класса школы № 2 города Ангарска. Сегодня у нас прошел торжественный сбор, на котором нашему отряду присвоено ваше имя. Теперь мы в каждом своем поступке равняемся на вас. На счету нашего отряда имени Владислава Титова много замечательных дел, но сказать, что у нас все хорошо, мы еще не можем. Есть ребята, которые не всегда добросовестно готовятся к урокам, получают плохие оценки (мы не будем называть их имен, потому что они твердо обещали исправиться и не позорить вашего имени). Нарушений дисциплины у нас почти нет. Теперь нам стыдно плохо учиться, потому что все мы обещали брать пример с вас.

По поручению отряда:
командир Воронова, звеньевая — Лоскутникова, ответственный за штаб «Мое Отечество — СССР» — Мокрушин».

Что-то слишком много подобных писем пришло в последнее время. Я испытываю жгучую неловкость. Понимаю, дело тут не во мне, не в моем имени. Ребятам нужен идеал, до которого нужно тянуться, равняться на него, подражать ему, тогда как-то легче настроить себя на преодоление твоих трудностей. А у кого они найдут черты в биографии или в характере, достойные, по их мнению, подражания, дело второстепенное. Нашему поколению в этом смысле было проще: шла война, за примерами самопожертвования, мужества, героизма ходить далеко не надо.

Мне, конечно, далеко до идеала, достойного подражания. Я знаю это и убежден в этом. Считаю для себя высшей, но еще не заслуженной честью эти восторженные ребячьи преклонения и стыжусь их. Перед такими письмами я чувствую себя так, как будто сижу в чужих санях, или, еще хуже, что я это не я и вообще меня уже нет в живых. И вы уж извините меня, ребята, что на письма, в которых вы испрашиваете разрешения назвать свой отряд или дружину моим именем, не получаете ответов. Я не знаю, что отвечать вам. В истории нашего государства достаточно имен, которыми можно и называть свои дружины, и строить жизнь по ним. Не принято у нас воздавать такие почести живым. А я к тому же их и не заслужил.

«Мне доставляет огромное удовольствие писать вам это письмо и назвать вас своим коллегой. Да, мы с вами дважды коллеги. Я, как и вы, писатель и также, как и вы, в прошлом шахтер. Я много слышал и читал о вас. Очень рад вашим успехам в литературе. Позвольте выразить свое восхищение. Примите, пожалуйста, мои книги с автографом. Я буду очень рад получить от вас ваши произведения, чтобы предложить их румынскому читателю. Всего хорошего!

Иримие Стрэуц. Бухарест, Румыния».

«Уважаемый советский гражданин Титов!

Примите высокое уважение с другой половины земного шара. Мне трудно начать это письмо, потому что очень трудно выразить самое большое восхищение, которое я когда-либо испытывал в своей жизни. Как вы знаете, человек, прочитав последнюю страницу книги, переворачивает ее не для того, чтобы забыть навсегда. У читателя, как правило, возникает вопрос: что побудило писателя взяться за перо? Из эпилога повести, которую я прочитал залпом, мне стало известно, что автор и главный герой в данном случае, по существу, одно и то же лицо. Автор и герой, которые поразительным случаем остались в живых для того, чтобы зажатым в зубах карандашом поведать миру о силе человеческого духа. В переводе на испанский язык ваша повесть называется «Поединок со смертью». Это значительно больше, чем поединок.

Я затрудняюсь передать вам, какое величайшее изумление вызвали у меня ваши гигантские усилия, ваши жертвы и страдания (душевные и физические), приложенные к созданию повести. Только лишь дух глубочайшего убеждения способен преодолеть препятствия, возникающие в процессе творчества. Вам удалось этого добиться необыкновенным образом, благодаря исключительной настойчивости. Вы новый человек нового мира, мира социализма и коммунизма. Вы представляете нового человека новой эры. Эры, в которой марксисты стремятся разрешить извечный вопрос о смысле своего существования, добиться счастья для всех.

Как представитель старого поколения (я родился на рубеже прошлого и нынешнего веков) я пропитан скептицизмом и недоверием, выработанными у меня индивидуалистическими формами общественного правления, которое не считает человека существом, достойным уважения, и рассматривает большинство людей как создание низшего разряда, которые не способны овладеть секретами интеллектуальной деятельности. Когда я называю себя человеком старого поколения, то не хочу сказать, что принадлежу к фаланге недостойных индивидуумов, преступная инертность которых служит воле тех, кто ими управляет. Все же я стараюсь хотя бы духовно преодолеть те опасности и трудности, которые создает во имя морального развращения общества существующий правительственный режим, чтобы когда-нибудь получить привилегию жить под лучами солнца в мире будущего, где человек полностью является хозяином своей большой судьбы.

Я хотел бы многое рассказать вам о том мире, в котором мне приходится жить, если бы соблаговолили ответить мне на это письмо. Если вы напишете мне хоть одно слово привета — это преисполнит меня благодарностью. Большое спасибо.

Ваш Е. Ф. Лабруна. Монтевидео, Уругвай».

Что-то помешало нашему общению. На свое письмо в Монтевидео я не получил ответа.

…Кажется, я рассказал все, что касается создания повести, все, о чем меня постоянно спрашивают и в письмах, и при личных встречах, все, что, считал, будет интересным всем прочитавшим повесть, рассказал, о чем думал, чем жил этот год, первый год на новых рельсах, в новом жизненном седле, первый год после выхода в свет «Всем смертям назло…».

Пожалуй, осталось последнее. Как после всех мытарств и перипетий повесть очутилась на редакторском столе журнала «Юность».

Тарас Михайлович Рыбас позвонил вечером, отрекомендовался ответственным секретарем писательской организации (о существовании которой я до того момента не подозревал), сказал, что прочитал в газете статью обо мне, и предлагал встретиться в помещении отделения Союза писателей, познакомить с местными литераторами и поговорить о предполагаемой публикации повести в журнале. Я принял приглашение и с нетерпением ждал следующего дня и встречи.

«Подумать только! Я мыкаюсь по столичным журналам и издательствам (потому что других не знаю) со своей работой, а рядом, в одном городе живут настоящие, живые писатели, ходят по тем же улицам, ездят в тех же трамваях и автобусах, люди, которые могут посмотреть мой труд и, по крайней мере, квалифицированно определить, есть ли толк в моей писанине, или все это никому не нужный бред», — думал я той ночью.

Предстоящая встреча пугала и радовала. Скрученную в трубочку рукопись в хозяйственной сумке несла Рита и нетерпеливо теребила меня.

— Слушай, а о чем же мы с ним говорить будем? Это ж писатель!

Мой лоб покрылся испариной, я замедлил шаг (а может, вернуться, отложить на завтра?), но желание внести ясность в наболевший и надоевший вопрос о возможности публикации повести подстегивало, и мы, робея и надеясь, подходили к зданию областной библиотеки, где в то время в полуподвальном помещении размещалось Луганское областное отделение Союза писателей Украины.

— Ты не бойся! — подбадривала жена. — Да так да, нет так нет!

— Что «да», что «нет»?

— А злиться ни к чему, не звери же там! Обыкновенные люди…

— Ты так думаешь?

— Ну конечно же! Когда мне было лет десять — двенадцать, одна женщина дала мне записку и попросила передать ее Лемешеву, он гастролировал в Ворошиловграде. Я взяла, подошла и передала, и ничего… человек как человек. Даже улыбался… Разговаривал, конфету дал…

— Конфету?

— Конфету.

— Ну да, конечно…

— Слушай, а он старый?

— Кто?

— Ну, этот, что звонил тебе.

— А я откуда знаю?

— Слушай…

Не знаю уж как, но Рита открыла дверь, и мы очутились в небольшом полуподвальном кабинете, с тусклым, зарешеченным окном и низким серым потолком. За столом у окна сидел элегантный седой человек с коротко подстриженными седоватыми усами и курил сигарету, вставленную в короткий деревянный мундштук. Рядом с ним, упершись большими руками-в стол, грузно стоял крупный мужчина, с широкими, густыми бровями. Седой встал и шагнул к нам навстречу.

— Я с вами вчера говорил?

— Да, — невнятно промямлил я.

— Очень хорошо, очень хорошо, я ждал вас. Проходите, пожалуйста, садитесь.

— Ну-у-у, профессор! — воскликнул бровастый и подошел ко мне как к старому, хорошо знакомому человеку. — Так не делают! Кто-то охмуряет тебя, а мы ничего не знаем!

— Познакомьтесь, Степан Степанович Бугорков, поэт, — чуть улыбаясь в усы, произнес Тарас Михайлович. — У него свои счеты с киевлянами, поэтому он так непочтительно отзывается о них.

— Не-е-ет, дорогой, тут уж ничего невозможно сделать! — сказал поэт и раскатисто захохотал.

— Степа! Да в том, что ты гениальный поэт с европейской известностью, никто не сомневается. Об этом все знают. Тем более непонятно, зачем тебе с кем-то связываться?

— Это гениально! Аналис темпелис! Я пошел.

Он шагнул к двери и, не попрощавшись, вышел. Тарас Михайлович сел за стол, достал небольшую кожаную сигаретницу.

— Повесть уже отредактирована в журнале?

— Да. Н-нет…

Рита дернула меня за рукав. Рыбас тихо покрякал и прикурил сигарету.

— Видите ли… я забрал ее оттуда.

— Почему? — тихо и, как мне показалось, строго спросил он.

— Видите ли…

Рита опять дернула меня за рукав.

— Они сказали, чтобы я… Нет, они предложили переписать некоторые места и вообще… А я не согласен и опять же…

Рита наступила мне на ногу.

— В общем, я написал письмо, и мне ее вернули, так как не согласен…

— Какой объем рукописи?

— Сто тридцать страниц.

— В каком она сейчас состоянии?

— Она с нами… тут…

Рита дрожащими руками расстегнула постоянно заедающий замок хозяйственной сумки и достала перевязанный ниткой рулон.

— Вы можете оставить ее мне?

— Конечно.

— Тогда давайте условимся так: я прочту рукопись, позвоню вам, и мы встретимся и уже более конкретно поговорим. Хорошо?

— Хорошо.

И опять секунды превратились в минуты, часы в дни, дни в недели. Время не то чтобы остановилось, нет, оно ползло мучительно медленно, словно издеваясь и казня. Неизвестен был тот момент, до которого оно доползет; и что принесет, и как поведет себя дальше. Телефон молчал, и мы боялись подходить к нему. А вдруг в тот момент, когда займем его, позвонит Рыбас? Долгожданный звонок раздался на третий день.

— Владислав Андреевич?

— Да.

— Я жду вас.

— Что он сказал? — допрашивала меня Рита.

— Что он ждет меня.

— И все?

— Все.

— Может, ты не расслышал чего?

— Я не знаю.

— Ну что?.. Пойдем?

— Надо идти…

Шел дождь, мелкий и нудный, без грозы и ветра, бесшумный, ненужный, ничем не пахнущий и бесцветный. Люди были неразговорчивыми и хмурыми. Мы шли неизвестно почему и зачем полдороги пешком по дождю, по мелким лужам. В дверях уже знакомой комнаты нас встретил Степан Степанович и зарокотал густым баском:

— Ну-у-у, профессор! Нельзя такие вещи делать! С тебя причитается. Сейчас тебе Тарас прочтет мораль…

— За что? — как крик о пощаде, вырвалось у меня.

— Это не имеет никакого значения!

— Степа… — укоризненно протянул Рыбас. — Ну что ты как балаболка! Не обращайте внимания. Садитесь. — Он помолчал, чиркнул зажигалкой, прикурил (сигарета была вставлена в длинный резной мундштук) и, выпустив дым, сказал: — Собственно, задача моя облегчена тем, что я буду с вами говорить не как с начинающим автором, а как с равным, с человеком одаренным, определенным образом. Скажу сразу — повесть ваша мне очень понравилась. Подобного в литературе я, по крайней мере, не встречал. Приходится удивляться, почему она до сих пор не дошла до читателя. Впрочем, истории литературы известны подобные случаи нерасторопности издателей. Я думаю, что ошибка должна быть исправлена, и немедленно. В повести есть небольшие стилистические погрешности, некоторые длинноты, но это легкоустранимо. Если вы не возражаете, мы немедленно приступим к этому. — Он достал из стола рукопись, положил на стол и раскрыл. — Я думаю, что первую главу об Иване Кондратьевиче Горюнове следует опустить. Она неестественна и чужеродна.

— Да, — твердо и немедленно согласился я и вмиг почувствовал себя легко и свободно и оттого, что о повести так лестно сказали, и что выбрасывается ненужная, вымученная глава, и что Рыбас сразу увидел это и как бы стал моим единомышленником (значит, этому человеку можно верить!), и то, что сказано все было уверенно и серьезно.

За короткий срок повесть «Всем смертям назло…» была заново отредактирована и по совету Тараса Михайловича Рыбаса отослана в Москву, в журнал «Юность»..

На дворе стоял сентябрь 1966 года…

«Дорогой Владислав! (Простите, что обращаюсь по имени, — вы забыли указать свое отчество.)

Только что — в половине первого ночи — кончил читать рукопись вашей книги и тут же сел писать письмо. Страшно виноват перед вами за некоторую задержку: отдел прозы «Юности» переслал ее мне на заключение в тот момент, когда я был в командировке. На днях я вернулся, сегодня днем начал ее читать и вот только что закончил. Пишу по самому первому впечатлению — впечатлению скорее читателя, чем критика.

Мое убеждение — его я и выскажу в своем заключении — повесть надо печатать. И именно в «Юности». Это художественный документ большой человеческой силы, написанный ясно, предельно честно и, при всех несовершенствах, талантливо. Именно сегодня он, как никогда, нужен людям. Сегодняшним молодым людям.

«Мысль изреченная есть ложь». Очень трудно говорить слова вам, лично вам, автору этой замечательной вещи. Все, что ни скажешь, будет как-то не так. Единственное, что я все-таки скажу: примите мое глубочайшее человеческое уважение. Низко кланяюсь вам и вашей жене.

Феликс Кузнецов.
Москва, 21 октября 1966 г.».
Телеграмма от 28 октября 1966 года:

«Повесть будем печатать тчк сердечно поздравляем зпт желаем здоровья успехов тчк редактора подыщем тчк

Полевой Преображенский Железнов».

«Уважаемый Владислав Андреевич!

Сегодня уходит в набор первый номер журнала «Юность» за 1967 год. Сдаем вашу повесть. Посылаю вам экземпляр — копия посланного в набор.

С нетерпением буду ждать подписанный вами экземпляр. В начале декабря — между 2-м и 5-м — будет верстка, которую вам тоже надо будет читать. Если хотите, мы сможем вызвать вас на это время в Москву на 7—8 дней. Мы оплатим вам дорогу, гостиницу, суточные. Конечно, дочке и жене придется приехать за свой счет, но номер в гостинице мы обеспечим для всех.

Если вы на это согласны, сообщите нам не позднее 29 ноября, и мы вам пришлем вызов. Если же у вас пока нет такой возможности, то я пришлю верстку в Луганск, вы ее вычитаете и вернете в редакцию. А в Москву приедете тогда уже в конце января, когда повесть выйдет в свет.

С уважением
зав. Отд. прозы М. Л. Озерова».

Потом был резко пахнущий типографской краской первый номер журнала и ощущение, что сердце вот сейчас выскочит из груди или внезапно остановится от навалившегося счастья: я жив, я нужен, я в строю! И испуг оттого, что это опять не явь, а сон. Потом была Москва и радушная встреча в редакции «Юности», и было то первое, незабываемое выступление перед шахтерами, и около тридцати тысяч писем, которые вошли в наш дом за этот год то радуя, то обжигая сердце, малую толику которых я привел здесь. Привел не ради собственной славы, а движимый единственной целью и желанием: помочь ослабевшему на крутой жизненной тропе уверовать в свои силы, поддержать оскользнувшегося на скользкой дороге и, может быть, яростно счастливому помочь яснее и острее осознать свое счастье. Если это хоть на капельку удалось — счастье мое безмерно.

* * *
И вдруг я получаю бандероль со штампом «Москва», а в ней журнал «Юность» и письмо Б. Полевого.

«Дорогой Владислав!

Сейчас, когда повесть ваша уже принята читателем и начинает получать самые добрые отзывы в прессе, могу уже без скидок поздравить вас с настоящим успехом.

Повесть, что называется, пошла. Ваш «Раненый чибис» открывает в следующем номере журнала прозу. Этот рассказ — шаг вперед для вашего творчества, так сказать, укрепление вас в новой профессии, которую вы избрали. Это не значит, конечно, что вы теперь можете писать легко. Легко вообще настоящие писатели или те, кто стремится стать настоящим писателем, не пишут. Но это уже утверждение ваше на новой жизненной стезе, которую вы избрали.

Вы сейчас переводите свой паровоз на литературные рельсы. Хочу сказать вам, что отныне вы уже не имеете права давать себе передышек. Писать можно по-настоящему только тогда, когда вещи идут одна за другой. Литераторская работа очень трудная. Она не терпит медлительности, раскачивания, и сколько молодых и ярких дарований погибло на моих глазах из-за того, что авторы самоуспокаивались, начинали упиваться своими успехами, переделывать повесть в пьесу, а потом в сценарий, а потом в балетное либретто и на том, истратив весь свой литературный порох и не пополняя запасов жизненных наблюдений, в сущности, кончались, превращаясь в жалких завсегдатаев литературного клуба, сердитых на жизнь и на собственную судьбу, которую они сами же погубили. Полагаю, что это вам не угрожает, ибо вы прошли большие жизненные испытания. Однако не могу не дать вам совет: писать, писать, писать. Кстати, вы обещали мне прислать ваши очерки, опубликованные в районной газете. Пришлите, Поглядим, что там есть. Может, что-то сможет послужить зерном для создания художественного рассказа.

Зная авторское нетерпение, которое мы все испытываем, я вырываю из своего номера странички с вашим рассказом и посылаю их вам. Они опередят журнал. Сердечный привет Рите, поцелуйте малышку.

Ваш Борис Полевой».
Жизнь прожить — не поле перейти… Я очень хочу, дорогие читатели, чтобы каждый оставил на широком жизненном поле свой светлый и добрый след. Я благодарен за ваши исповеди передо мной и заканчиваю свою исповедь перед вами. В дверь нашей квартиры опять звонят.

— Папа, это Тимофеевна, — говорит дочь и кладет на письменный стол огромную пачку писем…

Ворошиловград, 1973 г.

Примечания

1. Nervus vagus — блуждающий нерв (лат.).
2. Речь идет о повести «Ковыль — трава степная».