Виконт де Бражелон или десять лет спустя. Александр Дюма ЧАСТЬ II

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава 31.
МАЛИКОРН И МАНИКАН

Появление этих двух новых действующих лиц в нашей повести заслуживает некоторого внимания со стороны рассказчика и читателя.

Итак, мы сообщим кое-какие подробности о Маликорне и Маникане.

Маликорн, как известно, ездил в Орлеан за патентом для мадемуазель де Монтале, который произвел такое впечатление в Блуаском замке.

Дело в том, что в Орлеане в то время жил Маникан. Это был большой оригинал, человек очень умный, вечно нуждающийся в деньгах, хотя он и черпал вволю из кошелька графа де Гиша, одного из самых туго набитых кошельков в те времена. Надо сказать, что Маникан, сын бедного дворянина, вассала Граммонов, был давним товарищем графа де Гиша.

С детских лет из далеко не детского расчета он покрывал своим именем проказы графа де Гиша. Когда его знатный приятель, бывало, утащит плоды, предназначавшиеся – для супруги маршала, разобьет зеркало, что-нибудь порвет или сломает, – всякий раз Маникан брал на себя вину и подвергался наказанию, которое не было менее суровым оттого, что страдал невинный.

Такое самоотвержение ему оплачивалось. Вместо того чтобы одеваться скромно, сообразно средствам отца, он всегда блистал роскошными костюмами, точно молодой вельможа, имеющий пятьдесят тысяч ливров дохода в год.

Нельзя сказать, чтобы у него был подлый характер или мелочный ум; нет, он был философ, вернее, ему были свойственны равнодушие и склонность к мечтательности, убивавшие в нем всякое честолюбие. Единственное честолюбие заключалось в стремлении широко тратить деньги. В этом отношении наш добрый Маникан не знал никаких границ.

Регулярно – раза три-четыре в год – он опустошал кошелек графа де Гиша, а когда у того ничего не оставалось и он заявлял, что пройдет не менее двух недель, пока его карманы будут снова пополнены родительской щедростью, Маникан терял всякую энергию, ложился в постель, не вставал, не ел и продавал свои великолепные костюмы, говоря, что, раз он лежит, они ему не нужны.

За время этой умственной и физической расслабленности кошелек графа де Гиша вновь наполнялся, и часть его содержимого переходила в карманы Маникана, который покупал себе новое платье и начинал прежнюю жизнь.

Мания продавать свое совершенно новое платье за четверть цены сделала нашего героя лицом, известным в Орлеане, куда он почему-то приезжал на время покаяния. Провинциальные кутилы, щеголи, жившие на шестьсот ливров в год, делили между собой остатки его роскоши.

В числе любителей этих великолепных одежд был и наш друг Маликорн, сын городского старшины, у которого принц Конде, вечно нуждавшийся, как и всякий подлинный Конде, то и дело занимал деньги под большие проценты.

Маликорн пользовался отцовской кассой. Иными словами, в ту эпоху нестрогой морали молодой человек тоже давал деньги взаймы и составил себе из этого годовой доход в тысячу восемьсот ливров, помимо тех шестисот, которые ему доставляла щедрость отца. Таким образом, Маликорн был королем орлеанских щеголей: он мог тратить до двух тысяч четырехсот ливров в год.

Но в противоположность Маникану Маликорн был страшно честолюбив: из честолюбия он любил, из честолюбия швырял деньгами, из честолюбия готов был разориться.

Маликорн решил во что бы то ни стало возвыситься; ради этого он обзавелся возлюбленной и другом. Возлюбленная Маликорна, Монтале, не уступала его страсти; но она была знатная девушка, и Маликорн довольствовался этим. Его друг был холоден к нему, но он был любимцем графа де Гиша, который был другом герцога Орлеанского, и Маликорн довольствовался этим.

Монтале стоила ему (ленты, перчатки, сласти) тысячу ливров в год. Маникан обходился ему в год от тысячи двухсот до полутора тысяч, которые он давал ему в долг без отдачи.

Итак, у Маликорна не оставалось ровно ничего. Впрочем, нет, мы забыли: у него была отцовская касса.

Молодой человек прибегнул к одному средству, которое хранил в глубочайшей тайне. Он позаимствовал из кассы старшины около пятнадцати тысяч ливров, дав себе клятву при первом же удобном случае покрыть дефицит.

Таким случаем должно было оказаться получение хорошего места при дворе герцога Орлеанского, когда к его свадьбе начнут набирать штат придворных.

И вот это время настало: начали набирать придворных.

Хорошее место при особе королевской крови, да еще полученное по рекомендации такого человека, как граф де Гиш, могло приносить, по крайней мере, двенадцать тысяч ливров в год, а благодаря привычке Маликорна увеличивать свои доходы двенадцать тысяч легко могли превратиться в двадцать.

Получив подобное место, Маликорн собирался жениться на Монтале: такая жена, благородного происхождения, да еще с приличным приданым, должна была помочь его возвышению. Но для того, чтобы у Монтале появилось хорошее приданое, нужно было, чтобы Ора, не имевшая большого наследственного состояния, хотя она и была единственной дочерью, тоже получила место у какой-нибудь знатной принцессы, столь же расточительной, сколь была скупа овдовевшая герцогиня.

Не желая, чтобы жена жила в одном месте, а муж в другом, ибо такое положение представляет большие неудобства, особенно при характерах, которыми обладали будущие супруги, Маликорн решил сосредоточить все в доме герцога Орлеанского, брата короля. Монтале будет фрейлиной принцессы;

Маликорн будет служить при герцоге.

Как мы видим, план был неплохо задуман и удачно выполнен.

Маликорн попросил Маникана добыть через графа де Гиша патент на звание фрейлины. Граф де Гиш обратился к герцогу, который, не колеблясь, подписал патент.

Дальнейшие планы Маликорна состояли в следующем: поместив ко двору принцессы Генриетты преданную жену, умную, молодую, красивую и ловкую, узнавать через нее все тайны принцессы, в то время как он сам и его друг Маникан завладеют секретами мужа. Таким путем он быстро достигнет блестящего положения.

Конечно, этот план наталкивался на множество затруднений, из которых главным была сама Монтале. Капризная, изменчивая, лукавая, взбалмошная, дерзкая, строгая, вооруженная острыми коготками, она иногда одним прикосновением своих белых пальчиков или дуновением смеющихся губ разрушала прекрасное здание, которое Маликорн терпеливо возводил в течение целого месяца.

Если бы не любовь, Маликорн был бы счастлив; но он невольно чувствовал эту любовь, хотя тщательно скрывал ее, убежденный, что при малейшей уступке своей непостоянной возлюбленной шалунья начнет его унижать и над ним смеяться.

Он оскорблял возлюбленную своим пренебрежением. Тогда она, желая его испытать, шла навстречу его страсти, он был полон желаний, но напускал на себя холодность, уверенный, что, если он откроет ей объятия, она убежит и посмеется над ним.

Со своей стороны, Монтале воображала, что не любит Маликорна, но на самом деле любила его. Маликорн так часто говорил ей о своем равнодушии, что время от времени она начинала верить этому, и тогда казалось, что она ненавидит молодого человека.

Больше всего Маликорн привлекал Ору де Монтале тем, что всегда был начинен самыми свежими придворными и городскими новостями; он всегда привозил с собой в Блуа новую моду, тайну, духи. Он побеждал ее тем, что никогда не просил о свидании, а, наоборот, заставлял упрашивать себя, чтобы принять знаки благосклонности, которых он страстно желал.

Монтале тоже не скупилась на рассказы. От нее Маликорн знал все, что делалось в доме овдовевшей герцогини, и, в свою очередь, создавал из этих сведений такие сказки для Маникана, что, слушая их, можно было умереть со смеху. Маникан передавал их де Гишу, а тот герцогу Филиппу.

Вот в двух словах сеть мелких интересов и интриг, соединявшая Блуа с Орлеаном и Орлеан с Парижем; они должны были привести бедную Луизу де Лавальер в Париж, где ее появление вызвало такие крупные перемены; уходя из комнаты Оры под руку с матерью, она не подозревала, какая необычайная судьба ожидала ее.

Что касается старичка Маликорна – мы имеем в виду орлеанского старшину, – то он разбирался в настоящем не лучше, чем иные в будущем. Когда он ежедневно прогуливался после обеда от трех до пяти часов на площади св. Екатерины, в своем сером платье, сшитом по моде времен Людовика XIII, и в суконных туфлях с большими бантами, ему и в голову не приходило, что это он оплачивал все взрывы смеха, все тайные поцелуи, перешептывания, все эти ленты и сокровенные планы, цепь которых тянулась на сорок пять лье от Блуаского замка до Пале-Рояля.

Глава 32.
МАНИКАН И МАЛИКОРН

Как мы уже сказали, Маликорн отправился к своему другу Маникану, временно удалившемуся от света в город Орлеан. Тот как раз собирался продать последний приличный костюм, который у него остался.

За две недели перед тем Маникан взял у графа де Гиша сто пистолей, совершенно необходимые ему, чтобы приготовиться к походу, то есть к путешествию в Гавр, навстречу принцессе. А три дня тому назад он выудил у Маликорна пятьдесят пистолей в виде вознаграждения за патент для Монтале.

Он истратил все эти деньги, и никаких поступлений больше не предвиделось. Ему оставалось только продать свой прекрасный, восхищавший весь двор костюм из сукна и атласа, вышитый золотом, с золотыми галунами. Но чтобы продать этот костюм, Маникану пришлось лечь в постель.

Вынужденный по меньшей мере целую неделю обходиться без танцев и игр, Маникан пребывал в унынии. Он ждал ростовщика, когда к нему вошел Маликорн.

У Маникана вырвался крик отчаяния.

– Как, – сказал он с непередаваемой тоской, – опять вы, милый друг?

– О, вы весьма любезны, – ответил Маликорн.

– Видите ли, я ждал денег, а вместо этого явились вы.

– А что, если я принес вам деньги?

– Тогда дело другое. Милости прошу, дорогой друг.

И он протянул руку, но не Маликорну, а за его кошельком.

Маликорн сделал вид, что не понял, и подал ему руку.

– А деньги? – спросил Маникан.

– Сначала, дорогой друг, заработайте их.

– А как?

– Нужно встать с постели и немедленно отправиться к графу де Гишу.

– Встать? – удивился Маникан, потягиваясь на кровати. – Ну нет!

– Значит, вы продали всю свою одежду?

– У меня остался один камзол, и даже самый нарядный, но я жду покупателя.

– А панталоны?

– Они перед вами на стуле.

– Ну раз у вас остались панталоны и камзол, надевайте их, велите седлать лошадь – ив путь.

– И не подумаю.

– Почему?

– Но разве вы не знаете, что граф де Гиш в Этампе?

– Нет, я думал, что он в Париже; значит, вместо тридцати лье вам придется проехать всего четырнадцать.

– Вы неподражаемы! Если я проеду в этом платье четырнадцать лье, его уже нельзя будет потом надеть, и вместо того, чтобы продать костюм за тридцать пистолей, мне придется уступить его за пятнадцать.

– Уступайте за какую угодно цену, но мне нужен второй патент на должность фрейлины.

– Для кого? Или у Монтале есть двойник?

– Как вы коварны! Это вы проматываете два состояния: мое и графа де Гиша.

– Вернее, графа де Гиша и ваше.

– Это правда, по месту и почет; но вернемся к патенту.

– Друг мой, к принцессе назначат только двенадцать фрейлин. Я уже достал для вас то, что оспаривали около тысячи двухсот девиц, и для этого мне пришлось пустить в ход всю мою дипломатию…

– Знаю, вы действовали геройски, милый друг.

– Знаете, сколько было хлопот? – сказал Маникан.

– О, мне об этом незачем говорить! Когда я буду королем, обещаю вам…

– Что вы будете именоваться Маликорном Первым?

– Нет, обещаю назначить вас суперинтендантом моих финансов, но сейчас не об этом идет речь.

– К сожалению.

– Мне нужно достать второе место фрейлины.

– Если бы вы, мой друг, обещали мне небеса, я не двинулся бы с места.

В кармане Маликорна зазвенели монеты.

– Здесь у меня двадцать пистолей, – заметил Маликорн.

– А что вы хотите с ними сделать?

– Ах, – ответил немного раздосадованный Маликорн, – может быть, я хочу их прибавить к тем пятистам, которые вы уже должны мне.

– Вы правы, – согласился Маникан и снова протянул руку, – если так, я могу их принять. Давайте!

– Погодите же. Протянуть руку – этого мало. Скажите: получу я от вас патент за двадцать пистолей?

– Конечно. Сегодня же.

– О, берегитесь, господин Маникан, вы берете на себя слишком много, я не прошу у вас такой жертвы. Тридцать лье в один день – это слишком: вы убьете себя.

– Для меня нет ничего невозможного, когда надо оказать дружескую услугу. Сколько лье до Этампа?

– Четырнадцать.

– Я предлагаю вам пари на двадцать пистолей.

– Какого рода?

– Вы говорите, что до Этампа четырнадцать лье, значит, туда и обратно двадцать восемь?

– Без сомнения.

– Положим четырнадцать часов на эти двадцать восемь лье, час на свидание с графом де Гишем и час на то, чтобы он написал принцу. Всего выходит шестнадцать часов.

– Вы считаете, как Кольбер.

– Сейчас полдень.

– Половина первого.

– Ого, у вас отличные часы.

– Так что вы хотели сказать? – поинтересовался Маликорн, пряча часы в карман.

– Да, правда. Я предлагаю вам пари на двадцать пистолей, что вы получите письмо графа де Гиша через восемь часов.

– У вас, должно быть, крылатый конь?

– Это мое дело. Хотите держать пари?

– Я получу письмо графа через восемь часов?

– Да.

– С его собственноручной подписью?

– Да.

– Хорошо, согласен, – решил Маликорн, заинтересованный тем, как этот любитель продавать костюмы выйдет из положения.

– Дайте мне бумагу, чернила и перо.

– Вот.

Маникан со вздохом поднялся и, опираясь на левую руку, старательно вывел:

«Квитанция на место фрейлины герцогини Орлеанской, которое граф де Гиш постарается устроить немедленно.

Де Маникан».

Окончив эту трудную работу, Маникан лег и вытянулся.

– Ну, – спросил Маликорн, – что все это значит?

– Да то, что, если вы торопитесь получить письмо де Гиша к принцу, я выиграл пари.

– Как?

– Мне кажется, это ясно: вы берете эту бумагу и едете вместо меня.

– Так.

– Вы пускаете лошадь карьером, и через шесть часов вы в Этампе. Через семь – получаете письмо графа, и я выигрываю пари, не вставая с постели, что удобно и мне и вам.

– Положительно, Маникан, вы великий человек.

– Я знаю.

– Итак, я еду в Этамп и передаю эту записку графу де Гишу?

– Он дает вам такую же к принцу, и вы отправляетесь с нею в Париж.

– Принц согласится?

– Немедленно.

– Значит, вы от графа де Гиша получаете все, что вам угодно, мой милый Маникан?

– Все, кроме денег.

– Гм, исключение неприятное! Что, если бы вместо денег вы попросили у него…

– Что же?

– Что, если бы один из ваших друзей попросил услуги?

– Я ему не оказал бы ее или, по крайней мере, спросил, какую услугу он окажет мне взамен.

– Отлично. Этот друг говорит с вами.

– Вы, Маликорн? Значит, вы очень богаты?

– У меня есть еще пятьдесят пистолей.

– Именно нужная мне сумма. Где эти деньги?

– Тут, – сказал Маликорн и хлопнул себя по карману.

– Тогда говорите, мой милый, что вам нужно.

Маликорн опять взял чернила, перо, бумагу и подал Маникану.

– Пишите, – попросил он.

– Диктуйте.

– «Квитанция на должность при дворе герцога Орлеанского…»

– О, – произнес Маникан, поднимая перо. – Должность при дворе герцога за пятьдесят пистолей?

– Вы ослышались, мой дорогой: я сказал – пятьсот…

– И эти пятьсот?..

– Вот они.

Маникан пожирал глазами стопку монет, но на этот раз Маликорн держал деньги далеко.

– Так что же вы скажете? Пятьсот пистолей!

– Я скажу, что это даром, – заметил Маникан и взялся за перо. – Скоро мое влияние кончится по вашей вине. Диктуйте.

Маликорн продолжал:

– «… которую мой друг граф де Гиш выхлопочет у герцога для моего друга Маликорна».

– Готово, – поднял на пего глаза Маникан.

– Простите, но вы забыли подписать свое имя.

– Да, правда! Давайте пятьсот пистолей.

– Вот двести пятьдесят.

– А остальные двести пятьдесят?

– Когда я получу место.

Маникан поморщился.

– В таком случае верните мне рекомендательное письмо.

– Зачем?

– Я хочу приписать одно слово: «спешное».

Маликорн отдал письмо. Маникан сделал приписку.

– Хорошо, – заметил Маликорн, взяв бумагу обратно.

Маникан стал пересчитывать золото.

– Тут не хватает двадцати пистолей, – сказал он.

– Как?

– Двадцати пистолей, которые я у вас выиграл.

– Когда?

– Когда я держал с вами пари, что через восемь часов вы получите письмо от графа де Гиша.

– Верно.

И Маликорн прибавил еще двадцать пистолей. Маникан собрал пригоршнями золото и дождем рассыпал его по постели.

– Вот второе место, – прошептал Маликорн, стараясь высушить чернила на листке. – С первого взгляда кажется, будто оно стоит мне дороже первого, по…

Он не договорил, взял перо и написал Монтале:

«Прошу вас передать вашей подруге, что она вскоре получит патент. Я еду за подписью. Я проеду восемьдесят шесть лье из любви к вам».

Потом с саркастической улыбкой закончил своп размышления: «С первого взгляда кажется, будто это место стоило мне дороже первого, но… выгода, я думаю, пропорциональна затратам. Мадемуазель де Лавальер принесет мне больше выгоды, чем Монтале, или… или я не Маликорн!»

– До свиданья, Маникан.

И он вышел.

Глава 33.
ДВОР ОСОБНЯКА ГРАММОНА

Приехав в Этамп, Маликорн узнал, что граф отбыл в Париж.

Маликорн отдохнул часа два, потом продолжал свой путь.

В Париж он приехал ночью и направился в маленькую гостиницу, где всегда останавливался, когда наезжал в столицу, а на следующий день в восемь часов явился в дом маршала Граммона. Маликорн приехал как раз вовремя, ибо застал графа за последними сборами. Де Гиш готовился проститься с принцем перед поездкой в Гавр, где цвет французской знати собирался встретить английскую принцессу.

Маликорн произнес имя Маникана, и его тотчас приняли.

Граф де Гиш был во дворе дома и осматривал экипажи, которые доезжачие и конюхи показывали ему.

– Маникан! – воскликнул он. – Пусть идет скорее, черт побери!

И он сделал несколько шагов навстречу гостю.

Маликорн проскользнул в полуоткрытые ворота и взглянул на де Гиша.

Граф удивился, увидев вместо своего друга незнакомое лицо.

– Простите, господин граф, – сказал Маликорн, – произошла ошибка: вам доложили о Маникане, а я только его посланный.

– А, – разочарованно протянул де Гиш. – Что же вы мне привезли?

– Письмо, господин граф.

Маликорн передал первую записку, внимательно наблюдая за выражением лица де Гиша.

Тот прочитал и рассмеялся.

– Опять, – удивился он, – опять фрейлина! Да этот чудак Маникан покровительствует всем фрейлинам Франции.

Маликорн поклонился.

– А почему он сам не приехал?

– Он лежит в постели.

– Значит, он без денег? – Де Гиш пожал плечами. – Да что же он делает со своими деньгами?

Маликорн сделал жест, говоривший, что об этом он знает не больше графа.

– Так, значит, он не будет в Гавре?

Новый жест Маликорна.

– Это невозможно. Там будут все.

– Надеюсь, господин граф, он не пропустит такого события.

– Ему следовало уже быть в Париже.

– Чтобы наверстать потерянное время, он может поехать прямым путем.

– А где он?

– В Орлеане.

– Мне кажется, – сказал де Гиш с поклоном, – вы человек со вкусом.

Маликорн был в платье Маникана. Он, в свою очередь, поклонился.

– Вы оказываете мне большую честь, сударь.

– С кем я имею удовольствие говорить?

– Моя фамилия Маликорн, сударь.

– Как вы находите, господин де Маликорн, эти пистолетные кобуры?

Маликорн был неглуп и тотчас понял положение: частица «де» перед именем равняла его с собеседником.

С видом знатока он посмотрел на кобуры и ответил без колебания:

– Тяжеловаты, граф.

– Видите, – обратился де Гиш к седельнику, – этот господин, человек со вкусом, находит их тяжелыми. Что я вам только что говорил?

Седельник начал оправдываться.

– А что вы скажете о той лошади? – спросил де Гиш. – Это тоже моя новая покупка.

– На вид безупречный конь, господин граф. Но чтобы высказать мнение, следует поездить на нем.

– Ну так садитесь, господин де Маликорн, и сделайте два-три круга.

Маликорн свободно собрал поводья от узды и мундштука, взялся левой рукой за гриву, поставил ногу в стремя, поднялся и сел в седло. Сперва он объехал вокруг двора шагом. Потом рысью. Третий раз пустил копя галопом. Наконец Маликорн остановился подле графа, спрыгнул на землю и кинул поводья конюху.

– Что же? – спросил граф. – Что выскажете, господин де Маликорн?

– Граф, – отвечал Маликорн, – это лошадь меклепбургской породы. Когда я смотрел, хорошо ли пристегнут мундштук, я заметил, что ей седьмой год.

В этом возрасте лошадь следует готовить к войне. Легка в поводу. Говорят, что лошадь с плоской головой никогда не бывает тугоуздой. Холка низковата. Круп заставляет меня сомневаться в чистоте немецкой породы. В ней должна быть английская кровь. Бабки прямые, но на рыси она засекает ноги. Обратите внимание на ковку: при вольтах и перемене ног – мягка.

Вообще ею легко управлять.

– Хорошее суждение, господин де Маликорн, – заметил граф. – Вы знаток. – Потом, повернувшись к нему, добавил:

– У вас прекрасный костюм.

Вероятно, он сшит не в провинции? С таким вкусом не шьют где-нибудь в Туре или Орлеане.

– Нет, господин граф, это действительно парижский костюм.

– Да, я вижу. Но вернемся к делу. Итак, Маникан хочет назначения еще одной фрейлины?

– Вы прочли, что он вам пишет, господин граф.

– А первая кто?

Маликорн почувствовал, что краснеет.

– Очаровательная девушка, граф, – быстро ответил он. – Ора де Монтале.

– А! Вы ее знаете?

– Да, она моя невеста или почти…

– Тогда дело другого рода… Поздравляю, – усмехнулся де Гиш.

У него на языке вертелась шутка в стиле придворных, но слово «невеста» напомнило ему об уважении к женщинам.

– А для кого второй патент? – спросил де Гиш. – Не для невесты ли Маникана? В таком случае мне ее жаль, бедняжку. Плохой будет у нее муж.

– Нет, граф… Второй патент для мадемуазель де Л а Бом Леблан де Лавальер.

– Не знаю ее.

– Да, господин граф, ее мало знают в свете, – сказал Маликорн с улыбкой.

– Хорошо, я поговорю с принцем. Кстати, она дворянка?

– Да, из очень хорошего рода и фрейлина вдовствующей герцогини.

– Отлично. Не угодно ли проехать со мной к герцогу?

– Если вы мне окажете такую честь, охотно.

Смяв письмо Маникана, де Гиш сунул его в карман.

– Граф, – застенчиво сказал Маликорн, – мне кажется, вы прочли не все.

– Разве не все?

– Да, в конверте лежало два письма.

Граф снова открыл конверт.

– А, – протянул он, – верно.

И он развернул непрочитанную записку.

– Я так и думал! Еще просьба о месте при дворе герцога Орлеанского.

Ах, этот Маникан ненасытен! Злодей, он, должно быть, торгует должностями?

– Нет, господин граф, он хочет сделать подарок.

– Кому?

– Мне, граф.

– Почему вы мне не сказали этого сразу, господин де Мовезкорн?

– Маликорн.

– Простите, меня вечно путает латынь: ужасная привычка к этимологии.

И зачем, черт побери, заставляют дворян учиться латыни. Mala – mauvaise[2]– дурная. Маликорн и Мовезкорн – выходит одно и тоже. Вы извините меня, господин де Маликорн.

– Ваша доброта меня трогает, сударь, и в то же время дает повод сообщить об одном обстоятельстве.

– О каком же?

– Я не дворянин. У меня есть сердце, немного ума, но мое имя Маликорн, без частицы «де».

– О, – воскликнул де Гиш, глядя в лукавое лицо своего собеседника, вы, право, очень приятный человек. Ваше лицо мне нравится, господин Маликорн, и, вероятно, вы полны достоинств, раз этот эгоист Маникан полюбил вас. Скажите откровенно: вы не святой, спустившийся на землю?

– Почему?

– Черт побери! Потому что Маникан делает вам подарки. Вы ведь сказали, что он желает в виде дара доставить вам место при дворе принца?

– Извините, господин граф, если я получу место, то не Маникан достанет мне его, а вы.

– И потом, может быть, он не совсем даром согласился хлопотать за вас?

– Господин граф…

– Постойте, в Орлеане живет некий Маликорн, – ну да, конечно, который ссужает деньгами принца Конде.

– Насколько мне известно, это мой отец.

– Ага! У принца – отец, у ненасытного де Маникана – сын. Сударь, берегитесь, я его знаю: черт побери, он обглодает вас до костей.

– Только я даю взаймы без процентов, господин граф, – с улыбкой заметил Маликорн.

– Я же говорил, что вы святой или нечто в этом роде, господин Маликорн. Вы получите место, или я не де Гиш.

– О господин граф, как я вам благодарен! – в восторге воскликнул Маликорн.

– Едем к принцу, дорогой господин Маликорн, едем.

И де Гиш направился к выходу, знаком приглашая Маликорна следовать за ним.

У самых ворот с ними столкнулся молодой человек.

Это был дворянин лет двадцати пяти, бледный, с тонкими губами, блестящими глазами, с темными волосами и бровями.

– А, здравствуйте, – начал он, заставив де Гиша вернуться обратно во двор.

– Ах, это вы, де Вард! Вы в сапогах, при шпорах, с хлыстом в руках!

– Я в таком виде, какой подобает иметь человеку, уезжающему в Гавр.

Завтра Париж совсем опустеет.

Затем пришедший церемонно приветствовал Маликорна, которому нарядный костюм придавал вид вельможи.

– Господин Маликорн, – сказал своему другу до Гиш. Де Вард поклонился.

– Виконт де Вард, – сказал де Гиш Маликорну.

Маликорн, в свою очередь, поклонился.

– Сообщите нам, де Вард, – продолжал де Гиш, – вы ведь знаете такие вещи: какие должности еще свободны при дворе или, вернее сказать, в доме принца?

– В доме принца? – повторил де Вард, стараясь вспомнить. – Погодите, кажется, обер-шталмейстера.

– О, – воскликнул Маликорн, – не будем говорить о таких вещах; мое честолюбие не заходит так далеко.

Де Вард был гораздо подозрительнее и проницательнее де Гиша: он тотчас же разгадал Маликорна.

– Дело в том, – произнес он, окидывая его взглядом с ног до головы, что занимать место обер-шталмейстера может только герцог и пэр.

– Я прошу лишь очень скромной должности, – проговорил Маликорн. – Я человек маленький и не такого высокого мнения о себе.

– Господин Маликорн, – повернулся граф к де Варду – очаровательный человек; одна беда – он не дворянин. Но ведь, вы знаете, я не особенно ценю человека, когда он только дворянин, и не больше.

– Верно, – согласился де Вард. – Но замечу вам, милый граф, что без титула нельзя надеяться поступить к герцогу.

– Правда, – вздохнул граф, – этикет весьма строг. Черт возьми, мы и не подумали об этом!

– Какое несчастье для меня, – слегка бледнея, заметил Маликорн.

– Надеюсь, горю можно помочь, – ответил де Гиш.

– Погодите, – воскликнул де Вард, – средство уже найдено! Вас сделают дворянином, дорогой господин Маликорн. Его святейшество кардинал Мазарини только и занимался этим с утра до вечера.

– Полно, полно, де Вард, – остановил друга граф, – бросьте неуместные шутки: мы не должны шутить на подобные темы. Правда, теперь можно купить патент на дворянство, но это несчастье, и мы, дворяне, не должны смеяться над этим даже в своем кругу.

– Ей богу, вы настоящий пуританин, как говорят англичане.

– Господин виконт де Бражелон, – доложил лакей, словно они находились не во дворе, а в гостиной.

– А, дорогой Рауль, иди скорей! Ты тоже в сапогах! При шпорах! Ты, значит, едешь?

Бражелон подошел к молодым людям и поздоровался с ними с той мягкой серьезностью, которая была его отличительной чертой. Его поклон главным образом относился к незнакомому ему де Варду, лицо которого приняло холодное выражение при виде Рауля.

– Друг мой, – сказал виконт де Гишу, – я явился за тобой; ведь мы едем в Гавр вместе!

– Тем лучше. Это будет великолепное путешествие!

Господин Маликорн, господин де Бражелон. Ах, де Вард, я тебя сейчас познакомлю.

Молодые люди обменялись сдержанными поклонами.

Казалось, эти два характера неминуемо должны были столкнуться. Де Вард был увертлив, хитер, скрытен. Рауль серьезен, прям, благороден.

– Примири нас с де Вардом, Рауль.

– О чем вы спорили?

– О дворянстве.

– Кто может быть лучшим судьей в этом вопросе, нежели один из Граммонов?

– Я прошу у тебя не комплиментов, а твоего мнения.

– Но мне нужно знать, в чем разногласие.

– Де Вард уверяет, будто титулами злоупотребляют; я же говорю, что человеку титул не нужен.

– И ты прав, – кивнул головой Рауль.

– А я, виконт, – упрямо возразил де Вард, – считаю, что я прав.

– А что вы говорили, сударь?

– Что во Франции делают все возможное, чтобы унизить дворян.

– Кто же это? – нахмурился Рауль.

– Сам король. Он окружает себя людьми, которые не в состоянии доказать, что их род насчитывает хотя бы четыре поколения благородных предков.

– Полно, – сказал де Гиш. – Не знаю, где ты это видел, де Вард.

– Могу привести пример.

И де Вард окинул Бражелона быстрым взглядом.

– Говори.

– Знаешь ли ты, кто назначен капитаном мушкетеров, кто получил должность, которая стоит выше пэрства, должность, которую можно считать выше звания маршала Франции?

Рауль начал краснеть: он видел, к чему клонилась речь де Варда.

– Нет, а кого назначили? – спросил де Гиш. – Во всяком случае, это назначение недавнее; еще неделю назад должность была свободна, и король отказал герцогу Орлеанскому, просившему ее для кого-то из своих.

– Ну, так дна я, мой милый, король отказал герцогу, чтобы отдать эту должность д’Артаньяну, младшему сыну гасконского дворянчика, человеку, который лет тридцать таскал свою шпагу по передним.

– Простите, сударь, если я вас прерву, – сказал Рауль, бросая строгий взгляд на де Варда, – но, право, мне кажется, вы не знаете человека, о котором говорите.

– Я не знаю д’Артаньяна? О боже мой! Да кто же его не знает?

– Все знающие его, сударь, – холодно и спокойно возразил Рауль, – говорят, что если он менее знатен, чем король (а это не его вина), то мужеством и честностью он стоит вровень со всеми королями мира. Вот мое мнение, сударь, а я, слава богу, с самого рождения знаю господина д’Артаньяна.

Де Вард, собирался ответить, но де Гиш остановил его.

Глава 34.
ПОРТРЕТ ПРИНЦЕССЫ

Спор готов был обостриться, и де Гиш понял это.

Действительно, в глазах Бражелона загорелась инстинктивная враждебность. Во взгляде де Варда сквозило намерение больно задеть Рауля.

– Господа, – сказал граф, – нам нужно расстаться. Я должен побывать у принца. Сговоримся, где встретиться. Де Вард отправится со мной в Лувр, а ты. Рауль, замени меня в доме. Ведь здесь без твоего совета ничего не делается. Брось последний взгляд на приготовления к отъезду.

Рауль не избегал, но и не искал сам случаев для столкновений и дуэлей; он кивнул головой в знак согласия и сел на скамейку на солнце.

– Если можно, – попросил де Гиш, – посиди здесь. Пусть тебе покажут двух лошадей, которых я только что приобрел. Я купил их только с тем условием, что ты одобришь мою покупку. Ах да, извини, я не успел узнать, как поживает граф де Ла Фер?

Произнося эти слова, де Гиш повернулся к де Варду, стараясь увидеть, какое впечатление произведет на него имя отца Рауля.

– Благодарю, – ответил Бражелон, – граф здоров.

Молния ненависти блеснула в глазах де Варда.

Де Гиш сделал вид, что не заметил этого мрачного блеска, подошел к Раулю и пожал ему руку:

– Так решено, Бражелон, ты встретишь нас во дворе Пале-Рояля?

Потом движением руки он пригласил с собой де Варда и сказал:

– Мы уходим. Прошу, господин Маликорн.

При этом имени Рауль вздрогнул.

Ему показалось, что он уже слышал его однажды, но он никак не мог вспомнить где. Пока он, задумавшись, слегка раздраженный разговором с де Вардом, старался воскресить в памяти, когда ему довелось слышать имя Маликорна, трое молодых людей направились к Пале-Роялю, где жил Филипп Орлеанский.

Маликорн понял, во-первых, что приятелям хотелось поговорить, во-вторых, что он не должен идти рядом с ними.

Он пошел сзади.

– Ну не безумие ли? – спросил де Гиш своего спутника, когда они отошли от дома Граммонов. – Вы нападаете на д’Артаньяна, и это при Рауле!

– Разве запрещено нападать на д’Артаньяна?

– Да разве вы не знаете, что д’Артаньян представляет собой четвертую часть того славного и грозного целого, которое называлось мушкетерами?

– Знаю, но не вижу, почему это может мешать мне ненавидеть д’Артаньяна.

– Что же он вам сделал?

– О, мне? Ничего.

– Так за что же вы его ненавидите?

– Спросите об этом у тени моего отца.

– Право, дорогой де Вард, вы меня удивляете.

Д’Артаньян не принадлежит к числу людей, которые, возбудив ненависть к себе, уклоняются от сведения счетов; ваш отец, как мне говорили, тоже не любил оставаться в долгу. А ведь не существует таких обид, которые не смывались бы кровью после честного, хорошего удара шпаги.

– Что делать, мой дорогой? Между моим отцом и д’Артаньяном существовала вражда. Мне, еще ребенку, отец говорил об этой ненависти и завещал ее мне вместе с остальным наследством.

– И эта ненависть относилась только к д’Артаньяну?

– О, Д’Артаньян слишком был связан со своими тремя друзьями; поэтому доля ненависти, конечно, приходится и на них.

Де Гиш, не спускавший глаз с де Варда, внутренне содрогнулся, увидев улыбку молодого человека. Что-то похожее на предчувствие проникло в его сознание, и он мысленно сказал себе, что прошло время открытых поединков между дворянами, но ненависть, гнездясь в глубине души и не выливаясь наружу, тем не менее остается ненавистью; словом, что после отцов, которые страстно ненавидели друг друга и сражались на шпагах, явились сыновья, тоже ненавидящие друг друга, но избравшие оружием интригу и предательство.

Не Рауля, конечно, подозревал в предательстве и интригах де Гиш: он содрогнулся от страха за Рауля. Эти тяжелые мысли омрачили лицо де Гиша, между тем как де Вард вполне овладел собой.

– Впрочем, – добавил он, – я ничего не имею лично против де Бражелона; я его совсем не знаю.

– Во всяком случае, де Вард, – заметил де Гиш довольно суровым тоном, – не забудьте одного: Рауль – мой лучший друг.

Де Вард поклонился.

Они вскоре очутились у Пале-Рояля, окруженного толпой любопытных.

Приближенные Филиппа Орлеанского дожидались его приказаний, чтобы сесть на коней и составить свиту послов, которым было поручено привезти в Париж принцессу.

Де Гиш оставил де Варда и Маликорна около большой лестницы и поднялся к принцу. Он пользовался такой же благосклонностью принца, как и шевалье де Лоррен, который терпеть не мог де Гиша, хоть и улыбался ему.

Молодой принц сидел перед зеркалом и румянил щеки. В углу кабинета на подушках разлегся шевалье де Лоррен; его длинные белокурые волосы только что завили, и теперь он играл своими локонами.

Принц обернулся на шум и увидел графа.

– А, это ты, Гиш, – сказал он, – пожалуйста, подойди к нам и скажи мне правду.

– Ваше высочество знает, что это мой недостаток.

– Представь себе, Гиш, противный Лоррен огорчает меня.

Де Лоррен пожал плечами.

– Чем именно? – спросил де Гиш. – Кажется, у шевалье нет такой привычки.

– Он уверяет, – продолжал принц, – что принцесса Генриетта как женщина лучше, чем я как мужчина.

– Берегитесь, ваше высочество, – сказал де Гиш, хмуря брови, – вы требовали от меня правды.

– Да, – ответил принц с дрожью в голосе.

– Итак, я вам скажу правду.

– Не торопись, Гиш, – вскрикнул принц, – успеешь! Посмотри на меня хорошенько и припомни ее; впрочем, вот ее портрет, возьми.

И он подал графу миниатюру тонкой работы.

Де Гиш взял портрет и долго смотрел на него.

– По чести, – произнес он, – очаровательное лицо!

– Да посмотри хорошенько на меня, смотри же! – воскликнул принц, стараясь привлечь к себе внимание графа, целиком поглощенного портретом.

– Изумительное, – прошептал де Гиш.

– Право, можно подумать, – продолжал принц, – что ты никогда не видел этой маленькой девочки.

– Я ее видел, ваше высочество, правда, лет пять тому назад; а между двенадцатилетним ребенком и семнадцатилетней девушкой – большая разница.

– Ну, говори же свое мнение.

– Я думаю, что портрет приукрашен, ваше высочество.

– О да, это верно, – с торжеством сказал принц. – Художник ей польстил. Но, предположив даже, что она такая, выскажи свое мнение.

– Ваше высочество очень счастливы, имея такую очаровательную невесту.

– Хорошо, это твое мнение о ней, а обо мне?

– Я считаю, ваше высочество, что для мужчины вы слишком красивы.

Шевалье де Лоррен расхохотался.

Принц понял иронию, которая заключалась в мнении де Гиша о нем, и нахмурил брови.

– Не очень-то любезные у меня друзья, – проворчал он.

Де Гиш в последний раз взглянул на портрет и неохотно вернул его принцу.

– Положительно, ваше высочество, я предпочту взглянуть десять раз на вас, чем еще раз на принцессу. Несомненно, де Лоррен усмотрел тайный смысл в словах графа, ускользнувший от принца, и потому заметил:

– Женитесь тогда!

Герцог Орлеанский продолжал накладывать румяна на лицо; покончив с этим, он опять посмотрел на портрет, полюбовался на себя в зеркало и улыбнулся.

Без сомнения, он остался доволен сравнением.

– С твоей стороны очень мило было прийти, – кивнул он де Гишу, – я боялся, что ты уедешь, даже не простившись со мной.

– Ваше высочество слишком хорошо знает меня, чтобы считать способным на подобную неучтивость.

– Ты, вероятно, хочешь попросить меня о чем-нибудь перед отъездом из Парижа?

– Да, ваше высочество, вы угадали, у меня действительно есть к вам просьба.

– Хорошо, говори.

Де Лоррен весь превратился в слух; ему казалось, что всякая милость, оказываемая другому, украдена у него.

Де Гиш колебался.

– Может быть, ты нуждаешься в деньгах? – спросил принц. – Это как нельзя более кстати, я сейчас очень богат. Суперинтендант финансов прислал мне пятьдесят тысяч пистолей.

– Благодарю, ваше высочество, речь идет не о деньгах.

– Чего же ты просишь? Говори.

– Назначения одной фрейлины.

– Ого, Гиш, каким ты становишься покровителем! – презрительно заметил принц. – Неужели ты только и будешь говорить мне о разных дурочках?

Де Лоррен улыбнулся: он знал, что принц не любил, когда покровительствовали женщинам.

– Ваше высочество, – сказал граф, – я не покровительствую особе, о которой говорю вам; за нее просит один из моих друзей.

– А, это дело другого рода. А как зовут особу, за которую просит твой друг?

– Мадемуазель де Ла Бом Леблан де Лавальер, фрейлина вдовствующей герцогини Орлеанской.

– Фи, хромая, – зевнул де Лоррен, полулежа на подушках.

– Хромая? – повторил принц. – И она постоянно будет перед глазами моей жены? Ну, нет, это слишком опасное зрелище при беременности.

Шевалье де Лоррен расхохотался.

– Господин де Лоррен, – остановил его граф, – вы поступаете невеликодушно: я прошу, а вы мне вредите.

– Извините, граф, – сказал де Лоррен, встревоженный тоном, каким де Гиш произнес эти слова. – Я совсем не хотел этого, и, право, мне кажется, что я спутал эту девицу с другой особой.

– Без сомнения. Я уверяю вас, что вы ошиблись.

– Но скажи, для тебя это очень важно, Гиш? – поинтересовался принц.

– Очень, ваше высочество.

– Хорошо, решено. Но больше не проси ни за кого: все места заняты.

– Ах, – воскликнул де Лоррен, – уже полдень: этот час был назначен для отъезда.

– Вы прогоняете меня, сударь? – спросил де Гиш.

– О, вы меня обижаете, граф! – ответил де Лоррен.

– Ради бога, граф; прошу вас, шевалье, не ссорьтесь, – капризно попросил принц. – Разве вы не видите, что это огорчает меня?

– Нужна подпись, – напомнил де Гиш.

– Вынь из этого ящика патент и дай мне.

Одной рукой де Гиш подал принцу бумагу, а другой – перо, которое обмакнул в чернила.

Принц поставил подпись.

– Бери, – сказал он, подавая графу бумагу, – но с условием: помирись с Лорреном.

– Охотно, – поклонился де Гиш.

И он протянул руку любимцу герцога с равнодушием, похожим на презрение.

– Идите, граф, – сказал де Лоррен, по-видимому, не заметив его пренебрежения, – уезжайте и привезите нам принцессу, которая должна не слишком отличаться от своего портрета.

– Да, уезжай и возвращайся скорее. Кстати, кого ты с собой берешь?

– Бражелона и Варда.

– Славных спутников, очень храбрых.

– Слишком храбрых, – заметил шевалье. – Постарайтесь привезти назад обоих, граф.

«Подлая душа, – подумал Гиш. – Он прежде всего и повсюду чует зло».

И, поклонившись принцу, он вышел.

Выйдя во двор, он помахал подписанным патентом.

Маликорн бросился к нему и, дрожа от радости, схватил бумагу. Но когда Маликорн прочел ее, де Гиш понял, что он ждет еще чего-то.

– Терпение, терпение, – засмеялся граф. – Дело в том, что там был де Лоррен, и я побоялся потерпеть неудачу, попросив слишком многого. Дождитесь моего возвращения. До свидания.

– До свидания, господин граф. Тысяча благодарностей, – сказал Маликорн.

– Пошлите ко мне Маникана. Да, правда ли, что де Лавальер хромает?

Когда он произносил эти слова, позади него остановилась лошадь.

Граф обернулся и увидел, как побледнел Бражелон, въехавший в это мгновение во двор. Бедный влюбленный слышал его слова. Но Маликорн не слыхал; он отошел уже слишком далеко.

«Почему здесь говорят о Луизе? – спросил себя Рауль. – О, только бы этот улыбающийся де Вард не вздумал сказать что-нибудь о ней при мне».

– Скорее, господа, в путь! – крикнул де Гиш.

Принц, окончивший свой туалет, подошел к окну. Вся свита приветствовала его, и через десять минут знамена, шарфы и перья уже развевались в такт галопу лошадей.

Глава 35.
В ГАВРЕ

Все эти придворные, блестящие, веселые, оживленные, приехали в Гавр через четыре дня после отъезда из Парижа. Было уже около пяти часов вечера; от принцессы не приходило пока никаких известий.

Начались поиски квартир; кое-где вспыхивали споры между господами и ссоры между лакеями. И вот в разгаре этой суматохи де Гишу показалось, что он видит Маникана. Действительно, Маникан приехал, но так как Маликорн завладел его лучшим костюмом, то он был лишь в фиолетовом вышитом серебром бархатном платье, которое он успел выкупить.

Посмотрев на печальное лицо Маникана, граф не мог удержаться от смеха.

– О мой бедный Маникан, – заметил он, – какой ты фиолетовый! Ты в трауре?

– Да, я ношу траур, – ответил тот.

– По ком или по чем?

– По моему исчезнувшему голубому с золотом камзолу. У меня остался только этот, да и то мне пришлось долго экономить, чтобы выкупить его.

– В самом деле?

– Право, тебя это не может удивить, ты ведь оставил меня без денег.

– Но ты приехал, это главное.

– Да, приехал, и по ужасным дорогам.

– Где ты поместился?

– Нигде!

Де Гиш рассмеялся.

– Ну так где поместишься?

– Там же, где ты.

– Я и сам не знаю.

– Значит, ты или принц не сняли заранее дома?

– Ни он, ни я об этом не подумали. Я полагаю, что Гавр велик и что в нем найдется конюшня на двенадцать лошадей и порядочный дом в приличном квартале…

– О, хороших домов здесь много, только не для нас.

– Как не для нас? Для кого же?

– Да для англичан! Все дома сняты герцогом Бекингэмом.

– Что? – спросил де Гиш, которого это имя заставило насторожиться.

– Да, мой дорогой, герцогом Бекингэмом. Его милость прислал заранее курьера, который здесь уже три дня и снял все хорошие помещения в городе.

– Но ведь не занимает же герцог всего Гавра, черт побери!

– Конечно, не занимает, потому что он еще не высадился, но когда высадится, займет.

– Хорошо! Человек, занявший целый дом, довольствуется им и не снимает второго.

– Да, но два человека?

– Ну, допустим – два дома… четыре, шесть, десять, если хочешь, но ведь в Гавре домов сто.

– В таком случае сняты все сто.

– Невозможно.

– Ах, упрямец, говорю я тебе, что Бекингэм снял все дома, окружающие здание, где должны остановиться вдовствующая королева Англии и принцесса, ее дочь.

– Ого, вот это интересно! – сказал де Бард, поглаживая шею своей лошади.

– Но это так.

– Вы уверены, господин де Маникан?

Задавая вопрос, де Вард искоса посмотрел на де Гиша, словно желая узнать, насколько можно доверять его другу.

Тем временем наступила ночь. Факелы, пажи, лакеи, конюхи, лошади и кареты наводнили порт и площадь. Факелы отражались в канале, который наполнялся водой прилива, а по другую сторону мола виднелись тысячи лиц любопытных матросов и горожан, старавшихся не упустить ни одной подробности зрелища.

– Но, – вскричал де Гиш, – почему герцог Бекингэм решил так заблаговременно нанять помещения?

– На это у него была причина, – ответил Маникан.

– Ты знаешь ее? Скажи!

– Наклонись.

– Что же? Этого нельзя сказать громко?

– Суди сам.

Де Гиш наклонился.

– Любовь, – прошептал Маникан.

– Я ничего больше не понимаю.

– Скажи лучше: «еще не понимаю».

– Объясни.

– Слушай же: говорят, что его высочество герцог Орлеанский будет самым несчастным из мужей.

– Как? Герцог Бекингэм?..

– Это имя приносит несчастье особам королевского дома Франции.

– Итак, герцог?..

– Уверяют, будто он до безумия влюблен в принцессу и не хочет никого подпускать к ней.

Де Гиш вспыхнул.

– Хорошо, хорошо, благодарю, – сжал он руку Маникана. Потом он выпрямился и добавил:

– Ради бога, Маникан, постарайся, чтобы это не дошло до ушей французов, в противном случае, Маникан, под солнцем нашей страны засверкают шпаги, которым не страшна английская сталь.

– Впрочем, – продолжал Маникан, – я не знаю, не выдумка ли эта любовь; может быть, все это басни.

– Нет, – сказал де Гит, стиснув зубы, – это, должно быть, правда.

– В конце концов какое дело тебе да и мне тоже, станет или нет принц тем, кем был покойный король? Герцог Бекингэм-отец – для королевы; герцог Бекингэм-сын – для молодой принцессы; для всех остальных – ничего.

– Маникан, Маникан!

– Черт возьми! Это или факт, или, по крайней мере, общее мнение.

– Замолчи, – остановил его граф.

– А почему нужно молчать? – возразил де Вард, – это очень почетно для французской нации. Вы не разделяете моего мнения, виконт?

– Какого? – грустно спросил Бражелон.

– Я спрашиваю, не почетно ли, что англичане оказывают честь красоте наших королев и принцесс?

– Простите, я не знаю, о чем идет речь, и прошу объяснить мне.

– Герцогу Бекингэму-отцу нужно было приехать в Париж, чтобы его величество король Людовик Тринадцатый заметил, что его жена одна из красивейших женщин французского двора. Теперь нужно, чтобы Бекингэм-сын, в свою очередь, подтвердил красоту принцессы французской крови своим преклонением перед ней. Отныне дипломом на красоту будет служить любовь, внушенная нашим заморским соседям.

– Извините, – ответил Бражелон, – я не люблю таких шуток. Мы, дворяне, – хранители чести наших королев и принцесс. Если мы будем смеяться над ними, что же останется делать лакеям?

– Ого, сударь, – возмутился де Вард, уши которого покраснели. – Как я должен понимать ваши слова?

– Понимайте как угодно, – холодно ответил де Бражелон.

– Рауль, Рауль, – пытался охладить его де Гиш.

– Господин де Вард! – воскликнул Маникан, видя, что тот направил свою лошадь в сторону Рауля.

– Господа, господа, – сказал де Гиш, – не подавайте дурного примера на улице. Де Вард, вы не правы.

– Не прав? В каком отношении?

– Не правы в том, что всегда и обо всем говорите дурно, – отрезал Рауль со своим неумолимым хладнокровием.

– Пощади, Рауль, – шепнул де Гиш.

– Не деритесь, пока не отдохнете; не то ваш поединок добром не кончится, – сказал Маникан.

– Вперед, вперед, господа, – вмешался де Гиш, – едемте.

И, оттеснив лошадей и пажей, он проложил себе путь в толпе, увлекая за собой всю французскую свиту.

Большие ворота какого-то двора были раскрыты… Де Гиш въехал туда;

Бражелон, де Вард, Маникан и четверо других дворян последовали за ним.

Там они устроили нечто вроде военного совета относительно мер, к которым надлежит прибегнуть, чтобы спасти достоинство посольства.

Бражелон высказался за то, что необходимо уважать право первенства.

Де Вард предложил захватить город силой, что Маникану показалось чересчур смелым. Он посоветовал прежде всего выспаться. По его мнению, это было самое благоразумное. К несчастью, для того чтобы последовать его совету, не хватало немногого: кроватей и крыши.

Де Гиш молча думал несколько минут, потом громко сказал:

– Кто меня любит, за мной!

– Свита тоже? – спросил паж, подошедший к группе.

– Все! – крикнул стремительный молодой человек. – Маникан, покажи нам дом, который должна занимать ее высочество принцесса.

Не понимая намерений графа, его друзья двинулись за ним в сопровождении веселой и шумной толпы народа.

Со стороны порта, налетая могучими порывами, дул ветер.

Глава 36.
В МОРЕ

На следующий день погода была спокойнее, хотя все еще дул ветер.

Солнце поднялось в красном облаке, и его кровавые лучи заискрились на гребнях черных волн.

С караульных вышек вели непрестанное наблюдение.

К одиннадцати часам утра заметили судно, которое шло на всех парусах; два других виднелись в полумиле от него. Корабли летели, как стрелы, выпущенные могучим стрелком, но море так волновалось, что быстрота их движения не уменьшала качки, бросавшей суда то на правый, то на левый борт.

Вскоре форма кораблей и цвет вымпелов показали, что это суда английского флота. Впереди шел корабль с адмиральским флагом; на нем ехала принцесса.

Немедленно распространилась весть о ее прибытии.

Вся французская знать устремилась в порт, а народ высыпал на набережную и на мол.

Через два часа отставшие суда догнали адмиральский корабль, и все три, видимо, не решаясь войти в узкий вход гавани, бросили якорь между Гавром и мысом Гев.

Тотчас же адмиральский корабль салютовал двенадцатью пушечными выстрелами; форт Франциска I ответил тем же.

Немедленно сто шлюпок вышли в море; все они были разукрашены богатыми тканями и предназначались для того, чтобы доставить французских дворян на корабли, стоявшие на якоре.

Но стоило посмотреть, как качались эти шлюпки даже в бухте, – а за молом, точно горы, вздымались и с грохотом разбивались на отмелях волны, – чтобы всякому стало ясно, что ни одна из них не пройдет и четверти расстояния до кораблей. Однако, несмотря на ветер и бурю, лоцманская шлюпка собиралась выйти из порта, чтобы предоставить себя в распоряжение английского адмирала.

Де Гиш выбирал суденышко поустойчивее, на котором можно было бы добраться до английских кораблей, когда заметил лоцманскую шлюпку.

– Рауль, – спросил он, – не находишь ли ты, что разумным и сильным существам, вроде нас с тобой, стыдно отступать перед грубой силой ветра и волн?

– Я как раз думал об этом, – ответил Бражелон.

– Что же? Давай сядем в шлюпку и поплывем! Хочешь, де Вард?

– Берегитесь: вы утонете, – пригрозил им Маникан.

– И главное, попусту, – прибавил де Вард. – При таком ветре вы никогда не доберетесь до кораблей.

– Значит, ты отказываешься?

– О да. Я охотно рискну жизнью в борьбе с человеком, – заметил де Вард, искоса взглянув на Бражелона. – Но не имею ни малейшего желания сражаться ударами весел с потоками соленой воды.

– А я, – сказал Маникан, – если бы даже мне удалось добраться до английских судов, вовсе не желаю губить свой единственный чистый костюм.

Шлюпку окатит волной, а соленая вода оставляет пятна.

– Значит, ты тоже отказываешься? – вскричал де Гиш.

– Решительно, можешь быть уверен, и не раз, а дважды.

– Тогда я отправлюсь один.

– Нет, – перебил его Рауль, – я еду с тобой.

Рауль, хладнокровно взвесивший опасность, счел ее неминуемой; но ему хотелось сделать то, на что не решался де Вард.

Шлюпка уже отходила. Де Гиш крикнул лоцману:

– Эй, нам нужно два места!

И, завернув пять или шесть пистолей в бумагу, он бросил их с набережной в шлюпку.

– Видно, вы не боитесь соленой воды, молодые господа, – сказал лоцман.

– Мы ничего не боимся, – ответил де Гиш.

– Тогда пожалуйте.

Лоцман подвел шлюпку к берегу. Де Гиш и Рауль один за другим с одинаковой легкостью прыгнули в нее.

– Старайтесь, молодцы, – сказал де Гиш. – У меня в кошельке есть еще двадцать пистолей; если мы достигнем адмиральского корабля, они ваши.

Гребцы налегли на весла, и шлюпка полетела по волнам.

Всех заинтересовала эта опасная затея. Жители Гавра толпились на молу; все следили за шлюпкой. Утлое суденышко то на секунду повисало на пенистых гребнях, то, словно брошенное с высоты, ныряло в глубину ревущей бездны. Тем не менее после часовой борьбы оно подошло к адмиральскому судну, от которого уже отделились две шлюпки, вышедшие на помощь.

На шканцах адмиральского корабля под балдахином из бархата, отделанного горностаем, сидели вдовствующая королева и молодая принцесса; подле них стоял адмирал, граф Норфолк. Они с ужасом следили, как шлюпка то взлетала к небу, то проваливалась в пучину, а на темном фоне ее паруса выделялись фигуры французских дворян.

Матросы, стоявшие у борта и взобравшиеся на реи, восхищались храбростью двух смельчаков, ловкостью лоцмана и силой матросов. Торжествующее «ура» встретило де Гиша и де Бражелона, вступивших на корабль. Граф Норфолк, красивый молодой человек лет двадцати шести, пошел навстречу прибывшим.

Де Гиш и де Бражелон ловко поднялись по спущенному трапу и в сопровождении графа Норфолка подошли поклониться высочайшим особам.

Уважение, а главное, какая-то безотчетная робость помешали графу де Гишу рассмотреть молодую принцессу. Она же, напротив, тотчас заметила его и спросила мать:

– Это не принц там, в лодке?

Королева Генриетта, знавшая принца лучше, чем ее дочь, улыбнулась ошибке, объясняемой самолюбием молодой девушки, и ответила:

– Нет, это только граф де Гиш, его любимец.

Принцессе пришлось скрыть невольную симпатию, вызванную смелостью графа.

Де Гиш наконец отважился взглянуть на принцессу, чтобы сравнить оригинал с портретом.

Когда он увидел бледное лицо принцессы, ее живые глаза, очаровательные каштановые волосы, трепетные губы, королевское движение руки, милостивое и приветливое, его охватило такое волнение, что он потерял бы равновесие, если бы Рауль не поддержал его. Изумленный взгляд друга и благосклонный жест королевы заставили де Гиша опомниться.

В немногих словах он объяснил, что его послал принц; потом поклонился адмиралу и знатным англичанам, окружавшим королеву и принцессу.

Вслед за де Гишем представили Рауля. Он был принят очень милостиво.

Все знали, какую роль играл граф де Ла Фер при реставрации Карла II; кроме того, именно граф вел переговоры относительно брака, возвращавшего во Францию внучку Генриха IV.

Рауль превосходно говорил по-английски и служил своему другу переводчиком в его беседе с молодыми английскими вельможами, не знавшими французского языка.

Вскоре появился молодой человек изумительной красоты, в роскошном костюме и богатом вооружении. Он подошел к королеве и принцессе, которые беседовали с графом Норфолком, и сказал с плохо скрываемым нетерпением:

– Ваше величество и ваше высочество, пора сходить на берег.

В ответ на приглашение принцесса поднялась и уже хотела принять руку, которую ей поспешно подал молодой красавец, но адмирал выступил вперед.

– Простите, милорд Бекингэм, – заговорил он, – сейчас переправа невозможна для дам. Волнение слишком сильно; но к четырем часам ветер, вероятно, спадет. Поэтому мы высадимся только вечером.

– Позвольте, милорд, – сказал Бекингэм с раздражением, которого он даже не пытался скрыть. – Вы удерживаете дам, не имея на то права. Ее высочество, к счастью, принадлежит Франции, и, как видите, Франция устами своих послов требует ее к себе.

Он указал рукой на де Гиша и Рауля, в то же время кланяясь им.

– Я не думаю, – ответил адмирал, – чтобы эти господа желали подвергать опасности жизнь королевы и принцессы.

– Милорд, эти господа, идя против ветра, переправились на корабль.

Надо полагать, что опасность для королевы и принцессы будет не большей, если они поплывут по ветру.

– Эти господа очень храбры, – сказал адмирал. – Вы видели, что многие стояли на набережной, но не решились последовать за ними. Кроме того, они пустились в море, очень бурное даже для моряков, желая как можно скорее приветствовать ее высочество и ее августейшую мать. Я поставлю наших гостей в пример моему штабу, но принцесса и королева в этом не нуждаются.

Взглянув украдкой на графа де Гиша, принцесса заметила, как краска залила его щеки.

Бекингэм не уловил этого взгляда: он следил только за Норфолком. Герцог, очевидно, ревновал к адмиралу и горел желанием как можно скорее увезти принцессу с шаткой палубы корабля, где властелином был адмирал.

– Впрочем, – заметил Бекингэм, – я обращаюсь к мнению принцессы.

– А я, милорд, – ответил адмирал, – обращаюсь к своей совести и ответственности. Я обещал доставить принцессу во Францию целой и невредимой и сдержу свое обещание.

– Однако, сударь…

– Позвольте вам напомнить, милорд, что здесь распоряжаюсь я один.

– Отдаете ли вы себе отчет в своих словах, милорд? – высокомерно спросил Бекингэм.

– Вполне, и повторяю: я один командую здесь, герцог, и все повинуются мне – море, ветер, суда и люди.

Это были прекрасные слова, сказанные с достоинством. Рауль заметил, какое впечатление произвели они на Бекингэма. Герцог вздрогнул всем телом и оперся спиной на одну из колонок балдахина, чтобы не упасть, глаза его налились кровью, и рука легла на эфес шпаги.

– Герцог, – повернулась к нему королева, – позвольте заметить вам, что я вполне разделяю мнение графа Норфолка. Кроме того, не будь даже этого тумана, мы все же должны были бы уделить несколько часов человеку, который так благополучно и так заботливо доставил нас к берегам Франции, где ему придется расстаться с нами.

Вместо ответа Бекингэм вопросительно взглянул на принцессу.

Но принцесса, полускрытая бархатными, расшитыми золотом складками балдахина, не слушала этого спора. Она смотрела на графа де Гиша, который разговаривал с Раулем.

Это был новый удар для Бекингэма: ему показалось, что во взгляде принцессы Генриетты он прочитал более глубокое чувство, чем простое любопытство.

Он отошел, шатаясь, к главной мачте.

– У герцога Бекингэма ноги не моряка, – сказала по-французски вдовствующая королева. – Наверное, поэтому он так сильно желает ступить на твердую землю.

Молодой человек услышал ее слова, побледнел как смерть и ушел, опустив руки, сливая в одном вздохе давнишнюю любовь с новой ненавистью.

Между тем адмирал, не обращая больше внимания на недовольство герцога, провел королеву и принцессу в свою каюту на корме, где был подан роскошный обед, достойный присутствующих.

Адмирал сел справа от принцессы, посадив по левую руку от нее де Гиша. Это место занимал обычно Бекингэм.

Войдя в столовую, герцог испытал еще один удар. Согласно этикету, который он должен был уважать, как вторую королеву, его понизили и за столом.

Де Гиш, побледневший от счастья еще больше, чем его соперник от гнева, с трепетом опустился на стул подле принцессы, шуршание шелкового платья которой заставляло сердце графа биться от не изведанного еще доселе наслаждения.

После обеда Бекингэм быстро подошел к принцессе, чтобы предложить ей руку.

Теперь настала очередь де Гиша дать урок герцогу.

– Милорд, – сказал он, – будьте так добры, с этого мгновения не становитесь между ее высочеством принцессой и мной. Теперь ее высочество действительно принадлежит Франции, и если принцесса оказывает мне честь, подавая мне руку, она касается руки принца, брата короля.

С этими словами он предложил руку принцессе с таким явным смущением и в то же время с таким мужественным благородством, что среди англичан послышался шепот восхищения, а у Бекингэма вырвался тяжелый вздох.

Рауль любил: Рауль все понял. Оп посмотрел на де Гиша глубоким взглядом, каким мать или друг предупреждают сына или друга об угрожающей ему опасности.

Наконец к двум часам из-за туч выглянуло солнце.

Ветер стих; море стало гладким, как зеркало; туман, обволакивавший землю, рассеялся. И тогда показались приветливые берега Франции, усыпанные тысячью белых домов, выделявшихся на зелени деревьев и синеве неба.

Глава 37.
ПАЛАТКИ

Как мы уже видели, адмирал решил не обращать внимания на грозные взгляды и вспышки гнева Бекингэма. Со времени отплытия из Англии Норфолк успел понемногу привыкнуть к ним. Де Гиш еще не заметил враждебности, которая, казалось, зародилась у молодого лорда против него; однако инстинктивно он чувствовал некоторое нерасположение к фавориту Карла II.

Королева-мать, женщина опытная и хладнокровная, понимала положение вещей и готовилась в надлежащий момент разрубить запутавшийся узел. Этот момент наступил. Море и ветер стихли. Не прекратилась только буря в сердце Бекингэма. Герцог нетерпеливо твердил вполголоса молодой принцессе:

– Ради бога, принцесса, умоляю вас, спустимся на берег. Неужели вы не видите, что этот наглец, герцог Норфолк, убивает меня своими заботами о вас, своим обожанием?

Генриетта улыбнулась, не поворачивая головы, и с выражением нежного упрека и томной дерзости в голосе, придающим отказу оттенок расположения, кокетливо прошептала:

– Дорогой лорд, я вам повторяю, что вы безумны.

Мы уже сказали, что ни одна из этих подробностей не ускользнула от Рауля. Он слышал просьбу Бекингэма и слова принцессы; видел, как Бекингэм, получив такой ответ, отступил, вздохнул и провел рукой по лбу. Обладая способностью трезво судить, Рауль понял все и ужаснулся, оценив положение вещей и состояние умов.

Наконец адмирал велел спустить шлюпки, но умышленно не торопил людей.

Бекингэм встретил распоряжение адмирала таким взрывом радости, что посторонний наблюдатель счел бы герцога помешанным.

По распоряжению графа Норфолка большой, разукрашенный флагами баркас медленно спустили с адмиральского корабля; в нем могли поместиться двадцать гребцов и пятнадцать пассажиров. Бархатные ковры, подушки с гербами Англии, цветочные гирлянды составляли главное украшение этого поистине королевского судна.

Едва оно коснулось поверхности воды, едва гребцы подняли весла, точно взявшие на караул солдаты, в ожидании пока принцесса сойдет с корабля, как Бекингэм подбежал к трапу, надеясь занять место в том же катере. Но королева его остановила.

– Милорд, – сказала она, – моей дочери и мне не приличествует высаживаться на берег раньше, чем для нас будут приготовлены помещения. Итак, я вас прошу, герцог, отправиться первым в Гавр и позаботиться о том, чтобы все было готово к нашему прибытию.

Эта просьба была для герцога последним ударом, тем более ужасным, что он был неожиданным. Он покраснел, прошептал что-то, но ничего не смог ответить.

До сих пор в нем теплилась надежда, что ему удастся побыть около принцессы хоть во время переправы и насладиться до конца мгновениями, которые ему подарила судьба. Но приказание звучало строго.

Адмирал, слышавший распоряжение королевы, тотчас крикнул:

– Спустить маленькую шлюпку!

Команда была исполнена с быстротой, обычной на военных кораблях.

Опечаленный Бекингэм с отчаянием посмотрел на принцессу, бросил умоляющий взгляд на королеву и другой взгляд, полный гнева, на адмирала.

Принцесса сделала вид, что ничего не произошло. Королева отвернулась.

Адмирал улыбнулся.

Заметив это, Бекингэм, казалось, готов был броситься на Норфолка.

Королева-мать поднялась с места.

– Отправляйтесь, сударь, – приказала она.

Хватаясь за последнюю надежду, Бекингэм спросил, задыхаясь от прилива самых разнообразных чувств:

– А вы, господа де Гиш и де Бражелон, не отправитесь со мной?

Де Гиш поклонился.

– Я и виконт де Бражелон, – ответил он, – находимся в распоряжении королевы. Мы сделаем все, что нам прикажет ее величество.

И он посмотрел на принцессу. Она опустила глаза.

– Простите, герцог, – сказала королева, – но граф де Гиш представляет особу принца. Он должен принять нас от лица Франции, как вы, герцог, провожали нас от лица Англии. Следовательно, граф должен сопровождать нас. Кроме того, мы не можем не оказать ему этой небольшой милости и в награду за ту отвагу, которую он проявил, выехав нам навстречу в такую бурную поводу.

Бекингэм открыл рот, словно собираясь ответить. Однако он или не знал, что сказать, или не подыскал подходящих слов, но только ни один звук не слетел с его губ, и, повернувшись, точно в бреду, он прыгнул в шлюпку прямо с палубы корабля.

Гребцы едва успели подхватить его и удержать равновесие, ибо сильный толчок чуть не опрокинул лодку.

– Положительно, герцог сошел с ума, – громко заметил адмирал, обращаясь к Раулю.

– Я боюсь за него, – ответил Бражелон.

Высадившись на берег, Бекингэм впал в такое оцепенение, что если бы не встретил своего курьера, посланного им заранее в Гавр в качестве квартирьера, он не нашел бы дороги. Войдя в предназначенный для него дом, он заперся, как Ахилл в своей палатке.

Баркас королевы и молодой принцессы отошел от адмиральского судна почти в то самое мгновение, как герцог ступил на берег. За первым баркасом отплыл второй, со свитой, придворными и близкими друзьями.

Все обитатели Гавра, разместившись в рыбацких шаландах, плоскодонках или длинных нормандских лодках, двинулись навстречу королевскому баркасу.

Пушки фортов гремели. Английские корабли отвечали салютами. Огненные облака вылетали из зияющих жерл, превращались в мягкие клубы дыма, плыли над поверхностью моря и таяли в небесной лазури.

Принцесса спустилась на набережную. Веселая музыка встретила и сопровождала ее повсюду.

В то время как Генриетта ступала маленькими ножками по роскошным коврам и цветам, граф де Гиш и Рауль, выбравшись из толпы англичан, направились к зданию, предназначенному для будущей герцогини Орлеанской.

– Поспешим, – сказал Рауль де Гишу. – Судя по характеру Бекингэма, он устроит какой-нибудь подвох, когда увидит, к чему привело наше вчерашнее совещание.

– О, – ответил граф, – ведь мы оставили де Варда, это олицетворение твердости, и Маникана, воплощение кротости.

Тем не менее де Гиш заторопился, и через пять минут они уже были подле ратуши.

Прежде всего их поразила огромная толпа на площади.

– Ага, – заметил де Гиш, – по-видимому, наши помещения готовы.

Действительно, на площади перед ратушей возвышалось восемь чрезвычайно красивых палаток с развевающимися над ними флагами Франции и Англии.

Палатки окружили ратушу, точно разноцветный пояс. Десять пажей и двенадцать всадников легкой конницы, составлявшие свиту послов, охраняли палатки. Это было удивительное, сказочное зрелище.

Импровизированные жилища соорудили в течение ночи.

Убранные внутри и снаружи самыми роскошными тканями, какие только можно было достать в Гавре, палатки образовали кольцо вокруг ратуши, резиденции молодой принцессы. Между ними были протянуты шелковые канаты, охраняемые часовыми. Таким образом, план Бекингэма совершенно рушился, если он действительно хотел отрезать доступ к ратуше для всех, кроме себя и своих англичан.

Единственный проход, который вел к лестнице здания, не прегражденный шелковыми канатами, охранялся по бокам двумя одинаковыми палатками с флагами.

Эти две палатки предназначались для де Гиша и Рауля. Во время их отсутствия палатку де Гиша должен был занимать де Вард, а палатку Рауля Маникан.

Вокруг этих восьми шатров множество офицеров, дворян и пажей, блистая шелками и золотом, жужжали, точно пчелы около улья. Все они были при шпагах и готовы были повиноваться знаку де Гиша или де Бражелона, возглавлявших посольство.

Еще с улицы, которая вела на площадь, де Гиш и. Рауль заметили щегольски одетого молодого дворянина, скакавшего к ратуше. Толпа любопытных расступалась перед ним. Увидя столь неожиданно появившиеся палатки, он вскрикнул от гнева и отчаяния. Это был Бекингэм, который уже оправился от уроков, полученных на корабле, надел ослепительный костюм и решил дожидаться принцессы и королевы подле ратуши.

Но около палаток герцогу преградили дорогу, и ему пришлось остановиться. Потеряв самообладание, Бекингэм поднял хлыст; два офицера схватили его за руки.

Де Варда не было на месте. Он находился в ратуше, где передавал какие-то приказания де Гиша.

При звуке голоса Бекингэма Маникан, лениво лежавший на подушках в одной из крайних палаток, поднялся со своим обычным беспечным видом и, слыша, что шум продолжается, выглянул из-за портьеры.

– Что такое? – спросил он кротко. – Кто это так шумит?

Случайно в ту минуту, когда он заговорил, воцарилась тишина, и, хотя Маникан произносил слова мягко и негромко, все услышали его вопрос.

Бекингэм обернулся и увидел эту высокую, худую фигуру и ленивое лицо.

Должно быть, наружность французского дворянина, одетого, как мы уже сказали, довольно скромно, не внушила герцогу большого уважения, потому что он презрительно бросил:

– Кто вы такой?

Маникан оперся на руку рослого солдата и ответил тем же спокойным тоном:

– А вы?

– Я герцог Бекингэм. Я снял все дома, окружающие ратушу, и раз я их снял, то они принадлежат мне. А я арендовал их для того, чтобы иметь свободный доступ к ратуше, и вы не имеете права преграждать мне путь.

– Но, сударь, кто же мешает вам? – поинтересовался Маникан.

– Ваши часовые.

– Потому что вы желаете проехать верхом, а приказано допускать только пешеходов.

– Никто не имеет права приказывать здесь, кроме меня, – сказал герцог.

– Почему, сударь? – мягко спросил Маникан. – Сделайте милость, объясните эту загадку.

– Я уже сказал вам: я снял все дома вокруг площади.

– Мы это знаем, потому-то нам осталась только самая площадь.

– Вы ошибаетесь: площадь тоже моя, как и дома.

– Извините, сударь, вы ошибаетесь; у нас говорят: мостовая короля; следовательно, площадь принадлежит королю, а так как мы посланники короля, площадь наша.

– Сударь, я уже спросил вас, кто вы такой, – повторил Бекингэм, раздраженный хладнокровием своего собеседника.

– Мое имя Маникан, – ответил молодой человек голосом нежным, как эолова арфа.

Герцог пожал плечами.

– Одним словом, – сказал он, – когда я нанимал дома, окружающие ратушу, площадь была свободна. Эти бараки портят вид: уберите их!

Глухой, угрожающий ропот пронесся в толпе слушателей.

В это мгновение явился де Гиш; он растолкал солдат, отделявших его от герцога, и в сопровождении Рауля подошел к Бекингэму, а в то же время с другой стороны к герцогу приблизился де Вард.

– Простите, милорд, – обратился граф к герцогу, – но если вы чем-нибудь недовольны, будьте любезны обращаться ко мне, так как именно я велел соорудить эти постройки.

– Кроме того, замечу вам, что слово «барак» звучит плохо, – любезным тоном прибавил Маникан.

– Итак, герцог, вы говорили?.. – продолжал де Гиш.

– Я говорил, граф, – отвечал Бекингэм голосом, в котором все еще звучал гнев, смягченный, однако, присутствием равного ему человека, – я говорил, что невозможно оставить здесь эти палатки.

– Невозможно? – спросил де Гиш. – А почему?

– Они мне мешают.

У де Гиша невольно вырвалось нетерпеливое восклицание, но холодный взгляд Рауля заставил его сдержаться.

– Они вас все-таки меньше стесняют, чем нас злоупотребление правом первенства, которое вы себе позволили.

– Злоупотребление?

– Конечно! Вы присылаете сюда человека, который от вашего имени снимает все дома в Гавре, нисколько не думая о французах, которые должны приехать навстречу принцессе. Это не по-братски, герцог, со стороны представителя дружественной нации.

– Территория принадлежит первому, занявшему ее, – перебил Бекингэм.

– Не во Франции, сударь.

– Почему не во Франции?

– Потому что Франция – страна вежливости.

– Что вы хотите этим сказать? – вскричал Бекингэм так запальчиво, что присутствующие отступили, ожидая немедленного поединка.

– Я хочу сказать, герцог, – ответил, побледнев, де Гиш, – что я велел выстроить эти помещения для себя и своих друзей, чтобы они служили приютом послам Франции, так как ваша взыскательность оставила нам одно это убежище во всем городе. Я хочу сказать, что я и мои друзья будем жить здесь, если только воля, более могущественная, а главное – более высокая, чем ваша, не отзовет нас отсюда.

– Я знаю силу, граф, которая окажется достаточно могущественной, положил Бекингэм руку на эфес своей шпаги.

В ту минуту, когда богиня раздора, воспламенив умы, уже хотела направить острие шпаг в грудь противников, Рауль тихонько коснулся рукой плеча Бекингэма.

– Одно слово, милорд, – попросил он.

– Мое право, прежде всего мое право! – пылко воскликнул молодой человек.

– Именно об этом я хочу иметь честь поговорить с вами, – сказал Рауль.

– Хорошо, только покороче, сударь.

– Я задам вам только один вопрос; вы видите, что лаконичнее быть нельзя.

– Говорите, я слушаю.

– Скажите: кто женится на внучке короля Генриха Четвертого – вы или герцог Филипп Орлеанский?

– Что такое? – спросил Бекингэм, отступая в смущении.

– Прошу вас, ответьте мне, – спокойно настаивал Рауль.

– Вы смеетесь надо мной, сударь? – рассердился Бекингэм.

– Это ответ, герцог, и его для меня достаточно. Итак, вы признаете, что не вы женитесь на английской принцессе.

– Но мне кажется, вы это хорошо знаете!

– Простите, но, судя по вашему поведению, это было неясно.

– Что вы хотите сказать, виконт?

– Ваша пылкость похожа на ревность, – понизил голос Рауль. – Знаете ли вы это, милорд? Но такая ревность совершенно неуместна со стороны всякого другого, кроме возлюбленного или мужа, а в особенности, как вы сами понимаете, когда речь идет о принцессе крови.

– Сударь, – вскричал Бекингэм, – вы оскорбляете принцессу Генриетту!

– Это вы оскорбляете ее, – холодно ответил де Бражелон. – Будьте осторожны! Недавно на адмиральском корабле вы рассердили королеву до крайности и вывели из терпения адмирала. Я наблюдал за вами, милорд, и сперва счел вас безумным, но потом понял истинный характер вашего безумия.

– Сударь…

– Погодите, я прибавлю еще одно слово. Надеюсь, что, кроме меня, этого не понял ни один француз.

– А знаете ли вы, сударь, – сказал Бекингэм, дрожа от гнева и тревоги, – что ваши слова заслуживают наказания?

– Взвешивайте свои выражения, милорд, – высокомерно взглянул на него Рауль. – В моих жилах течет не такая кровь, чтобы меня можно было безнаказанно оскорблять. Вы же принадлежите к семейству, страсти которого внушают подозрения добрым французам. Итак, еще раз повторяю вам: будьте осторожны, милорд.

– В чем? Уж не угрожаете ли вы мне?

– Я сын графа де Ла Фер, господин Бекингэм, и никогда не угрожаю, потому что сразу наношу удар. Итак, вся моя угроза состоит в следующем…

Бекингэм сжал кулаки, но Рауль продолжал, как будто не замечая этого:

– При первом же неподобающем слове, которое вы себе позволите по адресу ее высочества… О, имейте терпение, господин Бекингэм: ведь я же проявил его.

– Вы?

– Конечно. Пока принцесса была на английской земле, я молчал, но теперь, когда она вступила на землю Франции, когда мы приняли ее от имени принца, при первом же оскорблении, которое вы в порыве вашей необычайной привязанности нанесете королевскому дому Франции, мне придется принять одну из двух мер: либо я при всех громко расскажу о вашем безумии, и вас с позором отошлют в Англию, либо, если это вам будет приятнее, я при всех всажу вам кинжал в грудь. И вторая мера мне кажется более подходящей: я думаю, что изберу именно ее.

Бекингэм стал белее кружев своего воротника.

– Виконт де Бражелон, – спросил он, – это речь дворянина?

– Да, герцог, только этот дворянин говорит с сумасшедшим. Излечитесь, милорд, и он будет говорить с вами иначе.

– О виконт де Бражелон, – прошептал герцог сдавленным голосом, поднося руку к горлу, – вы видите, я умираю.

– Если бы это случилось сейчас, герцог, – с неизменным хладнокровием заметил Рауль, – я поистине счел бы вашу смерть великим счастьем. Это событие предотвратило бы всякие дурные толки о вас и об августейших особах, которых так ужасно компрометирует ваша преданность.

– Да, вы правы, вы правы, – растерялся молодой англичанин. – Да, да, умереть… Лучше умереть, чем так страдать.

И он поднес руку к изящному кинжалу с рукояткой, осыпанной драгоценными камнями.

Рауль отвел его руку.

– Берегитесь, герцог, – сказал он. – Если вы не убьете себя, ваш поступок будет смешон. Если убьете, вы забрызгаете кровью подвенечный наряд английской принцессы.

Бекингэм задыхался. Его губы дрожали, щеки пылали, глаза блуждали, точно в бреду.

Вдруг он проговорил:

– Виконт, я не встречал более благородного человека, чем вы. Вы достойный сын самого совершенного из дворян. Оставайтесь в ваших палатках!

И он бросился на шею Раулю.

Все присутствующие, видевшие злобу одного из собеседников и твердость другого, были изумлены таким исходом и принялись шумно аплодировать.

Раздались приветственные возгласы.

Де Гиш тоже обнял Бекингэма, правда, не очень охотно. Это послужило сигналом. Англичане и французы, до этой минуты смотревшие друг на друга с неприязнью, стали обниматься, как братья.

Тем временем показался кортеж принцессы. Если бы не Бражелон, королеву с дочерью встретили бы два войска, вступившие в бой, и цветы, забрызганные кровью.

При виде развевающихся знамен все успокоились.

Глава 38.
НОЧЬ

Согласие воцарилось среди палаток. Англичане и французы состязались в любезности по отношению к высоким путешественницам и в предупредительности друг к другу.

Принцессу встречали радостными кликами. Она явилась точно королева, окруженная всеобщим почтением, точно богиня, вызывавшая чувство благоговения у тех, кто ей поклоняется.

Королева-мать очень ласково приветствовала французов. Франция была ее родиной, и она была в Англии слишком несчастна, чтобы Англия могла заставить ее забыть о Франции. Она научила свою дочь любить страну, где обе они когда-то нашли приют и где теперь их ожидала блестящая будущность.

Когда церемония кончилась, зрители рассеялись и трубные звуки и шум толпы стали лишь доноситься издали, когда спустилась ночь, покрыв звездным пологом море, порт, город и окрестные поля, – де Гиш вернулся к себе в палатку. Он упал на табурет с выражением такой печали на лице, что Бражелон не сводил с него взгляда, пока не услышал его глубоких вздохов.

Тогда он подошел к нему. Граф сидел, откинувшись назад, прислонясь плечом к стене палатки и опустив голову на руки: его грудь вздымалась, плечи вздрагивали.

– Ты страдаешь, мой друг? – спросил Рауль.

– Жестоко.

– День был утомительным, правда, – продолжал молодой человек, глядя на де Гиша.

– Да, и сон меня освежит.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Нет, мне нужно поговорить с тобой.

– Но прежде я должен кое о чем спросить тебя, де Гиш.

– Пожалуйста.

– Будь, однако, откровенен.

– Как всегда.

– Ты знаешь, почему Бекингэм был в бешенстве?

– Подозреваю.

– Он любит принцессу, думаешь ты?

– По крайней мере, это можно предположить, глядя на него.

– И тем не менее это не так.

– О, на этот раз ты ошибаешься, Рауль. Я прочитал страдание в его глазах, в его жестах, во всем, что я видел, начиная с сегодняшнего утра.

– Ты поэт, мой дорогой, и видишь во всем поэзию.

– Главное, я вижу любовь.

– Там, где ее нет.

– Там, где она есть.

– Полно, де Гиш, ты ошибаешься.

– О нет, я совершенно уверен! – вскричал де Гиш.

– Скажи мне, граф, – спросил Рауль, пристально глядя на друга, – чем вызвана твоя исключительная проницательность?

– Я думаю, – не вполне уверенно произнес де Гиш, – самолюбием.

– Самолюбием? Так ли это, де Гиш?

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, мой друг, что обычно ты не так печален, как сегодня вечером.

– Виной тому усталость.

– Усталость?

– Да.

– Послушай, друг мой, мы вместе бывали в походах. По восемнадцать часов мы не слезали с коней; они падали от усталости и голода, мы только смеялись. Ты печален не от усталости, граф.

– Значит, от досады.

– От какой досады?

– Вызванной сегодняшним вечером.

– Безумием лорда Бекингэма?

– Конечно. Разве не обидно для нас, французов, представителей нашего короля, видеть, как англичанин ухаживает за нашей будущей герцогиней, второй дамой королевства?

– Ты прав, но мне кажется, что лорд Бекингэм не опасен.

– Да, но он несносен. Приехав сюда, он чуть было не нарушил наших отношений с англичанами. Без тебя, без твоей изумительной осторожности и твердости мы обнажили бы шпаги посреди города.

– Ты видел, он переменился.

– Да, конечно, и это изумляет меня; что ты ему сказал? Ты говоришь, что страсть не уступает с такой легкостью; значит, он не влюблен в нее?

Де Гиш произнес эти слова с таким выражением, что Рауль поднял голову.

Благородное лицо молодого человека выражало нескрываемое неудовольствие.

– Повторяю тебе, граф, то, что я сказал ему. Слушай: «Герцог, вы смотрите с оскорбительным вожделением на сестру своего короля; она не ваша невеста и не может быть вашей возлюбленной. Вы оскорбляете нас, приехавших встретить молодую девушку, чтобы проводить ее к будущему супругу».

– Ты это сказал ему? – краснея, спросил де Гиш.

– В точно таких выражениях; я даже пошел дальше.

Де Гиш вздохнул.

– Я сказал ему: «Какими глазами посмотрите вы на нас, если заметите в нашей среде человека, достаточно безумного или достаточно несчастного, чтобы испытывать что-нибудь, кроме самого чистого уважения, к принцессе, будущей супруге нашего господина?..»

Эти слова так явно относились к де Гишу, что граф побледнел, задрожал и машинально протянул руку Раулю, закрыв другою глаза и лоб.

– «Но, – продолжал Рауль, не останавливаясь при виде этого движения друга, – слава богу, французы, которых называют легкомысленными, нескромными, беспечными, умеют слушаться голоса разума и нравственности в вопросах чести. И, – прибавил я, – знайте, герцог, мы, французские дворяне, служа своим королям, приносим в жертву не только жизнь и богатство, но и наши страсти. Когда же демон подсказывает нам дурную мысль, которая воспламеняет сердце, мы тушим это пламя, хотя бы залив его собственной кровью. Таким образом, мы сразу спасаем честь своей родины, своего повелителя и нашу собственную. Вот, милорд, как поступаем мы. Так должен поступать каждый мужественный человек». Вот, мой дорогой де Гиш, – продолжал Рауль, – что я сказал герцогу Бекингэму, и он признал справедливость моих слов.

Де Гиш, до сих пор слушавший Рауля склонив голову, выпрямился. Он схватил руку Рауля. Его щеки, прежде мертвенно-бледные, теперь пылали.

– Ты хорошо говорил, – сказал он сдавленным голосом. – Ты славный друг, Рауль; благодарю тебя. Но теперь, умоляю, оставь меня одного.

– Ты этого хочешь?

– Да, мне нужно отдохнуть. Сегодня многое взволновало мне ум и сердце. Когда мы увидимся завтра, я буду другим человеком.

– Хорошо, я ухожу, – простился Рауль.

Граф сделал шаг к своему другу и от души обнял его.

В этом объятии Рауль почувствовал трепет великой страсти, с которой боролся де Гиш.

Скоро весь город заснул. В комнатах принцессы, выходивших окнами на площадь, виднелся слабый свет притушенной лампы. Этот бледный отблеск был живым образом тихого сна молодой девушки, жизнь которой наполовину замерла, когда девушка заснула.

Бражелон вышел из палатки медленным, размеренным шагом человека, который хочет видеть, но стремится остаться незамеченным. Скрытый плотным пологом шатра, он смотрел на лежавшую перед ним площадь; через мгновение он увидел, что полог палатки де Гиша затрепетал и слегка раздвинулся.

В полутьме вырисовался силуэт графа; глаза де Гиша были устремлены на слабо освещенную гостиную принцессы. Этот свет, мерцавший в окнах, казался графу звездой. Вся душа де Гиша отразилась в его глазах.

Рауль, скрытый темнотой, угадывал страстные помыслы де Гиша, связывавшие палатку молодого посла с балконом принцессы таинственными и волшебными нитями сердечного влечения; они были исполнены такой силы и напряжения, что, наверное, навевали любовные грезы на ароматное ложе принцессы.

Но не только де Гиш и Рауль не спали в эту ночь. В одном из домов на площади было раскрыто окно; в этом доме жил Бекингэм. На фоне света, лившегося из окна, резко выделялся силуэт герцога, который, опираясь на резной, украшенный бархатом оконный переплет, тоже посылал к балкону принцессы страстные желания и безумные фантазии своей любви.

Бражелон невольно улыбнулся.

«Бедное сердце, которое осаждают со всех сторон», – подумал он о принцессе.

Потом, с сочувствием вспомнив о герцоге Орлеанском, мысленно прибавил:

«И бедный муж: ему грозит большая опасность. Хорошо, что он высокородный принц и у него есть целая армия для охраны своего сокровища».

Бражелон некоторое время наблюдал за обоими воздыхателями, прислушиваясь к пронзительному храпу Маникана, звучавшему так самоуверенно, точно у Маникана был голубой костюм вместо фиолетового. Потом он тоже улегся в постель, думая, что, может быть, две или три пары глаз, таких же пламенных, как глаза де Гиша и Бекингэма, подстерегали его собственное сокровище в Блуаском замке.

– При этом Монтале не очень надежный гарнизон, – прошептал он со вздохом.

Глава 39.
ИЗ ГАВРА В ПАРИЖ

На следующий день состоялись празднества, устроенные с тем блеском и пышностью, которые могли обеспечить средства города и человеческая изобретательность.

Принцесса, простившись с английским флотом, в последний раз приветствовала родину, послав поклон родному флагу, и, окруженная блестящей свитой, села в карету.

Де Гиш надеялся, что Бекингэм вернется в Англию вместе с адмиралом, но герцогу удалось доказать королеве, что принцессе неприлично прибыть в Париж почти одинокой.

Когда было решено, что Бекингэм будет сопровождать принцессу, герцог окружил себя свитой из английских дворян и офицеров, так что к Парижу двинулась целая армия, разбрасывая золото и поражая своим блеском города и села, через которые она проезжала.

Стояла дивная погода. Франция была прекрасна, но особенно хороша казалась дорога, по которой двигался кортеж. Весна устилала путь молодых людей душистыми цветами и листьями. Нормандия с ее богатой растительностью, голубым небом, серебристыми реками представлялась раем новой сестре короля.

Путешествие превратилось в сплошной праздник. Де Гиш и Бекингэм забыли обо всем: де Гиш – стремясь отдалить от принцессы англичанина, Бекингэм – стараясь укрепить в сердце принцессы память о родине, с которой у него связывались воспоминания счастливых дней.

Но бедный герцог замечал, что в сердце принцессы все глубже проникала любовь к Франции, а образ его дорогой Англии с каждым днем бледнел в ее душе. Он замечал, что все его заботы не вызывали никакой признательности, и он мог сколько угодно гарцевать на горячем йоркширском коне, не привлекая внимания принцессы, лишь изредка бросавшей на него рассеянный взгляд.

Тщетно, желая привлечь к себе ее взор, терявшийся вдали, щеголял он силой, ловкостью, резвостью своего коня. Тщетно, горяча скакуна, пускал он его карьером, рискуя разбиться о деревья или упасть в ров, а потом брал барьеры или мчался по склонам крутых холмов. Привлеченная шумом, принцесса на мгновение поворачивала к нему голову, но скоро с легкой улыбкой возвращалась к беседе со своими верными телохранителями – Раулем и де Гишем, которые спокойно ехали рядом с каретой.

Бекингэм испытывал жесточайшие муки ревности. Невыразимое, жгучее страдание проникло в его кровь, терзало его сердце. Чтобы доказать, как ясно он сознает свое безумие и как хочется ему искупить свое заблуждение скромностью, герцог укрощал коня, облитого потом и покрытого густыми хлопьями пены, заставлял его грызть удила, сдерживая его близ кареты в толпе придворных.

Иногда, в виде вознаграждения, он слышал одобрение принцессы, но и оно звучало почти как упрек.

– Отлично, герцог, – говорила она, – теперь вы благоразумны.

Иногда Рауль останавливал его:

– Вы погубите своего коня, герцог Бекингэм.

И Бекингэм терпеливо выслушивал замечания Бражелона, инстинктивно чувствуя, что Рауль умерял порывы де Гиша. Если бы не Рауль, какой-нибудь безумный поступок со стороны де Гиша или его, Бекингэма, довел бы дело до разрыва, до скандала, быть может до изгнания.

Со времени памятной беседы между молодыми людьми в Гавре, когда Рауль дал почувствовать герцогу всю неуместность проявлений его страсти, Бекингэм испытывал невольное влечение к Раулю.

Часто он вступал с ним в разговор и почти всегда заводил речь либо о графе де Ла Фер, либо о д’Артаньяне, их общем друге, которым герцог восхищался так же сильно, как Рауль.

Бражелон был особенно рад, когда разговор касался этой темы в присутствии де Варда. Последнего в течение всего путешествия раздражало превосходство Бражелона и его влияние на де Гиша. У де Варда был хитрый и пытливый взгляд, свойственный злым душам; он немедленно заметил печаль де Гиша и его любовь к принцессе.

Но вместо того чтобы относиться к этому чувству с такой же сдержанностью, какую проявлял Рауль, вместо того чтобы щадить, подобно Раулю, достоинство графа и соблюдать приличия, де Вард намеренно задевал чувствительную струну де Гиша, дразня его юношескую отвагу и гордость.

Однажды вечером, во время остановки в Манте, де Гиш и де Вард разговаривали, опершись на ограду, Рауль и Бекингэм тоже беседовали, прогуливаясь взад и вперед, а Маникан занимал принцессу и королеву, которые обращались с ним запросто благодаря гибкости его ума, добродушию и мягкости характера.

– Сознайся, – сказал де Вард графу, – что ты очень болен и твой наставник не может исцелить тебя.

– Я тебя не понимаю, – удивился граф.

– А понять не трудно: ты сохнешь от любви.

– Вздор, де Вард, вздор!

– Это было бы действительно вздором, если бы принцесса оставалась равнодушной к твоим мукам. Но она обращает на них такое внимание, что просто компрометирует себя. Я, право, боюсь, как бы по приезде в Париж твой наставник де Бражелон не выдал вас обоих.

– Де Вард! Де Вард! Опять нападки на Бражелона!

– Ну, полно, что за ребячество, – сказал вполголоса злой гений графа, – ты не хуже меня знаешь все, что я хочу сказать. Ты отлично видишь, что взгляд принцессы смягчается, когда она говорит с тобой. По звуку ее голоса ты понимаешь, что ей нравится слушать тебя. Ты чувствуешь, что она внимает стихам, которые ты декламируешь ей, и ты не станешь отрицать, что она каждое утро рассказывает тебе, что плохо спала ночь.

– Правда, де Вард, правда. Но зачем ты мне все это говоришь?

И он тревожно повернулся в сторону принцессы, точно отвергая намеки де Варда и в то же время желая найти им подтверждение в ее глазах.

– Ага, – засмеялся де Вард, – посмотри: видишь, она тебя зовет? Иди, пользуйся случаем: наставника нет поблизости.

Де Гиш не мог выдержать. Непреодолимое чувство влекло его к принцессе.

Де Вард с улыбкой посмотрел ему вслед.

– Вы ошиблись, сударь, – произнес Рауль, перепрыгнув через ограду, на которую только что опирались два собеседника, – наставник здесь, и он слушает вас.

Услышав голос Рауля, который де Вард узнал раньше, чем обернулся, он наполовину обнажил шпагу.

– Вложите шпагу в ножны, – потребовал Рауль, – вы знаете, что во время нашего путешествия все попытки такого рода бесполезны. Вложите шпагу, но не давайте воли и языку. Зачем отравляете вы сердце человека, которого зовете другом? Меня вы хотите восстановить против честного человека, друга моего отца и моих близких. В сердце Гиша вы хотите вселить любовь к невесте вашего повелителя. Право, сударь, я счел бы вас изменником и подлецом, если бы по справедливости не находил вас безумным.

– Сударь, – вскричал выведенный из себя де Вард, – видно, назвав вас наставником, я не ошибся! Вы напоминаете иезуита с розгой, а не дворянина. Прошу вас, не говорите со мной таким тоном. Я ненавижу д’Артаньяна за то, что он совершил подлость по отношению к моему отцу.

– Вы лжете, сударь, – холодно сказал Рауль.

– О, – воскликнул де Вард, – вы обвиняете меня во лжи!

– Почему бы нет, если то, что вы говорите, – ложь?

– Вы обвиняете меня во лжи и не беретесь за шпагу?

– Сударь, я дал себе слово убить вас только тогда, когда вручу принцессу ее супругу.

– Убить меня? О, ваш пук розог не может убить, господин педант.

– Конечно, нет, – спокойно возразил Рауль, – но шпага д’Артаньяна убивает, а эта шпага в моих руках, и он сам научил меня владеть ею. И этой шпагой я отомщу за его имя, оскорбленное вами.

– Виконт, виконт, – воскликнул де Вард, – берегитесь! Если вы тотчас же не попросите извинения, все средства мести будут для меня хороши.

– Ого! – произнес Бекингэм, неожиданно появляясь на поле брани. – Вот угроза, которая наводит на мысль об убийстве и не особенно приличествует дворянину.

– Что вы говорите, герцог? – спросил де Вард, обернувшись.

– Я говорю, что ваши слова режут мой слух англичанина.

– Если так, герцог, – крикнул взбешенный де Вард, – тем лучше. По крайний мере, в вашем лице я встречу человека, который не ускользнет у меня между пальцев. Итак, примите мои слова как угодно.

– Я принимаю их как должно, – ответил Бекингэм свойственным ему высокомерным тоном, который придавал его словам вызывающий характер даже в обычной беседе. – Де Бражелон – мой друг; вы оскорбляете виконта, и вы дадите мне удовлетворение за это.

Де Вард взглянул на Бражелона, который, держась избранной им тактики, хранил спокойствие, даже услышав вызов герцога.

– Прежде всего, мои слова, надо полагать, вовсе не задевают господина де Бражелона. Ведь у виконта есть шпага, но он, видимо, не считает себя оскорбленным.

– Но вы кого-то оскорбляете?

– Конечно, д’Артаньяна, – продолжал де Вард, заметив, что это имя служило единственным средством возбудить гнев Рауля.

– Тогда, – заметил Бекингэм, – дело другого рода.

– Не правда ли – спросил де Вард. – Друзья д’Артаньяна должны его защищать.

– Я вполне разделяю ваше мнение, – ответил англичанин, к которому вернулось хладнокровие. – За Бражелона я не мог вступиться, потому что он здесь; но раз дело касается господина д’Артаньяна…

– Вы уступаете, не правда ли? – произнес де Вард.

– Нет, напротив, я обнажаю шпагу, – сказал Бекингэм. – Может быть, господин д’Артаньян и обидел вашего отца, но моему он оказал или, во всяком случае, хотел оказать большую услугу.

Лицо де Варда выразило изумление.

– Д’Артаньян, – заявил Бекингэм, – самый храбрый и честный дворянин, какого я знаю, и так как я лично многим обязан ему, я с восторгом возмещу вам его неоплаченный долг ударом шпаги.

И Бекингэм ловким движением обнажил свою шпагу, поклонился Раулю и стал в позицию.

Де Вард сделал шаг вперед, чтобы скрестить клинки.

– Нет, нет, господа, – поторопился Рауль, выступая и разнимая противников. – Все это не стоит того, чтобы люди пытались заколоть друг друга почти на глазах принцессы. Господин де Вард злословит, даже не зная господина д’Артаньяна.

– Ого! – сказал де Вард, скрежеща зубами и опуская острие шпаги на носок своего сапога. – Вы говорите, что я не знаю д’Артаньяна?

– Да, да, вы его не знаете, – холодно настаивал Рауль. – Вам даже неизвестно, где он сейчас.

– Я? Не знаю, где он?

– Без сомнения, потому что вы стараетесь ссориться из-за него с другими, вместо – того чтобы отыскать д’Артаньяна там, где он находится.

Де Вард побледнел.

– Так я вам скажу, где он, – продолжал Рауль, – господин д’Артаньян в Париже. Когда он дежурит, он находится в Лувре, а когда свободен, то у себя, на Ломбардской улице. Д’Артаньяна легко найти в одном из этих мест. У вас накопилось столько злобы против него, что вы будете недостойны имени порядочного человека, если не потребуете, от д’Артаньяна удовлетворения, которого, по-видимому, просите у всех, кроме него.

Де Вард отер пот, выступивший у него на лбу.

– Фи, господин де Вард, – презрительно усмехнулся Рауль, – не следует затевать ссоры на каждом шагу, когда издан указ, запрещающий дуэли. Король разгневается на нас за наше непослушание в такую минуту, и он будет прав.

– Отговорки, – прошептал де Вард, – уловки!

– Полно, – возразил Рауль. – Что за бредни, мой дорогой господин де Вард! Вы отлично знаете, что герцог Бекингэм человек храбрый, что он десяток раз обнажал свою шпагу и охотно будет драться в одиннадцатый. Он носит имя, налагающее известные обязательства. Что же касается меня, то вы хорошо понимаете, не правда ли, что я не боюсь вас. Я дрался под Сансом, в Блено, в Дюнах, впереди канониров, в ста шагах перед фронтом, тогда как вы, кстати сказать, были в ста шагах за ним. Правда, тогда сражалось слишком много народу, и ваша храбрость оказалась бы незамеченной; вот почему вы ее скрывали. Здесь же это будет зрелищем, скандалом.

Вам хочется заставить говорить о себе, все равно по какому поводу. Поэтому не рассчитывайте на меня, господин де Вард, в этом отношении: я не доставлю вам такого удовольствия.

– Вполне разумно, – сказал Бекингэм, вкладывая шпагу в ножны. – Простите, виконт де Бражелон, я невольно поддался первому порыву гнева.

Но взбешенный де Вард, высоко подняв свою шпагу, бросился на Рауля, который едва успел отпарировать Удар.

– Прошу вас, сударь, – спокойно заметил Бражелон, – будьте осторожнее. Вы чуть не выкололи мне глаз.

– Значит, вы не хотите драться? – вскричал де Вард.

– В настоящую минуту нет, но вот что я вам обещаю тотчас по приезде в Париж: я приведу вас к д’Артаньяну, и вы выскажете ему неудовольствие, которое имеете против него. Д’Артаньян попросит у короля позволения нанести вам удар шпагой. Король позволит, и, получив этот удар, мой дорогой господин де Вард, вы сумеете усвоить предписание Евангелия, которое велит нам забывать обиды.

– Ах! – воскликнул де Вард, вне себя от хладнокровия Рауля. – Видно, что вы, господин де Бражелон, незаконный сын.

Рауль стал белее воротника своей рубашки, и глаза его так сверкнули, что де Вард отступил.

Бекингэм, пораженный этим блеском, кинулся между двумя противниками, боясь, что они бросятся друг на Друга.

Де Вард приберег это оскорбление напоследок; он теперь судорожно сжимал свою шпагу, ожидая нападения.

– Вы правы, господин де Вард, – сказал Рауль, делая над собой страшное усилие, – мне известно только имя моего отца, но я слишком хорошо знаю графа де Ла Фер, его возвышенный характер, его незапятнанную честь и не боюсь, что на моем рождении лежит пятно, как вы намекаете! Незнание имени моей матери для меня несчастье, но не позор. А вы поступаете некорректно и несправедливо, попрекая меня несчастьем. Все равно, слово сказано, и я считаю себя оскорбленным. Итак, решено: после дуэли с д’Артаньяном вы, если вам угодно, будете иметь дело со мной.

– Ого, – ответил де Вард с язвительной улыбкой, – я восхищаюсь вашей осторожностью, виконт. Сию минуту вы обещали мне удар шпаги д’Артаньяна, а после этого удара намерены обнажить свое оружие.

– Не беспокойтесь, – с гневом отвечал Рауль, – господин Д’Артаньян ловко владеет оружием, и я попрошу у него как милости, чтобы он сделал с вами то, что сделал с вашим отцом, то есть не убил вас, а предоставил мне это удовольствие, когда вы поправитесь. У вас злое сердце, господин де Вард, и, право, все меры предосторожности, принятые против вас, не излишни.

– Будьте спокойны, виконт, я сам приму меры предосторожности против вас, – ответил де Вард.

– Позвольте, – сказал Бекингэм, – истолковать ваши слова и дать совет де Бражелону. Виконт, носите кольчугу.

Де Вард сжал кулаки.

– А, понимаю, – пробормотал он, – вы хотите прежде принять эту предосторожность, а потом уже помериться со мною силами?

– Полно, господин де Вард, – ответил Рауль, – раз вы непременно этого хотите, покончим дело сейчас.

И, вынимая шпагу, он шагнул по направлению к де Варду.

– Что вы делаете? – спросил Бекингэм.

– Ничего, – успокоил его Рауль, – то не затянется.

Противники стали в позицию, и клинки скрестились.

Де Вард бросился на Рауля с такой стремительностью, что при нервом же схватке Бекингэм понял, что Рауль щадит своего противника.

Герцог, отступив, смотрел на поединок.

Рауль дрался так спокойно, точно в его руках была рапира, а не шпага.

Он высвободил свою шпагу, зацепившую шпагу противника у самой рукоятки, и, отступив на шаг, отпарировал три-четыре удара де Барда; потом, угрожая ему ударом ниже пояса, который де Вард отразил круговым движением, Рауль ударил по его шпаге, выбил ее из рук врага и отбросил на двадцать шагов за ограду.

Де Вард стоял безоружный, ошеломленный; Рауль вложил свою шпагу в ножны, схватил дрожащего от ярости противника за ворот и за пояс и перебросил его через изгородь.

– До встречи, до встречи, – пробормотал де Вард, поднимаясь на ноги и подбирая свою шпагу.

– Черт возьми, – произнес Рауль, – вот уже целый час, как я повторяю вам то же самое.

Потом, повернувшись к Бекингэму, попросил:

– Умоляю вас, герцог, ни слова об этом. Мне стыдно, что я дошел до такой крайности, во я не смог сдержать гнев. Прошу вас, извините меня и забудьте.

– Ах, дорогой виконт, – проговорил герцог, сжимая суровую, честную руку Рауля, – Позвольте мне, напротив, помнить и думать о вашей безопасности. Этот человек опасен, он убьет вас.

– Моя отец, – ответил Рауль, – жил под угрозой более страшного врага двадцать лет и уцелел. В моих жилах течет кровь, которой покровительствует судьба, герцог.

– У вашего отца были хорошие друзья, виконт.

– Да, – вздохнул Рауль, – такие друзья, каких теперь не найдется.

– Прошу вас, не говорите так, когда я предлагаю вам свою дружбу.

И Бекингэм раскрыл объятия Бражелону, который с удовольствием принял предложенный союз.

– В нашем роде, – прибавил Бекингэм, – умирают за тех, кого любят. Вы это знаете, виконт.

– Да, герцог, знаю, – ответил Рауль.

Глава 40.
ЧТО ДУМАЛ ШЕВАЛЬЕ ДЕ ЛОРРЕН О ПРИНЦЕССЕ

Ничто больше не нарушало спокойствия в пути.

Под каким-то предлогом, не вызвавшим никаких толков, де Вард уехал вперед. Он увез с собой Маникана, ровный и мечтательный характер которого уравновешивал его раздражительность.

Бэкингэм и Бражелон приняли де Гиша в свой дружеский союз; теперь они втроем неустанно восхваляли принцессу. Бражелон добился того, что этот квартет похвал теперь состоял из трио, а не из сольных выступлений, к которым прежде имело опасное пристрастие де Гиш и его соперник.

Такая гармония очень нравилась королеве-матери. Но она, быть может, приходилась менее по вкусу молодой принцессе, кокетливой как демон; не боясь за себя, она любила опасные движения. Принцесса обладала безрассудным и дерзким сердцем, ей нравилось скользить по краю опасности, ее влекло острое лезвие, словно она жаждала ран.

По пути в Париж принцессу провожало тысячи поклонников, за нею следовали с полдюжины безумцев и два совершенно сумасшедших. Только Рауль, видевший всю прелесть этой девушки, но хранивший в сердце другую любовь, рядом с которой не оставалось места для новой, вернулся в столицу холодный и настороженный.

Дорогой он иногда беседовал с королевой об упоительном очаровании, исходившем от принцессы, и королева-мать, которую многому научили перенесенные несчастья и пережитые разочарования, ответила ему:

– Генриетта стала бы знаменитой, даже если бы она родилась не в королевской семье, а в полной безвестности: она женщина с яркой фантазией, своенравным характером и твердой волей.

Де Вард и Маникан, двое разведчиков и курьеры, объявили о приближении принцессы.

В Нантере поезд принцессы был встречен блестящим эскортом из всадников и экипажей. Это принц, вместе с де Лорреном и другими своими любимцами, в сопровождении части королевской гвардий, выехал навстречу невесте.

В Сен-Жермене принцесса и королева перешли из дорожного экипажа, тяжеловатого и довольно поистрепавшегося от путешествия, в изящную, роскошную карету, запряженную шестеркой лошадей в белой золоченой сбруе. В этом экипаже прекрасная молодая принцесса сидела, под балдахином из вышитого шелка, с каймой из перьев, словно на троне; на ее сияющее лицо падали розовые блики, нежно играя на ее матовой, как перламутр, коже.

Подъехав к экипажу, герцог Филипп был поражен красотой Генриетты и так явно выразил свое восхищение, что де Лоррен, стоявший среди других придворных, пожал плечами, а граф де Гиш и Бекингэм почувствовали сердечную боль.

После обмена любезностями и выполнения всех правил церемониала процессия медленно двинулась к Парижу.

Членов свиты наскоро представили принцу. На Бекингэма указали только в числе других знатных англичан.

Принц обратил на них мало внимания. Но, видя по дороге, что Бекингэм упорно держится подле дверцы кареты, он спросил у неразлучного с ним де Лоррена:

– Кто этот всадник?

– Вашему высочеству только что представили его, – ответил де Лоррен.

– Это герцог Бекингэм.

– Ах да, правда.

– Кавалер принцессы, – прибавил фаворит особенным тоном, каким только завистники умеют произносить самые простые фразы.

– Что такое? – спросил принц, не останавливая коня.

– Я сказал: кавалер.

– Разве у принцессы есть назначенный для ее сопровождения кавалер?

– Гм! Мне кажется, вы это так же хорошо видите, как и я; посмотрите только, как они мило и весело болтают вдвоем.

– Втроем.

– Как втроем?

– Конечно, ты же видишь, что де Гиш участвует в их беседе.

– Да, вижу… Конечно. Но что это доказывает? Только то, что у принцессы не один кавалер, а два.

– Ты все отравляешь, ехидна.

– Вовсе нет. Ах, ваше высочество, какой у вас строптивый характер!

Представители Франции приветствуют вашу будущую супругу, а вы недовольны.

Герцог Орлеанский боялся язвительных замечаний де Лоррена, когда насмешливость фаворита особенно разыгрывалась.

Он оборвал этот разговор.

– Принцесса недурна собой, – небрежно заметил он, точно речь шла о посторонней ему женщине.

– Да, – тем же тоном ответил де Лоррен.

– Ты произнес это «да» совсем как «нет». А я нахожу, что у нее очень красивые черные глаза.

– Маленькие.

– Верно, не особенно большие. У нее красивая фигура.

– Ну, фигура не блестящая, ваше высочество.

– Пожалуй. Зато у нее благородная осанка.

– Да, но слишком худое лицо.

– Кажется, восхитительные зубы.

– Их легко видеть. Слава богу, рот достаточно велик. Положительно, ваше высочество, я ошибался: вы красивее вашей жены.

– А как ты считаешь, я красивее этого Бекингэма?

– О да, и он это чувствует. Посмотрите, он старается с удвоенным жаром ухаживать за принцессой, чтобы вы не затмили его.

У принца вырвалось нетерпеливое движение; однако, увидев торжествующую улыбку на губах де Лоррена, он сдержал лошадь и пустил ее шагом.

– Впрочем, – сказал он – что мне смотреть на кузину! Я же давно знаю ее. Ведь мы вместе воспитывались. Я достаточно видел ее ребенком в Лувре.

– Извините, ваше высочество, она весьма изменилась, – заметил де Лоррен. – В те времена, о которых вы говорите, она была не такой блестящей и, главное, далеко не такой гордой. Помните тот вечер, ваше высочество, когда король не пожелал танцевать с ней, найдя, что она некрасива и плохо одета?

Герцог Орлеанский нахмурил брови. Действительно, нелестно для него было жениться на принцессе, которою король пренебрегал в молодости.

Может быть, он ответил бы своему фавориту, по в это мгновение, оставив карету, к принцу подъехал де Гиш.

Он издали следил за принцем и де Лорреном и напрягал слух, стараясь уловить фразы, которыми они обменивались.

Из коварства или по неосторожности де Лоррен не счел нужным притворяться.

– Граф, – начал он, – у вас хороший вкус.

– Благодарю за комплимент, – ответил де Гиш. – Но чем я заслужил его?

– Гм! Спросите его высочество.

– Конечно, – подтвердил герцог Орлеанский, – Гиш отлично знает, каким совершенным кавалером я его считаю.

– Раз мы на этот счет согласны, граф, я продолжаю – сказал де Лоррен.

– Не правда ли, вы уже неделю находитесь подле принцессы?

– Пожалуй, – ответил де Гиш, невольно краснея.

– Так скажите же нам откровенно: как вы находите ее?

– Ее? – с изумлением спросил де Гиш.

– Да, ее внешность, ее ум?

Ошеломленный таким вопросом, де Гиш не сразу нашелся, что ответить.

– Ну, ну, де Гиш, – громко смеялся де Лоррен, – скажи, что ты думаешь, будь откровенен; его высочество приказывает.

– Да, да, приказываю, – сказал принц.

Де Гиш пробормотал несколько невнятных слов.

– Я знаю, что это щекотливый вопрос, – продолжал герцог Орлеанский. Но ведь мне можно говорить все. Как ты ее находишь?

Желая скрыть свои чувства, де Гиш прибегнул к единственному средству защиты, которое остается у человека, застигнутого врасплох; он солгал.

– Я не нахожу принцессу ни красавицей, ни уродом. Скорее она недурна собой.

– Боже мой, граф! – вскричал де Лоррен, – И это говорите вы, так восхищавшийся ее портретом?

Де Гиш покраснел до ушей. На счастье, его горячая лошадь бросилась в сторону, и это помогло ему скрыть выступившую краску.

– Портретом? – спросил он, возвращаясь на прежнее место. – Каким портретом?

Де Лоррен не сводил с него глаз.

– Да, портретом. Разве миниатюра не похожа?

– Не знаю. Я забыл портрет: он исчез у меня из памяти.

– А между тем он произвел на вас сильное впечатление, – заметил де Лоррен.

– Возможно.

– Но она, по крайней мере, умна? – пожал плечами герцог Орлеанский.

– По-видимому, да, ваше высочество.

– А Бекингэм? – спросил де Лоррен.

– Не знаю.

– Должно быть, умен, – сказал де Лоррен, – раз он смешит принцессу, и она, кажемся, с большим удовольствием разговаривает с ним. А неглупый и остроумной женщине неприятно находиться в обществе глупца.

– Значит, он умен, – наивно сказал де Гиш, к которому на помощь явился Рауль, уравнивая его с опасным собеседником.

Де Бражелон обратился к де Лоррену и таким образом заставил его переменить тему разговора.

Въезд был торжественный и блестящий. Король, желая оказать брату почет, велел устроить великолепную встречу. Принцесса и ее мать остановились в Лувре, в том самом Лувре у где во времена изгнания они так страдали от забвения, бедности и лишений.

Дворец был негостеприимен раньше к несчастной дочери Генриха IV, его голые стены, провалившиеся полы, покрытые паутиной потолки, огромные полуразрушенные камины, эти холодные очаги, которые едва удавалось согреть на средства, из милости отпускаемые парламентом, – все теперь преобразилось. Великолепная обивка, пушистые ковры, блестящие плиты пала, картины в широких золотых рамах, повсюду канделябры, зеркала, роскошная мебель, телохранители с гордой осанкой и в шляпах с развевающимися перьями, огромная толпа слуг и придворных в передних и на лестницах – вот что встретило их теперь.

В огромных дворах, некогда печальных и немых, гарцевали всадники.

Из-под копыт их лошадей, ударявших о камень, сыпались тысячи искр. Молодые красивые дамы поджидали в каретах дитя той дочери Франции, которая в годы своего вдовства и изгнание порой не находила полена дров для очага, куска хлеба для стола и которую презирали даже дворцовые слуги.

Вдовствующая королева возвращалась в Лувр с болью в сердце, полная горьких воспоминаний, между тем как ее дочь, обладавшая более изменчивым и забывчивым характером, ехала туда радостная и торжествующая. Королева знала, что блестящая встреча относилась к счастливой матери короля, восстановленного на втором троне Европы, тогда как дурной прием был оказан ей, дочери Генриха IV, в наказание за то, что она была несчастна.

Проводив принцессу и королеву в их покои, где они пожелали немного отдохнуть, все вернулись к своим обычным занятиям.

Бражелон прежде всего отправился к отцу, но узнал, что Атос уехал в Блуа. Он хотел повидаться с д’Артаньяном. Но мушкетер, занятый набором новой королевской гвардии, был неуловим. Бражелон вернулся к де Гишу. Но у графа шли совещания с портными и с Маниканом, отнимавшие у него все время.

С герцогом Бекингэмом дело обстояло еще хуже.

Молодой англичанин покупал одну лошадь за другой, одни драгоценности за другими. Он завладел всеми парижскими вышивальщицами, ювелирами, портными. Между ним и де Гишем происходил поединок изящества, ради счастливого исхода которого герцог готов был истратить миллион, тогда как маршал Граммон выдал де Гишу только шестьдесят тысяч ливров.

Бекингэм, смеясь, тратил свой миллион. Де Гиш вздыхал и без советов де Варда рвал бы на себе волосы.

– Миллион! – каждый день повторял граф. – Я буду побежден. Почему маршал не хочет дать мне вперед мою долю наследства?

– Потому, что ты ее истратишь, – говорил ему Рауль.

– Не все ли ему равно? Раз мне суждено от этого умереть, я умру. Тогда мне уже ничего не будет нужно.

– Но зачем умирать? – спросил Рауль.

– Я не хочу, чтобы англичанин превзошел меня в изяществе.

– Дорогой граф, – сказал тогда Маникан, – изящество вещь не дорогая, а только трудно достижимая.

– Да, но все трудно достижимое стоит дорого, у меня же всего шестьдесят тысяч ливров.

– Право, – заметил де Вард, – какой ты странный! Трать столько же, сколько Бекингэм; тебе не хватает только девятисот сорока тысяч ливров.

– Но где же их достать?

– Делай долги.

– Они у меня уже есть.

– Тем более.

Этот совет оказал свое действие, и де Гиш пустился на сумасбродства, между тем как Бекингэм тратил лишь наличные.

Слухи о такой расточительности радовали всех парижских торговцев; и о домах Бекингэма и Граммона рассказывали всякие чудеса.

Тем временем принцесса отдыхала, а Бражелон писал письма де Лавальер.

Были отправлены уже четыре письма, но ни на одно он еще не получил ответа. В утро свадебной церемонии, которая должна была состояться в церкви Пале-Рояля, Рауль сидел, заканчивая свой туалет, когда его лакей доложил:

– Господин де Маликорн.

«Что нужно от меня этому Маликорну? – подумал Рауль.

– Пусть подождет, – сказал он.

– Господин де Маликорн приехал из Блуа, – прибавил лакей.

– А, пригласите его войти! – воскликнул Рауль.

Вошел сияющий, как звезда, Маликорн, с великолепной шпагой.

Он любезно поклонился виконту:

– Господин де Бражелон, я привез вам тысячу приветов от одной дамы.

Рауль покраснел.

– От дамы из Блуа? – спросил он.

– Да, виконт, от мадемуазель де Монтале.

– А, благодарю, господин Маликорн, теперь я вас узнал, – сказал Рауль. – Что же угодно мадемуазель де Монтале?

Маликорн вынул из кармана четыре письма и подал их Раулю.

– Мои письма! Возможно ли? – произнес Рауль, побледнев. – Мои письма, и нераспечатанные!

– Виконт, эти письма не застали в Блуа той особы, которой были адресованы. Вам их возвращают.

– Луиза де Лавальер уехала из Блуа? – вскричал Рауль.

– Да, неделю тому назад.

– Где же она сейчас?

– Вероятно, в Париже, сударь.

– Но как узнали, что эти письма от меня?

– Ора де Монтале узнала ваш почерк и вашу печать, – объяснил Маликорн.

Рауль смущенно улыбнулся.

– Со стороны мадемуазель де Монтале это очень любезно, – сказал он, она по-прежнему добра и очаровательна.

– Да, сударь.

– Жаль, что она не дала мне точных сведений о мадемуазель де Лавальер. Трудно ее отыскать в этом огромном Париже.

Маликорн вынул из кармана еще один конверт.

– Может быть – предположил он, – это письмо скажет вам то, что вы желаете узнать.

Рауль быстро сломал печать и увидел почерк Монтале. Вот что было написано на листке:

«Париж, Пале-Рояль. День брачного благословения».

– Что это значат? – спросил Рауль Мадикорна. – Вы знаете?

– Да, виконт.

– Ради бога, объясните мне…

– Не могу, виконт. Ора де Монтале запретила мне говорить.

Рауль посмотрел на этого странного человека и ничего не сказал.

– По крайней мере, – попросил он, – хоть намекните: ждет меня радость иди огорчение?

– Вы скоро узнаете.

– Вы строго храните тайны.

– Виконт, прошу вас о любезности.

– В обмен на ту, которой вы мне не оказываете?

– Вот именно.

– Говорите.

– Мне очень хочется видеть свадебную церемонию, а у меня нет входного билета, хотя я сделал все, чтобы его получить. Вы могли бы провести меня?

– Конечно.

– Пожалуйста, сделайте это, умоляю вас.

– Охотно, вы пройдете со мной.

– Виконт, я ваш покорный слуга.

– Но почему вы не обратились к своему другу Маникану?

– Сегодня утром, присутствуя при его туалете, я опрокинул баночку с лаком на его новый костюм, и он бросился на меня со шпагой так яростно, что я едва спасся. Вот почему я не стал просить у него билет. Он бы меня убил.

– Конечно, – сказал Рауль. – Я знаю, что Маникан способен убить человека, имевшего несчастье совершить подобное преступление; но я исправлю беду: сейчас застегну плащ и буду готов служить вам провожатым.

Глава 41.
СЮРПРИЗ ОРЫ ДЕ МОНТАЛЕ

Принцесса венчалась в дворцовой церкви Пале-Рояля в присутствии немногих избранных придворных.

Однако, хотя приглашение в церковь почиталось за великую милость, Рауль, верный своему слову, провел с собой Маликорна, жаждавшего насладиться любопытным зрелищем.

Выполнив свое обещание, Рауль подошел к де Гишу, Великолепный костюм графа плохо гармонировал с его лицом, до такой степени искаженным печалью, что только герцог Бекингэм мог бы состязаться с ним в бледности и унынии.

– Будь осторожен, граф, – сказал Рауль, подойдя к другу и готовясь его поддержать, когда архиепископ благословлял молодых.

Действительно, принц Конде уже посматривал с удивлением на эти две статуи отчаяния, стоявшие по обеим сторонам алтаря.

Граф стал более внимательно следить за собою.

По окончании обряда король и королева перешли в большую залу, где им были представлены принцесса и се свита.

Все заметили, что король, по-видимому восхищенный наружностью жены брата, осыпал ее самыми искренними приветствиями.

Все заметили, что Анна Австрийская долго и задумчиво смотрела на Бекингэма, потом наклонилась к г-же де Мотвиль и сказала ей:

– Не находите ли вы, что он очень похож на своего отца?

Все заметили наконец, что принц наблюдал за присутствующими и, казалось, был недоволен.

После приема высоких особ и послов герцог Орлеанский попросил у короля позволения представить ему и принцессе его новый штат.

– Не знаете ли вы, виконт, – шепотом спросил принц Конде, – со вкусом ли тот человек, который составлял штат герцога, и увидим ли мы приятные лица?

– Я совершенно не знаю этого, ваше высочество, – ответил Рауль.

– О, вы разыгрываете неведение.

– Почему, ваше высочество?

– Но ведь вы друг де Гиша, одного из любимцев принца?

– Совершенно верно, но меня это не интересовало. Я не расспрашивал де Гиша, а он сам ничего не говорил мне.

– А Маникан?

– Я видел Маникана в Гавре и по дороге, но я не спрашивал его, так же как и де Гиша. Кроме того, де Маникан лицо второстепенное и вряд ли знает что-нибудь о составе нового двора.

– Ах, мой милый виконт, откуда вы явились? – сказал Конде. – Ведь в таких случаях именно второстепенные лица играют главную роль, и вот доказательство: почти все делалось по советам Маникана де Гишу и де Гиша принцу.

– Я этого совсем не знал, – заверил Рауль. – Впервые слышу об этом от вашего высочества.

– Готов вам поверить, хотя это и может показаться неправдоподобным.

Впрочем, долго ждать нам не придется. Вот и «летучий отряд», как говорила милейшая королева Екатерина Медичи. Честное слово, прехорошенькие лица!

Действительно, целая толпа молодых девушек вошла в зал под предводительством г-жи де Навайль. К чести Маникана надо сказать, что если он играл ту роль, какую ему приписывал принц Конде, то он отлично справился со своей задачей. Картина могла очаровать ценителя всех типов красоты, каким был Конде. Впереди шла молодая белокурая девушка лет двадцати, с большими голубыми, ослепительно сверкавшими глазами.

– Мадемуазель де Тонне-Шарант, – сказала принцу Филиппу старуха де Навайль.

Герцог Орлеанский повторил герцогине с поклоном:

– Мадемуазель де Тонне-Шарант.

– Эта премиленькая, – обратился Конде к Раулю. – Раз!

– В самом деле, – заметил Бражелон, – она красива, хотя у нее немного высокомерный вид.

– Ба! Знаем мы этот вид, виконт! Через три месяца она будет ручная.

Но посмотрите, еще одна красавица.

– О, – обрадовался Рауль, – эту красавицу я знаю!

– Мадемуазель Ора де Монтале, – сказала де Навайль.

Имя и фамилия были добросовестно повторены герцогом.

– Боже мой! – воскликнул Рауль, побледнев и устремив изумленный взгляд на входную дверь.

– Что такое? – спросил принц Конде. – Неужели Ора де Монтале заставила вас с таким чувством воскликнуть: «Боже мой!»?

– Нет, ваше высочество, нет, – ответил Рауль, весь дрожа.

– Если не Ора де Монтале, так, значит, та прелестная блондинка, которая идет за нею? Хорошенькие глазки, честное слово! Худощава немного, но очаровательна.

– Мадемуазель де Ла Бом Леблан де Лавальер, – сказала де Навайль.

При этом имени, которое проникло до самой глубины сердца Рауля, глаза его затуманились. Он ничего больше не видел и не слышал.

Конде, заметив, что Рауль не отвечает на его шутливые замечания, отошел от виконта, чтобы поближе рассмотреть молодых девушек, которых он отметил с первого взгляда.

– Луиза здесь, Луиза-фрейлина принцессы! – шептал Рауль.

И его глаза, которым он отказывался верить, переходили от Луизы к Монтале.

Ора уже отбросила напускную застенчивость, необходимую только в первую минуту представления и поклонов. Из своего уголка она довольно бесцеремонно разглядывала всех присутствующих и, отыскав Рауля, забавлялась глубоким изумлением, в которое повергло бедного влюбленного появление Луизы и ее подруги.

Рауль пытался уклониться от шаловливого, лукавого, насмешливого взгляда Монтале, мучившего его, и в то же время, ища объяснений, он постоянно ловил ее взор.

Между тем Луиза, вследствие ли природной застенчивости или по какой-нибудь другой, непонятной для Рауля причине, стояла опустив глаза: смущенная, ослепленная, прерывисто дыша, она старалась отступить как можно дальше, не обращая внимания на подталкивания Монтале.

Все это было для Рауля загадкой, и бедный виконт дал бы многое, чтобы отгадать ее. Но подле него не было никого, кто мог бы объяснить тайну.

Даже Маликорн, немного смущенный блестящим обществом и насмешливыми взглядами Монтале, описал круг и стал в нескольких шагах от принца Конде, позади группы фрейлин. Отсюда доносился до него голос Оры – планеты, которая притягивала его, как скромного спутника.

Когда Рауль пришел, в себя, ему показалось, что слева от него звучат знакомые голоса. Действительно, невдалеке стояли де Вард, де Гиш и де Лоррен.

Впрочем, они говорили так тихо, что в большой зале еле слышался их шепот.

Уменье говорить, не двигаясь с места» не шевелясь, не глядя на собеседника» составляло особое искусство, которым новички не сразу могли овладеть. Приходилось долго упражняться в таких беседах без взглядов, без движения головой, вроде разговора мраморных статуй.

Между тем во время приемов у короля и королев, когда их величества беседовали, а все, казалось, слушали их в благоговейном молчании, происходило много таких тихих разговоров, в которых далеко не преобладала лесть.

Рауль принадлежал к числу людей весьма опытных в этом искусстве, и часто но движению губ он угадывал смысл слов.

– Кто такая эта Монтале? – интересовался де Вард. – Кто такая Лавальер? Почему к нам явилась провинция?

– Монтале? – переспросил де Лоррен. – Я знаю ее. Это славная девушка, которая будет забавлять двор. Лавальер – очаровательная хромуша.

– Фи! – сказал де Вард.

– Не говорите «фи», де Вард; о хромых есть много латинских пословиц, очень остроумных и, главное, верных.

– Господа, господа, – остановил их де Гиш, с беспокойством поглядывая на Рауля, – пожалуйста, осторожнее.

Однако волнение графа, вероятно, не имело оснований. Рауль сохранял спокойный и равнодушный вид, хотя и слышал вое до последнего слова. Казалось, он запоминал все вольности и дерзости этих двух зачинщиков ссоры, чтобы при случае отплатить им.

Де Вард, как будто угадав его мысль, продолжал:

– Кто возлюбленные этих девиц?

– Вы скрашиваете о Монтале? – осведомился де Лоррен.

– Да, сперва о ней.

– Вы, я, де Гиш, всякий, кто пожелает.

– А другой?

– Вы говорите о Лавальер?

– Да.

– Берегитесь, господа, – заметил де Гиш, чтобы помешать де Варду ответить, – принцесса слушает вас.

Рауль, засунув руку под камзол, рвал на своей груди кружева.

Однако именно злословие по адресу молодых девушек заставило его принять важное решение.

«Бедная Луиза, – подумал он, – она, конечно, приехала сюда с самыми чистыми намерениями и под почетным покровительством. Однако я должен узнать ее намерения и кто ей покровительствует».

И, подражая маневру Маликорна, он направился к группе фрейлин.

Вскоре прием окончился. Король, не сводивший восхищенного взгляда с принцессы, вышел из приемной залы с обеими королевами.

Де Лоррен пошел рядом с герцогом и по дороге влил ему в ухо несколько капель того яда, который собирал в течение часа, рассматривая новые лица и строя предположения об их сердечных переживаниях.

Уходя, король увлек за собой часть присутствующих. Однако те из придворных, которые любили независимость или усиленно занимались ухаживанием, начали подходить к дамам.

Принц Конде сказал несколько любезностей де Тонне-Шарант. Бекингэм ухаживал за г-жой де Шале и г-жой де Лафайет, которых уже отличила принцесса; де Гиш, покинувший герцога Орлеанского, как только тот смог приблизиться один к герцогине, оживленно беседовал со своей сестрой, г-жой де Валантинуа, и с фрейлинами де Креки и де Шатильон.

Среди водоворота этих политических и любовных интриг Маликорн старался овладеть вниманием Монтале; но ей гораздо больше хотелось поговорить с Бражелоном, хотя бы для того, чтобы насладиться его вопросами и изумлением.

Рауль сразу направился к де Лавальер и почтительно поклонился ей.

Увидев Рауля, Луиза покраснела и что-то пролепетала. Ора поспешила к ней на помощь.

– Ну, вот и мы, виконт, – сказала Монтале.

– Я вижу, – с улыбкой ответил Рауль. – Об этом-то я и хотел поговорить с вами.

Тут к ним с любезной улыбкой подошел Маликорн.

– Удалитесь, господин Маликорн, – приказала Монтале. – Вы, право, очень нескромны.

Маликорн прикусил губу и, ни слова не говоря, отступил на два шага назад. Изменилась только его улыбка: из добродушной она стала насмешливой.

– Вы хотите получить объяснения, господин Рауль? – заговорила Монтале.

– Мое желание вполне понятно. Луиза де Лавальер – фрейлина принцессы?

– А почему бы ей не быть фрейлиной, как и мне? – спросила Монтале.

– Примите мои поздравления, – поклонился Рауль, чувствуя, что ему не хотят дать прямого ответа.

– Вы это говорите не слишком любезно, виконт.

– Да?

– Гм! Пусть судит Луиза.

– Может быть, господин де Бражелон считает, что это место слишком почетно для меня? – смущенно произнесла Луиза.

– О нет, дело совсем не в этом, – горячо возразил Рауль. – Вы отлично знаете, что я этого не думаю. Меня не удивило бы, если бы вы заняли трон королевы, не говоря уже о месте фрейлины. Меня удивляет только, что я узнал об этом лишь сегодня, случайно.

– Ах, правда, – со свойственным ей легкомыслием ответила Монтале. Ты ничего не понимаешь, да и не можешь понять. Виконт написал тебе четыре письма, но в это время в Блуа была только твоя мать. Я не хотела, чтобы эти письма попали в ее руки, и потому перехватила их и отослала виконту. Таким образом, он думал, что ты в Блуа, между тем как ты была в Париже, и не знал, что твое положение изменилось.

– Как! Ты не послала известия об этом господину Раулю, как я тебя просила? – воскликнула Луиза.

– Вот еще! Чтобы он напустил на себя суровость, начал проповедовать непререкаемые истины и испортил все, чего нам удалось добиться с таким трудом? Конечно, нет.

– Так я очень суров? – спросил Рауль.

– К тому же, – продолжала Монтале, – мне так хотелось, чтобы Луиза стала фрейлиной. Я уезжала в Париж. Вас не было. Луиза заливалась горючими слезами Понимайте как хотите. Я испросила своего покровителя, того, кто достал мне патент, достать такой же для Луизы. Бумагу прислали. Луиза уехала, чтобы заказать себе платья. Я осталась, потому что мои были уже готовы. Я получила все ваши письма и переслала их вам, написав несколько слов, пообещав вам сюрприз. Вот вам и сюрприз, дорогой виконт.

Мне он кажется неплохим; большего не требуйте. Ну, господин Маликорн, пора оставить эту пару вдвоем: им нужно о многом поговорить. Дайте мне руку. Видите, какую я вам оказываю честь?

– Простите, мадемуазель Де Монтале, – сказал Рауль, останавливая шаловливую девушку и говоря с серьезностью, которая совершенно не гармонировала с тоном Монтале. – Простите, но не могу ли я узнать имя вашего покровителя? Потому что, если вам оказывают покровительство по каким-нибудь основаниям… – Рауль поклонился, – то я не вижу причины, по которой такое покровительство оказывается и мадемуазель де Лавальер.

– Боже мой, – перебила его Луиза. – Дело очень просто, и я не знаю, почему я не могу вам сказать этого Сама… Мой покровитель господин Маликорн.

На мгновенье Рауль остолбенел, спрашивая себя, не смеются ли над ним.

Потом обернулся, чтобы обратиться к Маликорну, но молодой человек был далеко: его уже увлекла Монтале.

Лавальер сделала шаг вслед за подругой, но Рауль с мягкой настойчивостью удержал ее.

– Умоляю вас, Луиза, – попросил он, – еще одно слово…

– Но, Рауль, – ответила она краснея, – все ушли… Начнут волноваться, нас будут искать.

– Не бойтесь, – улыбнулся молодой человек. – Мы с вами не такие важные лица, чтобы наше отсутствие было замечено.

– Но моя служба, Рауль?

– Успокойтесь, я знаю придворные обычаи – ваши дежурства начнутся с завтрашнего дня; значит, у вас есть несколько минут, я вы можете объяснить мне кое-что, о чем я хочу вас спросить.

– Как вы серьезны, Рауль! – с беспокойством сказала Луиза.

– Видите ли, обстоятельства тоже очень серьезны. Вы меня слушаете?

– Да, конечно. Только, сударь, повторяю, мы совсем одни.

– Вы правы, – согласился Рауль.

И, подав ей руку, он провел молодую девушку в галерею, помещавшуюся рядом с приемной залой и выходившую окнами на площадь. Все столпились у среднего окна с – наружным балконом, откуда можно было видеть во всех подробностях приготовления к отъезду.

Рауль открыл одно из боковых окон и остановился подле него с Лавальер.

– Луиза, – сказал он, – вы знаете, что я с детства любил вас как сестру и доверял вам все мои огорчения, все мои надежды…

– Да, – ответила она тихо. – Я знаю, Рауль.

– Со своей стороны, вы тоже относились ко мне дружески и доверяли мне. Почему же при этой встрече вы не смотрите на меня как на Друга? Почему вы мне больше не доверяете?

Лавальер ничего не ответила.

– Я думал, что вы меня любите, – продолжил Рауль, и голос его задрожал. – Я думал, что вы разделяете со мной мечты о счастье, которым мы предавались, гуляя вместе по аллеям Кур-Шеверни и под тополями дороги в Блуа. Вы не отвечаете, Луиза?

Он на мгновение замолк.

– Может быть, – спросил Рауль с дрожью в голосе, – вы меня больше не любите?

– Я этого не говорю, – тихо сказала Луиза.

– О, ответьте мне, прошу вас. Вы моя единственная надежда. Я полюбил вас, такую тихую и скромную. Не позволяйте ослепить себя, Луиза. Тетерь вы будете жить при дворе, где все чистое портится, все новое старится…

Луиза, будьте глухи, чтобы не слышать того, что говорится вокруг; закройте глаза, чтобы не видеть дурных примеров. Сомкните уста, чтобы не вдыхать растлевающего воздуха. Луиза, скажите мне без отговорок, могу ли я верить тому, что говорила Монтале? Луиза, скажите, правда ли, – вы приехали в Париж потому, что меня не было в Блуа?

Лавальер покраснела и закрыла лицо руками.

– Да? Это правда? – вскричал взволнованный Рауль. – Вы приехали из-за этого? О, я вас люблю так, как еще никого не любил. Благодарю вас, Луиза, за преданность; но мне необходимо принять меры, чтобы защитить вас от возможных оскорблений, предохранить от малейшего пятна. Луизу фрейлина при дворе молодой герцогини, при теперешних легкомысленных нравах и непостоянных увлечениях, подвергается унизительным ухаживаниям и ни у кого не находит защиты. Эта обстановка не для вас. Чтобы внушить к себе уважение, вам надо выйти замуж.

– Замуж?

– Да. Вот мое рука. Луиза, вложите в нее вашу.

– Боже мой! Но что скажет ваш отец?

– Мой отец предоставил мне свободу.

– Но все-таки…

– Я понимаю ваши сомнения, Луиза. Я посоветуюсь с отцом.

– О Рауль, подумайте, погодите…

– Ждать невозможно, а раздумывать, Луиза, раздумывать, когда дело касается вас, – это кощунство! Вашу руку, дорогая Луиза. Я располагаю собой, мой отец даст согласие, обещаю вам это. Вашу руку, не заставляйте меня страдать. Ответьте одно слово, единственное, или я подумаю, что после первого же шага во дворце вы совершенно изменились. Одно дуновение милости, одна улыбка королев, один взгляд короля…

Едва Рауль произнес последнее слово, Луиза смертельно побледнела.

Быть может, ее испугало волнение молодого человека?

Движением быстрым, как мысль, она вложила обе руки в руки Рауля и выбежала, не сказав больше ни слова, ни разу не оглянувшись. От прикосновения ее пальцев дрожь прошла по всему телу Рауля. Это движение он принял за торжественную клятву, которую любовь вырвала у девичьей застенчивости.

Глава 42.
СОГЛАСИЕ АТОСА

Рауль вышел из Пале-Рояля с намерениями, исполнение которых не допускало никакого отлагательства.

Во дворе он сел на лошадь и выехал на дорогу в Блуа, между тем как во дворце, к большой радости придворных и к великому огорчению де Гиша и Бекингэма, заканчивалось торжество бракосочетания герцога Орлеанского и английской принцессы.

Рауль спешил. Через восемнадцать часов он был в Блуа. По дороге он придумывал самые убедительные доводы. Лихорадка тоже неопровержимый довод, а у Рауля была лихорадка.

Атос сидел в своем кабинете и писал мемуары, когда Гримо ввел к нему Рауля. С первого взгляда проницательный граф увидел в поведении сына что-то необычное.

– Должно быть, ты приехал по важному делу? – сказал он Раулю и, обняв его, знаком предложил сесть.

– Да, – ответил молодой человек, – и я умоляю выслушать меня с тем благосклонным вниманием, в котором вы мне никогда не отказывали.

– Говори, Рауль.

– Расскажу вам все прямо, без предисловий, недостойных такого человека, как вы. Луиза де Лавальер в Париже, она фрейлина принцессы. Я хорошо проверил свои чувства. Я люблю Луизу де Лавальер больше всего на свете и не хочу оставлять ее в таком месте, где ее репутация и добродетель могут подвергнуться опасности. Поэтому я хочу на ней жениться и приехал просить у вас согласия на этот брак.

Атос выслушал это признание молча, ничем не выдавая своей тревоги.

Рауль начал свою речь, стараясь казаться спокойным, а закончил с явным волнением.

Атос устремил на Бражелона глубокий взгляд, затуманенный грустью.

– Ты хорошо подумал? – спросил он.

– Да, сударь.

– Мне кажется, я уже высказал тебе свое мнение об этом союзе.

– Я помню, графу – тихо произнес Рауль. – Но вы говорили, что, если я буду настаивать…

– И ты настаиваешь?

Бражелон почти неслышно ответил:

– Да.

– Должно быть, – продолжал Атос, – твоя страсть очень сильна, если, несмотря на мое нежелание, ты по-прежнему стремишься к этому браку.

Рауль провел по лбу дрожащей рукой, отирая выступившие капли пота.

Атос посмотрел на него, и в глубине его души зашевелилось сострадание. Он встал.

– Хорошо, – начал он, – мои личные чувства ничего не значат, когда дело касается твоего сердца. Ты нуждаешься во мне: я твой. Итак, ответь, чего ты хочешь от меня.

– О, вашей снисходительности, прежде всего вашей снисходительности! сказал Рауль, беря его за руки.

– Ты ошибаешься относительно моего чувства к тебе, Рауль: в моем сердце живет большее, нежели снисходительность, – заметил граф.

Рауль, как самый нежный влюбленный, поцеловал руку, которую он держал.

– Ну, – продолжал Атос, – скажи, Рауль, что нужно сделать? Я готов.

– О, ничего, граф, ничего, но было бы хорошо, если бы вы потрудились написать королю и попросить у его величества разрешения на мой брак с мадемуазель де Лавальер.

– Хорошо. Это правильная мысль, Рауль. Действительно, после меня, или, вернее, прежде меня, у тебя есть другой господин: этот господин король. Ты хочешь пройти через двойное испытание; это честно.

– О, граф!

– Я тотчас же исполню твою просьбу, Рауль.

Граф подошел к окну и позвал:

– Гримо!

Гримо выглянул из-за огромного куста жасмина, который он подрезал.

– Лошадей! – крикнул граф.

– Что значит это приказание, граф? – спросил Рауль.

– То, что часа через два мы едем.

– Куда?

– В Париж.

– В Париж! Вы едете в Париж?

– Разве король не в Париже?

– Конечно, в Париже.

– Так, значит, нам нужно ехать туда. Ты, кажется, потерял голову?

– Но, граф, – сказал Рауль, почти испуганный уступчивостью отца, – я не прошу вас так себя утруждать. Простое письмо…

– Рауль, ты ошибаешься, боясь затруднить меня. Простой дворянин, как я, не может писать королю: это неприлично. Я хочу и должен лично поговорить с его величеством. Я это сделаю. Мы поедем вместе, Рауль.

– О, как вы добры!

– А как, по-твоему, относится к тебе король?

– Превосходно.

– Из чего ты заключил это?

– Господин д’Артаньян представил ему меня после стычки на Гревской площади, где я имел счастье обнажить шпагу за его величество. У меня есть все основания думать, что король расположен ко мне.

– Тем лучше.

– Но умоляю вас, – продолжал Рауль, – не будьте со мной так серьезны, так сдержанны; не заставляйте меня сожалеть о том, что я поддался чувству, которое во мне сильнее всего.

– Ты второй раз говоришь об этом Рауль; это лишнее. Ты просил формального согласия; я его дал. Не будем больше возвращаться к этой теме.

Пойдем, я покажу тебе наши новые посадки, посмотрим одну грядку.

Рауль знал, что, когда граф выражал свою волю, возражения были неуместны. Опустив голову, он прошел за отцом в сад. Атос стал не спеша показывать ему новые прививки, молодые побеги, посадки деревьев. Это спокойствие приводило Рауля в уныние. Любовь, наполнявшая его сердце, казалась ему такой огромной, что могла бы охватить всю вселенную. Почему же сердце Атоса оставалось закрытым для нее?

И вдруг, собравшись с духом, Бражелон воскликнул:

– Граф, не может быть, чтобы вы без всякой причины отталкивали Луизу де Лавальер, такую добрую, кроткую, такую чистую! Ваш глубокий ум должен был бы по достоинству оценить ее. Во имя неба, скажите, не существует ли между вами и ее семьей какой-нибудь тайной вражды, наследственной ненависти?

– Посмотри, Рауль, на эту чудесную грядку ландышей, – остановился Атос, – посмотри, как им полезна тень и влажность, в особенности тень листьев кленов, между зубцами которых проистекает тепло, но не лучи солнца.

Рауль закусил губу; потом, чувствуя, что кровь приливает к вискам, сказал:

– Граф, умоляю вас, объяснитесь: не забывайте, что ваш сын – мужчина.

– Тогда, – сурово выпрямился Атос, – тогда докажи мне, что ты мужчина. Ты не доказал, что ты послушный сын. Я просил тебя дождаться блестящего союза. Я нашел бы тебе жену из семьи, стоящей на самых высоких ступенях знатности и богатства. Я хотел, чтобы ты сиял двойным блеском, который придают слава и богатство. Ты из благородного рода!

– Граф, – вскричал Рауль, поддавшись первому порыву, – на днях мне бросили упрек, что я не знаю имени моей матери.

Атос побледнел, потом, сдвинув брови, вымолвил:

– Мне нужно знать, что вы ответили.

– О, простите, простите, – пробормотал молодой человек, утратив все свое возбуждение.

– Что вы ответили? – спросил Атос, топнув ногой.

– Граф, в руках у меня была шпага. Мой оскорбитель был тоже вооружен.

Я выбил на его рук шпагу и перебросил ее через ограду, а потом отправил и его самого вслед за ней.

– А почему вы не убили его?

– Король запретил дуэли, граф, а я в ту минуту был одним из посланцев его величества.

– Хорошо, – сказал Атос. – Но тем больше у меня причин говорить с королем.

– Чего вы будете у него просить, граф?

– Позволения обнажить шпагу против человека, нанесшего вам оскорбление.

– Если я поступил не так, как следовало, умоляю вас, граф, простите меня.

– Кто тебя упрекает?

– Но позволение, которое вы хотите просить у короля…

– Рауль, я прошу его величество поставить подпись на свадебном контракте.

– Граф…

– Но с одним условием…

– Разве вам нужны условия со мной? Прикажите, и я буду повиноваться.

– С тем условием, – продолжал Атос, – что ты мне назовешь человека, который говорил так о… твоей матери.

– Но, граф, зачем вам знать его имя? Меня оскорбили, и, когда его величество разрешит дуэли, мстить буду я.

– Его имя?

– Я не допущу, чтобы вы подвергались опасности.

– Ты принимаешь меня за дона Диего? Его имя?

– Вы этого требуете?

– Я хочу его знать.

– Виконт де Вард.

– А, – спокойно заключил Атос, – хорошо. Я его знаю. Но наши лошади готовы. Мы выедем не через два часа, а немедленно. На коня, на коня!

Глава 43.
ПРИНЦ РЕВНУЕТ К ГЕРЦОГУ БЕКИНГЭМУ

Пока граф де Ла Фер в сопровождении Рауля ехал в Париж, в Пале-Рояле разыгрались события, которые Мольер назвал бы сценой из настоящей комедии.

Прошло четыре дня после бракосочетания герцога Орлеанского. Герцог, торопливо позавтракав, отправился в свои покои, надув губы и нахмурив брови. Завтрак прошел невесело: герцогиня велела подать себе кушанья в комнаты. Его высочество сидел за столом в тесной компании друзей. Только де Лоррен и Маникан присутствовали на этой трапезе, которая продолжалась три четверти часа при полном молчании.

Маникан, менее близкий к его высочеству, чем де Лоррен, напрасно старался прочитать в глазах принца, что вызвало у него такое недовольство.

Де Лоррен, которому незачем было угадывать, потому что он все знал, ел с тем аппетитом, какой вызывали у него чужие неприятности: он наслаждался и досадой герцога, и смущением Маникана. Ему доставляло удовольствие, продолжая есть, удерживать за столом принца, сгоравшего от желания подняться с места.

Минутами принц раскаивался, что дал де Лоррену власть над собой, избавлявшую того от всяких стеснений этикета.

Время от времени принц возводил глаза к небу, потом посматривал на куски паштета, который усердно уничтожал де Лоррен. Наконец он не выдержал и, когда подали фрукты, сердито встал из-за стола, предоставив де Лоррену доканчивать завтрак в одиночестве.

Герцог не пошел, а побежал в переднюю и, застав там служителя, шепотом отдал ему какое-то приказание. Не желая возвращаться в столовую, он прошел через свои комнаты, надеясь застать королеву-мать в ее молельне, где она обычно находилась в это время. Было около десяти часов утра.

Когда принц вошел, Анна Австрийская писала.

Королева-мать очень любила младшего сына, красавца, с мягким характером.

Действительно, герцог Орлеанский был нежнее и, если можно так выразиться, женственнее короля. Он подкупал мать той чувствительностью, которая всегда привлекает женщин. Анна Австрийская, очень желавшая иметь дочь, находила в Филиппе внимание, нежность и ласковость двенадцатилетнего ребенка.

Бывая у матери, принц восхищался ее красивыми руками, давал советы относительно разных номад, рецептов духов, о которых она так заботилась, целовал ее пальцы и глаза с очаровательной ребячливостью, угощал ее сладостями, говорил о ее новых нарядах.

В старшем сыне Анна Австрийская любила короля, вернее – королевское достоинство: Людовик XIV воплощал для нее божественное право. С королем она была королевой-матерью, с Филиппом – просто матерью. И принц знал, что материнские объятия – самое приятное и надежное из всех убежищ мира.

Еще ребенком Филипп укрывался в этом убежище от ссор между ним и Людовиком. Часто после тумаков, которыми он награждал его величество, или после утренних сражений в одних рубашках, в присутствии камердинера Ла Порта в роли судьи, или поединка, в котором король и его непокорный слуга пускали в ход кулаки и ногти, Филипп, победив, но сам страшась своей победы, обращался к матери за поддержкой или стремился получить у нее уверенность в прощении Людовика XIV, которое тот давал неохотно.

Благодаря такому мирному посредничеству Анне Австрийской удавалось смягчать разногласия сыновей, и она была посвящена во все их тайны.

Король, немного завидовавший исключительной нежности матери к брату, склонен был вследствие этого в большей степени подчиняться Анне Австрийской и больше заботиться о ней, чем можно было ожидать, судя по его характеру.

Такую же тактику Анна Австрийская применяла по отношению к молодой королеве. Анна почти неограниченно царила над королевской четой и уже принимала меры, чтобы так же царить в доме своего второго сына.

Сейчас, мы сказали, что королева писала, когда принц вошел в ее молельню. Филипп рассеянно поцеловал руки матери и сел раньше, чем она ему позволила.

Ввиду строгих правил этикета, установленного при дворе Анны Австрийской, такое нарушение приличия служило признаком глубокого волнения, в особенности когда приличия нарушал Филипп, любивший выказывать мастери особенную почтительности.

– Что с вами, Филипп? – спросила Анна Австрийская, обращаясь к сыну.

– О, ваше величество, очень многое, – с печальным видом произнес принц.

– Однако из всего, что вас смущает, – продолжала Анна Австрийская, вероятно, есть что-нибудь, внушающее вам больше забот, чем все остальное?

– Да.

– Я вас слушаю.

Филипп открыл рот, чтобы высказать свои огорчения. Но вдруг остановился, и все, что переполняло его сердце, вылилось во вздохе.

– Ну, Филипп, больше твердости, – сказала королева – Когда жалуются на что-нибудь, это «что-нибудь» всегда оказывается человеком, который мешает, не так ли?

– Видите ли, ваше величество, вопрос, который я хочу затронуть, весьма щекотлив.

– Ах, боже мой.

– Конечно, потому что женщина.

– А, вы хотите говорить о принцессе? – спросила вдовствующая королева с чувством живого любопытства.

– О принцессе?

– Да, о вашей жене.

– А, конечно.

– Так что же? Если вы хотите говорить о принцессе, сын мой, не стесняйтесь, Я ваша мать, а принцесса для меня чужая. Однако, так как она моя невестка, знайте, что я выслушаю с участием, хотя бы только из-за вас, все, – что вы мне о ней скажете.

– Матушка, – колебался Филипп, – вы ничего не заметили?

– Не заметила, Филипп? Вы говорите так неопределенно… Что, собственно, могла я заметить?

– Правда, принцесса хороша собой?

– Да, конечно.

– Однако она не красавица?

– Нет, но с годами она может необычайно похорошеть. Вы же видели, как за несколько лет переменилось ее лицо. Она будет развиваться все больше и больше. Ведь ей всего шестнадцать лет. В пятнадцать лет я тоже была очень худа; но принцесса уже и сейчас красива.

– Следовательно, ее можно заметить?

– Конечно, даже на обыкновенную женщину обращают внимание, а тем более на принцессу.

– Хорошо ли она воспитана?

– Королева Генриетта, ее мать, – женщина довольно холодная, с некоторыми претензиями, но чувства у нее возвышенные. Образованием молодой принцессы, может быть, немного пренебрегали, во, я думаю, ей внушили хорошие правила. По крайней мере, так мне казалось во время ее пребывания во Франции. С тех пор она побывала в Англии, и я не знаю, что там произошло.

– Что вы хотите сказать?

– О боже мой, я говорю, что некоторые слегка легкомысленные головы могут закружиться от счастья и богатства.

– Вот, ваше величество, вы сказали именно то, что я думал. Мне кажется, что принцесса немного легкомысленна.

– Не следует преувеличивать, Филипп. Она остроумна, и в ней есть известная доля кокетства, что очень естественно в молодой женщине Но, сын мой, когда дело касается высокопоставленных особ, этот недостаток приносит пользу двору. Слепка кокетливая принцесса всегда окружена блестящим двором. Одна ее улыбка рождает роскошь, остроумие и даже мужество: дворяне лучше сражаются за принца, жена которого хороша собой.

– Покорно вас благодарю, – недовольным тоном ответил Филипп. – Право, матушка, вы рисуете мне тревожные картины.

– В каком отношении? – с притворной наивностью спросила королева.

– Вы хорошо знаете, – печально сказал Филипп, – вы отлично знаете, как мне не хотелось жениться.

– О, на этот раз вы меня пугаете! Значит, у вас есть серьезные основания быть недовольным принцессой?

– Серьезные – я этого не говорю.

– Тогда зачем же это мрачное лицо! Если вы покажетесь с таким лицом, берегитесь: вас примут за очень несчастного мужа.

– И в самом деле, – согласился Филипп, – я совсем не счастливый муж, и я хочу, чтобы это видели.

– Филипп, Филипп!

– Право, ваше величество, скажу вам откровенно: я не такой жизни ждал, какую мне устраивают.

– Объяснитесь.

– Моя жена никогда не бывает со мной. Она постоянно ускользает от меня. Утром – визиты, переписка, туалеты; вечером – балы, концерты.

– Филипп, вы ревнуете!

– Я? Упаси меня бог! Пусть другие играют глупую роль ревнивого мужа; но я раздосадован.

– Филипп, вы упрекаете свою жену за очень невинные вещи, и до тех пор, пока у вас не будет чего-нибудь более серьезного…

– Выслушайте меня! Женщина, хоть и не виновная, может внушать беспокойство мужу. Некоторые посещения, некоторые предпочтения способны довести бог знает до чего самого неревнивого мужа…

– Наконец-то! Посещения, предпочтения – прекрасно! Уже целый час мы говорим обиняками, – и только теперь вы заговорили по-настоящему.

– Ну да.

– Это серьезнее. Но разве принцесса виновата перед вами в подобных вещах?

– Вот именно.

– Как! На пятый день после свадьбы ваша жена предпочитает вам кого-то, посещает кого-то? Берегитесь, Филипп, вы преувеличиваете ее вину; кто ищет во что бы то ни стало доказательства, ничего не может доказать.

Испуганный серьезным тоном матери, принц хотел ответить, но смог только невнятно пробормотать несколько слов.

– Ну вот, вы отступаете? – сказала Анна Австрийская. – Тем лучше! Вы признаете ошибочность своих обвинений.

– Нет, нет, – вскричал Филипп, – я не отступаю, и я докажу свои слова. Я сказал «предпочтения», не так ли? Так слушайте…

Анна Австрийская приготовилась слушать с тем удовольствием кумушки, которое всегда испытывает даже самая лучшая женщина, даже лучшая мать, будь она самой королевой, когда ее посвящают в мелкие супружеские ссоры.

– Итак, – продолжал Филипп, – скажите мне одну вещь.

– Какую?

– Почему моя жена сохранила английских придворных? Скажите?

И Филипп скрестил руки, глядя на мать, в уверенности, что королева не найдет ответа на этот вопрос.

– Но, – ответила Анна Австрийская, – дело очень просто: потому, что англичане ее соотечественники; потому, что они истратили много денег на проводы ее во Францию; потому, что было бы невежливо и даже недипломатично внезапно отослать обратно представителей знатных семей, которые не побоялись никаких жертв, чтобы доказать свою преданность.

– О, матушка! Нечего сказать, большая жертва приехать со своей дрянной родины в нашу прекрасную страну, где на одно экю можно купить больше вещей, чем там на четыре! Большая преданность проехать сто лье, провожая женщину, в которую влюблены!

– Влюблены? Филипп, подумайте, что вы говорите!

– Я знаю, что говорю!

– Но кто же влюблен в принцессу?

– Красавец герцог Бекингэм… Неужели вы и его собираетесь защищать?

Анна Австрийская покраснела и улыбнулась. Это имя воскресило в ней столько сладких и в то же время печальных воспоминаний.

– Герцог Бекингэм? – прошептала она.

– Да, один из салонных любимчиков, как говаривал мой дед, Генрих Четвертый.

– Бекингэмы преданны и отважны, – решительно сказала королева.

– Ну вот, теперь моя мать защищает друга сердца моей жены! – простонал изнеженный Филипп, в порыве отчаяния, потрясшем его до слез.

– Сын мой, сын мои, – прервала его Анна Австрийская – Это выражение недостойно вас У вашей жены нет друга сердца, а если бы такой и явился, им не будет герцог Бекингэм. Мужчины из его рода, повторяю вам, честны и скромны; они свято чтут законы гостеприимства.

– Ах, матушка! – вскричал Филипп. – Бекингэм – англичанин, а разве англичане оберегают достояние французских принцев и королей?

Анна опять покраснела и отвернулась, словно для того, чтобы вынуть перо из чернильницы, на самом же деле желая скрыть от сына свей румянец.

– Право, Филипп, – поморщилась она, – вы употребляете выражения, которые смущают меня. Ваш гнев ослепляет вас, а меня путает. Ну подумайте, рассудите…

– Мне нечего рассуждать, матушка, я вижу.

– Что же вы видите?

– Я вижу, что герцог Бекингэм не отходит от моей жены. Он осмеливается подносить ей подарки, и она решается их принимать. Вчера ока заговорила о фиалковом саше. Наши парфюмеры, – вы это знаете, матушка, так как сами безуспешно требовали от них сухих духов, наши французские парфюмеры не могли добиться этого аромата. А у герцога было с собой фиалковое саше. Значит, это он подарил моей жене саше.

– Сын мой, – сказала Анна Австрийская, – вы строите пирамиды на остриях иголок. Берегитесь. Что тут дурного, спрашиваю я вас, если человек даст своей соотечественнице рецепт новых духов? Ваши странные понятия, клянусь вам, вызывают во мне тяжелые воспоминания о вашем отце, который часто причинял мне страдания своей несправедливостью.

– Отец герцога Бекингэма, наверное, был сдержаннее и почтительнее сына, – усмехнулся Филипп, не замечая, что он грубо оскорбляет чувства матери.

Королева побледнела и прижала к груди судорожно сжатую руку. Но она быстро овладела собой и спросила:

– Одним словом, вы пришли сюда с каким-нибудь намерением?

– Конечно.

– Так говорите.

– Я пришел сюда, матушка, с намерением пожаловаться вам и предупредить вас, что я не потерплю такого поведения стороны герцога Бекингэма.

– Что же вы сделаете?

– Я пожалуюсь королю.

– Но что же вам может сказать король?

– Тогда, – продолжил принц, с выражением жестокой решимости, странно противоречившей обычной мягкости его лица, – тогда я сам приму меры.

– Что вы называете «принять меры»? – с испугом спросила Анна Австрийская.

– Я хочу, чтобы герцог оставил в покое мою жену. Я хочу, чтобы он уехал из Франции, и выскажу ему свою волю.

– Вы ничего не выскажете, Филипп, – сказала королева, – потому что, нарушив до такой степени законы гостеприимства, вы поступите дурно, и я попрошу короля отнестись к вам он всей строгостью.

– Вы грозите мне, матушка! – удивился Филипп. – Вы грозите, когда я жалуюсь!

– Нет, я не угрожаю вам, я просто хочу охладить вас. Я говорю вам, что, приняв против герцога Бекингэма или любого другого англичанина суровые меры, даже совершив простую невежливость, вы посеете между Францией и Англией весьма прискорбный раздор. Как! Принц, брат французского короля, не может скрыть обиды, даже если она обоснована, когда этого требует политическая необходимость!

– Но, государыня, – воскликнул Филипп, всплеснув руками, – будьте же не королевой, а матерью, ведь я говорю с вами как сын. Моя беседа с Бекингэмом займет всего лишь несколько минут.

– Я запрещаю вам заводить об этом речь с Бекингэмом, – ответила королева с прежней властностью. – Это недостойно вас.

– Хорошо, я не выступлю открыто, но я объявлю свою волю принцессе.

– О, – вздохнула Анна Австрийская, охваченная грустными воспоминаниями, – не мучьте своей жены, мой сын. Никогда не говорите с ней слишком властным тоном. Побежденная женщина не всегда бывает убеждена в своем поражении.

– Что же тогда делать?.. Я с кем-нибудь посоветуюсь.

– Да, с вашими лицемерными друзьями, с вашим де Лорреном или де Вардом?.. Предоставьте действовать мне, Филипп. Вы хотите, чтобы герцог Бекингэм уехал, не так ли?

– Как можно скорее, матушка.

– Тогда пришлите ко мне герцога, мой сын. Улыбайтесь ему, не показывайте виду ни жене, ни королю – никому. Спрашивайте совета только у меня. К сожалению, я знаю, чем становится семейная жизнь, когда ее смущают советчики.

– Хорошо, матушка.

– Вы будете довольны, Филипп. Отыщите герцога.

– О, это сделать нетрудно.

– Где же он, по вашему мнению?

– Конечно, у дверей принцессы в ожидании ее выхода. В этом нет сомнений.

– Хорошо, – спокойно произнесла Анна Австрийская. – Передайте, пожалуйста, герцогу, что я прошу его прийти ко мне.

Филипп поцеловал руку матери и отправился на поиски герцога Бекингэма.

Глава 44.
FOR EVER!

Повинуясь приглашению королевы-матери, лорд Бекингэм явился к ней через полчаса после ухода герцога Орлеанского.

Когда лакей назвал его имя, королева, которая сидела, закрыв лицо руками, поднялась и ответила улыбкой на изящный и почтительный поклон герцога.

Анна Австрийская была еще хороша собой. Всем известно, что в эти уже немолодые годы ее роскошные пепельные волосы, прекрасные руки и губы вызывали всеобщее восхищение. Теперь, во власти воспоминаний о прошлом, воскресших в ее сердце, она была столь же прекрасна, как в дни молодости, когда ее дворец был открыт для отца этого самого Бекингэма, молодого, страстного и несчастного человека, который жил ею и умер с ее именем на устах.

Анна Австрийская остановила на Бекингэме ласковый взгляд, в котором можно было прочесть материнскую снисходительность и особенную нежность, похожую на кокетство возлюбленной.

– Ваше величество, – почтительно спросил Бекингэм, – желали говорить со мной?

– Да, герцог, – ответила по-английски королева. – Пожалуйста, сядьте.

Такая милость Анны Австрийской и ласкающий звук родного языка, которого герцог не слыхал со времени своего приезда во Францию, глубоко тронули его. Он тотчас понял, что королева хотела о чем-то просить его.

Отдав в первые минуты дань невольному, непреодолимому волнению, королева весело улыбнулась.

– Как вы нашли Францию, герцог? – спросила она по-французски.

– Это прекрасная страна, ваше величество, – поклонился он.

– Вы бывали в ней раньше?

– Да, один раз, ваше величество.

– Но, конечно, как всякий добрый англичанин, вы предпочитаете Англию?

– Я больше люблю мою родину, чем родину французов, – ответил герцог.

– Однако если ваше величество спросит меня, где мне больше нравится жить, в Лондоне или Париже, я отвечу: в Париже.

Анна Австрийская отметила пылкость, с которой были произнесены эти слова.

– Мне говорили, милорд, что у вас есть прекрасные имения, роскошный старинный дворец?

– Да, дворец моего отца, – подтвердил Бекингэм, опуская глаза.

– Это не только богатство, но и дорогие воспоминания, – вздохнула королева, невольно обратившись мыслью к прошлому, с которым люди расстаются так неохотно.

– В самом деле, – согласился герцог грустно, под влиянием такого вступления. – Прошлое, как и будущее, будит мечты у людей, способных чувствовать.

– Правда, – тихо сказала королева. – Из этого следует, – прибавила она, – что вы, герцог, человек глубоко чувствующий… скоро уедете из Франции, вернетесь в свои владения, к своим реликвиям.

Бекингэм поднял голову.

– Я этого не думаю, ваше величество, – проговорил он.

– Как?

– Напротив, я собираюсь покинуть Англию и переселиться во Францию.

Теперь пришла очередь Анны Австрийской выразить изумление.

– Как? – сказала она. – Значит, вы в немилости у нового короля?

– Нет, ваше величество, король оказывает мне безграничную благосклонность.

– Значит, у вас есть какая-нибудь тайная причина, которая руководит вами?

– Нет, ваше величество, – с живостью ответил Бекингэм. – В моем решении нет ничего тайного. Мне нравится жизнь во Франции; мне нравится двор, где во всем чувствуется вкус и любезность; наконец, я люблю, ваше величество, искренний характер ваших наслаждений, не свойственный моей нации.

Анна Австрийская улыбнулась тонкой улыбкой.

– Искренние наслаждения! – воскликнула она. – Хорошо ли вы подумали, герцог, об этой искренности?

Бекингэм что-то пробормотал.

– Не может быть такого искреннего наслаждения, – продолжала королева, – которое могло бы воспрепятствовать человеку вашего положения…

– Ваше величество, – прервал ее герцог, – мне кажется, вы очень настаиваете на этом.

– Вы находите, герцог?

– Простите, ваше величество, но вы уже второй раз подчеркиваете привлекательность моей родной Англии, умаляя очарование Франции.

Анна Австрийская подошла к молодому человеку, и, положив свою руку на его плечо, вздрогнувшее от этого прикосновения, сказала:

– Поверьте, герцог, ничто не сравнится с жизнью на родине. Мне часто случалось вспоминать об Испании. Я прожила долгую жизнь, милорд, очень долгую для женщины, но, сознаюсь, не проходило ни одного года без того, чтобы я не пожалела об Испании.

– Ни одного года, ваше величество? – холодно произнес молодой герцог.

– Ни одного года из тех лет, когда вы были королевой красоты, какою остались и сейчас.

– О, не надо лести, герцог, я могла бы быть вашей матерью.

Она вложила в эти слова такую нежность, которая проникла в сердце Бекингэма.

Да, – продолжила она, – я могла бы быть вашей матерью и потому даю вам добрый совет.

– Совет вернуться в Лондон? – вскричал он.

– Да, милорд.

Герцог испуганно сжал руки, что не могло не произвести впечатления на женщину, которую дорогие ей воспоминания расположили к чувствительности.

– Так надо, – прибавила королева.

– Как? – воскликнул он. – Мне серьезно говорят, что я должен уехать, что я должен отправиться в изгнание?..

– Вы сказали – отправиться в изгнание? Ах, герцог, можно подумать, что ваша родина Франция!

– Ваше величество, родина любящих – страна тех, кого они любят.

– Ни слова больше, милорд, – остановила его королева. – Вы забываете, с кем говорите!

Бекингэм опустился на колени.

– Ваше величество, вы источник ума, доброты, милосердия. Вы первая не только в этом королевстве и не только по вашему положению, вы первая во всем свете благодаря вашим высоким достоинствам. Я ничего не говорил.

Разве я сказал что-нибудь, что заслуживало бы такого сурового ответа?

Разве я выдал себя?

– Вы себя выдали, – тихо сказала королева.

– Не может быть! Я ничего не знаю!

– Вы забыли, что говорили, вернее думали вслух, при женщине, и потом…

– И потом, – быстро перебил он ее, – никто не знает о том, в чем я невольно сознался.

– Напротив, знают все, герцог: вам свойственны и достоинства и недостатки молодости.

– Меня предали, на меня донесли!

– Кто?

– Те, кто уже в Гавре с адской проницательностью читал в моем сердце, как в раскрытой книге.

– Я не знаю, кого вы имеете в виду.

– Например, виконта де Бражелона.

– Я слышала это имя, но не знаю человека, который его носит. Нет, де Бражелон ничего не говорил.

– Кто же тогда? О, ваше величество, если бы кто-нибудь осмелился увидеть во мне то, чего я сам не хочу в себе видеть…

– Что сделали бы вы тогда, герцог?

– Существуют тайны, убивающие тех, кто их знает.

– Тот, кто проник в вашу тайну, безумец, еще не убит. Да вы и не убьете его. Он вооружен всеми правами. Это муж, это человек ревнивый, это второй дворянин Франции, это мой сын, Филипп Орлеанский.

Герцог побледнел.

– Как вы жестоки, ваше величество! – молвил он.

– Бекингэм, – печально проговорила Анна Австрийская, – вы изведали все крайности и сражались с тенями, когда вам было так легко остаться в мире с самим собой.

– Если мы воюем, ваше величество, то умираем на поле сражения, – тихо сказал молодой человек, впадая в глубокое уныние.

Анна подошла к нему и взяла его за руку.

– Виллье, – заговорила она по-английски с жаром, против которого никто не мог бы устоять, – о чем вы просите? Вы хотите, чтобы мать принесла вам в жертву сына, чтобы королева согласилась на бесчестие своего дома?

Дитя, не думайте больше об этом. Как! Чтобы избавить вас от слез, я должна совершить два преступления, Виллье? Вы говорили об умерших. Умершие, по крайней мере, были почтительны и покорны; они склонились перед приказанием удалиться в изгнание; они унесли с собой свое отчаяние как богатство, скрытое в сердце, потому что отчаяние было даром любимой женщины, и бежавшая от них смерть казалась им счастьем, милостью.

Бекингэм поднялся. Черты его лица исказились, он прижал руку к сердцу.

– Вы правы, ваше величество, – сказал он, – но те, о ком вы говорите, получили приказание из любимых уст. Их не прогнали, их просили уехать; над ними не смеялись.

– Нет, о них сохранили воспоминания, – с нежностью прошептала Анна Австрийская. – Но кто говорит вам, что вас изгоняют? Кто говорит, что о вашей преданности не будут помнить? Я действую не от лица кого-нибудь другого, Виллье, я говорю только от себя. Уезжайте, сделайте мне это одолжение, эту милость. Пусть и этим я буду обязана человеку, носящему имя Бекингэма.

– Значит, это нужно вам, ваше величество?

– Да, только мне.

– Значит, за моей спиной не останется никого, кто будет смеяться? Ни один принц не скажет: «Я так хотел»?

– Выслушайте меня, герцог.

Величественное лицо королевы-матери приняло торжественное выражение.

– Клянусь вам, что здесь приказываю только я.

Клянусь вам, что не только никто не будет смеяться, не станет похваляться, но что никто не изменит тому почтению, какого требует ваше высокое положение… Полагайтесь на меня, герцог, как и я полагаюсь на вас.

– Вы не даете мне объяснений, ваше величество! Я уязвлен, я в отчаянии… Как бы ни было сладко и полно утешение, оно не покажется мне достаточным.

– ДРУГ мой, вы знали вашу мать? – спросила королева с ласковой улыбкой.

– О, очень мало, ваше величество. Но я помню, что эта благородная женщина покрывала меня поцелуями и слезами, когда я плакал.

– Виллье, – королева обняла рукой шею молодого человека, – я для вас мать, и, поверьте мне, никогда никто не заставит плакать моего сына.

– Благодарю вас, ваше величество, благодарю, – растроганный молодой человек задыхался от волнения. – Я вижу, что мое сердце доступно для чувства более нежного, более благородного, чем любовь.

Королева-мать посмотрела на него и пожала ему руку.

– Идите, – сказала она.

– Когда я должен уехать? Приказывайте.

– Не торопитесь слишком с отъездом, – продолжала королева. – Вы уедете, но сами выберете день отъезда… Итак, вместо того чтобы ехать сегодня, как вам, без сомнения, хотелось бы, или завтра, как этого ждали, уезжайте послезавтра вечером. Но сегодня же объявите о вашем решении.

– О моем решении… – повторил молодой человек.

– Да, герцог.

– И… я никогда не вернусь во Францию?

Анна Австрийская задумалась; она вся погрузилась в свои печальные размышления.

– Мне было бы приятно, – сказала королева, – чтобы вы вернулись в тот день, когда я усну вечным сном в Сен-Дени, подле короля, моего супруга.

– Который заставил вас так страдать! – воскликнул Бекингэм.

– Который был королем Франции, – возразила королева.

– Ваше величество, вы полны доброты, вы процветаете, вы живете в радости, вам еще предстоит много лет жизни.

– Что ж? В таком случае вы приедете очень не скоро, – произнесла Анна Австрийская, стараясь улыбнуться.

– Я не вернусь, – грустно молвил Бекингэм, – хотя я и молод.

– Сохрани вас бог…

– Ваше величество, смерть не считается с возрастом; она неумолима: молодые умирают, а старики живут.

– Герцог, оставьте мрачные мысли; я вас развеселю. Возвращайтесь через два года. По вашему очаровательному лицу я вижу, что мысли, которые наводят на вас сегодня такую тоску, рассеются меньше, чем через шесть месяцев. Они будут совсем мертвы и забыты через два года.

– Мне кажется, недавно вы вернее судили обо мне, ваше величество, возразил молодой человек, – говоря, что на нас, Бекингэмов, время не действует.

– Замолчите, замолчите, – сказала королева, целуя герцога в лоб с нежностью, которой не могла в себе подавить. – Уходите, не расстраивайте меня и не безумствуйте больше! Я королева, вы подданный короля Англии.

Король Карл ждет вас. Прощайте, Виллье, farewell[3], Виллье!

– For ever! – ответил молодой человек.

И он быстро вышел, глотая слезы.

Анна приложила руку ко лбу и, взглянув в зеркало, прошептала:

– Что бы ни говорили, женщина всегда остается молодой; в каком-нибудь уголке сердца ей всегда двадцать лет.

Глава 45.
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ЛЮДОВИК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ НАХОДИТ, «ЧТО ЛУИЗА ДЕ ЛАВАЛЬЕР НЕДОСТАТОЧНО БОГАТА И НЕДОСТАТОЧНО КРАСИВА ДЛЯ ТАКОГО ДВОРЯНИНА, КАК ВИКОНТ ДЕ БРАЖЕЛОН

Рауль и граф де Ла Фер приехали в Париж вечером того дня, когда Бекингэм вел этот разговор с королевой-матерью. Граф тотчас по приезде попросил через Рауля аудиенции у короля.

Утром король вместе с принцессой и придворными дамами рассматривал лионские ткани, которые он подарил своей невестке. Потом был обед. Затем игра в карты. По своему обыкновению, король, встав в восемь часов из-за карточного стола, прошел к себе в кабинет, чтобы работать с Кольбером и Фуке.

Когда министры выходили от короля, Рауль был в передней, и король заметил его через полуоткрытую дверь.

– Чего вы хотите, де Бражелон? – спросил Людовик.

Молодой человек подошел.

– Государь, – ответил он, – я прошу аудиенции для графа де Ла Фер, который приехал из Блуа и очень желает говорить с вашим величеством.

– До игры и ужина у меня остается еще час, – сказал король. – Граф де Ла Фер здесь?

– Граф внизу ждет распоряжений вашего величества.

– Пусть поднимется.

Через пять минут Атос вошел к Людовику XIV. Король принял его с приветливой благосклонностью, какую он проявлял с необычным для его возраста тактом по отношению к людям, не ценящим обыкновенных милостей.

– Граф, – начал король, – позвольте мне надеяться, что вы пришли ко мне с какой-нибудь просьбой.

– Не скрою от вашего величества, – ответил граф, – я действительно являюсь просителем.

– Посмотрим, – весело улыбнулся король.

– Я прошу не о себе, ваше величество.

– Жаль. Во всяком случае, я сделаю для того, о ком вы просите, то, чего вы не позволяете мне сделать для вас.

– Вы утешаете меня, ваше величество… Я пришел говорить с королем о виконте де Бражелоне.

– Граф, это все равно что говорить о вас.

– Не совсем, ваше величество… Того, о чем я хочу просить для него, я не могу желать для себя. Виконт хочет жениться.

– Он еще молод, но все равно… Это человек, полный достоинств. Я найду ему жену.

– Он уже нашел себе невесту, ваше величество, и только просит вашего согласия.

– Ах, значит, нужно только подписать брачный контракт?

Атос поклонился.

– Он выбрал невесту богатую и занимающую такое положение, которое удовлетворяет вас?

Граф колебался с минуту.

– Невеста – фрейлина, – ответил он, – но она не богата.

– Эту беду можно поправить.

– Ваше величество преисполняет меня благодарностью. Однако позвольте мне сделать одно замечание.

– Пожалуйста, граф.

– Ваше величество, по-видимому, говорит о своем намерении дать этой девушке приданое?

– Да, конечно.

– И это было бы последствием моего приезда во дворец? Я был бы очень опечален этим, ваше величество.

– Пожалуйста, без лишней щепетильности, граф. Как фамилия невесты?

– Это, – холодно отвечал Атос, – фрейлина де Ла Бом Леблан де Лавальер.

– Ах, – сказал король, стараясь припомнить это имя, – помню: маркиз де Лавальер…

– Да, государь, это его дочь.

– Он умер?

– Да, ваше величество.

– И его вдова вышла замуж вторым браком за господина де Сен-Реми, управляющего дворцом вдовствующей герцогини?

– Ваше величество прекрасно осведомлены.

– Помню, помню… Затем молодая девушка поступила в число фрейлин молодой герцогини.

– Ваше величество лучше меня знает все.

Король подумал еще и, посмотрев украдкой на озабоченное лицо Атоса, спросил:

– Граф, мне кажется, она не очень хороша собой?

– Я не ценитель, – ответил Атос.

– Я ее видел: она не поразила меня красотой.

– У нее кроткий и скромный вид, но красоты мало, ваше величество.

– Все же прекрасные белокурые волосы…

– Кажется, да.

– Довольно выразительные голубые глаза…

– Совершенно верно.

– Итак, в смысле красоты ничего необыкновенного. Перейдем к денежной стороне дела.

– От пятнадцати до двадцати тысяч ливров приданого, самое большее, ваше величество, но влюбленные бескорыстны. Я сам придаю мало значения деньгам.

– Их избытку, хотите вы сказать; но необходимые средства – вещь важная. Без недвижимости женщина с пятнадцатью тысячами приданого не может оставаться при дворе. Мы пополним недостаток, я хочу сделать это для Бражелона.

Атос поклонился. Король снова заметил его холодность.

– Теперь от состояния перейдем к происхождению, – продолжал Людовик XIV. – Она дочь маркиза де Лавальер, это хорошо, но у нас имеется милейший Сен-Реми, который немного ухудшает дело… Правда, он только отчим, но все же это портит впечатление. А вы, граф, как мне кажется, очень дорожите чистотой вашего рода.

– Государь, я дорожу только моей преданностью вашему величеству.

Король опять умолк.

– Знаете, граф, – сказал он, – с самого начала нашей беседы вы удивляете меня. Вы просите у меня согласия на брак и» должно быть, очень огорчены, что вынуждены обратиться с этой просьбой» О, несмотря на молодость, я редко ошибаюсь. Иногда на помощь моему разуму приходит дружба, а иногда – недоверие, которое удваивает проницательность. Повторяю, вы просите неохотно.

– Да, ваше величество, это правда.

– Тогда я вас не понимаю. Откажите.

– Нет, ваше величество. Я люблю Бражелона всеми силами души; он влюблен в де Лавальер и рисует себе в будущем райские кущи. Я не из тех, кто охотно разбивает иллюзии молодости. Этот брак мне не нравится, но я умоляю ваше величество как можно скорее на него согласиться и таким образом создать счастье Рауля.

– Скажите, граф, а она его любит?

– Если вашему величеству угодно, чтобы я сказал правду, я не верю в любовь Луизы де Лавальер. Она молода, еще ребенок; она опьянена. Радость видеть двор, честь служить при особе герцогини перевесят ту долю нежности, которая, быть может, живет в ее сердце. Значит, это будет супружество, какое ваше величество часто видит при дворе. Но Бражелон хочет на ней жениться; пусть так и будет.

– Но вы не похожи на податливых отцов, становящихся рабами своих детей, – заметил король.

– Ваше величество, я обладаю твердостью воли при столкновении со злыми людьми; у меня нет сил бороться с людьми благородного сердца. Рауль страдает, он опечален; его обычно живой ум отяжелел и омрачился. Я не могу лишать ваше величество тех услуг, которые он может оказать вам.

– Я вас понимаю граф, – промолвил король, – и, главное, понимаю ваше сердце.

– Тогда, – продолжил граф, – мне незачем говорить вашему величеству, почему я стремлюсь составить счастье этих детей, или, вернее, моего сына.

– Я тоже хочу счастья Бражелону.

– Итак, я жду, государь, вашей подписи. Рауль будет иметь честь явиться к вам, чтобы получить ваше согласие.

– Вы ошибаетесь, граф, – твердо ответил король. – Я только что сказал вам, что желаю счастья виконту, а потому сейчас не соглашаюсь на его брак.

– Но, ваше величество, – воскликнул Атос, – вы обещали…

– Не это, граф. Этого я вам не обещал, потому что это противоречит моим намерениям.

– Я понимаю всю благосклонность и великодушие намерений вашего величества относительно меня; но я решаюсь напомнить вам, что я принял на себя обязательство выступить послом.

– Посол часто просит, но не всегда получает просимое.

– Ах, ваше величество, какой удар для Бражелона!

– Я нанесу этот удар сам; я поговорю с виконтом.

– Любовь, ваше величество, неодолимая сила!

– Не беспокойтесь об этом. У меня есть виды на Бражелона. Я не говорю, что он не женится на мадемуазель де Лавальер. Мне только не хочется, чтобы он женился так рано. Я не желаю, чтобы он женился на ней прежде, чем она выдвинется, а он, со своей стороны, заслужит милости, какие я хочу ему оказать. Словом, граф, я хочу, чтобы они подождали.

– Ваше величество, еще раз…

– Граф, по вашим словам, вы пришли ко мне просить милости?

– Да, конечно.

– Хорошо, окажите же милость и мне: не будем больше говорить об этом.

Вероятно, в скором времени я начну войну, и мне понадобятся холостые дворяне. Я не решусь отправить под пули и ядра человека женатого, отца семейства. Я не решусь, даже ради Бражелона, дать без оснований приданое неизвестной мне девушке: это вызвало бы зависть моих дворян.

Атос молча поклонился.

– Это все, чего вы хотели от меня? – прибавил Людовик XIV.

– Все, ваше величество. Разрешите откланяться. Должен ли я предупредить Рауля?

– Избавьте себя от этой неприятности. Скажите виконту, что завтра утром я приму его и поговорю с ним, а сегодня вечером, граф, вы составите мне партию за карточным столом.

– Я одет по-дорожному, ваше величество.

Выйдя из кабинета, Атос увидел Бражелона, который ждал его.

– Ну что, граф? – спросил молодой человек.

– Рауль, король благосклонен к нам, – может быть, не в том смысле, в каком вы думаете, но он добр к нашему роду.

– Граф, у вас дурные вести! – вскрикнул молодой человек, бледнея.

– Завтра утром король объяснит вам, что это но дурные вести.

– Но, граф, король не подписал?

– Король хочет сам составить ваш контракт, Рауль, и очень обстоятельно, на что сейчас у него нет времени. Упрекайте лучше собственное нетерпение, чем добрую волю короля.

Рауль, зная откровенность графа и в то же время его находчивость, опечалился.

– Вы не идете со мной? – сказал Атос.

– Простите, граф, иду, – прошептал Бражелон.

И Рауль спустился с лестницы вслед за Атосом.

– О, раз я здесь, – вдруг заметил граф, – не могу ли я повидать д’Артаньяна?

– Угодно вам, Чтобы я вас проводил в его помещение? – спросил Бражелон.

– Да, конечно.

– Это по другой лестнице.

Они пошли в другую сторону. На площадке близ большой галереи Рауль увидел слугу в ливрее графа де Гиша; услышав голос Рауля, лакей подбежал к нему.

– В чем дело? – остановился Рауль.

– Записка, сударь. Граф узнал, что вы вернулись, и тотчас написал вам. Я целый час ищу вас.

– Вы позволите, граф? – спросил Рауль, подходя к Атосу и собираясь распечатать письмо.

– Читайте.

«Дорогой Рауль, – писал граф де Гиш, – мне необходимо немедленно поговорить с вами о важном деле. Я знаю, что вы вернулись; приходите скорей».

Едва он дочитал письмо, как лакей в ливрее Бекингэма вышел из галереи и, узнав Рауля, почтительно поспешил к нему.

– От герцога, – произнес он.

– О, – воскликнул Атос, – я вижу, Рауль, что ты поглощен делами, как полководец. Я пройду один к д’Артаньяну.

– Извините меня, пожалуйста, – сказал Рауль.

– Да, да, я тебя извиняю. До свиданья, Рауль. До завтрашнего дня я буду дома. Утром я, вероятно, уеду в Блуа, если не будет каких-нибудь приказаний.

– Завтра я приеду засвидетельствовать вам свое почтение.

Атос ушел. Рауль распечатал письмо Бекингэма.

«Господин де Бражелон, – писал герцог, – из французов, которых я видел, вы мне нравитесь больше всех. Обращаюсь к вашей дружбе. Я получил записку, написанную прекрасным французским языком. Я англичанин и боюсь, что недостаточно хорошо понимаю ее. Письмо подписано знатным именем. Вот все, что я знаю. Не будете ли вы так добры прийти ко мне? Я узнал, что вы вернулись из Блуа.

Преданный вам Виллье, герцог Бекингэм».

– Я иду к твоему господину, – сказал Рауль слуге де Гиша, отпуская его. – Через час я буду у господина Бекингэма, – прибавил он, делая рукой знак посланному герцога.

Примечания

  1. Игра слов: juponet (франц.) – юбчонка.
  2. Игра слов: malus (лат.) – плохой, mauvaise (франц) – плохая, дурная.
  3. Счастливого пути (англ.).