Всем смертям назло… Владислав Титов

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

По шахтному двору, меж ржавых, искореженных стоек, метались желтые осенние листья. Дул резкий восточный ветер, еще не холодный, но уже достаточно остывший от почти тропической жары минувшего лета. Террикон дымился, и когда на его верхушке опрокидывалась вагонетка, дым, смешавшись с облаком пыли, плыл прямо на копер и растворялся в его фермах, канатах, вращающихся шкивах.

— Где будет проходить встреча? — каким-то не своим голосом спросил я у человека, который встретил меня у проходной и, назвавшись парторгом шахты, теперь сопровождал.

— В нарядной, — ответил он и посмотрел на меня. — Нам надо уложиться в двадцать пять — тридцать минут. Сами понимаете… План хоть и даем, но задолженность прошлого месяца… — И он выразительно постучал себя по шее ребром ладони.

«Предоставит слово, поздороваюсь, передам привет от писателей… Нет, здороваться не надо. Сразу привет и рассказ-биографию. Родился, учился, работал… А может, не надо родился, учился? Если не получится, прочту отрывок из повести. А кто страницу перевернет? Нет, родился, учился надо».

Из боковой двери мы вошли в нарядную и сели за длинный стол, покрытый красным материалом. Посредине стоял графин. Шахтеры сидели в трех шагах. После долгой разлуки я вновь видел их лица, дышал с ними одним воздухом. Их было человек сто, а может, больше. «Раз, два, три, четыре…» — торопливо начал я зачем-то, считать сидящих в переднем ряду. В нарядной стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на копре со свистящим хрустом трутся канаты о вращающиеся шкивы. В последнем ряду кто-то поднялся, пристально посмотрел на меня и сел. «Расскажу биографию», — решил я. Скуластый парень с густой рыжей шевелюрой в переднем ряду осторожно кашлянул в кулак и плотнее уселся на стул. «Проходчик, — подумал я. — На Игоря похож. А может, отрывок прочитать? Про то, как Сергей Петров впервые в забой попал». Опять кто-то приподнялся и тут же сел.

— Товарищи! — встал парторг. — У нас в гостях писатель Титов… — он замялся.

— Владислав, — подсказал я.

— Владислав, — повторил он. — Автор повести «Всем смертям назло…», в недавнем прошлом тоже шахтер, горный мастер, но во время аварии…

Я встал. Парторг удивленно посмотрел на меня и, не договорив, сел.

— Дорогие товарищи, — непослушным голосом сказал я и твердо решил: «Прочту отрывок». — Ребята! — голос мой дрогнул и зазвучал неизвестной до сих пор звонкостью. — Я родился…

И теперь еще с внутренней дрожью вспоминаю я то, свое самое первое писательское выступление перед своими большими и неизменными друзьями — шахтерами. Потом этих встреч и выступлений было много, перед самыми различными аудиториями, в разных городах и поселках, в цехах, нарядных, на полевых станах, в школьных классах и студенческих аудиториях. Но то, первое, останется в моей памяти на всю жизнь.

Уже где-то в середине выступления, когда было рассказано, где родился и рос, как стал шахтером, как, зажав зубами карандаш, учился писать и по тому, как рыжий скуластый проходчик все чаще тихо кашлял в кулак, я вдруг до пронзительной ясности понял, что все или почти все сидящие тут в нарядной читали мою повесть и знают судьбу Сережи Петрова. Мне стало легко. Значит, недаром грыз по ночам карандаш, отчаивался, надеялся, рвал нервы с издателями и редакторами, значит, книжка нужна людям, если ее прочли вот эти парни, отнюдь не склонные к сантиментам, если они, перед тем как спуститься в забой, пришли сюда, на встречу со мной, и пришли не просто из любопытства, а ведомые пристальным интересом к человеческой судьбе, судьбе своего коллеги. Вот сидят они, притихшие, внимательные, перекатывая крутые желваки. Да, стоило ради этого жить, страдать, писать. Я был счастлив. Пришло ощущение, что стою не за официальным столом, упершись черным протезом в его красный край, а нахожусь среди ребят, которых давно и хорошо знаю и делюсь с ними, как с друзьями, самым сокровенным, что наболело на душе за долгую разлуку, что уже выплеснулось в книжке, но все не уместилось, и вот то, чего не доверил бумаге, теперь доверяю им. Парторг выразительно посматривал на часы, а я не мог остановиться. Рыжий в переднем ряду кашлял и прятал от меня глаза. Еще несколько человек сидели, опустив головы, будто были в чем-то виноваты передо мной. В паузах было слышно, как скрипит канат и где-то тяжело и гулко ухает, наверное скип, опрокидываясь, высыпает уголь в бункер…

Закончил я свое выступление совсем не так, как предполагал.

— А вообще, ребята! — неожиданно вырвалось у меня. — Бросил бы я эту писанину и полез бы с вами уголек долбать. Это я умею. — И сел.

Узколицый и черный, как цыган, шахтер во втором ряду вытянул длинную с большим угластым кадыком шею и раскрыл рот. Парторг частой дробью ударил пальцами по столу и, будто испугавшись этого, спрятал руки под стол. «Боже мой! Как плохо я говорил! — пронеслось в голове. — Надо бы все-таки отрывок прочитать. Но они же хорошо слушали и понимали меня. И я их понимал…»

Тяжелые, крупные аплодисменты грохнули минуту спустя. Рыжий отчаянно бил огромными ладонями одна о другую, тянул руки вперед, к столу и быстро-быстро хлопал короткими, с черным ободом от угля, ресницами.

— Вопрос можно? — поднялся узколицый шахтер.

— Время, товарищи, время!.. — пальцем постучал по часам парторг.

— Ну чего ты, Акимыч, заладил?! — пробасил кто-то из задних рядов. — За нами не заржавеет, план будет.

— Валяй! — отчаянно махнул рукой парторг, посмотрел на меня и пожал плечами: что, мол, с ними поделаешь.

— Владислав Андреевич, — робко, почти мальчишеским голосом произнес узколицый («Отчество откуда-то знает!» — удивился я), — скажите, пожалуйста, как вот вы, шахтерский парень, наш, в общем, человек и… — он замялся, а я как-то по инерции мысленно продолжил за него: «И докатился до такой жизни, что в писатели поперся?» — Ну… вот, книжку написали? — он замолчал и вдруг расплылся в такой белозубой улыбке, что все вокруг тоже заулыбались. А узколицый парень выпалил:

— Может, такие таланты в каждом шахтере заложены? И есть смысл побросать свои молотки и сверла и взяться романы строчить?!

Аудитория сдержанно гоготнула.

— Ты по существу спрашивай, Яременко! — прикрикнул на него парторг.

— Вопрос в общем-то по существу и довольно каверзный, — поднялся я. — Я и сам, братцы, не знаю, как дошел до такой жизни. — В зале одобрительно хохотнули. — Выписались мы с Ритой из больницы, приехали в Ворошиловград и стали жить… новой жизнью… Двадцатый год ей шел, мне двадцать пятый. Второй год супругами… Ну, у нее хлопоты по дому: прибрать, постирать, поесть приготовить, опять же меня одеть, покормить. А я сижу и только в окно на людей смотрю. Мысли разные, конечно, в голове толпятся. Будто и во сне я, и не со мной все это. К работе-то с детства приучен. В сорок первом отца на фронт проводили, а нас четверо с матерью осталось. Я — старший. Короче, в девять лет умел пахать землю, сеять, хлеб убирать, то есть то, что умели взрослые. А тут такая петрушка — вышибло меня из седла. Начисто вышибло! И все о жене своей думаю. Где она взяла такие силы? Ведь, к сожалению, в жизни иной раз как случается? Живут муж, жена, дети, все вроде хорошо, мирно, ладно. Но вот врывается беда — а она всегда врывается неожиданно и в самый неподходящий момент, — пусть не такая страшная, как у нас, и что же порой получается?! Дороги людей, которые еще вчера любили друг друга, расходятся в разные стороны. Почему? Что произошло с любовью? У нас, к счастью, не случилось такого. И основой, на которой удержалась наша семья, была моя жена, ее любовь, ее мужество. Скажу честно — ей было трудней. Ведь здоровый человек… в духоте палат, рядом с умирающим человеком, среди стонов, боли, крови… Повезли на операцию, она к двери: а вывезут ли? Увижу ли живым? Да, ей было трудней. На улице бурлила жизнь, цвели цветы, люди шли в кино, где-то кружились в танце… А ей девятнадцать лет, и впереди неизвестность, и за жизнь мужа никто ломаного гроша не дает. Да что там! Ведь если бы в тот критический момент не оказалось рядом со мной такого верного друга, то все усилия врачей могли бы и не дать того результата, который они дали. Это я, ребята, вам точно, говорю, не для красного словца, а для того, чтобы каждый из вас внимательней был к своей подруге жизни. Не ценим мы иной раз их, не понимаем.

И вот сижу я дома и все о жизни размышляю. А тут в голову лезут всякие прошлые споры с пожилыми людьми. Есть среди них такие, что любят утверждать: какие сейчас люди? Какая сейчас любовь? Все перевелось! Вот раньше бывало, вроде и сахар был слаще, и снег холоднее, и, почитай, вода мокрей. Как же так, думаю? Вот же она рядом, жена моя, решение тем спорам. И присосался к моему сердцу червячок: вот бы написать об этом, как в разных романах-повестях пишут! Да разве я сумею? Ну, в школе стишки пописывал, заметки в газеты строчил, подбадриваю себя. Так то баловство, а тут про любовь написать надо. Нет, не сумею!

А жизнь шла своим чередом, день сменял ночь, шли недели. А червячок опять точит: вот изобразить бы, доказать всем — есть и в наше время настоящая любовь! Не может она измельчать или перевестись, пока жив человек! Тут и другое подстегнуло. Ходят под окнами днем и ночью какие-то великовозрастные шалопаи, бренчат на гитаре, ну зла не хватает! Здоровые ребята, с руками, с ногами, неужели дела себе не найдут! Ведь пролетит жизнь в этом полухмельном, блатном гитарном бренчании, и оглянуться не успеют. А одумаются, оглянутся — поздно будет. Ничего ведь сзади не останется, никакого следа. Стыдно им станет. Больно станет. Муторно станет. К каждому подступит тот срок, когда человек спрашивает у самого себя: зачем явился на эту Землю? Что оставил после себя? Добро? Зло? Любовь? Ненависть? Никто из нас не верит в загробную, жизнь. Но на Земле ведь бессмертно только Добро, только Любовь. Зло тоже живет, но оно умирает сразу же, как только умирает породивший его. И этим шалопаям мне тоже хотелось что-то доказать, в то время не знал еще что. А червь все сильнее сосет: напиши… «Да не умею я писать!» — злюсь на него. «Ну, попробуй», — умоляет.

Рыжий, в переднем ряду, сжал кулаки и не отрывает от меня взгляда. Парторг убрал со стола часы и, подперев рукой щеку, внимательно слушает.

— И стал я учиться писать. Пробовал писать ногами, протезом, не получалось. Бросал, вновь принимался, разочаровывался, опять бросал и так без конца. А червяк ну прямо сбесился. Жизни от него никакой не стало. Обнаглел совсем. Пиши, и все! Теперь уже приказывает. Проснусь ночью, а в голове одно и то же: как бы это половчее все изобразить про жену свою, про любовь, про жизнь. И уже люди, как живые, перед глазами встают, разговоры заводят, только бери и записывай все подряд. А как записывать? Чем? Пробовал диктовать — не получается. Сразу и люди куда-то исчезают, и разговоры прекращаются, и фразы разваливаются. Читал в ту пору очень много. И знаете, ребята, читаешь книгу, уже ранее читанную, и будто заново ее понимаешь. Все будто бы и сложнее и проще. И вот однажды, читая книгу, взял в зубы карандаш, чтобы перевернуть страницу, да так и замер. Писать же так можно! Ну и завертелось все. Начал учиться писать, держа карандаш в зубах. Достал букварь, тетрадей в косую линейку и, как положено первокласснику, начал выводить палочки, крючочки, буквы… Около года тренировался. Сейчас пишу довольно быстро, и почерк неплохой, разобрать можно. Ну а червяк уже с ума сводит меня. Ем ли, сплю, иду по улице, а у меня все мысли вокруг рассказа о жене вертятся. Вначале я не собирался повесть писать, а просто стал рассказывать. А тут и нахлынули на меня воспоминания и люди, с которыми свела судьба, которые оставили добрую память, и я почувствовал себя обязанным написать о них. Так сложилась повесть «Всем смертям назло…». Переписывал я ее около двенадцати раз, и только тринадцатый вариант увидел свет. Так я начал писать.

— В конце повести сказано, что Таня ждет ребенка. Скажите, кто у вас родился? — спросил кто-то из рядов.

— У нас с Ритой родилась девочка. А кто родился у Тани и Сергея — не знаю. Не думал об этом.

— А как назвали девочку?

— Таня.

— В честь той, из повести?

— Да.

— А вы хотели, чтобы у вашей Тани была бы судьба, схожая с Таниной из повести?

— Какой отец пожелает таких испытаний своей дочери?! Я хочу, чтобы она была похожа на свою мать. Во всем, без исключений.

— Что, по-вашему, есть мужество? — раздается опять вопрос.

— Честное выполнение своего долга…

Потом мы шли с парторгом по шахтному двору, он молчал и не поднимал опущенной головы. Накрапывал дождь, порывистый и мелкий. Террикон дымил еще сильней, на копре бешено кружились шкивы. «Ребята поехали, — подумал я и представил их всех, как они молча натянут на себя робы, возьмут самоспасатели, лампы, шагнут к стволу, посмеиваясь или выражая какое-либо недовольство, войдут в клеть, отпустят пару шуток девушке, что стоит у кнопок, и разом нырнут в ствол и на миг почувствуют невесомость, как в свободном полете. Рыжий придет в забой, ругнется на прошлую смену за то, что не нарастили рельсы или не убрали забой, и станет наводить порядок. Тот, узколицый, черный, через печь пролезет в лаву и, наверное, уже оттуда спросит у вагонщика про то, сколько вагонов под лавой, недобрым словом помянет ВШТ, если мало, или смолчит, если достаточно, и на коленях и локтях поползет, шурша по лаве, к комбайну.

— Извините, — повернулся я к парторгу, — как-то так вышло… не рассчитал время. Первый раз выступаю. Смену задержал…

Парторг махнул рукой.

— Я вот о чем сейчас думаю. Копыленко во втором ряду, с края сидел. А он ведь, подлец, пьет и к жене руку прикладывает. Двое детей у них. Все время наблюдал за ним. Глаза прятал, стыдно ему было. Неужели и после этого старое продолжит? — Он помолчал, шагая с опущенной головой, и, будто рассуждая сам с собой, сказал: — А от Ломакина, рыжий такой, здоровый, что в первом ряду сидел, жена ушла. Тихий покладистый парень, работник отличный, а она так себе, свистулька свистулькой… И вот вам — вспорхнула и улетела. Переживает Ломакин. А что сделаешь?! — Он опять помолчал и задумчиво бросил: — А план они сделают. Об этом я не беспокоюсь. Хлопцы — что надо!

— Он проходчик?

— Кто?

— Ломакин.

— Проходчик. Бригадир.

— ЧП случаются?

— Почти нет, — ответил парторг. — На прошлой неделе на третьем западном корж «капнул», и комбайнера по спине. Ходить, наверное, не будет. Позвоночник повредило. Вчера в больнице были… — он вздохнул и помолчал. — У вас это правильно в книжке написано: «…случаются и шальные пули».

На вершине террикона опрокинулась вагонетка, ухнула порцией породы, и камни стаей покатились вниз, подскакивая и перегоняя друг друга. От стаи отстал большой угловатый кусок, неловко перевернулся с боку на бок с гулким стуком и медленно пополз к основанию, оставляя за собой густой серый хвост пыли. Тучи густели, опускались ниже и, цепляясь за террикон, верхушку копра, стремительно летели дальше, за шахту, брызгаясь холодными каплями.

Я плохо спал этой ночью. В окно стучал дождь, то дробно, то мягко, сердито выл ветер, в голове теснились какие-то мысли, а я боялся их и гнал от себя. Необходимо с головой погрузиться в работу. Тема есть, сюжет готов, было бы время. Но его становится все меньше и меньше.

Утром пришел почтальон и принес сразу шесть писем. Вот они, самые первые, неожиданные и желанные, пугающие и радующие!

«Здравствуйте, дядя Слава, тетя Рита!

Три дня подряд мой папа читал мне вашу повесть. Сама я умею читать, но еще не очень, не все буквы знаю. Повесть мне очень понравилась. Мне идет уже седьмой год. Теперь я знаю, что такое любовь.

С приветом к вам Наташа».
Дорогой ты мой, самый первый корреспондент и читатель. Ты забыла написать свой обратный адрес. Быстро переворачиваю конверт — пусто. На штемпеле — Новомосковск, и все. Я очень благодарен тебе. Конечно же, ты по-своему поняла любовь, поняла, что это светлое и доброе чувство, которое способно совершать чудеса. Иди по жизни с этой верой.

«Здравствуйте, Владислав!

Извините, что не знаем вашего отчества. В первом номере журнала «Юность» мы прочитали вашу повесть «Всем смертям назло…». Мы учимся в восьмом классе, и большинство из нас комсомольцы. Все мы потрясены мужеством и упорством Сережи Петрова и его жены Тани. Не подумайте, что это общие слова, которыми мы хотим передать свое восхищение.

Вот уже три года мы дружим с Героем Советского Союза А. П. Маресьевым, часто получаем от него теплые, дружеские письма. А началось все вот с чего: в пятый класс к нам пришел новый ученик Коля Хрячков. У мальчика были больны обе ноги. И мы всем классом решили помочь ему. Каждый день ходим к нему готовить уроки, посвящаем во все дела класса. Очень радовались за него, когда он получал пятерки. Алексей Петрович прислал ему книгу Б. Полевого «Повесть о настоящем человеке» и свои фотографии. Вот тут-то мы все поняли, что значит быть настоящим советским человеком. Все мы в тот год старались сделать как можно больше хорошего. На могилах погибших воинов поставили памятники, узнали, что в нашем городе жил Герой Советского Союза Петр Липовенко, который погиб, защищая Севастополь. Теперь одна из школ нашего города носит его имя. За хорошую работу нашему классу было присвоено первое место в областном пионерском соревновании. Всех дел и не перечислить. Но в феврале 1965 года Коля умер. С тех пор прошло много времени, мы стали почти взрослые, и прежние чувства притупились. И вот ваша повесть заставила нас о многом задуматься. Все ли мы делаем для того, чтобы стать настоящими комсомольцами? Среди нас загорелся жаркий спор о вашей жизни, и мы решили написать вам письмо. Одни верят, что вы откликнетесь и что мы станем настоящими друзьями, потому что человек с такой удивительной судьбой имеет отзывчивое сердце, а другие, наоборот, утверждают, что мы не получим ответа. Мы не знаем вашего точного адреса, но почему-то уверены, что наше письмо найдет вас. Наверное, вы получаете тысячи писем, и каждое несет частицу человеческого тепла. Очень просим ответить нам.

С комсомольским приветом
ребята 8-го «А» класса
средней школы № 22 г. Коммунарска».
«Дорогие Владислав Андреевич и Маргарита Петровна!

Пишут вам сразу тридцать две девочки. Все мы учимся в одной группе в Донецком политехникуме. Мы прочитали вашу повесть, долго говорили о ней. То, о чем вы рассказываете, поразило нас, взволновало, заставило задуматься над многими вопросами жизни. Для чего живет человек? В чем его ценность? Что такое любовь? Дружба? Что значит быть настоящим человеком?

Какие вы все-таки хорошие люди! Как мы радовались вашему выздоровлению и тому, что рядом с вами в трудную минуту ваша жена. Мы еще очень молоды, чтобы хорошо разбираться во всех вопросах жизни, однако каждая из нас может столкнуться с трудностями, и тогда мы возьмем в пример вашу большую и прекрасную любовь.

Милая Маргарита Петровна! Мы хотим сказать вам большое спасибо за ваше мужество и терпение. Какое бы горе ни приключилось с нами, нам будет легче, потому что мы будем помнить вас.

Дорогие наши люди! Мы желаем вам огромнейшего счастья. Мы хотели бы, чтобы каждый человек научился быть таким, как вы. Ждем новых произведений Владислава Андреевича!

По поручению девочек группы ПП-66—1—8
Шатохина Люда».
«Дорогой товарищ Титов!

Только что прочла вашу повесть и весь вечер была под впечатлением открытой людям истины о мужестве и героизме одного обыкновенного советского парня. Вы много выстрадали, потеряли руки — это страшно тяжелая утрата, но в борьбе за действенную, приносящую пользу людям жизнь вы приобрели огромное уважение людей. Ваш Сережа не вызывает чувства жалости. Волевой, сильный духом, мужественный человек, преодолевающий физические и нравственные страдания, он вызывает чувство восхищения, желание найти в себе самой силы для преодоления своих душевных, физических, семейных разладов.

Примите и вы, Рита, мой низкий поклон за вашу огромную, чистую, преданную любовь, которая помогла вашему мужу выстоять. Видимо, такими, как вы, были жены декабристов, помогавшие своим мужьям в условиях ссылки оставаться верными своим прекрасным идеалам. Пишите и дальше. Пишите много, много. Пусть творческая удача сопутствует вам. Желаю вам крепкого здоровья и неувядающей душевной молодости.

С искренним уважением
А. Гутман, инженер «Киевпроекта».
«Уважаемый товарищ Титов!

Это письмо пишут вам из г. Караганды, 1-й городской клинической больницы, в которой функционирует спинальное отделение, где лечатся больные с повреждением спинного мозга. Люди, которые самостоятельно не могут передвигаться. Врачебный персонал и общественность больницы принимают ряд мер к профессиональному обучению больных отдельным ремеслам. Проводим воспитательную работу, чтобы наши больные нашли свое место в жизни, приносили пользу обществу.

Мы просим вас, как писателя, выполнить общественный долг. С вами считаются, к вам прислушиваются, и это дает вам моральное право с широкой трибуны советской печати обратить внимание общественности на необходимость соответствующим органам заняться вопросами обеспечения инвалидов приспособлениями для труда. Органы социального обеспечения данному вопросу не уделяют должного внимания. От всего сердца приглашаем к нам в гости, в Караганду. Побеседуйте с больными, это воодушевит их в тяжелых буднях жизни.

По поручению больных и врачебного персонала
Л. И. Крочик».
«Не знаю, как начать, как обратиться к вам, наш дорогой человек, чтобы выразить то обилие чувств, которое вызвала повесть. Я пишу одна, но почему-то уверена, что со мной согласятся многие. Последние страницы, и… слезы радости застилают глаза, слезы гордости за людей, живущих рядом с нами. Что мы знаем о них? Чем заплатить, какой ценой за то, что они делают для нас, иногда даже рискуя жизнью. Что такое подвиг? Есть ли любовь? В чем смысл жизни? Какое оно, солнце? Кого не волнуют эти вопросы в юности! И вы, вы смогли донести их содержание, раскрыть во всей глубине, тронуть, на мой взгляд, самые черствые души.

Замечательная жизнь замечательных людей! Разве это не образец обыкновенной и такой красивой жизни, искренности чувств, благородства души, чистоты отношений?

Читаю и плачу. Ощущаю боль Сережи и переживания Тани. Вы знаете, я завидую вам. Нарадуюсь вместе с вами. Вы нужны нам, понимаете, нужны нам, молодому поколению, как друг, как современник. Спасибо вам.

Студентка ХПИ Воловик Н., г. Харьков».
Рита дрожащими руками распечатывала одно письмо за другим и клала их передо мной на стол.

— Читай вслух, — попросила она.

— Не могу. Ты читай.

Она смотрела на меня испуганными глазами и отрицательно качала головой.

— Сперва ты, я потом…

Перечитав письма, я оделся и вышел на улицу. Ярко светило солнце, в голубой бездонной вышине беспорядочной кучей летели грачи. На дереве в соседнем дворе ворковал скворец, и звуки были какими-то мягкими, теплыми, будто рождались приближающейся весной и ласковым теплым солнышком. «Неужели получилась повесть? Боже мой! Неужели получилась? Неужели нравится людям?» В голове все путалось и мешалось. Я куда-то шел или почти бежал, пересекал улицы, сворачивал в переулки, порой хотелось, чтобы меня все видели, потом пугался этого и вновь сворачивал в безлюдный переулок. В центре города меня остановил Витька. Вернее, я сам увидел его и побежал к нему.

— Витя, ты знаешь, я письма получил!

— Какие-нибудь неприятности?

— Ты знаешь, они все хвалят.

— Ну-у-у, старик, ты напугал меня! У тебя такой вид, будто за тобой банда гонится!

— Нет, Витька, я правду говорю. Им всем нравится. Они уже писателем меня называют.

Он рассмеялся и похлопал меня по плечу.

— Как Рита с Татьяной?..

— Читают.

— Что читают?

— Ну, письма. Их же шесть штук!

— Вечером забегу. Прости, старик, спешу в клинику. — Он отошел, остановился метрах в пяти, повернулся ко мне, поднял вверх сжатый кулак: — То ли еще будет, старина!

По дороге домой я вспомнил другое письмо. Было это три года назад. Стояла мокрая, затяжная осень. День и ночь шли дожди. В комнате стоял полумрак, а на душе было тоскливо и неспокойно. Уже прошло три месяца, как отослал рукописью одно из московских издательств, а оттуда ни слуху ни духу.

(Надеюсь, что меня поймет и простит читатель за то, что не называю издательства. Делаю это не потому, что чего-то боюсь или опасаюсь. Нет! Ведь тот ответ, который я получил, писал один человек, писал совершенно незнакомому автору. Я не оправдываю того человека. Но ведь издательство — это огромный и сложный организм, И… ну, честное слово, просто не поворачивается язык назвать известный всей стране коллектив в такой связи.)

Почтальон, еще издали завидев меня, опускала голову и молча проскальзывала мимо. Я понимал: ей было жалко меня. Хрупкая черноглазая Зойка, не поступившая в педагогический в этом году, наверное, догадывалась, что я жду не просто вести откуда-то, но и связываю с этим очень многое в своей жизни, решаю вопрос — быть или не быть. Так оно и было. Зойка не ошиблась.

В тот день она прибежала к нам рано утром. Без обычной почтовой сумки, с одной бандеролью в руках. Глаза ее радостно горели, и вся она светилась, будто только вот сейчас, после долгой разлуки встретила самого дорогого, любимого человека или по крайней мере ждет верной встречи с ним.

— Вот! — выдохнула она, обеими руками протягивая бандероль.

— Читай, — кивнул я Рите, когда Зоя вышла.

— «Уважаемый Владислав Андреевич! — прочитала она и посмотрела на меня. — Возвращаем вам повесть «Всем смертям назло…». Тема, за которую вы взялись, не нова в литературе, хотя и очень интересна. Взять тему — еще не значит разрешить ее. Мы приветствуем вашу творческую смелость. И в этом направлении вам кое-что удалось. Но в основном, нам кажется, вы взялись за непосильную ношу. Очевидно, вам незнакомы даже элементарные законы построения литературного произведения, да и с материалом вы явно не в ладах. То, о чем вы пишете, скорее пытаетесь писать, похоже на сентиментальную и мало занимательную историю, с какими-то африканскими страстями, детали которой знаете понаслышке. Советскую же литературу характеризует глубокое проникновение в жизнь, всестороннее знание ее. Литературной ценности ваше произведение не представляет…»

То было трудное время. Друзей в литературном мире у меня не было, близким я стеснялся показать свое творение, и это письмо, сверху и снизу снабженное официальными печатями и штампами, было принято как суровый, но честный и справедливый приговор. Вновь померкло солнце, и жизнь более чем когда бы то ни было казалась ненужной. Пять или шесть самых первых вариантов повести с помощью соседа и в тайне от Риты были сожжены. Сейчас мне очень жаль их. Кажется, там были интересные моменты, которые потом не удалось восстановить. Но тогда вопрос, быть или не быть, был решен в пользу последнего. Соломинка, за которую уцепился утопающий, оказалась тем, чем она и есть на самом деле. Несколько средних вариантов повести, затерявшихся в столах и на полках, к моему счастью, остались целы.

В жизни все проходит. Кончился кризис и у меня. Не прошло и года, как меня вновь с неодолимой силой потянуло к письменному столу…

Я вернулся от воспоминаний к действительности и заспешил домой. У дома с Таней на руках меня встретила Рита.

— Славка… — ткнулась лбом в мою грудь. — Ты им ответь. Всем, всем! Что очень рад, благодарен, что мы счастливы. Ну и все такое…

— А что «такое»?

— Да ну тебя! А помнишь?..

Мы все помнили. Даже и то, что очень хотелось забыть.

— Папа, — заговорщицки потянула меня в сторону Татьянка. — А мама плакала, когда ты уходил.

— Это она от радости.

— А разве от радости плачут?

— Плачут, дочка, плачут…

Спокойной, отрешенной от всего работы над новой повестью не получалось. Поток писем увеличивался с каждым днем. Теперь Тимофеевна (Зоя поступила в педагогический и училась уже на втором курсе) приносила по десять, двадцать писем в день. Они входили в дом как добрые друзья, и их нельзя, невозможно было отложить в сторону, заставить подождать.

«Здравствуй, сынок!

Прости меня, старую одинокую женщину, за то, что врываюсь к тебе своим письмом. Мне очень трудно сейчас. В больнице мой сын, мой Валерик. Два месяца назад ему ампутировали правую ногу. Дикий, невероятный случай. Баловались около проходящего трамвая, и его кто-то нечаянно, а может, умышленно, толкнул под колеса. Казалось, самое страшное уже позади. Все операции прошли успешно, Валерик стал поправляться. А две недели назад, как раз в воскресенье, захожу я к нему, а рядом с ним Игорь, дружок его, и на тумбочке бутылка водки. Валера, говорю ему, зачем тебе это? Он посмотрел на меня и как крикнет: «А что мне еще осталось!» И пошло с тех пор. Вывезут его в коляске во двор, а около него все пьяницы гужом. По-всякому говорила с ним, извелась вся, ничего не хочет понимать. Напьется, а потом плачет. Погибнет ведь Валерик, единственная моя радость в жизни, и не оттого, что инвалидом стал, а от нее, проклятой, от водки, погибнет. Вижу и чую я все, а совладать с ним не могу. Сынок, дорогой, я прошу тебя, на коленях умоляю, помоги моему сыну. Ты прошел через этот огонь, помоги Валерику, напиши ему письмо, вразуми его. Только ты сможешь спасти моего сына от пропасти. Я умоляю тебя.

В. З. Дюжева, г. Днепропетровск».
Р и т а. Может быть, съездить к нему в больницу?

Я. А Таню на кого оставим? Дорога в два конца рублей пятьдесят станет! Где их взять? Сколько до пенсии осталось?

Р и т а. Неделя.

Я. А денег?

Р и т а. Рублей семнадцать.

Я. Подпишу ему повесть.

И я написал на книге:

«Дорогой Валера! Все, что ты здесь прочтешь, не досужий вымысел. Соразмерь свою жизнь с жизнью Сергея Петрова; может быть, ты сделаешь для-себя кое-какие выводы. И вообще, сильный не тот, кто не боится трудностей, сильный тот, кто найдет в себе мужество преодолеть их».

«Дорогой Владислав!

Прочла вашу повесть. Поздравляю вас. Я научный работник, филолог, преподаватель вуза. Много лет занимаюсь литературой. Вы можете мне поверить. Есть у вас литературные способности. И путь, избранный вами, нелегкий, тернистый путь, все-таки верен. У вас будет много читателей. Мои студенты читают вас и на экзамене по советской литературе говорят о вашей повести. Вам надо учиться. Вы сильный и гордый человек. Вам можно позавидовать. Подайте документы в Литературный институт. Вы меньше чем кто-либо нуждаетесь в снисхождении. Я бы не писала об этом. Но у меня есть кое-какие права. У меня нет зрения, нет совсем, с детства, с двух лет. Мне и легче и тяжелее, чем вам. Легче потому, что я ничего не помню, не знаю ни света, ни цвета, тяжелее потому, что мне трудно ходить. Я не могу уйти одна в лес, на речку, не могу заглянуть в глаза маленькому сыну, не могу найти упавшую из рук книгу, хотя руки у меня есть. Но самое страшное то, что я не могу читать. Я вот университет и аспирантуру закончила и диссертацию защитила, и все с помощью посторонних людей. Кто-то помогал, а кто-то отвергал. Было и тяжело, и обидно. Но что делать? Надо жить! Я ненавижу страдания и смерть. И в число самоубийц никогда не попаду. Доберусь все-таки как-нибудь до леса, а цветы можно различать по запаху. Мой маленький сын играет на пианино, а я так люблю музыку.

Приезжайте ко мне с семьей летом, если вам захочется и если у вас будет время. В нашем городе много солнца.

Извините, я плохо пишу. Видимо, расшатались нервы. Я ведь не могу перечитать и исправить то, что пишу. Пишущей машинкой я владею сама. Вот видите, все не так уж и мрачно. Мир цветет, несмотря на боль и потери. И Маяковского я не люблю как раз за его последний шаг. Неудобно для революционного поэта и просто для мужчины. Еще раз желаю счастья. Хорошо, что вы оба все-таки живете на земле.

С искренним уважением
Л. М. Процанова, г. Тирасполь».
Письмо было в одной пачке, рядом с письмом Валериной мамы. Еще раз перечитав оба, я задумался. А что же все-таки такое человеческое мужество? Продукт общественного воспитания, черта характера или мировоззрение человека? Я думал об этом и когда читал следующее, необычное письмо.

«Уважаемый гражданин Титов!

Мы, осужденные 5-го отряда, прочитав вашу повесть, были глубоко тронуты патриотизмом ее содержания. Общественность нашего отряда с большим удовлетворением встретила включение в программу читательских конференций обсуждение вашей повести.

Ваша повесть вызвала у нас чувство жгучего стыда за наши преступления перед Родиной и советским народом. Мы еще с большей ясностью осознали, что, совершив преступления, сами втоптали себя в грязь, потеряли право носить гордое имя советских людей «товарищ». И теперь проводим свою молодость и жизнь за колючей проволокой. Горько сознавать, что мы свернули с дороги, по которой идет весь советский народ, совершили преступления, причинили людям горе, нанесли материальный ущерб государству. И теперь, когда весь советский народ трудится с огромным энтузиазмом, мы стремимся своим трудом и безупречным поведением внести свой посильный вклад во всеобщее дело торжества идей социализма и коммунизма. Мы хотим вернуться в дружную семью советских тружеников обновленными людьми, достойными гражданами страны Великого Октября.

Заверяем вас и в вашем лице весь советский народ, что к позорному и грязному прошлому возврата не будет, что честный труд и полезность нашей Отчизне станут отныне для нас путеводной звездой в жизни.

По поручению общего собрания осужденных:
член совета воспитателей О. Ромашковская, председатель совета Жовтяк, культорг Борщ, старший культорг колонии М. Шпак».
Мой отец Андрей Антонович Титов вернулся с фронта в конце лета 1945 года. Мама птицей спорхнула с лавки, и не успел я еще понять, что же произошло, как она со стоном повисла на шее у крепкого, широкоплечего сержанта с дюжиной блестящих медалей на груди.

— Андрюшенька, родной мой!..

Мы все четверо заревели в один голос и вцепились в материну юбку. Губы отца были тугие, соленые, борода и щеки колкими, от выгоревшей гимнастерки густо пахло табаком и потом. Война для нашей семьи кончилась.

А в тяжелом, голодном 1947.году я впервые видел, как плакал отец. Солдат Великой Отечественной, трижды раненный, не раз смотревший смерти в глаза, плакал не оттого, что было жалко тех семисот рублей, которые вор вытащил у него из кармана, и даже не оттого, что его четверо пухлых от голода детей опять останутся без крохи хлеба, а от какой-то жгучей, непонятной обиды. И он никак не мог понять, как это так можно — залезть в чужой карман и украсть.

— Андрюша, хватит. Андрюша, перестань, дети видят, — уговаривала его мама. А он только вздрагивал всем телом, мотал головой и срывающимся голосом выкрикивал:

— Ну как же так! Как же так!..

«Фашист — это понятно, — думал я. — На то он и фашист. Они не люди, их всех на войне постреляли. Ну, а как же это свой, русский? Кто же он?»

«Здравствуй, дорогой Слава!

Только что закончила со своим классом коллективное чтение твоей повести и сейчас вместе с учениками пишу письмо. Я хочу рассказать тебе о том впечатлении, которое произвела на меня и на ребят твоя повесть.

После того как я закончила читать, в классе стояла необыкновенная тишина. (А мой 8-й «Б» далеко не ангелы!) Они сидели, затаив дыхание, а потом разом наперебой стали высказывать свои мнения.

Н и н а Ж и г а н о в а. Спасибо за такую книгу. После того, как я ее прочла, мне хочется оглянуться назад и задать себе вопрос: правильно ли я поступаю? А смогла бы я быть такой, как Таня, Сергей? Я должна быть такой. Разве могут по-другому поступать наши советские юноши и девушки!

П е т я Б у г а н о в. Мне запомнился Егорыч. Это чудесный человек. С таким другом не пропадешь. Спасибо ему за то, что в трудную минуту он ободрял Сергея, не давал падать духом.

Л и д а Б у д а н ц е в а. К повести можно поставить эпиграф: «Я люблю тебя, жизнь!» Сергей Петров — это еще один Островский. Он очень близок нам и понятен. Повесть учит нас любить жизнь, никогда не унывать, все время стремиться вперед, искать лучшее, не останавливаться на достигнутом, до конца бороться с любыми трудностями. Несмотря на нечеловеческие муки и страдания Сережи и Тани, в каждой строке звучит победная музыка жизни.

А вот что говорит С а ш а Ф е д о р о в: «После прочтения книги у меня было очень много всяких желаний. Каких, я даже не мог как следует разобраться. Единственное, что я почувствовал ясно, — буду врачом и именно таким, как Григорий Васильевич Кузнецов. Я бы день и ночь колдовал у постели больного».

А мне лично хочется сказать много теплых слов в адрес Тани. Я надеюсь, что когда-нибудь увижу ее. Таня, милая, дорогая, какая же ты молодец!

Дорогой Слава! Я забыла представиться тебе. Г а л и н а Д м и т р и е в н а Л е б е д е н к о. Ты знаешь меня под фамилией Ярикова. Работала я библиотекарем в Добринской библиотеке и очень хорошо помню тебя.

Очень просим прислать нам свои фотографии. Мы оформляем альбом, а у нас ничего нет. И еще просим приехать к нам в гости, встретиться с моими мальчишками и девчонками».

Родина… Дурманящим запахом донника пахнуло от строк обратного адреса, степным разнотравьем плеснуло в глаза, и не поднять головы от письма, и сердце застучало где-то у самого горла. Вот она, как живая, стоит перед глазами, Галина Дмитриевна, и деревянное здание районной библиотеки, и двухэтажная школа, и шум и гам класса, и голоса друзей, и огромное синее небо над бескрайними полями хлебов…

— Ну что ты, дурачок, — треплет мой чуб Рита. — Летом поедем в Добринку, прогони ты свою ностальгию. Ну хочешь, завтра соберемся и поедем?

— Надо работать. Видишь, какой завал писем. На каждое хочется ответить. А время с каждым днем — как шагреневая кожа. И новая повесть стоит на месте. Черт!.. Думал, что после первой пойдет все как по маслу, а оно наоборот. Будто и писать никогда не писал.

«Дорогие мои земляки! Дорогая Галина Дмитриевна!

Огромное вам спасибо за ваше письмо, за добрые, теплые слова, которые вы нашли для меня. Мало сказать — я рад. Я счастлив оттого, что моя повесть и ее герои понравились вам. Туда, откуда более четырнадцати лет назад ушел я, теперь пришел герой моей книжки Сережа Петров. По-моему, он неплохой парень. Мне бы очень хотелось, чтобы вы взяли его себе в друзья. И если кому-нибудь из вас когда-нибудь на дальних или ближних жизненных тропах станет трудно, позовите его, вспомните его, он поможет. Когда повесть выйдет отдельной книжкой, я обязательно пришлю ее вам, а пока примите журнал с моим автографом. Как поживает наша старенькая школа? Сад, наверное, уже оброс листвой и скоро зацветет. Как здоровье Клавдии Алексеевны Чеботаревой? Зои Николаевны Париновой?

От всего сердца желаю вам отличных успехов в учебе, веселых игр, хорошего настроения, доброго здоровья и самого большого, самого настоящего счастья, борьбы и побед».

«Дорогой Владислав Титов!

Мы живем в маленьком городке Игрень, Днепропетровской области. Сейчас нам по 15—16 лет. Это прекрасное и трудное время, это время, когда особенно много думаешь о том, как жить, что значит правильно жить, что значит быть настоящим человеком. Все эти вопросы волнуют нас, и мы ищем на них ответы в жизни, у друзей, в книгах.

Совсем недавно мы прочитали вашу повесть «Всем смертям назло…». Ее читали все ребята нашего 8-го «А» класса, и каждый из нас не только высказывал свое отношение к героям произведения, но и написал отзыв об этой повести. Вот о чем в основном написали ребята в своих сочинениях:

«Повесть заставила о многом задуматься. Мы задаем сами себе вопросы: «А смогли бы мы пережить все то, что пережили эти люди? Хватило бы у нас столько мужества? Как бы поступил каждый из нас, очутись он на месте Сергея Петрова?»

Не все однозначно ответили на эти вопросы.

Всем без исключения понравились прекрасные образы Сергея и Тани. Их воля, стойкость, мужество, верность достойны подражания. Они навсегда останутся в наших сердцах, потому что учат нас честности, стойкости, настойчивости в достижении намеченной цели.

Мы обращаемся к вам с большой просьбой. Понимаем, что теперь у вас очень много работы, много забот, что каждая ваша минута на учете, но все равно очень просим вас ответить нам. Расскажите о своих мечтах, дальнейших творческих планах. Вы даже не представляете, как это нужно нам».

«Здравствуйте, Слава!

Я понимаю, у вас много работы, много таких писем, но, может быть, найдется время прочесть и мое. Достать журнал «Юность» очень трудно, еще трудней было читать вашу повесть. На глаза наворачиваются слезы, но это вовсе не слезы жалости, нет-нет, это слезы гордости за человека, за его силу духа, за то, что есть на земле всепобеждающая сила любви.

Мои мальчишки и девчонки сидели как-то необычно тихо. И в спальне перед отбоем стояла непривычная тишина. Только изредка: «Вот это любовь!»; «Здорово! Значит, есть такие люди в жизни!» — это наш скептик Саша. Задумались мои сорванцы. И как знать, возможно, вы придете им на помощь в трудную минуту их жизни (а впереди у них немало испытаний).

Закончила повесть и вот уже который день хожу под ее впечатлением. Спасибо вам, Слава и Рита, за то, что вы есть. Узнаешь таких, как вы, и стыдно становится за свои минутные слабости, малодушие, задумываешься над своей жизнью, переосмысливаешь ее. Да, нет смысла жить, если на земле после тебя не остается доброго следа. Так хочется быть нужной людям. Вы счастливый человек, Слава. Вы нужны не только Рите, Танюшке. Ваша повесть и будущие книги (а они будут, я уверена в этом) нужны людям. Ведь если вы сумели помочь одному человеку стать человеком — это немало. Ваша повесть заставила задуматься о жизни многих. Новых вам творческих удач, Слава!

Людмила Крулей,
МССР, г. Бельцы».
Что есть человеческая доброта? Рита перекладывает пачку писем, одно за другим, я смотрю, как мелькают адреса, и ловлю себя на мысли, что, по сути, все они результат взволнованной доброты. Ни одного из них могло бы и не быть. Любое из них или все они могли бы и не дойти до меня. На всех письмах очень неточный адрес, чтобы дойти до адресата: «г. Ворошиловград, Титову». Или: «УССР, автору повести «Всем смертям назло…». Письма лежат у меня на столе. Они возникли и нашли меня по законам человеческой доброты, и не просто человеческой, а советской. Спасибо вам, ворошиловградские почтовые работники, за то, что в многотысячном городе вы не дали заблудиться ни одному письму.

«Владислав Андреевич, здравствуйте!

Пишут вам ученики 7-го «В» класса школы № 4 г. Светлогорска. Наш пионерский отряд носит имя Н. Островского. Нас сорок человек. Ребята все хорошие, старательные. Но у нас есть недостаток: нет дружбы между мальчиками и девочками.

Недавно мы прочли вашу повесть. Она нам очень понравилась. Мы искренне полюбили Сережу, Таню, Егорыча».

«Вы только что прочитали письмо моих воспитанников. Мы живем недалеко от вас. Вы на Украине — мы в Белоруссии. А после того как всем классом мы прочитали вашу повесть, вы стали еще ближе нам. Большое и нужное дело сделали вы, опубликовав свою повесть. С каким участием и вниманием слушали ее мои ученики! С каким удовольствием писали они сочинение по повести! Если бы я могла передать вам, сколько добрых, ласковых слов было сказано в адрес Сергея, Тани, Егорыча, Кузнецова. Нам, педагогам, очень нужны такие произведения. Они помогают воспитывать ребят не на отвлеченных понятиях мужества, доброты, а на конкретном жизненном материале. Учить их прекрасному и возвышенному.

Ребята мои умные, честные дети, но очень подвижные и энергичные. Работать с ними трудно, но и интересно. Их постоянно надо чем-то увлекать, давать новые и новые задания. Организовали школьный музей Н. Островского. Хороший получился музей. Подружились с ветеранами войны, и эта дружба очень помогает мне в работе. Теперь, прочитав вашу повесть, решили во что бы то ни стало завязать дружбу с вами.

Мы понимаем, что вам нелегко, вам многие пишут, но, пожалуйста, ответьте нам. Это очень важно, это очень нужно. Ребята должны поверить, что у нас много замечательных людей, что они не выдуманы писателями, не из книжки, а есть в жизни, живут рядом с нами, что каждый из ребят обязан и должен стать настоящим гражданином великой Родины.

Ваш новый друг Боровик Н. М.
и ее 40 ребят».
«Дорогой наш писатель!

Нас, десятиклассников средней школы № 10 г. Чимкента, что в Южном Казахстане, потрясла ваша повесть, опубликованная в первом номере журнала «Юность». Такого еще не было: написать повесть зажатым в зубах карандашом! Это может сделать только человек необыкновенной силы воли, необыкновенной выдержки. Нас пленил образ светлейшей женщины на земле, образ Тани Петровой. Повесть настолько нас взволновала, встревожила, что мы не могли молчать. Она заставила нас думать. Как жить, если в жизни не все удается? Чем наполнить свою жизнь нам, выпускникам? Что делать, если после окончания школы не поступишь в институт? Во всех случаях вешать нос нельзя! Это теперь мы твердо знаем. В жизни нет безвыходных положений! В ближайшие дни мы проведем диспут по вашей повести. Напишите нам несколько строк. Мы хотим знать вашу биографию. Ведь в печати о вас еще ничего не написано.

С комсомольским приветом
десятиклассники. Всего 90 человек».

«Дорогие друзья!

Хочется сказать вам всем — извините, пожалуйста, за задержку ответа. Писем приходит много, и ответить на все вовремя дело непростое. Очень рад, что моя повесть понравилась вам. Наверное, нет большего счастья, чем счастье получать благодарные читательские письма. Появляется острое ощущение нашего времени, времени беспокойного, ищущего, созидательного. Гордо сознавать себя не бездеятельным наблюдателем его, а участником. Я счастлив еще и потому, что герои, населяющие мою повесть, не оставили вас равнодушными, пробудили желание, может, потребность, поспорить о их назначении, коллективно обсудить их жизнь. Сейчас мне больше всего хочется, чтобы у вас состоялась острая, заинтересованная дискуссия не только о Сергее и Тане и других героях повести, но и серьезный разговор о себе, о своем месте в жизни, о цели своей жизни. Вы только вступаете в жизнь, учитесь преодолевать трудности. Сейчас у вас прекрасный, светлый период. Но и от него зависит, какими вы выйдете в большую жизнь — мужественными борцами или жалкими хлюпиками, трудолюбивыми, целеустремленными людьми или безвольными, жалкими приспособленцами. Если у тебя сегодня не хватило терпения выучить трудный урок, недостало настойчивости решить сложную задачу, то завтра ты можешь струсить в опасной ситуации (потому что это трудно), ты можешь пройти мимо человеческого страдания (потому что помочь — это тоже трудно), а потом ты можешь предать (потому что что-то не сделать легче, чем сделать). Человеческая жизнь складывается по крупицам, как море из капелек. Не все приходит сразу, моментально, ни твердость характера, ни настойчивость, ни целеустремленность, ни мужество. У Александра Матросова были считанные секунды перед броском в бессмертие. И у него были две дороги: одна вперед, на амбразуру, другая назад, в окоп, в укрытие. Он выбрал первую. Выбрал не за те считанные секунды, а всей своей сознательной жизнью. А в те роковые мгновения он просто забыл о том, что есть эта, другая, дорога полегче и побезопаснее, он и не подозревал о ее существовании. Ее просто не было для него. У труса все вышло бы наоборот. Инстинктивно, без раздумий. Потому что назад — это легче, проще.

Верю, вы вырастете настоящими советскими людьми. Гордыми, смелыми, трудолюбивыми. Я от всего сердца желаю всем вам этого!»

«Здравствуйте, Владислав Андреевич!

Я прочла вашу повесть. Мне очень понравился Сергей. Но я не могу поставить рядом с ним Таню. Я это знаю по себе.

Я очень люблю одного человека — Федора Вампирова. Вы не можете его знать. Но если я решила вам рассказать все, то знайте и наши имена. Он тоже любит меня. Я надеялась, что он женится на мне. Мне казалось, что он вот-вот предложит это. Я согласилась бы без лишних слов. Но он молчал и молчал. Он боялся меня поцеловать. Мне нелегко об этом писать, но, я надеюсь, вы все поймете. Мне пришлось первой заговорить о женитьбе. Он отказался. Плакала, мучилась, не находила себе места, избегала встреч, с ним, а он этих встреч и не искал. Потом пришла его мама. Посидели мы, помолчали, вдруг мама расплакалась и говорит мне, что Федя эти две недели ходит сам не свой, осунулся, пожелтел весь. Вечерами сидит один, без света, и молчит. Мне пришлось обо всем рассказать матери. Она очень хороший человек. И лучше бы я этого не делала. Мать расплакалась еще больше и говорит мне, что, мол, Федя очень любит меня, но жениться на мне не может, потому что у него туберкулез легких и что жить ему осталось немного. Боже мой! Что со мной было! Я не знала, что мне делать, плакать или радоваться. Я долго-долго плакала. Вечером пошла встречать Федю на завод. Его глаза загорелись, мы были счастливы в тот вечер. Потом я все рассказала ему и то, что узнала от матери. Федор помрачнел и даже стал злым. «Между нами все кончено! — сказал он. — Выходи замуж за другого. Я приказываю тебе сделать это!» — «Ты подлец! — сказала я ему. — Я ненавижу тебя!» Хотела заплакать и не смогла. Не помню, как пришла домой, легла в постель.

Я люблю его, жить не могу без него. Ну разве я виновата, что он болеет? Да разве в этом дело? Ведь вылечивают же туберкулез. Вылечивают! Вылечат и его. Он будет долго жить. Нам хватит. А что у меня за жизнь без него? Я не могу без него.

Девчонки говорят, что это дурь у меня, что, мол, боюсь поступить подло — забыть его и выйти за другого. Не могу я без Федора. Разве это не понятно? В мире нет ни одного человека ближе, чем он, роднее, лучше. Без него мне нет счастья. Тут уж не до геройства. Как ему это доказать? К кому обратиться за помощью? Зачем он так мучает меня и сам мучается? Кому это нужно?! Я все равно его жена и ничьей не буду. Ничьей! Лучше умру. Если бы он убил меня — нет, я не в бреду, поверьте, — с радостью бы согласилась. Извините за мою сумбурную писанину, у меня дрожат руки и путается в голове. Вы один можете понять меня и посоветовать, что делать. Умоляю вас, помогите мне.

Т. К. г. Ю.-Сахалинск».
Тимофеевна выворачивает полную сумку писем на стол и лукаво смотрит на меня.

— На все отвечать будешь?

— Желательно.

— На одних конвертах разориться можно. Как штука, так и пятак. А писем-то прорва прорвой, в два раза не уложишься. Так тебе и пензии твоей шахтерской не хватит…

— Хватит. Времени бы только хватило. А коли люди сами, добровольно пишут, значит, не зря. Это очень хорошо, Тимофеевна, когда у людей такие отзывчивые сердца. Разве в пятаке дело!

— И то правда, — подперла пальцем щеку, пригорюнилась Тимофеевна и, чего уж я совсем от нее не ожидал, громко всхлипнула.

— Женька мой третий месяц не пишет. Другим ношу письма, а себе…

Я смотрю на нее и не верю своим ушам. Тихий, ласковый, какой-то мягкий, по-девичьи симпатичный Женька, полтора года назад ушедший в армию, не пишет матери писем! Что случилось? Ну, курносый, уши тебе нарвать, и того мало!

— Ну что вы, Тимофеевна… — успокаивает Рита. — Все хорошо у Жени. Если, не дай бог, что случится, тут же сообщат. Войны сейчас нет. Парень молодой, служба трудная… Может, и некогда.

— Конечно, — вставляю я. — Возможно, на ученья услали. Рита, помнишь, как от меня из армии два месяца писем не было?

— Я уж собралась другого жениха себе подыскать! — смеется Рита.

— А нас на север кинули. Снег на пять метров, и ночь сплошная. Солнце над горизонтом краешком покажется на минутку и опять скроется. Я ей каждый день письма строчил, а отослать… куда ж отошлешь? Самолеты не летают, пароходы не ходят. Чувствую, и мама волнуется, и Рита ждет, а сделать ничего не могу. Может, и у Жени подобная ситуация случилась.

Тимофеевна понемногу успокаивается и вновь лукаво улыбается. Лукавость эта идет у нее не от характера, просто глаза такие, ну и весь покрой лица улыбчивый и будто лукавый. А характер у нее добрый, ласковый.

— Об чем же тебе, Андреевич, люди пишут?

— Да о разном, Тимофеевна. Хвалят меня. Молодец, мол, я. А какой я молодец? Сел вот другую книжку писать, а у меня ничего не получается. Прямо хоть плачь.

— Получится, Андреевич, — сразу бросается утешать Тимофеевна. — Да тебя теперь все знают, как же так не получится? Получится, Андреевич, получится. Ты смелей только. Ты пропиши все, как в жизни есть, всю правду. Самая интересная книжка получится. Хочешь, я тебе про свою жизнь расскажу? Или про Трофима своего… С самого первого дня войны на фронте был, семь наград имеет, Паулюса в плен брал. Да тебе на сто книжек хватит! Только сиди и строчи.

— Спасибо, Тимофеевна. Вот почитайте письмо. Ума не приложу, что ответить человеку. Любят они друг друга. А он серьезно болен. Не хочет ей жизнь портить. Вы читайте, там обо всем написано.

Тимофеевна внимательно и долго читает, вздыхает, что-то шепчет себе под нос, пока мы с дочкой распечатываем другие письма, осторожно кладет письмо на стол, молчит, а потом, будто прогнав оцепенение, взволнованно говорит:

— Ты пропиши ему, Андреич! Пусть он дурью не мучается! Жениться им надо, вот и все! Чего ж тут решать, если любовь такая? Да это ж счастье, а не несчастье! «Как?» — она спрашивает. Нечего тут спрашивать! Ты так и пропиши ему — женитесь, и все. Тебя он послушает, вот увидишь, послушает. Мне бы с матерью его поговорить! Ты не откладывай, пропиши ему. Ох, засиделась я у вас! — Она встает, поднимает сумку и поспешно уходит.

«Многоуважаемые Владислав Андреевич, Маргарита Петровна, Танечка! Пишут вам читатели и работники Дагестанской республиканской библиотеки для слепых. Мы прочитали вашу замечательную повесть и недавно провели читательскую конференцию, где обсудили ее. Мы восхищены вашим героизмом, вы настоящие советские люди, и мы гордимся тем, что являемся вашими современниками.

Ваша повесть особенно ценна и полезна для нас. Многие из нас потеряли зрение, сражаясь на фронтах Великой Отечественной войны, другие — в результате тяжелых болезней и несчастных случаев. Но мы не пали духом, а нашли в себе силы, чтобы стать в ряды активных строителей нашей прекрасной действительности. Почти все мы продолжаем в меру своих сил и возможностей трудиться, вносить свой посильный вклад в построение коммунизма.

Задолго до дня проведения конференции вашу повесть многие наши читатели прочитали в журнале для слепых «Литературные чтения», где она напечатана по системе Брайля. Для товарищей, не умеющих читать по Брайлю, мы устраивали громкие читки, рассказывали содержание.

И вот наступил день конференции. В этом письме невозможно пересказать содержание всех выступлений, но все выступающие без исключения говорили о том, что повесть им очень понравилась и ее герои Сергей и Таня будут служить примером, достойным подражания. Многие приводили примеры из жизни, рассказывающие о благородных поступках, которые совершили их товарищи. Особенно много теплых слов было сказано о Тане, о вашей жене Маргарите Петровне, о всех женщинах, матерях, женах, подругах.

У нас к вам большая просьба. Убедительно просим вас, напишите нам ответ. Мы будем ждать с большим нетерпением.

От имени и по поручению всех участников конференции заведующая библиотекой
Ш. Супрун, г. Махачкала».
Где-то за городом хлесткими раскатами грохотал гром, темную весеннюю ночь яростно секла молния. По окну барабанили крупные капли дождя и, шурша, стекали на подоконник. На кухне пел сверчок, и было непонятно, как он очутился в городской квартире и с кем говорит на своем непонятном языке в эту непогожую ночь. Может, жалуется кому-то, зовет на помощь или радуется тому, что жив и может издавать вот эти звуки?

Вчера вечером был Витька. Прочитал письмо, потер лоб и ничего не сказал. И весь вечер сидел, молчал, сопел, о чем-то думал. Уходя, остановился у двери и сказал:

— Ты, старик, береги это письмо — и, наверное, чтоб смягчить грустный вечер, улыбаясь, добавил: — А нос не задирай оттого, что тебя печатают по системе Брайля. Ты хоть знаешь, что это такое?

— Нет.

— Ну в общем… буквы выпуклыми точками, а их на ощупь… пальцами… Вот так, старик.

За окном неистовствовала гроза. Ночь то и дело взрывалась белым пламенем, и тогда было видно, как гнутся к земле молоденькие деревца около дома и вода сплошной блестящей стеной льет с аспидного неба.

Что же все-таки такое человеческое мужество? Как оно проявляется, из чего складывается? Из чего возникает, как рождается, на чем зиждется? Что это такое? Всегда оно нужно человеку или только в особых случаях? Какая-то сила срывает человека с места и бросает в горящий дом, в огонь, чтобы спасти жизнь другому, незнакомому человеку. Абсурдно? Противоестественно? А своя-то жизнь… Почему он забывает о своей жизни? Это мужество? Мужество. А сняться с обжитого, насиженного места и уехать к черту на кулички в неустроенную неизвестность? Мужество? Ради такой цели… А ради какой цели человек бросается в огонь? А если вот так, всю жизнь в сплошной тьме, без солнца, без лиц, без цветов? День и ночь, ночь и день, год за годом, зная, что так будет завтра, послезавтра, всегда, так уснешь, так проснешься и никто не в силах помочь? И надо жить, не ныть, не опускаться, идти вперед, и «в меру своих сил»… Что это? Совместимо ли мужество и счастье? Способствует ли одно другому?

От оглушительного удара грома вздрогнул дом, ослепительно блеснули стекла окон на противоположной стороне улицы, потом опять все погрузилось в кромешную тьму, и только сверчок спокойно и невозмутимо тенькал в темном дальнем углу. В кроватке заплакала Таня.

— Папа, я к тебе. Можно? — не дожидаясь ответа, юркнула ко мне под одеяло. Теплые ручонки обвили шею, тельце вплотную прижалось к груди. — Я боюсь, папа…

— Ну что ты, глупышка! Это гроза, она пройдет. Весной всегда бывают грозы.

— А почему она такая страшная?

— Тебе так кажется. Гроза будит землю. Земля проснется, и на ней зацветут цветы, распустят листву деревья, зазеленеют поля с хлебами, и от радости запоют птицы.

— А без грозы можно обойтись?

— Вообще-то да, но в природе так уж устроено, что будто бы и нельзя.

Я чувствую, как часто-часто моргает она глазенками, ресницы щекочут мне шею, и от этого теплый покой разливается по всему телу. Дочь думает. Она начинает постигать мир и истину.

Утром я написал ответ на письмо в Махачкалу.

«Здравствуйте, уважаемая Рита Петровна!

Пишет вам ученица девятого класса Надя Сергунина. Когда я прочла повесть «Всем смертям назло…», я долго не могла уснуть. Да что значит эта бессонная ночь по сравнению с теми ночами, что провели вы у постели умирающего мужа?! Перед моим воображением прошло все случившееся. Я невольно представила себя на вашем месте. Смогла бы я быть такой же мужественной, как вы? Этот вопрос не давал мне покоя. У меня не хватает слов выразить свое восхищение. Я счастлива, что в моей стране живут такие женщины. Невольно вспоминаются слова А. Толстого: «Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимется в нем великая сила — человеческая красота». Взяв в основу повесть вашего мужа, мы проведем в классе диспут «О красоте человеческой». Потом мы составим альбом и подарим его школе. Если сможете, то напишите мне несколько строк. Мы поместим их в альбом. Будьте всегда счастливы! Я постараюсь быть такой же, как вы.

Рязанская обл., г. Сасово».
«Дорогая Маргарита Петровна, Владислав Андреевич!

Я не очень-то люблю писать письма, да еще людям незнакомым, но сегодня я просто не могу не писать. Во мне что-то перевернулось, сдвинулось с какой-то мертвой точки. Я по-новому посмотрела на окружающий мир и людей. Как странно, что люди до поры до времени могут казаться серенькими, незаметными, и вдруг как каким-то лучом озаряет их. Непонятно.

Вы меня простите, может, это и жестоко с моей стороны так говорить, но мне пришла в голову такая мысль. Может, вас постигло совсем не горе, а счастье постигло. Ведь вы смогли узнать, на что способен каждый из вас. Простите, пожалуйста, но мне хочется видеть вас не несчастными людьми, а самыми счастливыми. Вы теперь для меня мерило человеческого достоинства, благородства, мужества. Я знаю, что мелочи жизни мешают человеку. Но ради всего лучшего, что есть на земле, не опускайтесь до мелочей, не мельчайте. Ведь каждому человеку так нужен маяк, чтобы не заблудиться в океане жизни.

Ой, простите меня! Я должна совсем не так вам писать. Не сердитесь на меня.

Дорогие мои! Если вам когда-нибудь понадобится помощь друга — знайте, что я всегда с вами, в любое время, только позовите. Пишите, Владислав Андреевич, много пишите, у вас есть талант.

Танюша! Тебе так в жизни повезло! У тебя такие прекрасные родители. А я совсем не знаю своих папу и маму. Оба погибли в Ленинграде. Теперь мне все время кажется, что они были похожи на твоих папу и маму. Я завидую тебе чуть-чуть. Береги их. Счастья тебе, малышка!

Тамара Богданова,
Тульская обл., г. Новомосковск».
«Дорогая Рита!

Тяжелое горе, свалившееся на ваши плечи, не сломило вас. Вы выстояли в тяжелой схватке со смертью. Только ваша верная любовь, воля, мужество вернули мужа к жизни. На примере вашей любви будут учиться и воспитываться многие поколения людей. Потерять руки — это страшная, это тяжкая, ничем не поправимая беда. Но, родные наши, у вас есть любовь. А это так много!

Супруги Шестопаловы Зинаида и Юрий,
г. Новосибирск, 25».
Рита морщит лоб, склонившись над чистым листом бумаги, и бросает на меня умоляющие взгляды. «Помоги, ну что тебе стоит. Не умею я писать письма». — «А я, думаешь, умею!»

— Слав, ну что им ответить?

— Что любовь — это святое чувство, ее надо беречь. Расскажи, как ее надо беречь, как хранить…

— Издеваешься, да! Смеешься, да!

Она встает из-за стола и, расставив руки, надвигается на меня.

— Папа, прячься! — визжит от восторга Танюшка и, подражая маме, косолапит ко мне. Глазенки горят от восхищения, ей не терпится скорее добежать и затеять возню. Большего удовольствия для нее нет. Впрочем, есть. Залезть папе верхом на шею и, вцепившись ручонками в волосы, заставить его вприпрыжку скакать по комнате. Говорят, что визг ее слышен тогда на третьем этаже, у тети Гали.

Окончательно «захохоченные» (по выражению Тани), мы лежим на диване и тяжело дышим.

— Слава, а если б не твоя повесть, о нашей любви узнали бы люди?

— А зачем им про это знать?

— Наверное, все-таки легче, когда знаешь, что есть на свете настоящая любовь. Сколько девчонок обманываются в своем первом чувстве! А это так больно. Помнишь, я тебе рассказывала про Нинку? Когда ее разлюбил Олег, она под поезд броситься хотела. Никого не слушала и верить во все перестала. Сидит, бывало, на работе, в одну точку уставится взглядом и не видит ничего, не слышит, и желаний у нее никаких нет. Ты знаешь, может, подобное происходит потому, что некоторые ждут от любви только приятное, только радость и не настраивают себя на преодоление трудностей, на борьбу, на лишения? А без этого какая же любовь?! Любовь это когда все одно. Когда нельзя одной. Когда и радость и боль одна.

— А говоришь, что не можешь написать письмо. Вот об этом и пиши.

— Ты так думаешь?

Все чаще и чаще встречались письма, в которых читатели просили, требовали, иногда даже приказывали, чтобы я писал, уверяя, убеждая, что у меня должно получиться.

В журнал «Юность» отправил рассказ «Раненый чибис». Вот ведь как получается в жизни! Очень давно, будучи еще студентом Ворошиловградского горного техникума, приехав в село, к себе домой на каникулы, я совершенно случайно из малокалиберной винтовки подстрелил чибиса. Рана, была пустяковая, и птица упала на землю скорее с испугу, чем от пули. Я принес чибиса в село и отдал его первому попавшемуся мальчишке. Им оказался мой сосед Василий. Через несколько минут ватага ребят с гиком носилась по дороге, волоча за собой на длинном шнурке очухавшегося от испуга чибиса. Он то взлетал, то падал вниз, кувыркался, опять взлетал и как-то боком, неуклюже взмахивал крыльями и тихо кричал. Мне стало стыдно. Разъяренный, я выбежал на дорогу, надавал подзатыльников ребятишкам, отобрал птицу и принес домой. Чибис широко раскрывал клюв, словно ему не хватало воздуха, часто моргал черными бусинками глаз, еле слышно пищал и мелко вздрагивал всем тельцем. К вечеру он умер.

Меня потряс этот случай. Что-то противоестественное было в том, что мальчишки замучили птицу. Потом, спустя много лет, в нашу большую семью (нас семь братьев и три сестры) пришла беда и более страшная, чем моя: утонул четырнадцатилетний брат Александр. Он был глухонемым. Смышленый, на редкость ласковый и обаятельный мальчуган безвременно ушел из жизни по нелепой случайности, а может, по недосмотру людей, которым было поручено его обучение и воспитание.

Милый Саша… Мы нежно любили друг друга. Я не мог объясниться с ним на его языке при помощи пальцев (на протезе они не шевелятся), но, наверное, существует все-таки телепатия. Он понимал меня по еле заметному движению глаз, губ, повороту головы. «Саша, закурить». И он уже мчится в комнату, сосредоточенно достает сигарету, чиркает спичкой, подает сигарету в губы и, увидев, как я глубоко, с удовольствием затягиваюсь, во весь рот улыбается. Однажды я вошел в комнату и остановился. На большом кованом деревянном сундуке сидел Саша и с отчаянной злобой бил своими маленькими кулачками мой неуклюжий с черными негнущимися пальцами протез. Из глаз его ручьем бежали слезы. Я молча подошел к нему, и он рывком ткнулся мне в грудь.

Знойным июльским днем, стоя у его гроба, я никак не мог поверить, что Саша погиб. Все казалось, сейчас он встанет, глаза его заблестят, сощурятся, и озорная улыбка озарит лицо. Казалось, мне приснился кошмарный сон… Я и сейчас не верю, что его нет.

О чибисе начинал писать несколько раз, и каждый раз не получалось. Будто бы все правда, все из жизни, и все не так. Не мог я смириться с той жестокостью, с которой мальчишки обошлись с птицей. Не имела эта жестокость права на жизнь. Потом осенило — ведь Саша должен спасти чибиса!

Рассказ был написан за двое суток. И в журнал «Юность» пошел без редакторской правки.

В письмах просят писать, я и сам хочу писать, уже не могу не писать, но те же письма становятся и моей радостью, моим счастьем и серьезной помехой в дальнейшей новой работе. Они отвлекают, отнимают время, возвращают к тем событиям, о которых хотелось бы забыть, успокоиться и сосредоточиться на других проблемах. Как-то в беседе со мной Борис Николаевич Полевой произнес очень глубокую по мысли фразу, над которой я долго думал: «В первой своей повести ты шел за событиями, — сказал он. — Наступит в твоем творчестве момент, когда ты должен будешь сам вести событие». Наверное, этот момент уже наступил. Повесть «Ковыль — трава степная», которую пишу, к моей биографии почти никакого отношения не имеет. Может, поэтому она так туго подвигается вперед. А может, я не могу вести событие? Но в рассказе ведь вел. Да, но там был Саша. Я только представлял его, а действие шло само собой. Легко сказать — пиши.

— Девчонкам ты ответь, — советую я Рите. — Расскажи, как я дернул тебя за косичку и чуть не получил затрещину (вовремя увернулся, как-никак боксер-разрядник), как провожала меня в армию, потом три года ждала, еженедельно писала письма (при желании можешь процитировать, все письма до единого сохранились), как уже после армии поссорились, через месяц помирились, а через год я защитил диплом, поженились. Ну и все в том же роде.

— Теперь я знаю, что писать!

В комнату, сияя, влетает Тимофеевна.

— Письмо Женя прислал! Ты, Андреич, как колдун. Только хотела похвастаться, а ты уже все знаешь. Все правильно. Пишет, на обученье был.

— На ученье…

— Я и говорю… В отпуск его могут отпустить! Он у меня молодец! Парень — что надо! Командир благодарность ему вынес. А награды сейчас солдатам выдают?

— Если заслужит — выдадут.

— Неужто в мирное время орден могут дать?! А тебе сегодня пятьдесят три письма.

— Да вы что!

— Всей почтой считали. Заведующая говорит, что тебя налогом надо обложить. Мне сумки одной стало мало.

— Вы уж простите меня, Тимофеевна…

— Шуткую я. Иду, сумка тяжелая, плечи давит, а мне радостно. Будто мой Женя мне столько писем написал.

«Просто сказать, что ваша повесть понравилась нам, — значит вообще ничего не сказать. Она взволновала, потрясла нас, никого не оставила равнодушным. Нам казалось до сих пор, что в наше время уже не могут быть Корчагины и Матросовы, что все то из истории, из другого времени, далекого от нас. Сейчас верим — могут быть! Нас восхищают мужество, стойкость, широта души ваших героев. Каждый из них с полным правом может сказать словами М. Светлова:

Пригодись, моя сила,
Для слабых людей,
Пригодись, мое сердце,
Для светлых идей…

Мы гордимся тем, что и в наше время люди способны на самопожертвование.

С комсомольским приветом
ученики 10-го «А» класса средней школы № 6, г. Мыскова Кемеровской обл.»
«Дорогой Владислав!

Всем нам дорога книга Н. Островского «Как закалялась сталь». Теперь рядом с ней мы ставим вашу повесть. Она также зовет нас к мужеству, стойкости, зовет «только вперед!». Нам об очень многом хочется написать вам, о своих планах и мечтах на будущее, но не знаем, как вы отнесетесь к нашему письму. Вы, наверное, очень загружены, и вам трудно писать. И все-таки очень просим ответить нам, мы хотим убедиться, что ВЫ ЕСТЬ. От имени 650 человек разрешите поблагодарить вас за книгу, которая нам очень нужна. Будьте счастливы!

Ваши друзья, учащиеся ПТУ № 28
г. Березники».
«Недавно мы коллективно прочитали вашу повесть «Всем смертям назло…». Она глубоко взволновала нас и заставила задуматься: «А смогли бы мы перенести все?» Мы сравнивали Сергея Петрова и Сашу Матросова. Тогда, в 1943 году, он погиб, спасая товарищей, закрыв амбразуру своим телом. Но это было в годы войны, а теперь мирное время. Читая повесть, мы пережили то, что пережили вы. Мы никогда не задумывались, как живем, что делаем. Не выучишь урок и скоро об этом забудешь, получишь двойку, есть оправдание — некогда, не могу, не понимаю. Но ведь это только капелька по сравнению с тем, что преодолели вы. И если человек не может сделать самое простое, исправить двойку, то это уже не настоящий человек. Спасибо вам за вашу книгу. Мы постараемся быть такими же, как вы, — стойкими, правдивыми, мужественными.

На совете отряда мы решили принять вас в почетные пионеры отряда имени Александра Матросова. В отряде у нас 24 пионера, теперь будет 25. Примите этот галстук.

С пионерским приветом
пионеры 7-го класса Брилевская, Кухарева, Амерханова, Цаплин, Ермолаева, Рыбакова, Прищепов, Богданов, Краснов, Кухаренко, Ласский, Николаев и др., всего 28 подписей.
Витебская обл., Пальминка».
«Здравствуйте, Владислав Андреевич!

Мы, учащиеся 7-х классов, только что провели читательскую конференцию по вашей книге. Мы восприняли ее как гимн мужеству. Если бы вы знали, с каким увлечением читали вашу повесть. Сначала был только один экземпляр журнала «Юность», и мы всем классом оставались после уроков и читали. А когда достали еще несколько экземпляров, то стали перечитывать дома. Читали вашу книгу как раз тогда, когда на уроках литературы изучали роман Н. Островского «Как закалялась сталь». Мы сравнивали Павку Корчагина и Сергея Петрова. У них много общего, хоть они и люди разных поколений. Мы гордимся, что Сергей наш современник!

По поручению семиклассников
Жирихина Тоня, Омельченко Галя, Сидорин Юра, Попова Люся, Харькина Надя, Кузнецова Люба, Васюшкина Лида, Слепов Саша,
Рязанская обл., Путятино».
«Мы провели пионерский сбор, посвященный В. И. Ленину. На торжественной линейке мы приняли в пионеры достойных ребят. Там же, в торжественной обстановке, мы приняли и вас в почетные пионеры нашей дружины имени Героя Советского Союза Алексея Лукича Приказчикова. На линейке также принимали пионеров в комсомол. На днях мы получили письмо с автографами космонавтов.

Ваши пионеры.
Калужская обл., санат. «Восход».
«Нас, пионеров 3-го отряда, очень заинтересовала ваша судьба. Мы читали о Павке Корчагине, о молодогвардейцах, о Саше Чекалине, Павлике Морозове и думали, что сейчас нельзя совершить героический поступок. Мы ошиблись. Нас в отряде 16 человек, из них 13 мальчиков. Мы не знаем, как сложится судьба каждого из нас, но мы хотим быть похожими на вас. Пусть ваша дочь повяжет вам этот пионерский галстук.

Николаевская обл.,
с-з им. 22-го съезда КПСС».
«Дорогой Владислав Андреевич!

Извините, пожалуйста, что без вашего согласия приняли вас в почетные пионеры нашего отряда, но ребята так искренне обещали, что не подведут вас и будут примерно учиться, что пришлось разрешить им провести сбор и зачислить вас в списки почетных пионеров. Я уверена, что ребята будут учиться еще лучше.

В. М. Забажан,
г. Осиповичи Могилевской обл.».
Яркой весенней порой сорок четвертого года нас принимали в пионеры. Я никогда не забуду тот день. До конца войны нашим отцам предстояло еще одолеть дорогу длиною в год, и многим из нас суждено было стать сиротами, и еще не раз услышать холодящий кровь крик чьей-то мамы, и за несколько часов стать старше, не по годам, а по образу мыслей и по той тяжести мужских обязанностей, которые ложились на плечи.

В шеренге оборванных, истощенных деревенских школьников рядом со мной стоял Иван Жаворонков, с другого бока — Витя Дорофеев, и все мы с замершим от волнения и радости сердцем срывающимися голосами повторяли за своей старенькой учительницей, Матреной Филипповной, волшебные слова клятвы. Мы хотели быть достойными своих отцов, солдат Великой Отечественной. Каждый из нас был готов, мечтал об этом, взять в руки винтовку и стать на защиту своей Родины. Мы давали пионерскую клятву, как солдаты, получающие оружие и уходящие в свой первый бой. Не знаю, о чем думала тогда наша учительница, какие мысли волновали ее сердце, но вдруг мы заметили, что у нее в глазах блеснули слезы, когда, поздравляя нас, она каждого по очереди обняла и поцеловала в лоб. Ванятка Жаворонков хмурил глаза и тянул руку вверх.

— А галстуки нам когда выдадут?

— Ребята, галстуков пока нет. Их нет во всем районе. Но я думаю, что вы и без галстуков будете настоящими советскими пионерами.

— Какой он, галстук? — подтягивая сползающие штанишки, спросил Витя Дорофеев.

— Галстук, ребята, имеет форму треугольника и того же цвета, что и знамя нашей великой Родины. Это цвет крови рабочих и крестьян, погибших за наше с вами счастье, за свободу и независимость.

— Его всем можно носить? — опять спросил Ванятка.

— Когда окончится война, мы разобьем фашистского зверя в его логове, и наши ткацкие фабрики наткут в достаточном количестве красного полотна, каждому из вас будет торжественно повязан пионерский галстук. Подождите, ребятки, осталось немного.

Потом, мы гордо шагали по селу, босые и возбужденные, с холщовыми сумками через плечо, в которых болтались растрепанные тетрадки из коричневой газетной бумаги, исписанные между печатных строк сводок Совинформбюро жидкими самодельными чернилами. В тот же день я написал письмо отцу на фронт. Ломкими каракулями сообщал, что я уже совсем взрослый человек, пионер, что пусть он теперь не беспокоится о семье, потому как сын его уже верная и крепкая подмога в хозяйстве, а в конце, там, где следовали поклоны и приветы от многочисленной родни, робко приписал, что, мол, одна у меня нужда и забота — нет пионерского галстука и, может быть, там, на фронте, найдется случайно хоть маленький красный клочочек, и тогда будто бы счастью моему не будет конца и края.

Радости действительно не было границ. В небольшой бандероли, между двух совершенно чистых, с ослепительно белыми листками блокнотов, маковым цветом алел ровный, блестящий клочок ситца. Дня два или больше от меня не отступали толпы любопытных мальчишек и девчонок. Всем хотелось посмотреть настоящий пионерский галстук, а если посчастливится, то и потрогать его рукой. Большей знаменитости, чем я, в те дни на селе не было. От славы у меня слегка закружилась голова, и отметки по арифметике резко поползли вниз. Мам в ту пору не приглашали в школу для бесед, некогда им было так вплотную заниматься делами воспитания, да и сами мы отлично понимали все без лишних внушений. А философскую истину «что хорошо и что плохо» постигали в те военные годы уже в свои пять-семь лет.

После уроков меня пригласила к себе в комнату Матрена Филипповна и грустно сказала:

— Происходит какая-то несправедливость, Слава Титов. По арифметике у тебя посредственные отметки, а ты красуешься в пионерском галстуке. Я понимаю, тебе его прислал твой папа, но другие ребята чем хуже? Вот Коля Крутских или Федя Бредихин даже лучше? Они отличники. Может, мы дадим кому-нибудь из них поносить галстук, ну хотя бы на недельку? Как награду. А потом другой…

Я отвернулся и заплакал. Стыдно было оттого, что произошел этот разговор, и оттого, что плачу, и что, конечно, Матрена Филипповна права, и я чувствую это, но понять никак не могу, и как теперь буду писать следующее письмо отцу, как посмотрю в глаза маме и, вообще, как покажусь в селе без галстука.

Впервые в жизни я так горько, неутешно плакал. Учительница гладила мой рыжий чуб и уговаривала:

— Успокойся, Слава. Если тебе так жалко галстука для своих друзей, можешь не давать. Силой его снимать никто не будет. Обещаю о нашем разговоре никому не рассказывать. Успокойся, мальчик.

— А если папа узнает?

— Конечно, ему будет неприятно, что его сын перестал учить арифметику. Но тебе надо же быть мужчиной, в конце концов иметь мужество отвечать за свои поступки.

Галстук неделю носил Федор, потом Коля, затем моя однофамилица Валя Титова, и уже в пятой или шестой очереди он на неделю вернулся ко мне. Честное слово, он был теперь несравненно дороже.

— Папа, папа, эти галстуки будут мои, когда вырасту? — тормошит меня Татьянка.

— Нет, доченька, это мои галстуки. У меня еще никогда в жизни не было таких красивых, шелковых галстуков. Тебе мы купим другие.

* * *
«Дорогие Слава и Рита!

Извините, не могу официально Владислав Андреевич, Маргарита Петровна. Я ваш ровесник и хоть не шахтер, а рабочий, и у нас, так же как у вас, это не принято.

Наконец-то достал вашу повесть! Никогда не плакал, а тут… Жена, не понимая, смотрит как на полоумного, полуторагодовалая дочь заглядывает снизу вверх… Жена узнает все и просит читать вслух, а я не могу. «Мне же некогда самой читать!» — просит. В час ночи окончил, в четыре проснулся покурить, смотрю — сидит на кровати с вашей повестью жена и глаза на мокром месте.

Слава! Тебя сравнивают с Островским, Маресьевым, Ну, а с кем же еще тебя сравнить! С кем сравнить жену твою! Все это правильно, но вы сами по себе со своей биографией и в своем времени. Как все-таки силен духом русский человек! Как красив и в беде и в радости!

Рита! Дорогая ты наша современница. О тебе много сказано добрых слов. Но если бы ты знала, сколько людей завидуют тебе. Завидуют мужеству, верности, силе, красоте любви, всей жизни.

Знаю, вы очень заняты, у вас мало времени. Боюсь, что и письмо мое придет не вовремя. Но как бы там ни было, извините меня, я не мог не выразить вам своей благодарности и своего восхищения. Спасибо вам за вашу жизнь, за то, что живете рядом с нами и своей жизнью утверждаете великую человеческую красоту. Спасибо от рабочих нашей бригады, от всего цеха.

Дорогие друзья мои! Если случится быть в Ленинграде, заезжайте к нам. Наша комната — ваша комната. Приезжайте как домой.

Стафеевы, г. Ленинград».
Я сразу же написал им ответ.

«Дорогой Коля!

Шахтерское тебе спасибо за доброе, отзывчивое сердце. Мне еще не приходилось бывать в вашем прекрасном городе. Я много знаю о Ленинграде, и увидеть его воочию — моя давняя мечта. Сейчас мы получаем много писем со всех концов нашей необъятной Родины. Письма от ленинградцев отличаются от других своей теплотой, сердечностью, готовностью прийти на помощь. Наверное, это потому, что сам город испытал тяжесть потерь, познал великую силу человеческого братства, выстоял и победил. Даже по письмам мне становится ясно, что ленинградцы — это люди особого склада. И твое письмо еще одно тому свидетельство. Спасибо, дорогой. При случае я с радостью познакомлюсь с тобой и твоими друзьями. Мой дом в Ворошиловграде считай своим домом, моих друзей своими друзьями».

* * *
Телефон громко и протяжно звонит. Встаю из-за стола, нажимаю педаль, прислоняю ухо к стоящей на элегантной никелированной подставке трубке.

— Слушаю.

— 5-22-87?

— Да.

— Титова можно пригласить?

— Я вас слушаю.

— Ответьте Москве.

Трубка смолкла и зашуршала: «Москва, Москва… Ворошиловград…» На другом конце провода что-то не получалось.

Телефон с ножным управлением изобрели и изготовили комсомольцы завода имени Ленина под руководством своего боевого комсорга Лени Колосова.

— Кто у телефона? — прорезался голос в трубке.

— Титов.

— Здравствуйте, Владислав Андреевич!

— Здравствуйте.

— С вами говорит сотрудник «Литературной газеты» Мар Наум Иосифович, Как погода в городе?

— Что?

— Погода как, спрашиваю?

— Ничего погода. Хорошая погода.

— Тепло?

— Что?

— Тепло?

— Тепло. Без рубахи… то есть в рубашке ходить можно.

— Что вы говорите!

— Честное слово, можно…

— Вот такое дело, Владислав Андреевич… Мне поручено взять у вас интервью.

— Зачем?

— Видите ли… Читатель проявляет интерес к вашему творчеству и к вам как к писателю.

— Я еще не писатель.

— Это дело времени. И газета должна откликнуться, так сказать. Вы никуда не собираетесь уезжать?

— Нет.

— Вот и отлично. Тогда я с вашего позволения приеду к вам и задам несколько вопросов.

— Пожалуйста.

— Спасибо. Всего вам доброго.

Трубка щелкнула и умолкла. «О чем же это он собирается меня спрашивать? Интерес… Какой интерес? Борис Николаевич в послесловии уж так расписал… Куда больше! Всем все ясно. Корреспондент-то на квартиру, наверное, приедет. Боже мой! А у нас-то ни мебели, ни ковров. Вот опростоволосимся перед столичным человеком. Ковер придется у тети Гали занять. Тот, с оленями. Вид хоть покультурней будет».

…В комнату быстро вошел небольшого роста, с белой, как лунь, головой человек и, широко улыбнувшись, чуть хрипловатым голосом сказал:

— Ну и жарища у вас в Ворошиловграде! Как в тропиках! А в Москве еще снег лежит.

— Да ну?.. — удивился я, будто услышал о том, что Земля начала вращаться в обратную сторону.

— Что за адская машина? — спросил он, подойдя к электрической зажигалке.

— Леня Колосов… то есть его комсомольцы сделали, чтоб прикуривать. Ногой на кнопку, вот так, нажимаю, спираль накаляется, и — прикуривай.

— Ух ты! — удивился корреспондент и опять приветливо улыбнулся. — А без этой штуки как прикуривал?

— А вот так. — Я взял губами коробку, вытряс из нее на стол несколько спичек, зажал одну зубами и чиркнул о коробку. Горящую положил на край стола, взял сигарету и прикурил. При посторонних людях я никогда не пользуюсь этим способом, а тут будто кто-то подтолкнул, и получилось все быстро, даже с долей лихачества.

— Ну да! — удивленно сказал он и достал блокнот.

Мы провели с ним вместе несколько дней. Говорили о жизни, о литературе, о книгах, поэзии и прозе, о встречах и друзьях, о былом и планах на будущее. Вначале меня смущал его блокнот, в котором он что-то быстро-быстро строчил, а потом перестал замечать его, и беседы текли легко, свободно, как разговор двух давно знакомых людей. И в конце наших встреч я уже с недовольством смотрел на рогатых тети Галиных оленей, набычившихся со стены, будто пригласил их затем, чтобы они поддели ветвистыми рогами этого милого, приветливого человека. Зря я занимал ковер!

Потом он уехал в Москву, и через несколько дней в «Литературной газете» появилась большая статья со смутившим меня заголовком «След на земле». В самом начале статьи был дан мой подробный домашний адрес и, более того, номер квартирного телефона, того самого, что на ножном управлении. На другой же день мой тихий, ненадоедливый аппарат превратился в настоящего соловья-разбойника. Он звонил не переставая. Люди интересовались моим самочувствием и здоровьем, моими планами и проблемами, спрашивали, сколько лет мне, жене и дочке, где мои родители и далеко ли от меня живет теща, приглашали выступить и просились на прием ко мне, жаловались, что не могут получить квартиру, и делились радостью, что квартиру получили в центре с лифтом и мусоропроводом, приглашали на свадьбы, дни рождения, рассказывали полные драматизма истории (может, роман напишешь!) и предлагали тетради с дневниковыми записями, просили написать ходатайство о помиловании и требовали дописать повесть «Всем смертям назло…» до логического конца. Предлагали помощь, любовь, дружбу и даже руку и сердце. На другой день, после того как густой трагический бас предложил мне написать в соавторстве с ним трилогию о возмужавших юношах, я взвыл.

— Может, отключим? — осторожно предложила Рита.

— А если по делу… Москва или еще что.

И аппарат продолжал заливаться, как церковный колокол, созывающий к обедне. Прощай, спокойная работа! Он не давал не только сесть за стол, сосредоточиться и писать, но и отдохнуть, пообедать. Во мне назревало что-то непонятное. Надо было искать выход из создавшегося положения. Шахтеры — народ находчивый. Мне тоже хочется отнести себя к этой категории людей, и я тоже нашелся.

— Танечка, выручай! — подозвал я к себе дочь. — Будет звонить рот этот разбойник, ты поднимай трубочку и говори, что папы нет дома.

Она подняла на меня свои голубые глазенки и даже поперхнулась от удивления.

— Я понимаю, наверное, у тебя очень плохой папа, я заставляю тебя обманывать, но пойми, доченька, мне надо работать, писать, а он не дает.

— Но ведь ты же дома!

— Да, Танечка, я буду сидеть вот за этим столом, буду писать или читать, но ты говори, что меня нет, я уехал как будто, ушел…

— Куда уехал?

— Я никуда не уехал, я дома. Но ты, пожалуйста, говори, что меня нет.

— Папа, ты шпион, да?! — Она вся засияла и захлопала в ладошки. — Мой папа шпион! Мой папа шпион!

Резко зазвонил телефон. Таня остановилась и бросилась к трубке.

— Вот сейчас скажи, — заторопился я, — скажи, что меня нет дома.

— Да, да… — серьезно говорила в трубку дочь. — Холосо, холосо…

— Меня нет, меня нет, — шептал я.

— Да, да… — невозмутимо твердила Таня. — Он сказал, что его нет. Он уехал. — И положила трубку.

— Танечка, доченька, зачем же ты подвела меня? Что ты наделала? Кто звонил?

— Дядя из Москвы.

— Откуда?

— Из Москвы.

— О боже! Что он говорил!

— Сплашивал тебя. Но ты же показывал — тебя нет. Я вылучила тебя, да? Я у тебя умница, да? Ну, папа! Зачем ты надутый?

На другой день телефон мы выдворили в коридор и установили рядом с ним нечто вроде дежурного поста для Татьяны.

— Папы нет дома, и вообще его сегодня не будет! — сразу за звонком бодро разносилось по квартире.

Боже мой! Как ловко научил я ее врать! Было и смешно и неловко. Совсем непедагогично поступаю я с тобой, Татьяна. Но все-таки хоть и в борьбе с угрызениями совести, но работа потихоньку двигалась вперед.

Однажды Рита пошла к тете Гале, та по секрету сказала, что в универмаге дают очень красивый крепдешин, и Рита, чтобы не спускаться с третьего этажа на первый, решила воспользоваться телефонной связью и посоветоваться со мной, брать или не брать этот дефицитный крепдешин и хватит ли наших финансовых запасов. Набирает номер своего телефона и, не успев сказать слова, слышит звонкую, залихватскую скороговорку: «Папы нет дома!»

— Таня…

Но в трубке щелкнуло, разговор окончен. Какую маму не рассердит подобное поведение дочери? Она-то знает, что я сижу за столом и потею над своей рукописью. Рита повторно набирает номер и слышит уже раздраженную скороговорку: «Папы нет дома, его вообще не будет!»

Комната наша была тесноватой, гостей с каждым днем прибывало все больше и больше, и горсовет решил расширить нам жилплощадь. Квартиру мы получили в новом доме, еще пахнущем свежей побелкой и краской, но без телефона. К дому еще не успели подвести телефонный кабель. С телефонными номерами в городе, как и в любом растущем населенном пункте, трудно, и, чтоб мой номер не бездействовал, его решили отдать другому владельцу. И отдали…

Встречают меня в городе друзья и с хмурым видом заводят такой разговор:

— Ты что же это — зазнаться успел! Нос кверху дерешь! От народа, воспитавшего тебя, отворачиваешься. Нехорошо так! Не ожидали мы от тебя таких фортелей!

— Да вы толком объясните, в чем дело? — А у самого нехорошо на душе делается.

— Дара речи ты лишился, что ли! Боря вот с Генкой пытались тебя образумить, а ты рычишь в трубку, хрюкаешь, ну зверь зверем! Нечленораздельное что-то несешь.

Я рассмеялся. Очевидно, нового владельца моего телефона довели до такого состояния, что он лишился дара речи. Хотя Сашке Лебединскому он членораздельно заявил, мол, покажи ты мне этого Титова — я не знаю, что с ним сделаю! Он мне всю жизнь исковеркал своим проклятым телефоном. Я три года на очереди стоял. И что же получается?! Психом стал. Таблетки от бессонницы глотаю, заикаться начал, вот с-с-с-слышш-ш-ш-шит-т-т-те! Через неделю он с проводами оторвал телефон от розетки, завернул его в черную тряпку и сдал на АТС. Вот что значит не установить вовремя дежурного поста около этого возмутителя спокойствия! А может, некого было поставить?

Дом наш кабелировали, и элегантный, подтянутый мужчина сам принес нам телефонный аппарат и широким жестом пригласил:

— Пользуйтесь на здоровье!

— А номер?

— Ваш прежний.

— О-о-о-о…

Телефон тут же зазвонил.

— Папа, тебя нет дома, да?! — метнулась к нему Таня.

— Нет, нет, дочка! Я дома.

— Как скучно… — сказала Татьянка и пошла к своим куклам.

«Уважаемый товарищ Титов!

(Хотя мне и не очень хочется вас уважать.) Где вы видели такую любовь, о которой написали в своей повести? Прежде чем браться за перо, не мешало бы внимательней присмотреться к жизни и ко времени. Но если бы вы присмотрелись и ничего не поняли в современной жизни, то, полистав макулатуру, которая выходит в последние годы из-под пера уважаемых писателей и поэтов, вы должны были бы понять, что галиматья, подобная вашей, уже переполнила рынок и давно никого не волнует. Вам бы надо родиться лет сто назад, тогда, может быть, вас бы поняли современники. Те, которые из святого чувства любви, когда оно еще было, становились к барьеру и стреляли в лоб друг другу… как настоящие мужчины. Ваша беда даже не в том, что вы не знаете о том, что все измельчало, а в том, что свято верите в честность, порядочность, чистоту и прочие лозунги моральных банкротов. Да бог с вами, ныне всяк по-своему добывает свой хлеб. Я не трус, но мне обрыдли всякие сборища ханжей, охотников обсудить и посудачить. Только поэтому не даю точного адреса.

Киев. Н. Ф.»
«Уважаемые Титовы!

Вышло так, что повесть «Всем смертям назло…» я только что прочитала. После первых же строчек я почувствовала, что будет рассказана судьба интересная, трагическая и несломленная. Сергея и Таню нельзя не понять, не принять их судьбу близко к сердцу, не восхититься их внутренней силой, красотой. Судьба нелегкая, но пусть вас не обидит, если скажу вам, что завидую. Особенно Тане. Простите, Таня (Маргарита), но мое письмо в большей мере адресовано вам. Я ставлю вас на свое место, как бы сейчас жили, поступали. К вам ежедневно приходят десятки писем, но, возможно, не все пишущие нуждаются в моральной поддержке, совете. Еще не прошло и пяти месяцев после смерти моего мужа, Емельянова Виктора Германовича. Ему едва исполнилось тридцать лет. Вместе прожили девять лет. Любили друг друга. Чтобы долго не доказывать это, приведу отрывок из статьи «Щедрость сердца», опубликованной в газете «Молодой ленинец» от 5 декабря 1966 года И. Новиковым. «У английского писателя Барстоу есть фраза: «Мы ищем как бы вторую половину самих себя, кого-то, кто придал бы нам цельность». О том, какая чудесная у них семья, как они несут через годы любовь, преданность, согласие, можно бы писать отдельно. О том, как они помогают друг другу в трудную минуту, как вместе, не жалея сил, здоровья, таланта, щедрости, помогают другим людям, нужно увидеть».

Мы были очень счастливы. Потом он заболел. Лечился во многих больницах, но болезни сердца еще так плохо лечат. Не знаю, чего бы я только не сделала, чтобы его вылечили. Но… не вышло «всем смертям назло». Я не могу прийти в себя. Нашей дочери четыре года. Она похожа на Витю. Я понимаю, что нужна ей. Хотя бы для того, чтобы научить ее любить отца, стать похожей на него. Он был необыкновенным человеком. Мне не хочется жить. От меня осталась половина, она кровоточит, и я не знаю, смогу ли начать новую жизнь. Теперь вы, Рита, понимаете, почему я завидую вам. Я испытала, как тяжело долгими месяцами ухаживать за прикованным к постели человеком. Но ведь больной — любимый, и есть надежда. А теперь мне снятся сны. В них всегда есть выход из безвыходного положения. А наяву опять пустота. Я очень любила свою работу, но сейчас что-то сломалось во мне, и я не нахожу в ней утешения, только усталость. Меня навещают друзья, а я жду, когда они уйдут, чтобы думать о Викторе. Он не умер. Его голос, его присутствие ощутимы, если думать о нем. Он мне снится ежедневно. Живой. А начнется день, и мне одиноко и холодно среди людей. Не знаю, зачем пишу вам. Ведь никто не даст мне сил и желания жить дальше.

г. Новосокольники».
Я не подбирал специально эти два письма, как может показаться. Они действительно лежали рядом в той пачке из 76 писем, что принесла Тимофеевна. Когда бывает грустно или подступает тоска, я перечитываю эти письма. Не знаю зачем, но перечитываю.

«Мы получили от вас письмо и фотографии. Очень вам благодарны. Нам все завидуют и не только в нашей школе, а и в других школах. Теперь разрешите отчитаться перед вами.

У нас в отряде сорок два ученика, все пионеры. За первую четверть три отличника. Это Люба Михайлицкая, Шура Коваленко и Неля Лученко. Восемь учеников учатся на «4» и «5». Мы принимали участие в выставке «Тебе, Великий Октябрь!» и получили грамоту. Дисциплина у нас в основном хорошая, отряд наш дружный, и мы обещаем не подвести вас. Нам очень стыдно, но в нашем классе есть пять мальчиков, которые не хотят учиться. Мы и дополнительно с ними остаемся, и убеждаем, что надо хорошо учиться, но они никого не слушают и позорят наш отряд. Что нам делать?

Вам передают большой привет выпускники нашей школы, которые начали с вами переписку, а потом передали нам все свои дела. Их класс был хорошим и дружным. У них было четыре медалиста. Многие из их класса поступили в институты и техникумы. Они часто навещают нас. Все смотрели ваши фотографии и читали письма. Нам написала письмо Наташа Крючкова, которая закончила школу с золотой медалью, а сейчас учится в г. Днепропетровске в медицинском институте. Вот что она пишет: «Я узнала, что ваш пионерский отряд носит имя Владислава Титова. Горячо поздравляю вас с этим событием. Вы должны быть достойны этого имени. Хорошо учитесь, занимайтесь интересными делами. Пусть в ваших сердцах горит пламенный пионерский огонек!» Наташа была нашей вожатой. Наши родители читают вашу книгу.

С пионерским приветом,
пионеры отряда им. В. Титова,
г. Глухов, Сумской обл., школа № 1».
* * *
В актовом зале школы № 37 города Ворошиловграда негде упасть яблоку. За столом, установленным на сцене, рядом со мной сидят директор школы и мои друзья Гена Коваленко, с которым я познакомился на заседании литературного кружка при Ворошиловградском отделении Союза писателей СССР, и Иван Игнатов (с Иваном меня связывает крепкая многолетняя дружба). Мы вместе поступали в горный техникум, в одном полку и в одной эскадрилье служили в армии, в один день демобилизовались, в одной группе оканчивали техникум, и наши койки в студенческом общежитии стояли рядом. Потом судьба разбросала нас по разным шахтам и вот через несколько лет свела в одном городе. Иван женат, растит дочь, сам работает на шахте. Я вижу, как неловко чувствует он себя в этой непривычной обстановке и роли, но поделать ничего не может. Пойти на встречу со школьниками пригласил его я. А разве мог Иван отказаться! И вот сидит, потеет и не знает, куда спрятать свои большие, в тонких синих шахтерских шрамах руки. Потею и я. Иван достает платок и дрожащей рукой вытирает мне лоб.

— Ты чего трясешься? — шепчу на ухо.

— Жарко очень.

— Выступишь? — спрашиваю.

— Ты что! — У него от испуга округляются глаза, он подозрительно смотрит на меня и слегка отодвигается.

Читательская конференция в самом разгаре. Оборачиваясь к столу президиума, бойкая черноглазая девчушка лет четырнадцати увлеченно пересказывает мне содержание повести. Я делаю вид, что впервые слышу все это, и незаметно для самого себя начинаю поддакивать ей, согласно кивая головой. Память у школьницы оказалась хорошей, и, подстегиваемая моим активным участием, она пересказали почти всю основную сюжетную линию, собралась было уходить со сцены, но у самого края остановилась и всплеснула руками.

— Ой, а про Егорыча-то я забыла!

— Про Егорыча кто-нибудь другой расскажет. Садись, Светлана, — сказал директор.

Про Егорыча мне рассказал рыжий, вихрастый паренек с большими голубыми глазами и крупными веснушками по всему лицу. О докторе Кузнецове поведала высокая, полная девочка с белыми вьющимися волосами. Потом попросили выступить Ивана. Он было попробовал отнекнуться, но в зале грохнули такие аплодисменты, что он, как ужаленный, вскочил со стула и замер по стойке «смирно». Я посмотрел на своего друга. Лицо его было несчастным.

— Ну, что я могу вам рассказать? — каким-то заунывным, тоскливым голосом спросил он и покраснел, как вареный рак.

Запинаясь и сбиваясь, он рассказал о трудностях армейской жизни, о солдатской дружбе и взаимовыручке.

— Ну, что я могу вам рассказать? — опять спросил он и попытался сесть.

— Еще, еще! — закричали школьники и зааплодировали.

Иван поднялся, повторил свой вопрос и рассказал о веселой студенческой жизни и о том, как покупали колбасу не на вес, а на сантиметры, потому что так легче делить (приложил линейку, три сантиметра тебе, три мне!), как ходили на танцы, и в заключение о том, как работали над дипломными проектами и в самый последний день, накануне защиты, я нечаянно залил чернилами его самый большой и самый главный чертеж. Иван вошел во вкус, уже не краснел и не запинался, с лица ушло страдальческое выражение.

— Потом мы со Славкой двое суток чертеж чертили заново, а чтоб не уснуть ночью, употребляли какую-то микстуру, которую нам дали знакомые девушки из аптеки. Чертеж получился еще лучше, потому что чертили его в четыре руки. Защитились мы оба на «отлично». Ну, что я могу вам рассказать? — И сел.

В зале опять грохнули аплодисменты. Иван встал и неловко раскланялся. Следующим выступил Геннадий. Густым, неторопливым басом он поведал ребятам о том, что литературная студия работает плодотворно и исправно. Налицо результат активной работы. Наш студиец Слава Титов напечатался в столичном журнале, во всеми уважаемой «Юности», тираж которой, как известно, превышает два миллиона. С раскрытым от удивления ртом я узнал о том, что скоро меня примут в члены Союза писателей СССР, потому что иначе и быть не может, в чем все студийцы уверены, и он, Генка, вместе со всеми надеется, что я с достоинством понесу почетное звание — советский писатель. Он так убежденно говорил обо всем этом, что можно было подумать: мое членство в Союзе писателей дело решенное или, по крайней мере, он, Коваленко, — полномочный представитель или даже председатель приемной комиссии.

— Пожелаем же молодому талантливому прозаику новых успехов в творчестве! — на повышенной ноте заключил Генка и, зверски подмигнув директору, сел.

Желающих выступить больше не было, и слово предоставили мне.

— Ну что могу вам рассказать? — как-то само собой вырвалось у меня, я удивился этому и замолк.

Зал тоже молчал, уставившись на меня стаей любопытных, ожидающих глаз. И в наступившей тишине перед моим мысленным взором вдруг возникла наша старая, покосившаяся сельская школа, неровный ряд ободранных парт и за ними мы, босые, полуголодные Мальчишки суровой военной поры. Ранее намеченный план выступления полетел ко всем чертям.

Я рассказал о той суровой поре, о том, как делали из сажи и свеклы чернила, как писали перьями, выдранными из петушиных хвостов, на серой оберточной бумаге или на газете между строк, носили по очереди один-единственный на всю школу пионерский галстук, о том, как первым нашим пионерским поручением было: переписать единственный изорванный букварь и подарить переписанные учебники первоклассникам.

Я говорил о том, что незабываемым ощущением, оставшимся с детства, было ощущение голода: нам всегда хотелось есть. Нам даже казалось, что голод — это постоянное и нормальное состояние человека. Что так было, так есть и так будет всегда.

— И сейчас, когда с той поры прошло много лет, когда за спиной остались прожитые годы, я с чувством величайшей благодарности вспоминаю своих первых учителей, которые в тяжкую пору войны, в тех холодных, нетопленых классах, сумели воспитать в нас, оборванных деревенских сорванцах, великое чувство — неистребимую любовь к жизни, радость труда, стойкость в преодолении невзгод. Многие из учителей уже ушли из жизни. Но всем тем добрым и хорошим, что есть у нас, мы обязаны им. И если после нас на земле останется добрый след, то это и их след, это продолжение их жизни. В добрых делах они всегда с нами, всегда живы…

Конференция длилась уже четвертый час, пора было бы заканчивать, но лес ребячьих рук не редел. Их интересовало все. Как пишу, ем, что люблю и что ненавижу, что читаю и сколько отдыхаю, знаю ли наизусть Есенина и что я думаю о современной молодежи, как понимаю подвиг, что такое мужество и с чего начинать, чтобы стать смелым и выносливым. Иван то и дело вытирал мне лоб, хмурился, что-то недовольно бурчал себе под нос, всем видом показывал — пора кончать.

— А как вы создали образ Кузнецова? С кого вы его списывали?

— В донецкой клинике имени Калинина и сейчас работает замечательный человек, хирург Григорий Васильевич Бондарь. Видите, я изменил только фамилию. В основу образа Кузнецова взят он. Хотя, конечно, некоторые черты характера я взял и от других врачей, которых хорошо знаю. В прошлом году Григорий Васильевич был у нас в городе на симпозиуме хирургов. С ним вместе приезжал доктор Стукало. Помните в повести? Григорий Васильевич уже кандидат медицинских наук, на симпозиуме сделал очень интересный доклад. Во время перерыва мы вошли в зал, и я сразу узнал его. Он стоял у окна и курил. Такими глубокими затяжками, с удовольствием и даже с каким-то облегчением выпускал изо рта густое облако дыма. «Григорий Васильевич!» — хотел крикнуть я, но что-то сдавило мне горло, и я не смог выговорить слова. Мы с Ритой отошли в угол, успокоились, потом вручили Татьяне букет цветов, показали дядю, которому надо отдать их. «От кого?» — удивился он, поднял глаза и увидел меня. Потом долго тискал нас с Ритой и Таней в объятиях, что-то расспрашивал, а я стоял молча и смотрел на него широко раскрытыми глазами. Вокруг образовалась толпа, подошел Стукало и объяснил коллегам, что здесь, в Ворошиловграде, хирург Бондарь встретил своего бывшего пациента. Мы долго беседовали с Григорием Васильевичем, я признался ему, что пишу и что написанное, может быть, увидит свет. Доктор был очень рад за нас, восторгался Татьянкой, расспрашивал о житье-бытье, мы уговаривали его пойти к нам в гости, но жесткий регламент симпозиума не позволил ему сделать это. Я верю, что у нас еще будет возможность встретиться с этим замечательным человеком.

— Есть ли в жизни прототип образа Егорыча?

— На такие вопросы легко и вместе с тем трудно отвечать. Литература — это сложное искусство. Искусство, которое призвано отражать жизнь. Но это отражение не может быть каким-то зеркальным или точным, как на фотографии. Все то, о чем пишет писатель, должно пройти через все органы чувств, перегореть на сердце, затронуть весь жизненный опыт. Иначе писатель рискует очень многим. Он рискует остаться не понятым читателями. И если он сам не взволнован тем образом, или тем событием, о котором пишет, вряд ли это произведение взволнует читателя. Я очень долго и трудно работал над образом Егорыча. В жизни случилось так, что человек, с которого я списывал основные черты Егорыча, тяжело больным остался в клинике, после того как я выписался домой. Он умер два месяца спустя. По сюжету повести мне очень нужно было, чтобы Сергей видел эту смерть, еще острее бы понял цену жизни, чтобы потеря близкого человека встряхнула его, заставила задуматься. В жизни оно так и случилось. Но времени на это потрачено значительно больше. В книге я не мог затягивать действие и чуть погрешил против истины. Заставил умереть своего друга на несколько месяцев раньше. Я долго мучился от этого. Мне снились сны, и в них был Егорыч, он укоризненно качал головой и говорил: «Эх ты! А еще другом считался. Я для тебя ничего не жалел. А ты… Зачем убил меня раньше времени?» Я вскакивал с постели в холодном поту, зубами рвал черновики, писал другую ситуацию, где Егорыч остается жить, мы выписываемся из больницы, прощаемся с больными, едем вместе в поезде. Но проходил день-другой, и я понимал, что эта ситуация ложна по своей сути, затянута и никуда не годится. И опять Сергей крался вдоль стены к палате Егорыча, и опять встречал тело, и опять взрывался в отчаянном, полном тоски и боли крике. А ночью вновь приходил Егорыч и укорял меня. Это длилось долго и, честно скажу, было нелегко. Но, например, лицо Егорыча я списал с другого человека, тоже лежавшего со мной в одной палате. Историю, которую Егорыч рассказывает Сергею, я позаимствовал у третьего больного, тоже очень умного, мужественного и доброго человека. Теперь сами судите, есть прототип или нет.

— А записка с согласием на пересадку?..

— Записка была.

С читательской конференции мы вернулись домой в первом часу ночи. Таня спала в своей кроватке, широки разбросав руки, и чему-то улыбалась во сне. Скоро наступит и твой срок задавать мне вопросы. Сколько их будет у тебя, твоих «почему»? Простых и сложных.

«Уважаемый товарищ Титов!

В последнее время много шумят о вашей повести и судьбе. Ну а если шумят, значит, кому-то это надо. Позвольте не поверить ни вам, ни пропаганде. У меня нет ноги и левой кисти. Все прелести инвалидской жизни испытал, меня агитировать не надо. Я сам могу. Хотел поступить в институт — от ворот поворот! Калек не берем. Пошел устраиваться на работу, под то место коленом получил. А пенсия-то с гулькин нос. Думаю иногда, лучше бы у меня желудка не было, чем руки и ноги, есть бы не хотелось. О гуманизме, людском участии, думаю, писать не надо. Всего этого не было, нет и не будет. Одна мразь и беспросветное скотство.

Вся жизнь идет в дремучей лжи. Все настолько погрязли в ней, что уже не замечают, зачем лгут. Лжем ближнему, лжем дальнему, лжем друг другу без зазрения совести. Жить гадко. Всадил бы себе пулю в лоб, да трус, наверное. Да и доставлять радость своей смертью ползучим гадам не хочу.

Олег, г. Керчь».

«Ваша повесть очень затронула меня, т. к. в ней показана почти вся моя жизнь. Я тоже без обеих рук. Вам было тяжелей. Вы испытали жизнь здорового человека. Мне несколько легче — я входил в жизнь уже без рук. Тяжело, конечно. Я не жалуюсь, а хочу поделиться с вами своими думами, ведь вы поймете меня лучше других.

В возрасте восемь лет (сейчас мне девятнадцать) я попал в комбайн и стал инвалидом. Возможно, мне не ходить бы больше по земле, но людская доброта спасла меня. А раз так, то надо жить и добиваться своей цели. Мне очень помог Я. Е. Берлин. Может, вы знаете его? Он живет в Москве. У него много друзей. Многие люди обязаны ему жизнью. Около десяти лет нас связывает крепкая дружба. Только с его помощью я полюбил жизнь, понял ее цену. Я уже несколько раз протезировался в Ленинграде, но на короткие культи невозможно сделать рабочие протезы. Мне сделали сложную операцию — удлинение. После этого я уже могу кое-что делать. В прошлом году мне в протез вставили приспособление, которое очень помогает. Писать протезом еще невозможно, но думаю, что я все-таки научусь. В прошлом году я окончил 11 классов (пишу, как и вы, зубами). Еще в школе писал заметки в газету, а сейчас серьезно думаю над профессией газетчика. В Чите два вуза, педагогический и медицинский. Я пошел в первый, проучился год и понял, что учитель — это профессия не для меня. После окончания сессии переведусь в Иркутск на факультет журналистики. Сердечный привет вашей жене. Я восхищаюсь ее настоящим, любящим сердцем.

Чита. Алексей Луканин».

Где ты сейчас, Алексей? Мы обменялись несколькими письмами. Ты делился своими успехами. Я был очень рад им. Верю, место свое в жизни ты найдешь. Откликнись, дорогой, я буду очень рад.

«Пишет вам убитая горем девушка Тамара Чумак. Я хочу задать вам несколько вопросов, но сначала напишу о себе. Мне скоро исполнится двадцать лет. Девять лет я прикована к постели. До 11 лет я ходила сама. Потом болезнь прогрессировала, и я не стала ходить. Неоднократно лечилась в больнице, почти год была в гипсе, потом мне изготовили аппараты, и начала учиться ходить. Ходить я не научилась; по-видимому, не хватало силы воли (а то, что передвигаюсь еле-еле по комнате с помощью аппаратов и костылей, ходьбой не считаю). Помню, когда мне было лет двенадцать, один врач сказал: «Наша медицина с каждым годом идет все вперед и вперед, и настанет тот час, когда и твоя болезнь будет излечима». Сколько лет прошло, а врачи по-прежнему утверждают, что болезнь моя неизлечима. Мне говорят: не отчаивайся, борись с болезнью. Но как тут не будешь отчаиваться, если болезнь прогрессирует. Иногда лежу и думаю: что ждет меня впереди? Как жить? Бывают минуты, когда вообще жить не хочется. Ну какой от меня толк, какая польза людям? Чем я могу быть полезна? Никакими талантами я не одарена. Кругом бурлит жизнь, каждый человек к чему-то стремится, что-то делает, в космос ведь полетели, а что же мне на этой земле? Как мне жить, подскажите.

Ворошиловградская обл.».

«Дорогие Слава и Рита!

Надо же такому случиться, что твоя судьба, Слава, и моя очень похожи. Трудно ответить, есть ли разница в наших судьбах. Но о себе позже. Первое слово мне хочется сказать дорогой, необыкновенной Рите Петровне. То, что сделала ты, — это настоящий подвиг, подвиг великой любви и преданности.

Слава, правильно ты сделал, что не пал духом. Нашел свое место в жизни, работу, имеешь семью. А что еще нужно человеку? Что ж делать, если так случилось. Надо крепиться. Я знаю, что самая интересная жизнь — трудная. Я лично не представляю, что такое легко, и, наверное, не буду представлять. При одной мысли, что я жива, — я счастлива.

Очень давно, на заре своей юности, в шестнадцать лет, я осталась без обеих ног выше колен и правой руки выше локтя. Это тоже страшно. Но тебе, было 25, а мне 16. У тебя был опыт жизни за плечами, а у меня ровно шестнадцать лет, и больше ничего.

Полтора года больницы, и почти никто не верил, что я останусь жить. Через каждые пять минут в первые дни звонили и спрашивали: жива ли? Но мне очень хотелось жить. И я выжила. Пришлось начинать все сначала. Читать, писать, ходить, говорить. Ничего не умела делать. Жизнь заставила — научилась всему. Поступила в Усманский финансово-экономический техникум, хотя мне и не разрешали. Инвалид первой группы… Но я настаивала и доказала, что смогу учиться, смогу работать. Слово сдержала. Техникум закончила с «отличием» и теперь работаю, уже шесть лет, в своем родном колхозе бухгалтером механизации. На третьем курсе вышла замуж за однокурсника. Родила дочь, Иринку. Потом свекровь заявила: моему сыну не нужна такая жена! Муж сказал мне: езжай домой, а я приеду после, я женился не для того, чтобы расходиться. Но не приехал. Струсил.

Живем вдвоем с дочкой. Она каждый день в садик, я на работу. Вечером вместе. Дома я все делаю сама, без посторонней помощи. Стираю, готовлю, шью, вышиваю, глажу. На работе от других не отстаю. Все привыкли и даже не замечают, что я инвалид. Это очень радует меня.

Живем мы с Иринкой в большой красивой станице, где много зелени, садов. Асфальтированные дороги, тротуары, большой Дворец культуры, школа, детский садик на 140 мест, столовая, дома добротные, кирпичные. Колхоз наш богатый. Но в этом году мы пострадали. Обрушилась на нас пыльная буря и выдула все посевы пшеницы. Пришлось пересевать. Грустно нам от этого.

Меня никогда не покидает желание жить. Жить, много работать, радоваться солнцу, зелени, хлебам. Жизнь сложная и порой трудная штука, но ведь на то она и жизнь. Я приветствую вас, дорогие мои люди! Живите, здравствуйте, жизнь прекрасна!

Нина Куварзина, Иринка.
Краснодарский край».

«Извините меня, но мне так нужен ваш совет. Жизнь калит человека, отбрасывает слабовольных, непригодных, неприспособленных. Это я чувствую по себе. И кто из меня получится, не знаю. Может быть, мелочное, жалкое существо, грубое и нервное? Прошлой осенью я по обыкновению приехала к себе на родину, в станицу, к маме. Она живет со своими двумя сестрами и работает учительницей в сельской школе. Я не могу быть одна, люблю людей, общества интересных товарищей. Познакомилась с Резо. Он много рассказывал мне о Тбилиси, о Грузии, пел грузинские песни. Мама с первого же раза запретила мне встречаться с Резо. «Почему?» — спрашивала я. «Ты уедешь, а обо мне что люди будут говорить! — отвечала она. — А вдруг он женат?» — «Но у меня с ним чисто товарищеские отношения». Мама отказывалась понимать меня. Мне 29 лет, окончила институт, работаю инженером на заводе, неудачно вышла замуж, не поняли друг друга и разошлись. Мне хочется начать новую жизнь, честную, открытую, счастливую. Почему родная мать не хочет понять этого? Из станицы я уехала, ни с кем не простившись. Тетя написала мне по этому поводу бранное письмо и приказывала немедленно извиниться перед мамой. Что вы посоветуете предпринять в этой ситуации? Правильно я поступила или нет?

Л. Шкарутова, г. Бахчисарай».

«Дорогой Владислав Титов!

Не знаю, правильно ли я поступаю, что пишу вам, но иначе я не могу. Спасибо вам, дорогой Владислав (извините, не знаю вашего отчества), за то, что благодаря вашей книге я поборола в себе меланхолию, грустное отношение к окружающему миру. Мне восемнадцать лет. Учусь в десятом классе. Судьба у меня нелегкая. В три годика случилось несчастье, и с тех пор больницы, больницы… Правую руку удалось спасти, а левую… Мальчишки смеются: «Смотрите, у нее одна рука короче другой! Она не может поднять руку для пионерского салюта!» А как бесило меня, когда в глазах людей видела жалость. Жить не хотелось. У меня не было друзей. Одна изо дня в день. Наверное, это самое страшное. Мне трудно вспоминать те дни, трудно потому, что все, что было, ушло в прошлое. Я начинаю другую жизнь. Это вы помогли мне в этом. Что мой недуг по сравнению с вашим? Мне стыдно. Вам в сто, двести раз было труднее, и вы выстояли. Теперь я ничего не боюсь, я знаю, что найду свое место в жизни и не буду обузой своей милой мамочке. Верю, что не пропаду. Спасибо вам за эту веру.

Надя У., Калинин».

«Я не смогла написать вам сразу, как только прочитала повесть, хотя и очень хотела. Я не знаю, что мне делать. Окончив восемь классов, приехала в г. Уфу продолжить учебу. Отец мой умер, мама неизлечимо больна. Я остановилась у тети. У нее трехкомнатная квартира на троих. Сначала все было хорошо. Потом я стала замечать, как тетя с дядей ругаются между собой, со мной не разговаривают. Их маленькая дочка стала дразнить меня «бездомной». Мне очень трудно жить, я никому до сих пор не рассказывала об этом, даже маме. Не хотелось расстраивать ее. Как вести себя в таком случае? Что мне делать? Уйти от них или примириться с такой жизнью? Если уйти, то куда? Мне очень трудно. Посоветуйте что-нибудь.

Надя А., г. Уфа».

Письма… Они — как люди. Одни входят в дом тихо, незаметно, скромно, другие врываются с шумом, болью, вопросами. А ведь маленьких вопросов и проблем не бывает. Все относительно. И слезы, которые бегут от обиды, от неустроенности жизни, от полученной двойки, одинаково солоны и горьки.

«Дорогие супруги Титовы!

Я не могу выразить того, что чувствовала, когда прочитала повесть. Проглотила ее, не разжевывая, а когда опомнилась, был уже конец и послесловие Бориса Полевого как удар грома, как комок, перехвативший горло поперек. Я преклоняюсь перед вами. Мне 26 лет, имею сына и второго мужа. Порой кажется, что прожила уже полжизни. И ведь обидно, что люди по недомыслию или другим причинам отравляют жизнь себе и близким. Первый раз я вышла замуж в двадцать лет. Все было в радужном цвете, и казалось, что весь мир так же счастлив. А потом, потом все изменилось. Он стал приходить домой пьяным, посыпались угрозы, оскорбления, унижения. Всеми силами пыталась уговорить его, образумить, не тут-то было. А тут ребенок родился. Сын. Вадька. Муж пил и стал избивать меня. Я ушла. Потеряла всякую веру в любовь, чистоту отношений и прочее. И когда повстречала на своем пути другого человека, относилась к нему с крайним недоверием. Этим причинила много страданий и себе и ему. Он моложе меня. А мне нужен был не только муж, но и отец для ребенка. Решила, что не имею на этого человека права и не буду встречаться. Я не видела его несколько дней, а когда встретилась, поняла, что люблю и не просто люблю, а жить без него не могу. Скоро я стала его женой. И опять казалось — весь мир счастлив. Но горе ютилось рядом. Мы не ужились с его матерью и ушли на квартиру. Будто бы вновь все наладилось. Но в нашей семье что-то уже изменилось. А скоро повторилось прошлое. Муж стал приходить пьяным, и опять оскорбления, унижения. Я не узнавала его. Ласковый, обходительный, трезвый человек превращался в зверя. У меня уже нет сил бороться с этим. Все повторяется. Что мне делать? Посоветуйте, как спасти человека, семью?

Тув. АССР, г. Кызыл, Галина Г.».

«Здравствуй, дорогой Владислав!

С чувством глубокого уважения шлю тебе чистосердечный привет от себя, березовых рощ и перелесков, голубых озер и седого Днепра, от героической земли смоленской. Извини за беспокойство, но я давно собирался тебе написать и все не решался. Надеялся, что могу обменяться личными автографами на книжках, но… И вот, услышав по радио твой голос и кусочек из новой работы, рискнул написать коллеге по перу.

Случилось так, что когда я поставил последнюю точку на черновике первой рукописи, смоленское издательство закрыли. Естественно, моя рукопись «Соловьи Приднепровья» объемом пятнадцать печатных листов вернулась назад. Это повесть о жизни деревни шестидесятых годов. Нашим смоленским отделением Союза писателей она была одобрена, но в Москве нашли причины отказать в публикации. Но, как говорится, я не опустил руки и продолжал работать над второй повестью о красных следопытах и людях, которые погибли, защищая наш край в 1941 году. И эта рукопись одобрена нашим СП, но ее мне тоже вернули из издательства. Обе рукописи лежат в столе, так же как и сам я лежу вот уже четырнадцать лет из тридцати четырех.

Не пугайся, друг! Я не буду жаловаться на свою планиду. Главное же, это не зря прожить. Ведь я для чего-то рождался на свет! Неужели эти четырнадцать лет я переживал адовы муки для того, чтобы теперь умереть?

Помнишь, твой Серега бежал к железнодорожному полотну? Уверен, что ты прочитал Амлинского «Жизнь Эрнста Шаталова». Эрнст подбирался к окну. Испытал это и я, но пистолет дал осечку. На второй заход не хватило сил. А скорее всего струсил. После такой щекотки в черепке, видимо, включаются какие-то новые клетки, которые заставляют искать выход, чтобы не существовать, а жить. Если можно, разреши, я пришлю тебе свои рукописи. Я уверен, что ты не покривишь душой и скажешь то, чего они заслуживают. Твой суд будет самым справедливым в этом мире. Пойми меня правильно. Жить без надежды и цели в моем положении бесполезно. Все время лежу, иногда, когда чуть-чуть терпимо, сижу. Тогда из окна видны кусок неба и ломоть улицы.

г. Ярцево, Анатолий Ш.».

«Я не нахожу слов, чтобы передать вам чувство искренней благодарности и восхищения. Обещаю, что буду стараться делать все, чтобы найти свое место в жизни и быть полезной людям.

Мне двадцать лет, ровно столько, сколько было вашей Тане. Уже пять лет я прикована к постели. Прикована навсегда, навек. Место в жизни… Нет надобности объяснять вам, что это значит для меня. Своей повестью и жизнью вы вселили надежду.

Альбина К., Ивановская обл.».

Нет, эти письма не пришли одно за другим, в одной пачке. Я нарочно подобрал их и расставил в таком порядке. Это из почты одной недели — 683 письма. Я не привожу здесь ответов, которые дал на все эти письма. И не потому, что ответы эти носят очень личный характер. Нет. Я приглашаю вас подумать над этими человеческими документами. Может быть, они откроют вам доселе неизвестную жизнь. И еще:

«В возрасте четырнадцати лет я заболел и после длительного пребывания в больнице на всю жизнь остался инвалидом. Передвигаюсь только с костылями. Некоторые люди смотрят на меня как на заморского зверька, а старушки ахают и крестятся. Временами рождается такое чувство, что ушел бы от людей, закрылся бы где-нибудь и никогда не встречался с ними. Ну а как без людей? Мне двадцать лет, начальную школу я закончил в своей деревне, и дальше надо было идти учиться в соседний поселок за сорок километров. В общежитие меня не приняли, в школу тоже не принимали. Мол, инвалидам не место в нормальной школе. Но после продолжительной тяжбы в роно и облоно в школу меня приняли. Жить пришлось на частной квартире, за километр от школы. С большими трудностями, но я закончил десять классов.

Поступил учиться в техникум, но заболел и закончить не смог. Выздоровев, решил устроиться на работу, но это оказалось не так просто. Везде я слышал: «Не можем, не имеем права брать инвалидов», «Иди в дом инвалидов, там тебе найдут дело». И все время приводили в пример Корчагина, Мересьева.

Поймите меня, я не хочу в дом инвалидов! Я хочу работать, иметь свою семью, жить свободным человеком. Только после восьми месяцев мытарств, когда газета «Новгородский комсомолец» опубликовала статью «Барьер равнодушия», мне предложили работу на полставки в библиотеке, Ничего не поделаешь, выбора нет, а жить-то нужно. Целый год дружил с девушкой, а она вышла за другого. У меня нет друзей, не успел ими обзавестись, все время по больницам, да и большинство людей таких, как я, обходят стороной. Как мне жить, посоветуйте, пожалуйста.

Володя Д., Новгородская обл.».

«Товарищ Титов!

Спасибо вам! Я хочу это сказать так, как бы сказал его вам Егорыч или кто другой из вашего произведения. В вашей повести я нашла то, что сама пережила и переживаю, ту физическую и моральную боль, которые так хорошо известны вам. У меня не все так хорошо получается, как хотелось бы. По сравнению с вашим мое несчастье небольшое, но всю жизнь пришлось перестраивать. Девочкой одиннадцати лет я пережила трагедию. Три года не поднималась с постели, была закована в гипс. Все эти и последующие годы продолжала учиться в школе, училась хорошо, неизменно избиралась комсоргом класса. По окончании десяти классов решила поступить в Благовещенский медицинский институт, потому что с медициной была знакома уже десять лет и не как-нибудь, а на своей шкуре практику познавала. Но в приемной комиссии «полюбовались» моей ногой и сказали, что принять меня не могут. Это меня очень морально надломило. Но на следующий год поступила в университет на биологический факультет, думаю, что хоть как-то буду связана с медициной. Вышла замуж. Родила на свой страх и риск. Мальчишке моему уже пять лет. Вот так и живу. Еще раз спасибо за повесть. Верю, она многим поможет обрести себя.

Варя Е., г. Якутск».

«В пятом классе меня посадили за одну парту с мальчишкой. Мы оба были отличники, быстро нашли общий язык, после уроков шли вместе домой, вместе готовили-уроки, читали книги. Он увлекался марками, я открытками с артистами. На зимних каникулах мы ездили в Одессу, Севастополь, в Москву и еще больше сдружились. Мы ведь уже взрослые, сейчас учимся в восьмом классе. О нашей дружбе узнали одноклассники и стали подсмеиваться над нами. С тех пор его словно подменили. Он перестал со мной здороваться, не замечает меня. Что случилось с ним? Я вижу, что теряю верного друга, но поделать ничего не могу. Мне сейчас так тяжело. Ответьте мне, что же мне делать? Не считайте меня глупой девчонкой, ведь это так серьезно, особенно в нашем возрасте.

Оля С., г. Саратов».

«Здравствуйте, Владислав Андреевич!

Это опять пишу вам я, Галя Б. Во-первых, хочу поблагодарить вас за ваше письмо. Получив его, я была очень рада и осталась довольна ответами. Особенно запало в памяти: зри в корень! Внешнее часто обманчиво. Не хотела отнимать у вас время, но снова пишу. Вы писали, что людям нужно верить, что без этой веры можно зачахнуть. Я сама знаю, что людям нужно верить, иначе и тебе никто не поверит. Вот какая история: дружила я с парнем, он говорил мне разные слова, я не верила, он злился, убеждал, спрашивал, почему не верю. Когда-то давно у меня была неудачная любовь. Тогда мне тоже говорились такие же слова. И все оказалось ложью. Ложь поджидала меня и на этот раз. Он уехал и даже не ответил ни на одно из моих писем. Мы живем с девушками в общежитии и часто спорим по этим вопросам, и всегда каждый остается при своем мнении. Тот, кто не обжегся в жизни, — верит, тот, кто обжегся, — не верит. Трудно нам разобраться в этом. Посоветуйте, пожалуйста.

Павлодарская обл., Чидерты».

«Чтобы вам было яснее, кто я, напишу сразу. Я Большакова Анна А. Работала кладовщиком в ЖКО, имею двух сыновей, есть муж, сейчас второй год на пенсии, получаю 36 рублей.

Не думайте, что я вас жалею. Нет. Я даже немного рассердилась, когда дочитывала повесть. Это что значит — бежать под поезд! Это что за слабость такая!

Недавно мне сделали трудную операцию на желудке. Врачи скрывают от меня, но разве можно так обмануть, чтобы совсем ничего не знать. Жить мне осталось мало. Часто говорят, что безвыходных положений нет, оказывается, есть… Никто никогда не видел, чтобы я плакала, и не увидит, наверное. Я завидую вам, я радуюсь вашему мужеству. Человек должен быть всегда человеком. Детей я воспитывала правильно, у них не будет повода сказать, когда меня не станет, что я была плохой матерью. Правда, они еще малы и, может, обидятся, что рано ушла от них, но это уж не моя вина. Старший мой сын, Павлушка, учится в седьмом классе, нынче вступил в комсомол, комсорг класса. И Саша хороший мальчик. Вы и ваша повесть нужны им, моим мальчикам. Спасибо вам за нее.

г. Еманжелинск».

«Вместе с героями вашей повести я страдал, боролся, побеждал. Я вновь пережил то, что мне пришлось пережить за четыре года болезни. И всегда, когда не было сил уже бороться, к тебе на выручку приходят люди. Чужие люди, которых не замечал, но которые были рядом с тобой. Жить второй раз не каждому дано, когда чувствуешь даже вкус воздуха и как-то по-особенному ощущаешь тепло солнечных лучей и видишь молодую зелень в утренней росе. Мы знаем с тобой это.

Твоя повесть написана кровью сердца. Не может так писать тот, кто не пережил всего этого сам. Как мне хочется некоторых равнодушных, бездушных заставить прочувствовать ее так, чтобы поняли вкус жизни, здоровья, счастья. Жизнь прекрасна! И то, что она действительно прекрасна, меня останавливало от всяких необдуманных шагов.

Когда я кончил читать повесть, первое, что пришло мне в голову, — это мысль, что книжка эта о настоящих людях. Без громких фраз и красивых слов. Все просто и в то же время сложно, как самая жизнь. И действительно, сколько хороших людей вокруг нас. Их искать не надо, они сами придут к тебе, случись беда или осложнения в жизни.

Виктор Уланкин, ЧИАССР, г. Грозный».

«Здравствуйте, Сережа!

Вы очень помогли мне. Я с детства почему-то не любила жизнь. Меня ничто не радовало. Может быть, это удивит вас, но так оно и было. Мне даже жить порой не хотелось. Сама не знаю, отчего у меня такое настроение. Может, потому, что у меня нет отца и было два отчима. Самое большое желание — иметь отца. Я не маленькая, мне уже двадцать семь лет, а вот желание это не проходит. Много несправедливостей пришлось увидеть в жизни. И негодяев много. Иногда думаешь: ну почему живет этот негодяй на свете, а мой папа погиб? Зачем он отдал свою жизнь? Ведь у него была я. Много думала, плакала, и шальные мысли лезли в голову.

Я работаю. Работа связана с воспитанием ребят. Совершенно по-другому взглянула я теперь, когда прочитала вашу повесть, и на свой труд, и на жизнь, и на ребят. Главное, я нужна им, понимаете, нужна, я вижу это по их глазенкам. А раньше не замечала этого. Мне хочется сделать для них что-то хорошее-хорошее, и я знаю теперь: это хорошее не пропадет даром, оно будет жить.

г. Тула, Галя О.».

«Мне восемнадцать лет, в прошлом году без троек я окончила на дому десять классов. Я плохо вижу, плохо владею руками. Я пережила и переживаю все то, что пережили вы в свое время. Выхожу ли я за ворота, еду ли в больницу — везде встречаю в глазах прохожих жалость и страх или шепот: «И чего путается под ногами!» Или вопрос: «Девочка! Почему ты так ходишь?» Или восклицание: «И зачем на свет рождаются вот такие!» Или: «Скорей бы бог тебя прибрал» и т. д. и т. п. Очень тяжело слышать такое, и не раз мною владела мысль свести последние счеты с жизнью и этим самым освободить родителей от такой обузы и каждый раз не решалась сделать это, потому что меня постоянно окружала забота моих преподавателей и одноклассников. Но после выпускного бала я пошла к железнодорожному полотну и опять вспомнила близких людей, родных и… Если у вас будет немного свободного времени, напишите мне.

С комсомольским приветом В.,
Московская обл.».

«Здравствуйте, Владислав!

Вам пишет врач-хирург. Дело в том, что моя профессия неожиданно столкнула меня с очень интересным и, я бы сказал, героическим человеком — Ириной Борисовной Триус. Вам, как многим другим, наверное, незнакомо это имя. Вот об этом я хочу написать, и не только об этом.

Ирине сейчас немногим более сорока лет. По профессии она инженер-путеец, после окончания института работала в одном из московских депо. Трагедия этой прекрасной женщины заключается в том, что тяжелая, неизлечимая болезнь костей таза вот уже семнадцать лет крепко-накрепко держит ее в постели. Это ее-то, слабую женщину? Ничуть не бывало! Подвиг этой маленькой и такой слабой на вид Ирины в том, что она Человек с большой буквы. Сильная духом и, несмотря на физические страдания, жадно любящая жизнь и людей. Когда с ней случилось несчастье и она не могла больше работать по своей специальности, Ирина, закованная на долгие годы в гипсовую кровать, через боль и муки нашла в себе силы закончить еще один институт, изучить несколько иностранных языков, заниматься с больными детьми и была общей любимицей большого и дружного коллектива больных и сотрудников отделения, в котором она лечилась. Многочисленные друзья помогли найти ей работу, которую она полюбила всей душой и которая составляет главный смысл ее жизни. С друзьями Ирине повезло, это они украшают ее жизнь, в трудную минуту помогают ее престарелым родителям (о которых, кстати, можно написать целую книгу), друзья являются тем мостиком, который крепко-накрепко связывает ее с жизнью всей страны. Для нее даже была устроена специальная передача по Центральному телевидению, и она как бы наяву побывала вновь в своем родном депо. Пионеры одной из московских школ вывезли ее прямо с кроватью в зимний подмосковный лес, и она снова увидела чудную нашу природу, которую так сильно любит.

Теперь о главном. Несколько лет назад Ирина Триус начала писать. Вначале это были небольшие статьи и очерки в газете, затем в 1965 году вышла ее первая книжка «Спасибо вам, люди». Я только закончил читать ее большую рукопись «Жить стоит», которая уже принята издательством.

Казалось бы, человек в несчастье получил довольно много, и это уже счастье. Но у Ирины есть еще одно качество. Я имею в виду активное служение и помощь людям, которые, как и она, попали в беду. На страницах печати и в частной переписке с многочисленными ее корреспондентами Ирина и ее друзья стараются обратить внимание общественного мнения на необходимость привлечения к общественно полезному труду инвалидов, особенно молодого возраста. В этом плане эта проблема приобретает социальное звучание. В своих статьях и книгах Ирина приводит многочисленные примеры молодых судеб, отчаявшихся в жизни и стоящих на грани ухода из нее, но которые нашли в себе силы вновь стать полноценными людьми благодаря учебе, привлечению их к труду и дружескому участию окружающих. Это очень важное и трудное дело.

Зачем я все это вам пишу? Я не буду говорить громких фраз о вас как о личности и о вашей повести. Мне нравится все. Поэтому я решил, если это возможно, помочь Ирине приобрести такого союзника, как вы, в ее благородном и очень нужном стремлении сделать всех людей счастливыми. Я пишу это вам, т. к. лучше вас вряд ли кто это поймет. Всего вам самого доброго!

Москва. Друянов Б.».

У Гёте есть слова: «Если есть что-нибудь более могущественное, чем судьба, это — мужество ее непоколебимо перенести».

Судьба и мужество… Об их вечном борении написано и сказано немало. Больше, наверное, чем о природе трусости. Но героический поступок — это все-таки не альтернатива трусливого поведения. Я вижу альтернативу в обычной человеческой порядочности, проявляющейся в самых сложных обстоятельствах. Поступать порядочно, поступать так, как требуют интересы дела, интересы коллектива, — в этой вовсе не героической, обыденной линии поведения и кроются, по-моему, истоки тех поступков, которые поражают нас своей обыденностью.

Иной раз мне хочется вместо ответа запечатать в конверт письмо одного читателя и послать его другому. Но что-то останавливало меня поступить подобным образом. Скорее всего в памяти повисло то самое первое письмо из этой подборки, дикое по своей циничности, ни во что не верящего, упавшего на самое дно человека, злое, оскорбительное для людского достоинства. Я боялся, а вдруг на то письмо, что пошлю озлобленному человеку, тот — нашедший мужество для борьбы — получит подобный циничный ответ. Много трудных минут, горьких раздумий принесло мне то письмо Олега Н. из Керчи. Как пойдет дальше по земле этот человек, душа которого почернела от озлобления, от трудной судьбы, сплошного разочарования и неверия? Я имею в виду не его физический недостаток, полученный в результате какой-то травмы. Вы убедились, что есть жизненные ситуации и посложней, чем у Олега. Какой след останется после него? Чем утешит он сам себя у того порога, за которым начнется небытие? Ведь не сможет же он сказать, что честно жил, боролся в меру сил, как подобает человеку, стремился к добру, непоколебимо нес судьбу и не опускался до скотского положения. Кто останется на земле, согретый его теплом, с доброй памятью и благодарностью? Никому не надо доказывать, что любому инвалиду жить значительно сложней и трудней, чем здоровому человеку. Из этого следует, что каждый должен быть хотя бы чуть-чуть мужественнее любого смертного, чуть-чуть настойчивей в достижении намеченной цели; если хотите, сильней, устойчивее от всевозможных соблазнов.

На заре Советской власти наше законодательство, очевидно, не имело необходимых данных о жизни инвалидов (да и откуда знать! В царской России они были предоставлены самим себе, нищенствовали и бродяжничали) да и достаточными средствами молодая республика не располагала, и получилось так, что некоторая категория инвалидов не располагает пенсией, обеспечивающей прожиточный минимум. При Советской власти появилась новая группа инвалидов — инвалиды Великой Отечественной войны. Не все решено и с ними, но инвалиды труда и особенно детства живут в более неблагоприятных условиях. Частичное решение этой проблемы предлагает И. Триус, о ней же пишет в своем письме доктор Друянов. У нас в стране существует широкая сеть благоустроенных домов инвалидов. Но как, скажите на милость, жить и работать в нем пятнадцати — двадцатилетнему парню, как, скажите пожалуйста, оторвать его от семьи, близких, друзей, от привычной обстановки (что очень важно для любого инвалида), от родных мест? Не проще ли сделать так, как предлагает Триус? Ведь даже человека, навсегда прикованного к постели, можно обучить какому-либо посильному ремеслу и приобщить его тем самым к тем задачам, которые решает весь наш народ. И дело даже не в том, что человек получит дополнительный источник существования (что само по себе тоже важно), у него появится цель жизни, он не будет чувствовать себя лишним, обузой для родных и общества, инвалид может жить полнокровной трудовой жизнью.

О важности этого вопроса, о срочной необходимости его решения, я думаю, не требуется дополнительных доказательств, хотя в Министерстве социального обеспечения они, очевидно, нужны.

В конце 1966 года меня познакомили с Леней Колосовым — высоким жизнерадостным парнем, комсоргом завода имени Ленина (теперь Леня работает парторгом). Однажды он видел, как я, зажав в зубах карандаш, писал. Леня долго ходил по комнате, цепляясь головой за люстру, хмыкал в кулак и, ничего не сказав, ушел.

Месяца через три его комсомольцы, обливаясь потом, втащили ко мне в комнату огромный ящик.

— Что это? — удивился я.

— Сейчас увидишь, — загадочно улыбнулся Толя Колбенев.

Открыли крышку, и я ахнул. В ящике, блестя белыми клавишами, стояла новенькая электрическая пишущая машинка. «Владиславу Титову от комсомольцев и молодежи завода им. Ленина, г. Ворошиловград. 1966 год», — прочитал я на никелированной табличке, привинченной к корпусу машинки.

Через несколько часов по моим чертежам из старого, испорченного протеза было изготовлено приспособление для печатания.

— Садись! — скомандовал Толя. — Вот эта кнопка для возврата каретки в исходное положение, когда строчка допечатана до конца. Таким образом… — он быстро ударяет по клавишам, печатает какой-то текст, нажимает на кнопку, каретка переворачивает строку и возвращается в исходное положение, — печатай другую строку. Если требуется что-то подчеркнуть, то вот… — Он нажимает на другую кнопку, и машинка пулеметной дробью бьет черную жирную линию. — Лист в каретку заряжается вот так… — Берет чистый лист бумаги, одним концом вставляет в каретку, надавливает на клавишу, и бумага плавно поползла на валик.

— Это я смогу! — тороплюсь и отталкиваю Толю. Беру зубами бумагу, концом вставляю в каретку и приспособлением надавливаю клавишу. Лист медленно ползет под валик, и вот он уже показывается с другой стороны.

— Стоп! — командует Толя. — Печатай!

Робко нажимаю на букву «Д», и тут же на листе остается жирный, четкий отпечаток. Затем «а»… Получилось «Да». Где же я видел «З»? Ага, вот она! Теперь снова «Д», еле притронулся к «Р», «А» — уже известна. «Да здравствует» — на лбу капли пота, Толя улыбается, а я еще как на букве «Д» раскрыл рот, так до самой «Т» забыл закрыть его.

— Что «Да здравствует»? — спрашивает Толя.

«Дружба!» печатаю я.

— Лозунгами не отделаешься! — смеется Толя.

— А что!.. — поддерживает его Рита. — Картошка есть, сало есть, и гастроном под боком! Сейчас сообразим в мундирах, позвоним Лене…

— Нет, хлопцы, — возражает Колбенев. — Мне во вторую смену идти.

— Ну, старик, не по-русски как-то получается, — обижаюсь я, но скорее от избытка чувств, переполнивших меня.

Но позвольте довести прежнюю мысль до конца. Любой инвалид, не имеющий обеих рук, даже при очень высокой ампутации, ведь тоже может освоить пишущую машинку. А какой организации не требуется, и притом постоянно, перепечатка всевозможных документов? Конечно же это только единственный случай из множества вариантов трудоустройства инвалидов. Социалистическое общество — гуманное общество, и оно умеет считать затраты на организацию труда и пользу, приносимую этим трудом. Польза очевидна. А в перекрестье с гуманистическими идеями — двойная.

* * *
«Уважаемый Владислав Андреевич!

В номере 7 журнала «Советская литература» за 1967 год мы будем в переводах на английский, немецкий, испанский, польский языки печатать вашу повесть «Всем смертям назло…» (по тексту, опубликованному в журнале «Юность»).

Если у вас есть какие-нибудь соображения, сообщите их нам, пожалуйста. Когда журналы выйдут, а это случится в середине июня, мы, безусловно, вышлем вам экземпляры. Желаем вам всего наилучшего».

«Дорогой Владислав Андреевич!

Сердечно поздравляем вас с принятием в члены Союза писателей СССР тчк желаем новых творческих удач на этом трудном почетном пути тчк здоровья вам творческого вдохновения радостей тчк

Гончар Збанацкий Загребельный Зарудный Козаченко Коротич Новиченко Панч Павлычко Хорунжий».
«…В первую очередь читатель ценит в произведениях человечность и жизненную правду, а не мишуру (дань времени). Я давно работаю в школе, и как бы мы, педагоги, ни втолковывали детям смысл книг, которые не доходят до них, из затеваемых читательских конференций ничего не получалось. Было сухо, приторно, читались заранее подготовленные выступления. А вот когда речь заходит о Гайдаре, Островском, Фурманове, — уроки превращаются в праздник и для учителя и для ребят. Во-первых, биографии этих писателей уже сами по себе воспитательный стимул, во-вторых, в их книгах щедро рассыпана человеческая красота. Дети чутки к правде и книги с фальшью читать не станут.

Я хочу написать вам, что происходит с моим классом после знакомства с вами. Маленькая характеристика класса, чтоб не получилась безликая масса. В первом классе у меня было пятьдесят учеников. Школа была старая, переполненная, просто каша кипела, когда входила в класс. Дети были всякие: и вундеркинды, и такие, которым бы еще пару лет в ясли походить, и такие, что знали всю подноготную жизнь взрослых. Много было возни с родителями. Их чаще труднее воспитывать, чем ребят.

Я взяла такой метод, конечно, втайне от учебной части, — если в классе назревал какой-то вопрос морального характера, на любом уроке прерывала объяснение материала и давала ребятам высказаться (важно не упустить момент, когда что-то волнует ученика, оставить разговор на другое время — эффект пропадет). Учитель становится ближе ученикам. Потом классы расформировали, осталось у меня сорок человек. В этом году занимаемся в новом здании, школа-восьмилетка, экспериментальная. Здание построено по чехословацкому проекту и к нашим условиям несколько не подходит. Плохо то, что у нас почти нет пионерской работы. Старшая пионервожатая — девчушка, работать с детворой не умеет, а вернее, не желает. Просто для штата числится. Сжимается сердце, когда видишь, как мы сами детей развращаем. Они же видят, что все делается по шаблону и как их наспех строят на пионерскую линейку и добиваются от них обещаний, а потом забывают о них. А через неделю видишь, бежит какой-нибудь пионер и прячет галстук в карман. Поверьте, я не жалуюсь, это недостаток многих школ — отсутствие хорошо поставленной, интересной пионерской работы. Всю тяжесть воспитания несет учитель. И счастливы те ребятишки, когда он не скрывает от них ни трудностей, ни сложностей жизни.

Был один случай. Есть у нас одна старенькая учительница, шестьдесят лет, прекрасной души человек. Больно было смотреть, когда она, старушка, разучивала с детьми Торжественное обещание, учила их отдавать салют, готовила танец. А где же старшие пионеры, комсомольцы?

Так вот, мой класс, 4-й «Б». Есть милые дети, большие умницы, серьезные. Женя Половцев (его отец слесарь МЗМА) перечитал уже Детскую энциклопедию, бредит книгой Каверина «Два капитана», мечтает стать летчиком. Вера Платонова — скромная, трудолюбивая, большая аккуратистка и наша художница. Саша Кузнецов — исключительно развитый мальчик, но немного задирист. А вот Витя Кузин, он один из первых написал вам свое мнение о повести. Ему идет пятнадцатый год. В четвертом классе учится третий год. Когда его посадили в мой класс, я рыдала на педсовете. Мальчик имел несколько приводов в милицию, курил, пил. Таким пришел он в наш класс. Ребятишки бегут и кричат: «Кузя пришел! Кузя пришел!» А он, грязный, взлохмаченный, озираясь по сторонам, пришел, недельку позанимался и исчез. Отец его бросил семью и пьет. Я подняла тревогу. Пробовала устроить его в интернат, не согласился. Оказывается, он очень любит свою мать и жалеет ее. Мои ученики косились на него, а он ходит как затравленный зверек. Стала я с ним один на один разговаривать, как со взрослым. Все понимает и представьте — плачет. Потом оставила без него класс, детям рассказала о нем, о его семье. Дразнить не перестали, а все сторонятся его. Стали втягивать его в самодеятельность, физоргом выбрали (спорт он любит). Он и крепления на лыжи сделает и поможет на козлы взобраться, и аккордеон с концерта девочке донести поможет. Вижу — входит в коллектив; его уже не сторонятся, и он не озирается. А седьмого марта вот что отмочил. Смотрю, лежит у меня на столе стопка открыток и книга Первенцева «Гамаюн — птица вещая» с надписью: «Дорогой учительнице от Кузина Вити».

Если бы вы видели, как он слушал вашу повесть. Это трудно передать словами. Он стал для меня моей педагогической гордостью. Будете писать ребятам, упомяните его имя, очень прошу вас. Вроде какое поручение дайте ему. Сделайте, гордый будет. Класс мой преобразился от вашей повести, от ваших писем нам. Дети повзрослели. А как мне легко и интересно стало с ними говорить, давать самые различные поручения.

Прочитала ваш «Раненый чибис», сейчас читают ребята. Свои впечатления они вам напишут сами. Я рада, что вас затрагивает судьба детей. Дети чище, тоньше нас все воспринимают. У меня после рассказа долго-долго не уходила какая-то щемящая грусть, даже боль. По-прежнему ждем вас.

Яковлева, Москва».
* * *
Лето выдалось сухим и жарким. Дул горячий восточный ветер, гоня по улицам города серые тучи песка и пыли. Скрипело на зубах, и глаза жадно всматривались в мутную бездонную синеву в томительном ожидании перемены погоды и желанного дождя. Раскаленные за день дома всю ночь источали жар, расплавленный асфальт резко пах резиной и бензином. Ни дневная тень, ни ночь не спасали от зноя.

Телефон по-прежнему не знал устали, Тимофеевна уже без прежнего энтузиазма высыпала из сумки по сто — сто пятьдесят писем за раз. Теперь и она, наверное, не прочь была обложить меня дополнительными почтовыми пошлинами за перегрузку почты. Жили мы в новой квартире на третьем этаже, почтовый ящик не умещал всей корреспонденции, и ей каждый раз приходилось подниматься к нам в квартиру. Она уже не спрашивала, всем ли я буду отвечать, потому что сама видела, что теперь не только ответить, прочитать все письма не хватает времени. И непрочитанных действительно собиралось все больше и больше. Работа над новой повестью не двигалась. На душе было скверно, я злился на самого себя, что не могу продолжить работу, что бездарь я и лентяй. Мое состояние не ускользнуло от всевидящего ока Риты и Ивана, и события не заставили себя ждать.

— Вот что, Владислав Андреевич, — загадочно произнес Иван, заехав однажды ко мне прямо с работы.

«Он что-то замышляет серьезное», — подумал я, услышав такое официальное обращение.

— Жека (это его жена — Евгения) путевки в Крым достала. Правда, не шик, но и на турбазе можно хорошо отдохнуть. Билеты на самолет я взял. Послезавтра в одиннадцать тридцать даешь Николаевку!

— Но ты же на работе?

— Воронин уступил мне очередь на отпуск. Ясно? — Иван шмыгнул носом и заговорщицки подмигнул Рите.

— А Наташа, Таня?

— С нами полетят, куда ж их…

— Но… неожиданно все это…

— Послезавтра в десять ноль-ноль подъеду на такси. Усек? И никаких бумаг с собой! Замечу — в море выброшу! Усек? Ну что вам еще рассказать! — и, прикрыв ладошкой рот, захохотал.

«Спасибо, дружище, отдохнуть мне действительно надо. Последние три года выдались не из легких».

— Хорошо, Вано. Шахматы прихвати и фотоаппарат.

— В Клым поедем! В Клым! В Клым! — ударила в ладошки Татьянка. — А я давно все знала! Мне Натаса (это пятилетняя Иванова дочь) все лассказала!

— Ах вы, заговорщики!

Крым… Мне еще не приходилось бывать там я в море ни разу не приходилось купаться. В памяти запечатлелся свинцовый Ледовитый океан в белых изломах шторма, и я никак не мог представить себе, как может выглядеть теплое южное море, в котором можно купаться, лежать на мягком, горячем береговом песке и загорать. И уже в самолете, удобно развалившись в мягком кресле, я облегченно вздохнул: «Ну, слава богу! Прощайте, бесконечные телефонные звонки, волнения многочисленных выступлений, встреч, постоянная боль от чьей-то неустроенной судьбы, прощайте, охапки писем, до свидания, застрявшая в сомнениях работа над новой повестью! Я беззаботный курортник, пусть полудикарь (так даже лучше), меня никто там не знает, не будет дергать, расспрашивать. Отдохну, наберусь сил, загорю, как негр, наберусь мыслей, неторопливо, спокойно обдумаю дальнейший ход повести, наговорюсь вдосталь с Иваном. Неужели все это может сбыться? Да здравствует море, воздух и солнце!»

— Я котелок прихватил, — толкает в бок Иван. — Уху заварим — пальчики оближешь! В Николаевке караси во!

— Так караси в пресной воде водятся.

— Все равно! — загорелся он. — Какая тебе разница, что в ухе плавает! Красную тряпку на крючок нацепишь, и сразу пять штук цепляется! Таранки насушим!..

— А ты был?

— Где?

— Ну, на Черном море. Мы туда, кажется, летим?

— Какая тебе разница? Чего ты пристал!

— А треплешься: «Караси, караси!» Болтун!

— Так мне ж обо всем Воронин рассказал.

— Ну если только Воронин. А удочку прихватил?

— Зачем?

— Ну ясно, карасей будешь руками хватать!

— Так мы сеть у рыбаков попросим.

— Масштабно мыслишь. Траулер неплохо бы выпросить. Нам и рефрижератор подойдет или китобой, а?

— И от ледокола не откажемся! — не выдержал Иван и расхохотался.

Устроились мы на высоком морском берегу, в нескольких шагах от моря, в маленьких фанерных домиках, бок о бок двумя семьями. Внизу плескалось море, белой пеной накатывалось на берег и, шурша галькой, отступало назад, переливаясь изумрудными глыбами. Вдали, у самого горизонта, дымил корабль, ближе к берегу тихо покачивались на волнах белые рыбацкие лодки, откуда-то появилась длиннокрылая чайка, кривой дугой прошлась над берегом и с томительным криком скрылась за мысом. Несколько минут мы все не могли оторвать от моря глаз и молча радовались. Потом мы с Иваном, не сговариваясь, разом ринулись вниз — и вот уже Черное море лежало у наших ног. Иван торопливо разделся, снял одежду с меня, как молодой жеребчик, взбрыкнул ногами и с гиком бросился в воду. Недолго думая, я ринулся за ним. С берега нам что-то кричали и махали руками Рита и Женя. Иван нырнул, высоко выпрыгнул из воды и, громко фыркая, поплыл к буйкам. Я перевернулся на спину и, широко загребая ногами, пустился вдогонку.

Мой спурт остановил Ивана. Правда, сначала он остановился сам, как-то неловко сморщился, словно хотел расплакаться и рассмеяться одновременно и, не зная, что сделать раньше, испуганно выпучил глаза, на миг скрылся с головой под воду, вынырнул с тем же выражением лица, торопливо выплюнул воду изо рта и тигром рявкнул:

— Назад! Назад, сумасшедший!

Мой друг знал, что в прошлом я был неплохим пловцом, но вот таким видел меня на воде впервые и, естественно, не мог знать, что я и сейчас неплохо плаваю.

— Ты это брось!.. — стуча зубами от испуга и холодной воды, выговаривал он на берегу. — Храбрец нашелся! Сведет ногу — только булькнешь и пузырь пустить не успеешь!

— Учитель мне выискался!

— Вот и учитель!

— Ну себя и учи!

— И поучу!

— И паники не устраивай! Паникер несчастный! Детей перепугал!

— И перепугаю!

— Вот и балда!

— А я тебя в море не пущу!

— Это кого же ты не пустишь! — всерьез удивился я.

— Тебя не пущу.

— Ну и глупо!

— И ухи не дам!

— И не надо.

— И из домика выселю!

Я прекратил препирательства и разинул рот. Иван воспользовался моим замешательством, зацепил ногой за ногу и толкнул в грудь. Мы упали в песок, он обвил руками мои плечи, я заплел ногами его ноги, и, хохоча, мы покатились в море.

На третий день нашего отдыха к домикам робко приблизился небольшой отряд красногалстучных граждан. Вперед вышагнул загорелый парнишка в синей, с красной кисточкой, испанке и вскинул руку в пионерском салюте.

— Дорогой Владислав Андреевич! Наш отряд вышел победителем в соревновании по сбору черешни и вишни! Приглашаем вас на торжественную линейку, где будет зажжен большой пионерский костер.

— Пожалуйста! Мы очень просим, — нестройно загалдела детвора.

— Хочу костел! — решительно выступила на их стороне Татьяна, и я сдался.

Все последующие дни я ходил по сборам, торжественным линейкам, жег костры, а когда знойное крымское солнце, уставшее и раскрасневшееся, как добрая хозяйка, клонилось к морскому горизонту, я брел на пляж и в заходящих лучах набирался необходимых мне сил.

Приезжали и уезжали пионеры, соревновались, собирая черешню и прочие щедрые дары причерноморской земли, жгли костры, затевали диспуты и передавали меня друг другу, поток потоку, как эстафетную палочку, как необходимый атрибут в спорах и дискуссиях, как авторитетного эксперта в вопросах любви и дружбы, в выборе жизненной дороги и в прочих сложных и простых ребячьих проблемах.

Милая детвора! Мне всегда хорошо с вами. Бог с ним, с тем загаром негра! Разве в нем дело? Если в разговорах, в беседах, спорах со мной хоть один из вас приблизится к понятию истины, поймет свое назначение на земле как человека — я буду считать это своей высочайшей наградой.

Иван злился на меня, а на приглашение пойти вместе к пионерам делал испуганные глаза и ссылался на то, что вот сегодня наконец он получит сеть и сварит в Ворошиловграде обещанную уху.

— Ну погоди, ну как тебе объяснить…

— Выселю!..

На набережной целыми днями пылали пионерские костры. Сварить уху моему другу не удавалось. Стояла ясная солнечная погода. Очередной план Ивана увести меня в дальнюю бухту и спрятать там с треском провалился. Около этой самой бухты раскинули палаточный городок красногалстучные победители только что закончившегося КВН.

На следующий день, с восходом солнца в жарком гудящем автобусе по холмистым крымским дорогам с группой шумных туристов мы ехали с Иваном в Севастополь.

Автобус размашисто кидало на ухабах, будто катер в бушующем море, он скрипел, натужно выл мотором и оставлял за собой коричневый хвост пыли. Справа, в окнах, долго блестела голубая полоска воды, потом она пропала в туманной дымке, и с обеих сторон поползли низенькие крымские сосны вперемешку с огненно-красными полянами мака. Дорогу перебежал суслик, автобус взобрался на холм, и прямо перед нами, рядом с изгибом проселочного большака, вырос белый, как снег, заросший бурьяном и татарником дзот.

— «Миру мир!» — вслух прочитал Иван.

— Дзот, — глухо сказал мужчина, сидящий на первом сиденье.

Разговоры разом стихли, головы прильнули к окну, мы долго смотрели на черную щель, зияющую над надписью. Тишину всколыхнул мягкий, задумчивый тенор:

Дымилась роща под горою,
И вместе с ней горел закат.
Нас оставалось только трое
Из восемнадцати ребят.

Он коротко вздохнул и звонко вывел:

Как много их, друзей хороших,
Лежать осталось в темноте…

Автобус качнулся, и хор голосов подхватил:

У незнакомого поселка,
На Безымянной высоте.

Нашим спутникам было лет по 18—20. Я смотрел в посерьезневшие глаза ребят и думал: песня пришла к ним из суровой поры их дедов. Она рассказывала о трагической судьбе их. Но как волнует она юные сердца, заставляет думать! Да и возникла песня в этом жарком автобусе как благодарность за те испытания, которые выпали на долю старших поколений. Может, это и есть эстафета? Не та, что лежит на поверхности, видная всем, а глубоко скрытая, спрятанная в самые сокровенные тайники души.

Севастополь ошеломил нас. Мы молча стояли на Сапун-горе, рядом с застывшей у самой бровки боевой техникой, и что-то большое, неукротимое распирало грудь болью и счастьем. На многих вмиг посуровевших лицах блестели слезы. Я видел туго сведенные скулы и гордо приподнятые головы. И седые, и чуть тронутые сединой, и совсем юные.

В Николаевку мы вернулись пропыленные едкой пылью горных дорог, переполненные мыслями, впечатлениями, голодные и окончательно уставшие. На другой день я купил тетрадь и карандаш. Не писать я не мог. А через некоторое время в «Литературной газете» появился рассказ, который я так и назвал «Сапун-гора».

Над Крымом поползли темные, набухшие дождем тучи, закрыли солнце, со стороны Евпатории подул резкий прохладный ветер, море закипело, запенилось, тревожно закричали чайки, и шумный, разноликий и разноцветный пляж затих. Тянуло домой, к телефону, к письмам, к пишущей машинке. Мы скоренько собрались и, не доотдыхав трех дней, вернулись в Ворошиловград.

На следующий день около нашего подъезда остановился зеленый почтовый «Москвич», и Тимофеевна втащила в квартиру коричневый бумажный мешок, под завяз наполненный письмами.

— Усе тут, — невесело сказала она и, хлопнув дверью, вышла.

«Здравствуй, сынок!

В первых строках своего письма сообщаем тебе, что мы живы, здоровы, чего и тебе от всего нашего родительского сердца желаем. Кланяемся дорогой нашей Риточке и маленькой внучке Танечке и желаем всем здоровья и счастья. Кланяются вам ваши сестры Дина, Галя, Лида, а также братья Витя, Женя, Толя, Юра, Вова. Живем мы хорошо, нужды ни в чем не имеем. Совхоз наш совместно с районом строят нам большой каменный дом. Спасибо им большое за такую заботу о нас. Отец вот на прошлой неделе приболел, что-то у него с сердцем, но теперь все прошло, наладилось, так что не беспокойтесь. Корова Милка огулялась, и корму на зиму ей запасли. Теперь все чаще, дорогие наши детки, мы узнаем о вашей жизни из газет и по радио. И грустно нам оттого, что реже стали писать нам письма. Очень мы по вас соскучились. Приезжайте непременно в этом году. Когда будете ехать, дайте знать, какой дорогой. Если московской, то встретим в Грязях, если воронежской, то в самом Воронеже. Целуем вас крепко. Письмо писала ваша мама Анастасия Алексеевна Титова, и папа ваш сидит рядом и тоже целует вас и кланяется».

Р и т а. Брось все и немедленно ответь родителям!

Т а н я. Хочу к бабушке. Я теленочка давно не видела.

Я. Теленочек — это, конечно, важно.

Р и т а. А кто держит? Купим билеты и поедем. Подумаешь, важность какая!

Т а н я. Куколок своих я сама повезу. Жанну в капюшон одену, а Петьке пальто… И чемодан буду вместе с магмой нести.

Я. Ты у нас очень хорошая девочка! Но вот если бы еще придумала, как денежки печатать, тогда бы все было о’кэй!

Р и т а. Займем денег.

Т а н я. А о’кэй — это денежки?

Р и т а. Да.

Таня. Все равно хочу к бабушке.

Я. Успокойся, лягушка-путешественница! Думаешь, я не хочу?

Р и т а. Через неделю пенсия, что-нибудь сообразим. У мамы моей займем. Завтра закажу билеты до Воронежа.

«Ты все можешь, если видишь, что я очень хочу. Будешь голодать, мерзнуть, ходить в лохмотьях… Имею ли я право принимать эти жертвы? Нас теперь не двое, а трое».

Помню, как в трудный период, почти четыре года назад, когда московское издательство вернуло назад рукопись повести «Всем смертям назло…», когда рухнула надежда и вновь подступило отчаянье, мы уехали в деревню. Рита просто силой увезла меня туда. Я ходил по степи, по полям, которые когда-то сам пахал, засевал хлебом, где изнывал от жары, мок в проливные дожди и мерз в лютую стужу. Я ступал по земле, на которой родился, от которой набрался сил и потом ушел в иную жизнь. Ходил и чувствовал, как обретаю покой и уверенность в себе. Мне хотелось быть сильным и стойким, как эта земля, густой добринский чернозем, земля моих дедов и прадедов. «Нет, не все кончено. Я буду писать!»

А судьба (вернее сказать, брат Евгений) свела меня с корреспондентом добринской районной газеты Липецкой области Леонидом Сергеевичем Соловьевым.

Давно, еще до того, как я начал писать свой рассказ о Рите, мне удалось написать и опубликовать несколько критических статеек о вышедших в свет в ту пору книгах различных авторов. Это были скорее аннотации, иногда попытка осмыслить проблемы и жизнь, затрагиваемые в произведениях. Одна из этих статей, опубликованная в московском журнале «В мире книг», попала на глаза сельскому корреспонденту, поэту, выпускнику Литературного института имени Горького Леониду Соловьеву. Он запомнил ее, потому что та статья касалась его однокурсницы.

— А стихами или прозой не балуешься? — спросил он при знакомстве.

— Нет, — ответил я и опустил глаза.

— Ну, если что появится, давай нам, посмотрим, поддержим…

— Чего ты стесняешься! — рубанул Женя. — Он парень свой. Ты же говорил, что пишешь.

— Нет. Кроме критических статей, ничего, — твердо ответил я.

Пуганая ворона куста боится. Стал бояться и я официальных печатных органов. Знакомство наше с Соловьевым продолжалось и переходило в дружбу. Мягкий, добрый человек, с тихой застенчивой улыбкой, он вызывал уважение и располагал к себе. К нему-то и попал тот, уцелевший от огня, зубописный вариант повести «Всем смертям назло…». Три дня, пока она читалась, я убегал с утра в степь и мотался там как угорелый, то кляня себя, то успокаивая. А Леонид Сергеевич как ни в чем не бывало явился в воскресенье, смахнул дорожную пыль с рубашки и медленно протянул:

— Так вот что… печатать будем твою повесть.

— Как?

— Из номера в номер, с продолжением. Всю повесть. Вот так, товарищ критик.

— А читать станут?

— Кто?

— Читатели.

— Я думаю, да. Ты должен лучше меня их знать, они твои земляки. Ты же вырос среди них.

— Вы знаете, Леонид Сергеевич… — и я рассказал ему о том, что уже посылал эту вещь в издательство, и о том, что получил письмо и что лучшие варианты повести сжег вместе с той, первой, разгромной рецензией.

— Печатать твою повесть мы будем немедленно, — сказал Соловьев. — И знаешь, Слава, ты идешь в литературу, это сложный и трудный мир, там тебя ждет больше шишек, чем роз. В любой сфере человеческой деятельности много прилипал, людей около дела. В литературе их больше, чем где бы то ни было. Вероятно, к одному из них и попала твоя рукопись.

То были после кризиса счастливые дни. На редакционном газике, который водил мой брат Евгений, мы целыми днями кружили по полям, фермам, садам, колхозам и совхозам. Разговаривали с доярками, трактористами. Меня узнавали земляки, кто по дальнему родству, кто но фотографии, напечатанной в районной газете вместе с первой главой повести. И не узнать было просто трудно: уж очень заметна отметка!

Однажды пыльные проселочные дороги моей родной Добринки завели нас в отдаленный полевой стан колхоза имени Фрунзе. Знойно припекало солнце, горизонт был залит густым переливающимся маревом, стадо коров тесной кучей толпилось в желтой воде мелкого болотца, под низким деревянным навесом на белых молочных флягах, вверх дном опрокинутых ведрах, на низеньких скамейках широким кругом сидели доярки. В центре круга, прямо на земле, лежал маленький, дочерна загоревший человек в синей майке и громким голосом вслух читал газету. Мы оставили за стадом газик и подошли незамеченными. Я прислушался и замер.

— «Сергей встает, делает несколько шагов вперед и падает лицом вниз, в жидкую, холодную грязь.

— Надо встать, встать, встать… — командует он и не слушается собственных команд. — Ток выключен. Кабель еще горит.

Сергей поднимается на коленях, проползает несколько метров и падает мокрым телом на голубую змею огня…»

Где-то в синеве, над самой моей головой, колокольчиком зазвенел жаворонок. Чуть в стороне от меня пронзительно трещит кузнечик, вдали мычит корова, и где-то рядом невидимый свистит суслик. Сердце сжалось и поднялось вверх, к горлу. Заставляю себя слушать звуки степи, но от голоса нет спасения.

— «Его нашли проходчики. Он лежал на кабеле метрах в десяти от трансформаторной камеры, тихо стонал и просил пить. Глаза Сергея были широко раскрыты и удивленно смотрели вверх. На правой ноге горел резиновый…»

А жаворонок звенит, и к нему никак не может подстроиться кузнечик. Мои земляки читали третью главу из повести «Всем смертям назло…», впервые опубликованную в моей родной районной газете «Заря коммунизма», за пять лет до того, как она попала на страницы журнала «Юность». Так я впервые увидел глаза своих читателей и до ноющей боли в груди понял — надо писать, надо перерабатывать, улучшать повесть и добиваться ее публикации. Но до журнала «Юность» мне еще предстояло пройти долгую и нелегкую дорогу.

* * *
«Поздравляю с новосельем! Добрый день, дорогие Владислав Андреевич, Маргарита Петровна, Танечка!

Большое спасибо за письмо. Оно вновь взбудоражило мой класс. Завтра ждите огромное письмо — пакет с детскими исповедями. Мы с каждым днем все больше проникаемся к вам огромным уважением. Теперь вы наш, вошли в плоть и кровь моих детишек. Говорят о вас постоянно, следят за печатью. Все статьи о вас, о вашей повести сохраняем. Это богатый материал для воспитателя. Теперь для ребят литература не что-то далекое, где писатели пописывают, а читатели почитывают. Какие успехи произошли с моим классом — вашими подшефными, они и сами напишут. Я классом довольна и этим очень обязана вам, нашей переписке с вами. Они даже ревнуют вас по-детски. Недавно читали в «Литературной газете» подборку писем к вам, так они говорят: «Ну теперь Владиславу Андреевичу не до нас. Вон сколько ему пишут! И кто пишет — моряки!» Ждем вас в Москве и опять приглашаем к себе в школу. Сообщите нам о приезде, встретим, все сделаем, будете нашими родными, долгожданными гостями. В нашей школе уже нет ни одного умеющего читать ученика, кто бы не прочитал вашу повесть. Немного о себе. Я закончила о вас и вашей повести курсовую, дипломную работу по советской литературе. Работа одобрена и представлена к защите. На этой неделе вступаю в партию.

Москва, школа № 335. Яковлева».
«Здравствуйте, дорогой товарищ Титов!

Наверное, вас уже не удивишь никаким письмом. И верю, в том потоке писем, который хлынул к вам, нет ни одного пустого, холодного, чужого, незаинтересованного.

Я учительница русского языка и литературы в одной из школ Нижнего Тагила. Нынче работаю в пятом и двух десятых классах. Учитель — обыкновенный, не «маяк». Литературу люблю и стараюсь привить это же чувство своим ученикам. Не всегда это удается. Дети нынче избалованы различными путями познания истины и информации. Это и хорошо и плохо. Например, просидит человек у телевизора до глубокой ночи, а на другой день приходит сонный, невыспавшийся и, что еще хуже, с неприготовленными уроками. А все увеличивающееся количество клубов («Ровесник», «Товарищ», «Глобус» и т. д.), кинотеатры и театры! И все это надо посетить, везде успеть. А уроки? Не подумайте, что я против!

Я сама посылаю своего сына-девятиклассника послушать стихи, лекции, посмотреть новый фильм, сходить в туристический поход, записаться в лыжную секцию. Все это нужно. Но становится больно, когда в конце недели приходится выставлять в дневники двойки. Вот и с сыном у меня не всегда ладно. Ленится! Много времени тратит на сборы, не прочь поссориться с сестрой (она в пятом классе). Сама я работаю в две смены. С утра бегу к пятиклассникам, а к вечеру — к десятиклассникам. Между сменами и планы составить надо, и тетради проверить, а там и обед приготовить. Все эти трудности ерунда, ведь служишь людям, да каким! Детям!

Но… Большое, страшное «но»… Дома-то вот и теряешь все то, чем заряжают меня мои девчонки и мальчишки. Собственно, это и есть то, ради чего я решила написать вам письмо. Даже страшно об этом писать вам, столько пережившему, через столько прошедшему. Но это меня и восхищает и придает смелости. О вас я и читала своим ребятам, все мы смотрели по телевизору спектакль Свердловской студии по вашей повести. И после спектакля выступал один из его создателей, побывавший у нас в гостях. Много восхищения и теплоты, было в его рассказе. Одним словом, что делали бы мы, воспитатели, не будь у нас таких замечательных помощников, как писатели и их герои. К несчастью человечества, герои чаще всего гибнут. Таковы уж условия, в которых у человека проявляются все лучшие его качества.

У нас пьет отец, да, пьет… Распущенность и безволие. Живем мы шестнадцать лет, и двенадцать из них потрачено на борьбу с его пороком. В свои выходные дни (он работает, на металлургическом заводе бригадиром), а их у него в неделю два, он не сидит дома почти никогда. Является только под вечер и всегда безобразно пьяным. А бывает, и вообще не приходит домой. Мне советуют разойтись. Но без меня он окончательно погибнет. А жаль, он в общем-то неплохой человек, и не верится, кто уже нет шанса спасти его. Пробовала уговаривать его, плакала, умоляла, угрожала — обещает не пить, но через неделю все повторяется. Скандал, дебош, порой и рукоприкладство. Плачу я, дочь, сын. Уходил от нас, а потом унизительно просил прощения. Пьет постоянно, и денег на жизнь всегда не хватает.

Дорогой Владислав! Я не спрашиваю у вас совета, я прошу помощи. Какой? Разумеется, нравственной. Ваше письмо, может быть, не одно, поможет мне справиться с моей бедой. Напишите ему по-мужски, назовите вещи своими именами. Я видела, как он смотрел ваш спектакль, и очень верю, он может послушаться вас. Мне больно и стыдно обнажать вот так свою душу, но иного выхода у меня нет, гибнет человек, отец двоих детей.

Анна А.».
«Владислав Титов!

Я объездил весь Советский Союз. Имею семь судимостей, считаюсь профессиональным вором, нигде никогда не работал, за исключением тех мест, которые называют «не столь отдаленными». Конечно, север при современной технике передвижения не так уж и далек!

В пятьдесят пятом году я вылетел из колонии и волей судьбы попал в г. Шахты Ростовской области. И вот на базаре… Высокий, интересный парень говорил, что он якобы шахтер, лет двадцати пяти, без обеих кистей рук, правая нога на деревяшке, просил милостыню. На руке висела брезентовая сумка, и он охрипшим голосом выкрикивал: «Братишки и сестренки, не проходите мимо!» И в его сумку падали медяки, серебро, бумажки. Мне, человеку, не имеющему ничего святого на свете, потерявшему всякий стыд и совесть, стало как-то неудобно. А когда я прочитал вашу повесть и послесловие Б. Полевого, то у меня сработало позднее зажигание. И я мысленно сравнил вас с ним. Ведь он тоже мог бы быть человеком. Пусть не писателем, это не каждому дано, но по всей вероятности, у него есть пенсия, и неплохая, наверное. Отцом-то семейства хотя бы он мог быть! И мне опять стало как-то не по себе. А ведь такое могло произойти и с вами, не окажись рядом такой жены, друзей. Хоть я и не верю ни в бога, ни в черта, ни в дьявола, но говорю «слава богу», что ничего подобного с вами не случилось. Собственно говоря, я хотел вам написать раньше, но… И всегда мне это проклятое «но» мешает! Свои собственные заботы и передряги преступного мира как-то мешали мне. А тут, позавчера, проходя по «зоне», увидел у одного журнал, и опять ваша фамилия напечатана. Я остановился, подождал, пока зек дочитает страничку, и в полном смысле слова отобрал журнал. Не подумайте, что насовсем. Нет, мне просто очень захотелось прочитать, что же вы еще такое написали. Хороший рассказ вышел у вас. Легко, просто, понятно все. Хоть мы тут не девочки из пансиона, но Саши вашего жаль стало. Первая повесть о мужестве, а тут совсем другой профиль. Вы, кажется, серьезно занялись писательской деятельностью. Ну что ж, «большому кораблю большое плавание!». Мне бы очень хотелось с вами побеседовать о жизни, но… опять «но». Есть, конечно, и тут с кем поговорить, начальство и т. д. Но это все не то (это сказочка про белого бычка, которая началась, и никто не знает, когда она закончится). Я сам прекрасный воспитатель, могу кое-кого уговорить.

С искренним уважением к вам… А как подписываться? Ну да ладно, подпишусь, как в личном деле —

Борис Журкин».
Вчера мы сидели всей семьей на лавочке в парке имени Горького. Мы любим этот старый, с огромными, в два обхвата, разлапистыми тополями парк и часто навещаем его. Расположен он в стороне от центра города, в замысловатой излучине обмелевшей реки Луганки, еще не совсем полонен асфальтовым панцирем, тенистый и зеленый. Шум листвы располагает к мыслям, и немногочисленные посетители не мешают этому.

Человек лет сорока двигался по направлению к нам какой-то вихляющей походкой, активно жестикулировал руками и громко говорил сам с собой.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответили мы.

Он качнулся из стороны в сторону и опустился на лавку рядом со мной.

— Титов? — спросил он.

— Титов, — ответил я.

— Пишете, значит… — Обросший щетиной мужчина еле ворочал языком, от него густо несло потом и перегаром. — Пенсию получаешь?

— Получаю.

— Хорошую?

— Хорошую.

— Сколько?

— Нам хватает.

— А все же?..

— Сто тридцать рублей.

— А я сто пятьдесят зарабатываю!

— Молодец!

— На выпивку хватает? — спросил он.

— На что?

— На выпивку?

— Не пью.

— Ну и дурак. Дай три рубля.

— Рита, иди покачайся с Танечкой на качелях. Это почему же, позвольте спросить? — вновь повернулся я к нему.

— Я бы на твоем месте пил да спал. Деньги платят, чего ж еще?

— Не знаю, кому на чьем месте лучше, кажется, каждый из нас так и останется на своем, но в пьянстве смысла не вижу.

— Ангел, значит?

— Нет, такой же, как и все.

— Все пьют! Все воруют! Все скандалят!

— Скорее не все, а те, кто окружает вас. Всех вы знать не можете.

— Ну чего ты хорохоришься, инвалид?! Все равно до нормальных людей не дотянешься! Судьба такая богом отпущена. Кому на костыле по базарам, а тебе вот… поесть, наверное, сам не сможешь! Пойдем выпьем, угости, пожалуйста.

— Дал бы я тебе в морду, да не хочется связываться. Ты же скорее меня с протянутой рукой пойдешь! И кончишь или под колесами, или под забором, или за решеткой, если вовремя не одумаешься и не перестанешь пить.

— Не воспитывай меня! Много вас, таких воспитателей! — он зло сплюнул и набычился. — Жена воспитывает. Завком воспитывает. Милиция воспитывает, и Петька… сопляк… тоже туда… Отец, не пей! А отчего я пью? Отчего? Грудь у меня болит. Может, я помру скоро? Но я же не ворую!

— Хуже! Ты жизнь и у жены, и у Петьки своего крадешь!

— А ты не крадешь? Не крадешь, да? Умник нашелся! Твоя-то житуха кончилась, а зачем ты у жены жизнь крадешь! Ребеночка произвел, а кто его приласкает, погладит, на руки возьмет? Тю-тю! Писатель! Ха-ха! Пару месяцев пошумят и забудут. А шумят оттого, что привыкли шуметь, надо шуметь. Жить без шума не можем! Потому как деньги на шуме зарабатывают, и больше ничего!

— Пошел вон отсюда! Быстро! — рядом стояла Рита и побледневшими губами гневно выкрикивала: — Пошел вон, алкоголик несчастный!..

Ночью был звездопад. Небо жгли на кривые ломти крутые дуги метеоритов, тонкий, поблекший осколок луны, как порезанный футбольный мяч, робко скользил к закату, будто боялся обжечься и хотел незаметным скрыться за горизонт от разгулявшейся стихии. Ночь аспидно темнела и закипала ядреными звездами. Мой полночный друг сверчок монотонно вел свою печальную песню без конца и начала, где-то нарождались и умирали целые миры, происходили трагедии, и ликовало счастье, и рядом, во сне, что-то беспокойно бормотала жена, и дочь, сладко причмокивая губами, пыталась расхохотаться. «Опять с новой работой загвоздка[2]. Думал, что Кудряшев будет жестковатым парнем, а он получается другим. Никак не слушается меня. Плохо дело».

«Спасибо вам за те минуты, что пережила я, читая вашу повесть. Многое меня взволновало, но, пожалуй, больше всего поразила эта неистребимая любовь к жизни, что пронизывает каждую строчку повести. Эта жажда жизни присутствует на каждой странице. О чем бы ни рассказывалось: и в описании природы, и в описании весны, и в ожидании операций, и даже смерть Егорыча утверждает жизнь.

Не знаю, дойдет ли мое письмо до вас, но мне очень хочется, чтобы знали, что ваш труд очень нужен людям. Мне и моему мужу по 25 лет. У меня позади комсомольская стройка, вуз, сейчас преподавательская работа. У мужа стройка, Белоярская ГЭС, училище, армия. Есть сын, учится в первом классе.

Были и у меня трудности в жизни, иногда руки опускались и делать ничего не хотелось. Теперь стыдно за себя становится. Спасибо, дорогой наш человек!

Семья Слепенко, Алла, Павел и Владимир,
г. Фрунзе».

«Мы, комсомольцы воины-подводники, прочитавшие вашу книгу, не могли не восхититься мужеством, настойчивостью в достижении цели, трудолюбием нашего современника — Сергея Петрова. Не могли без волнения, без сердечного сострадания и желания помочь следить за душевным миром Тани Петровой — замечательной советской женщины, настоящая, чистая, искренняя любовь которой вырвала из лап смерти Сергея, дала ему силы для взлета, побудила взяться за перо.

Вы поведали нам трудные минуты своей жизни. Это мы знаем. Мы знаем и то, что так мог поступить только человек, воспитанный Ленинским комсомолом, воспитанный на примерах мужества, примерах бескорыстного служения своему народу людей старшего поколения. Вы ярко представили нам нашего современника, человека нового, социалистического мира. Вы разбили в пух и прах лживые домыслы буржуазной пропаганды, будто у нашей молодежи нет того революционного порыва, нет того самоотверженного мужества, нет ясной цели в жизни, которые были у наших отцов и дедов.

Мы считаем, что ваша повесть имеет неоценимое значение в воспитании молодежи, так как она действительно делает людей лучше, добрее, чище, еще внимательнее друг к другу, мужественнее, каждого заставляет глубоко задуматься о своем назначении в жизни. Ваша книга дала нам, подводникам, очень многое. Заставила еще лучше относиться к своему служебному долгу, еще мужественнее переносить все тяготы нашей службы, больше работать над укреплением воинской дисциплины, повышать боеготовность подводной лодки. Мы с вами согласны, что наша молодежь умеет не только модно одеваться, веселиться, но и, если того потребует Родина, отдать жизнь во имя счастья советского народа, во имя торжества коммунистических идей.

С комсомольским приветом,
комсомольцы-подводники».
«Простите, не знаю вашего отчества, поэтому обращаюсь по имени. Владислав, Слава!

Не люблю красивых слов, но другими выразить то, что чувствую, не могу. Я преклоняюсь перед вами и вашей женой — перед вашим совместным человеческим подвигом. И очень хорошо, что вы обо всем этом написали. Ваша повесть будет помогать людям бороться за свое место в жизни, быть чище и лучше. Это очень важно и нужно. Я по профессии актриса, и, когда мне удается со сцены заставить людей думать о жизни и всколыхнуть какие-то хорошие струны человеческой души, я прихожу домой счастливая, и мне тогда кажется, что я недаром живу на этой земле. Я уверена, что вы своей повестью поселили много доброго в сердцах людей. Спасибо вам за это.

Аленова, г. Петрозаводск».
* * *
В тот год я не дождался окончания публикации повести в добринской районной газете «Заря коммунизма». Неудержимо потянуло к письменному столу, домой, к привычной, обжитой обстановке. Да и, честно сказать, в отцовском доме в ту пору работать было негде. И вновь целыми ночами, закрывшись в кухне, просиживал над рукописью. Правил, перечеркивал, выбрасывал, дописывал, вновь черкал и писал заново. Мучил вопрос: куда послать и посылать ли вообще? Москва с ее огромной армией журналов и издательств отпадала. Обожженным местом было страшновато прикасаться к огню. Но когда рукопись была готова, выбор мой пал на Киев. Длинно потянулись часы, дни, недели. Вновь избегала меня и при встрече прятала глаза почтальонша.

«Вам ничего нет…» — робко говорила она и старалась тихо проскользнуть мимо, будто в том, что там, в далеком Киеве, люди не торопятся с ответом, есть и ее вина. Мне было жаль Зою, и, бывало, далеко, за два квартала, увидев ее, прятался в подъезд и с остановившимся сердцем ждал: а вдруг есть письмо из журнала, вдруг позовет. А когда наконец пришел ответ, Зоя, наученная тем первым случаем из Москвы, передала письмо соседу и попросила вручить нам.

«Уважаемый Владислав!

Было бы неплохо, если бы указали свое отчество.

Мы получили вашу повесть. Прочитали. Нам кажется, что при серьезной доработке она может быть опубликована в нашем журнале. Работа предстоит кропотливая, не скорая, но нужная. С этой целью мы командируем к вам сотрудника журнала. Всего вам самого доброго.

Киев. Январь, 1966 г.».
Жизнь завертелась какой-то бешеной круговертью. «Редактор… Ко мне едет редактор! Какой он? Что собирается делать? А вдруг приедет настоящий, живой писатель! Не сон ли приснился мне?»

— Господи! У нас и в комнате-то ничего нет. Говорила же, давай купим диван! Ну как мы человека встретим?

— Войдет: «Здравствуйте». — «Здравствуйте». Посадим вот тут. Нет, вот здесь. «Вы написали?» — «Я». — «А зачем? Для кого?..»

Ответов мы не знали и вообще не представляли, что это такое — редактор, какова его роль, что он намерен делать и вообще зачем едет. Вот Соловьев взял рукопись и без всяких редакторов напечатал в газете. Кое-где, правда, сократил, кое-какие слова выбросил, но это, наверное, оттого, что газета меньше, чем журнал, по объему, да и другие материалы печатать надо. Неужели сокращать будет? Кое-что можно, конечно.

— Слушай, а может, диван у тети Гали займем на время?

— А кто его с этажа на этаж таскать будет?

— И то верно.

…Редактор из Киева приехал днем. В комнату вошел худой, бледный человек, с серыми невыразительными глазами, устало и сухо поздоровался.

— Портфель я оставляю у вас… с гостиницами, оказывается, трудно в Ворошиловграде. Потом у меня дела в вашем обществе «Знание». Завтра утром приступим к рукописи. Идет?

— Идет.

И, хлопнув дверью, он ушел. Мы молча переглянулись и сели.

— Говорила же, диван купить надо! — растерянно сказала Рита.

— Вот и не нужно бы человеку по гостиницам мыкаться, — согласился я.

К вечеру редактор не вернулся. Мы не спали до рассвета и все гадали: а вдруг заблудился в чужом городе? А вдруг несчастный случай? А если это?.. А вдруг то?.. Не пришел он и к обеду следующего дня. Мы не находили себе места. Идти в милицию? В «Скорую помощь»?

— Он же говорил, что в общество «Знание» пойдет!

— Рита, беги к автомату, звони туда! Скорей, пожалуйста!

Жена вернулась с каким-то непонятным лицом и недоумевающим взглядом.

— Он в Кадиевке…

— Где?

— В Кадиевке.

— Выступать уехал по путевке общества.

— Зачем?

— Может, денег у человека нет, поесть не на что?

— Я борщ сготовлю.

— Какой борщ! Какой борщ! — взмолился я. — Человек из Киева, редактор, а ты — борщ!

— Ой? А чего ж ему?

— Сходи в гастроном, купи, что надо. У соседей поспрашивай.

Редактор вернулся поздно вечером, уставший и слегка покачиваясь.

— Отдохнуть найдется где?

«Все-таки диван надо было купить. Ведь в кредит продают… — тоскливо заныло у меня под ложечкой. — А теперь где?» — я усиленно соображал.

— Рита, сходи к тете Гале…

Жена вышла.