Виконт де Бражелон или десять лет спустя. Александр Дюма ЧАСТЬ II

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава 1.
ПЕРВОЕ ПОЯВЛЕНИЕ КОЛЬБЕРА

Ночь прошла в томлении для умирающего и для короля: умирающий ждал избавления, король – свободы.

Людовик не ложился. Через час после того, как король вышел из спальни кардинала, он узнал, что умирающий, почувствовав себя лучше, приказал себя одеть, нарумянить и причесать и пожелал принять послов. Подобно Августу, кардинал считал мир огромным театром и намеревался сыграть как следует последний акт своей комедии.

Анна Австрийская не появлялась больше у кардинала, ей нечего было делать у него. Предлогом ее отсутствия были соображения приличия. Впрочем, кардинал не осведомлялся о ней: он хорошо запомнил совет, данный королевой сыну.

Около полуночи, когда румяна еще не сошли со щек Мазарини, у него началась агония. Он снова перечитал завещание. Оно вполне выражало его желания. Боясь, чтобы чья-либо корыстная воля, пользуясь его слабостью, не заставила его что-нибудь изменить в завещании, он приказал Кольберу, который прохаживался по коридору перед спальней умирающего, как самый бдительный часовой, никого не впускать к нему.

Король, запершись у себя, каждый час посылал кормилицу в покои Мазарини с приказанием доставлять ему самые точные сведения о состоянии кардинала. Узнав, что Мазарини дозволил одеть, причесать и убрать себя, принял послов, Людовик понял, что для кардинала началась отходная молитва.

В час пополуночи Гено испробовал последнее средство, считавшееся сильнодействующим. В те времена воображали, что против смерти есть еще какие-то тайные снадобья.

Мазарини, приняв это средство, успокоился минут на десять. Он сейчас же распорядился пустить слух, что произошел счастливый перелом болезни.

Когда король узнал эту новость, холодный пот выступил у него на лбу. Он уже видел зарю свободы, рабство показалось ему теперь еще более невыносимым. Но следующее известие совершенно меняло картину: кардинал едва дышал и с трудом следил за молитвами, которые читал у его изголовья аббат из церкви св. Николая.

Король в сильном волнении начал ходить по комнате и на ходу просматривал бумаги, вынутые им из шкатулки, ключ от которой хранился только у него.

Кормилица вернулась в третий раз и сообщила, что Мазарини сказал каламбур и приказал покрыть лаком принадлежащую ему «Флору» Тициана.

Наконец, часа в два утра, король не мог преодолеть усталости: он не спал уже целые сутки. Сон, непобедимый в молодости, овладел им. Однако король не лег в постель: он заснул в кресле. Часа в четыре вошла кормилица и разбудила его.

– Ну? – спросил король.

– Ваше величество, – прошептала кормилица, соболезнующе сложив руки.

– Он умер!

Король быстро вскочил, словно его подбросила стальная пружина.

– Так ли это?

– Так.

– Кто сказал тебе?

– Господин Кольбер.

– А он знает это наверное?

– Он вышел из спальни и сказал, что сам прикладывал зеркало к губам кардинала.

– А, хорошо! – вырвалось у короля. – Но где же Кольбер?

– Он только что покинул спальню кардинала.

– И куда направился?

– Следом за мной.

– Так что он…

– Здесь, ваше величество, ожидает у ваших дверей, если вам угодно будет принять его.

Людовик подбежал к двери, сам отворил ее и увидел в коридоре Кольбера, неподвижно стоявшего в ожидании. При виде этой статуи в черном король вздрогнул, затем сделал знак Кольберу следовать за ним.

– Что вы пришли сообщить мне, сударь? – спросил Людовик, смущенный тем, что догадались о его сокровенных мыслях, которые он не мог утаить.

– Господин кардинал скончался, ваше величество, и я принес вам его последнее прости.

Король задумался. Он внимательно смотрел на Кольбера, вспоминая слова кардинала.

– Вы были верным слугой его высокопреосвященства, о чем он сам мне говорил.

– Да, ваше величество.

– Вы посвящены в некоторые его тайны?

– Во все.

– Мне дороги друзья и слуги покойного кардинала, я позабочусь о том, чтобы вы были приняты ко мне на службу.

Кольбер наклонился.

– Вы, кажется, финансист?

– Да, ваше величество.

– Непосредственно моему дому вы, помнится, никогда не служили?

– Извините, ваше величество, я имел счастье подать господину кардиналу мысль об экономии, которая приносит казне вашего величества триста тысяч франков ежегодно.

– Какая же это экономия, сударь? – спросил Людовик XIV.

– Ваше величество изволите знать, что рота швейцарцев носит серебряное кружево на концах лент?

– Знаю.

– Я предложил пришивать к лентам кружево из фальшивого серебра; этого никто не может заметить, а на сто тысяч экю можно прокормить в течение шести месяцев полк и купить десять тысяч хороших мушкетов или построить корабль с десятью пушками.

– Правда, – заметил Людовик XIV, еще внимательнее всматриваясь в Кольбера. – По-моему, экономия очень уместная; смешно подумать, что солдаты носили такое же кружево, как вельможи.

– Я счастлив, что ваше величество одобрили мои действия, – ответил Кольбер.

– При кардинале вы вели только его дела? – спросил король.

– Его высокопреосвященство поручал мне еще проверять счета суперинтенданта финансов.

– А! – воскликнул Людовик XIV. Он собирался отпустить Кольбера, но последние слова заинтересовали его. – Покойный кардинал поручал вам контролировать счета господина Фуке? И каковы же результаты?

– Оказался дефицит, ваше величество. И если вы позволите…

– Говорите, господин Кольбер.

– Я должен дать вашему величеству некоторые объяснения.

– Нет, не надо. Вы же проверяли счета, скажите: каков итог?

– Это легко, ваше величество… Все пусто, денег нет.

– Будьте осторожны, сударь. Вы осуждаете управление господина Фуке, а он, по общему мнению, очень искусен в делах.

Кольбер покраснел, потом побледнел, чувствуя, что в эту минуту вступает в борьбу с человеком почти таким же могущественным, как умерший кардинал.

– Совершенно верно, ваше величество, он очень искусный человек, – отвечал Кольбер, низко кланяясь.

– Но если он искусный человек, а денег все-таки нет, то кто же виноват?

– Я никого не обвиняю, ваше величество, а только констатирую факты.

– Хорошо, составьте отчет и подайте его мне. Вы говорите, что есть дефицит? Но, может быть, это дефицит временный: кредит вернется, а с ним и деньги?

– Нет, ваше величество.

– Не в этом году, я понимаю, но, может быть, в будущем?

– Будущий год так же начисто съеден, как и текущий.

– Ну, еще через год.

– И он съеден.

– Что вы говорите, господин Кольбер?

– Я утверждаю, что истрачены доходы за четыре года вперед.

– Так придется сделать заем.

– Уже сделано три займа, ваше величество.

– Я создам новые должности и за них получу деньги.

– Невозможно, ваше величество: их создано слишком много. Откупщики приобрели их, но не исполняют своих обязанностей. К тому же господин суперинтендант получает с каждой из них треть, так что народ обирают, а ваше величество не извлекает из этого никакой пользы.

Король нетерпеливо двинулся с места.

– Объясните мне это, господин Кольбер.

– Ваше величество, выскажите яснее вашу мысль: каких объяснений вы желаете?

– Вы правы. Ясность прежде всего. Так вот. Если сегодня со смертью господина кардинала я стал королем и пожелаю получить деньги?

– Ваше величество их не получите.

– Странно! Как, мой суперинтендант не добудет мне денег?

Кольбер отрицательно покачал головой.

– Что же это значит? Неужели мы обременены такими долгами, что государственные доходы все равно что не существуют?

– Да, ваше величество.

Король нахмурил брови.

– Хорошо, – сказал он, – я соберу платежные обязательства и добьюсь от их держателей уменьшения налога и продажи по дешевым ценам.

– Невозможно, ваше величество: платежные обязательства превращены в векселя, которые для удобства и облегчения сделок разрезаны на столько частей, что теперь не узнать оригинала.

Людовик в сильном волнении ходил по комнате, все еще нахмурив брови.

Вдруг он остановился и спросил:

– Если все это правда, я разорен, еще не начав царствовать?

– Да, ваше величество, разорены, – отвечал бесстрастный счетовод.

– Однако ж деньги куда-нибудь делись?

– Разумеется, ваше величество, и для начала я принес записку о капиталах кардинала Мазарини, о которых он не хотел упомянуть ни в своем завещании, ни в других актах; он доверил их мне.

– Вам?

– Да, государь, и приказал передать их вашему величеству.

– Как! Кроме сорока миллионов, упомянутых в завещании, у господина Мазарини были еще деньги?

Кольбер поклонился.

– Какая бездонная пропасть этот человек! – прошептал король. – С одной стороны – Мазарини, с другой – Фуке; у них, может быть, более ста миллионов. Не удивительно, что у меня пусто в казне.

Кольбер ждал, не двигаясь с места.

– А сумма, которую вы должны передать мне, заслуживает внимания? спросил король.

– Да, ваше величество, кругленькая сумма.

– Она составляет?

– Тринадцать миллионов ливров, государь.

– Тринадцать миллионов! – воскликнул Людовик XIV с радостным трепетом. – Вы говорите – тринадцать миллионов, господин Кольбер?

– Да, тринадцать миллионов, ваше величество.

– И никто не знает о них?

– Никто.

– И они в ваших руках?

– Да, ваше величество.

– Когда я могу получить их?

– Через два часа.

– Где же они?

– В погребе дома, принадлежавшего господину кардиналу и доставшегося мне по его завещанию.

– Так вы знаете завещание кардинала?

– У меня есть копия, подписанная его рукой.

Кольбер вынул бумагу из кармана и показал королю. Король прочел статью о передаче дома.

– Но, – сказал он, – здесь говорится только о доме и ни слова о деньгах.

– О них говорит моя совесть.

– И Мазарини доверился вам?

– Почему же нет, ваше величество?

– Он… такой недоверчивый?

– Мне, ваше величество, он, как видите, доверял.

Людовик с удивлением взглянул на простое, но выразительное лицо Кольбера.

– Вы честный человек, господин Кольбер, – сказал он.

– Это не добродетель, а долг, – холодно ответил Кольбер.

– Но эти деньги, может быть, принадлежат его семейству?

– Если б они принадлежали его семейству, то вошли бы в завещание, как вошло туда все имущество кардинала. Если б эти деньги принадлежали его семейству, то я, писавший дарственную, прибавил бы их к тем сорока миллионам, которые господин кардинал предлагал вам.

– Как! Вы составляли дарственную?

– Я, ваше величество.

– И кардинал любил вас? – спросил наивно король.

– Я говорил его высокопреосвященству, что ваше величество не примете дара, – сказал Кольбер прежним спокойным тоном.

Людовик провел рукою по лбу.

– О, как я еще молод, чтобы управлять людьми, – прошептал он.

Кольбер ждал, пока король придет в себя.

– В котором часу прикажете доставить деньги, государь? – спросил Кольбер немного погодя.

– Сегодня, в одиннадцать часов вечера. Пусть никто не знает, что я получил их.

– Куда прикажете привезти их?

– В Лувр. Благодарю вас, господин Кольбер.

Кольбер поклонился и вышел.

– Тринадцать миллионов! – воскликнул король, оставшись один. – Невероятно!

Потом он опустил голову на руки и как будто задремал.

Но через минуту король поднял голову, встал и, распахнув окно, подставил горевшее лицо свежему утреннему ветру, пропитанному благоуханием деревьев и цветов. Сияющая заря занималась на горизонте. Первые лучи солнца осветили молодого короля.

– Эта заря – заря моего царствования, – прошептал Людовик XIV. – Не предзнаменование ли посылает мне всевышний?..

Глава 2.
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ЦАРСТВОВАНИЯ ЛЮДОВИКА ЧЕТЫРНАДЦАТОГО

Утром во дворце все узнали о смерти кардинала, затем новость распространилась по городу.

Министры – Фуке, Лион и Летелье – собрались в зале заседаний на совет. Король тотчас позвал их.

– Господа, – сказал он, – при жизни кардинала я позволял ему управлять моими делами; теперь я намереваюсь сам заниматься ими. Вы будете давать мне советы, когда я попрошу их у вас. Можете идти!

Министры переглянулись с изумлением, едва скрыв улыбку: они знали, что Людовик XIV, воспитанный в полном неведении, что такое управлять государством, из самолюбия берет на себя совершенно непосильное бремя.

Фуке простился с товарищами на лестнице и сказал им:

– Нам же лучше, господа, – меньше забот.

И он весело сел в карету.

Остальные, слегка обеспокоенные таким оборотом дела, вернулись в Париж.

В десять часов король прошел к матери и имел с нею тайное совещание; потом, пообедав, сел в закрытую карету и поехал прямо в Лувр. Тут он принял множество придворных и с удовольствием отметил общее смущение и любопытство.

Вечером он приказал запереть все входы в Лувр, кроме входа с набережной. Тут он поставил караул из двухсот швейцарцев, которые ни слова не знали по-французски; им приказано было пропустить только сундуки и никого не выпускать.

Ровно в одиннадцать под сводами послышался тяжелый стук повозки, потом – другой, наконец – третьей. Затем раздался гул захлопнувшейся решетки. Вскоре кто-то поцарапался в дверь королевского кабинета.

Король сам отпер дверь и увидел Кольбера, сказавшего только:

– Деньги в погребе вашего величества.

Людовик спустился в подземелье, ключ от которого еще утром передал Кольберу, и осмотрел бочонки с золотом и серебром, перенесенные туда людьми, преданными Кольберу. После этого Людовик вернулся в кабинет в сопровождении Кольбера. Последний был так же холоден, ни малейший проблеск удовлетворения не нарушал его невозмутимого равнодушия.

– Сударь, – сказал король, – какой награды желаете вы за такую преданность и честность?

– Никакой, ваше величество.

– Как, никакой? Вы не желаете даже получить должность?

– Если ваше величество и не дадите мне должности, я все равно буду служить вам. Я буду лучшим слугой короля.

– Вы будете интендантом финансов.

– Но ведь уже есть суперинтендант, и он самое могущественное лицо в королевстве.

– О, – воскликнул Людовик, покраснев, – вы так думаете?

– Он раздавит меня в одну неделю, государь. Ваше величество поручает мне контроль, для которого надо иметь силу; а что значит интендант рядом с суперинтендантом?

– Вы хотите иметь поддержку… Значит, вы не полагаетесь на меня?

– Я уже имел честь сказать вашему величеству, что при кардинале Мазарини господин Фуке был вторым лицом в королевстве; теперь Мазарини умер, и господин Фуке стал первым.

– Сударь, сегодня вы можете говорить мне все, что хотите; но не забывайте, что завтра я этого уже не потерплю.

– Значит, я не буду нужен вашему величеству?

– Вы уже и теперь не нужны, потому что боитесь служить мне.

– Я боюсь только того, что мне помешают служить вам.

– Так чего же вы хотите?

– Прошу ваше величество назначить мне помощников по интендантству.

– Но тогда должность потеряет значение.

– Зато станет безопасной.

– Выбирайте.

– Я прошу Бретейля, Марена и Эрвара.

– Завтра они будут назначены.

– Благодарю вас, государь!

– И это все, о чем вы просите?

– Осмелюсь еще просить…

– Чего?

– Позвольте мне созвать судебную палату.

– Зачем?

– Для суда над чиновниками, которые за последние десять лет позволяли себе злоупотребления.

– Но… что же с ними сделают?

– Троих повесят; остальные во всем сознаются.

– Но я не могу начинать моего царствования с казней, господин Кольбер.

– Лучше начать, чем кончить казнями, ваше величество.

Король не ответил.

– Ваше величество согласны со мною? – спросил Кольбер.

– Я подумаю.

– Тогда будет уже поздно.

– Почему?

– Потому что, если эти люди будут предупреждены, они окажутся гораздо сильнее нас.

– Созовите судебную палату.

– Не замедлю.

– Теперь все?

– Нет, государь; еще одно важное обстоятельство…

Какие права присвоит ваше величество этому интендантству?

– Но… я не знаю… есть же обычные…

– Ваше величество, мне нужно иметь право читать переписку с Англией.

– Это невозможно. Английские депеши распечатываются в совете, так было и при кардинале.

– Мне казалось, ваше величество объявили сегодня утром, что совета больше не будет.

– Да, объявил.

– В таком случае пусть ваше величество читает лично письма, получаемые из Англии. Я убедительно прошу об этом.

– Хорошо, вы будете получать их и докладывать мне.

– Позвольте еще спросить ваше величество: что же делать мне по финансовой части?

– Все, чего не сделает господин Фуке.

– Это я и хотел знать. Благодарю, ваше величество, я ухожу успокоенный.

С этими словами он вышел, провожаемый взором Людовика.

Не успел Кольбер отойти и на сто шагов от Лувра, как прибыл курьер из Англии. Король поспешно распечатал пакет и увидел письмо от короля Карла II.

Вот что английский монарх писал своему царственному брату:

«Ваше величество, без сомнения, встревожены болезнью кардинала Мазарини; но самая опасность ее может быть вам только полезна. Доктор осудил кардинала на смерть.

Благодарю ваше величество за благоприятный ответ на мое предложение о сестре моей, леди Генриетте Стюарт; через неделю принцесса выедет в Париж со своею свитою.

Меня трогает ваше родственное расположение, и я рад, что с еще большим правом могу теперь назвать вас братом. Особенно рад случаю доказать вашему величеству, насколько я внимателен ко всему, что представляет важность для вас. Вы тайно укрепляете Бель-Иль. Напрасно. Никогда между нами не будет войны. Меры, принимаемые вами, не беспокоят, а печалят меня… Вы тратите миллионы безо всякой пользы; скажите об этом своим министрам и поверьте, что моя полиция имеет самые точные сведения.

Оказывайте мне, брат мой, подобные же услуги, когда представится случай».

Король сердито позвонил, появился камердинер.

– Господин Кольбер сейчас вышел отсюда, верно, он еще недалеко. Позвать его!

Камердинер хотел исполнить приказание, но король остановил его.

«Нет, – сказал он себе, – не нужно… – я вижу все замыслы этого человека. Бель-Иль принадлежит господину Фуке; Бель-Иль укрепляется, значит, Фуке составил заговор… Раскрытие заговора влечет за собой гибель суперинтенданта; английские письма разоблачают заговорщиков; вот почему Кольбер непременно хотел иметь в своих руках переписку с Англией… Однако не могу же я опираться только на этого человека: он лишь голова, а мне нужна еще рука».

Вдруг Людовик радостно вскрикнул.

– У меня был лейтенант мушкетеров! – сказал он камердинеру.

– Да, ваше величество, господин д’Артаньян.

– Он вышел в отставку?

– Точно так, ваше величество.

– Непременно отыскать его, чтобы он явился ко мне завтра утром, когда я встану.

Камердинер поклонился и вышел.

– У меня в погребах тринадцать миллионов, – сказал Людовик. – Кольбер будет распоряжаться моей казной, д’Артаньян – моей шпагой. Я в самом деле король!

Глава 3.
СТРАСТЬ

В день своего прибытия в Париж Атос, как мы уже видели, проехал из королевского дворца к себе домой, на улицу Сент-Оноре. Там ждал его виконт де Бражелон, беседуя с Гримо.

Разговаривать со старым слугою было делом нелегким; этим искусством обладали только два человека: Атос и д’Артаньян. Первому это удавалось потому, что Гримо старался заставить его говорить; д’Артаньян, напротив, умел заставить разговориться старика Гримо.

Рауль пытался вытянуть из него рассказ о последней поездке Атоса в Англию; Гримо передал все подробности несколькими жестами и восемью словами, не более и не менее.

Прежде всего волнообразным движением руки он показал, что они пересекли море.

– Это был какой-нибудь поход? – спросил Рауль.

Гримо утвердительно кивнул головой.

– Граф подвергался опасностям? – спросил Рауль.

Гримо слегка пожал плечами, что должно было означать: «В достаточной мере».

– Но каким же именно? – спросил настойчиво виконт де Бражелон.

Гримо указал на шпагу, на огонь и на мушкет, висевший на стене.

– Так у графа был там враг? – вскричал Рауль.

– Монк.

Рауль продолжал:

– Странно! Граф все еще считает меня мальчиком и не хочет делить со мной чести и опасностей таких походов.

Гримо улыбнулся.

В эту минуту приехал Атос.

Гримо, узнав шаги своего господина, побежал к нему навстречу, и разговор на этом прекратился.

Но Раулю хотелось получить ответ на свой вопрос. Взяв графа за обе руки, с горячей, но почтительной нежностью он спросил:

– Как могли вы отправиться в опасный путь, не простившись со мной, не призвав на помощь мою шпагу? Теперь, когда я вырос, я должен быть вашей опорой: ведь вы же воспитали меня как мужчину. Ах, граф, неужели вы хотели обречь меня на то, чтобы никогда больше не увидеть вас?

– А кто вам сказал, Рауль, что мое путешествие было опасным? – спросил граф, отдавая плащ и шляпу Гримо, который отстегивал ему шпагу.

– Я, – отвечал Гримо.

– А зачем? – строго спросил Атос.

Гримо смешался, но Рауль опередил его, ответив:

– Почему же добрый Гримо не мог сказать мне правду? Кому же любить вас и помогать вам, если не мне?..

Атос не отвечал. Он ласковым жестом отпустил Гримо, потом сел в кресло; Рауль стоял перед ним.

– Во всяком случае, – продолжал Рауль, – ваше путешествие было походом… И вам угрожали огонь и оружие…

– Не будем говорить об этом, – мягко сказал Атос. – Я, правда, уехал внезапно; но служба королю Карлу Второму заставила меня поспешить с отъездом. Меня очень трогает ваше беспокойство: я знаю, что могу положиться на вас. Во время моего отсутствия вы ни в чем не нуждались, виконт?

– Нет, граф.

– Я приказал Блезуа передать вам сто пистолей, как только вам понадобятся деньги.

– Я не видел Блезуа.

– Так вы обошлись без денег?

– У меня осталось тридцать пистолей после продажи лошадей, которых я захватил во время последнего похода, и месяца три назад, по милости принца Конде, я выиграл двести пистолей в карты.

– Вы играете… Мне это не нравится, Рауль.

– Нет, граф, я никогда не играю, но однажды вечером в Шантильи принц велел мне взять его карты, когда к нему прибыл курьер от короля. И потом приказал, чтобы я взял себе выигрыш.

– Это у принца в обычае? – спросил Атос, нахмурив брови.

– Да, граф, такую милость принц оказывает каждую неделю одному из своих дворян. У его высочества пятьдесят дворян; в тот раз была моя очередь.

– Хорошо? Так вы побывали в Испании?

– Да, я совершил прекрасное путешествие, повидал много интересного.

– Уже месяц, как вы вернулись?

– Да, граф.

– А что вы делали в течение этого месяца?

– Служил, граф.

– Не заезжали ко мне в Ла Фер?

Рауль покраснел. Атос посмотрел на него спокойно, но пристально.

– Напрасно вы не верите мне, – сказал Рауль. – Я покраснел невольно; вопрос, который вы только что задали, пробудил во мне множество воспоминаний, и они взволновали меня. Но я не солгал вам.

– Знаю, Рауль, вы никогда не лжете; но вы напрасно волнуетесь. Я хотел сказать вам только…

– Я хорошо знаю, граф, вы хотели спросить меня: ездил ли я в Блуа?

– Да, Рауль?

– Я не ездил в Блуа и не видал той особы, на которую вы намекаете.

Голос Рауля дрожал. Атос, безошибочно подмечавший все оттенки чувства, тотчас прибавил:

– Рауль, вы отвечаете мне с тяжелым сердцем, вы страдаете…

– Да, очень, очень! Вы запретили мне ездить в Блуа и видеться с Луизой де Лавальер.

Молодой человек запнулся. Он с наслаждением произносил это очаровательное имя; оно ласкало уста, но сердце его разрывалось.

– И я хорошо сделал, Рауль, – поспешно сказал Атос. – Меня нельзя назвать чересчур строгим или несправедливым отцом; я уважаю истинную любовь, но я забочусь о вашем славном будущем… Занимается заря нового царствования; война влечет юного, исполненного рыцарского пыла короля.

Ему нужны люди молодые и свободные, которые бросались бы в битву с восторгом и, падая, кричали бы: «Да здравствует король! – а не стонали бы:

«Прощай, жена!.. «Вы понимаете, Рауль, какой бы дикой ни показалась моя мысль, я заклинаю вас верить мне и отвратить свой взор от первых дней младости, когда вы научились любить, беззаботных дней, когда сердце смягчается и становится неспособным вместить горькое и терпкое вино, называемое славою и превратностью судьбы.

Да, Рауль, повторяю еще раз: верьте, что я желаю одного – быть вам полезным, мечтаю об одном – видеть вас счастливым, думая, что вы можете стать со временем человеком выдающимся. Оставайтесь одиноким, и вы достигнете большего и скорее придете к цели.

– Вы приказываете, граф, – отвечал Рауль. – Я повинуюсь.

– Приказываю! – вскричал Атос. – Вот как вы поняли меня! Я приказываю! О, вы придаете не тот смысл моим словам, вы совсем не понимаете моих намерений! Я не приказываю, а прошу.

– Нет, нет, граф, вы приказали, – сказал виконт с настойчивостью. Но если бы даже вы только просили, то ваши просьбы действуют на меня сильнее ваших приказаний. Я не видел Луизы де Лавальер.

– Но вы страдаете! Вы страдаете! – настаивал граф.

Рауль не отвечал.

– Я вижу вашу бледность: вижу, как вы печальны. Ваше чувство так сильно?

– Это страсть, – сказал Рауль.

– Нет… это привычка…

– Ах, граф, вы знаете, что я долго путешествовал, я два года прожил вдали от нее. Кажется, никакая привычка не устоит против двухлетней разлуки… И что же? Вернувшись назад, я любил ее – не скажу сильнее, потому что это невозможно, – но так же, как прежде. Луиза де Лавальер единственная моя подруга, но вы для меня бог на земле… Ради вас я готов пожертвовать всем.

– Напрасно, – возразил Атос. – У меня уже нет никаких прав на вас.

Возраст освободил вас, вы даже не нуждаетесь в моем согласии. Впрочем, я не могу не дать вам согласия после всего, что вы сейчас сказали. Женитесь на Луизе де Лавальер, если вы этого хотите.

Рауль вздрогнул и сейчас же ответил:

– Как вы добры, граф! Как благодарен я вам! Но я не принимаю вашего разрешения.

– Вы отказываетесь?

– В душе вы против этого брака: не вы избрали мне невесту.

– Это правда.

– Этого достаточно, чтобы я не упорствовал; я подожду.

– Будьте осторожны, Рауль! То, что вы говорите, очень серьезно.

– Знаю, я подожду.

– Чего? Моей смерти? – спросил Атос с огорчением.

– Ах, граф! – вскричал Рауль со слезами в голосе. – Можете ли вы огорчать меня так жестоко, меня, который никогда не подавал вам повода жаловаться!

– Милый сын, это совершенная правда, – отвечал Атос, напрасно стараясь скрыть свое волнение. – Нет, я вовсе не хочу огорчать вас; я только не понимаю, чего вы будете ждать… того времени, когда вы разлюбите меня?

– О нет, нет, граф!.. Я подожду, пока вы перемените мнение.

– Я хочу осуществить одно испытание, Рауль. Хочу посмотреть также, будет ли ждать Луиза де Лавальер.

– Надеюсь.

– Берегитесь же, Рауль. Что, если она не захочет ждать? Ах, вы еще так молоды, так доверчивы и благородны… Женщины непостоянны!

– Вы никогда не говорили мне ничего дурного про женщин; никогда не жаловались на них. Зачем же вы упрекаете их теперь из-за Луизы де Лавальер?

– Правда, – отвечал Атос, опуская глаза, – я никогда не говорил вам ничего дурного о женщинах; никогда не имел повода жаловаться на них, и никогда Луиза де Лавальер не давала мне предлога сомневаться в ней. Но когда думаешь о будущем, надо предвидеть даже редкие случаи, предполагать даже невероятное! Ну, а что, если Луиза де Лавальер не захочет вас ждать?

– Не понимаю…

– Если она обратит свой взор на другого?

– Если она полюбит другого, хотите вы сказать? – спросил Рауль с ужасом.

– Да.

– Что ж, граф! Я убью этого человека, – отвечал Рауль. – Убью всякого, кого выберет Луиза де Лавальер. Буду драться до тех пор, пока меня не убьют или Луиза опять не полюбит меня.

Атос вздрогнул.

– Мне послышалось, – сказал он глухим голосом, – как будто вы только сейчас уверяли, что готовы пожертвовать для меня всем на свете.

– О! – вскричал Рауль с трепетом. – Неужели вы не позволите мне драться на дуэли?

– А если не позволю?

– Вы запретите мне надеяться, граф; но вы не запретите мне умереть.

Атос посмотрел на Рауля.

Рауль произнес эти слова глухо, с помрачневшим взором.

– Довольно, – проговорил Атос после продолжительного молчания. – Довольно на эту печальную тему. Мы оба преувеличиваем. Живите настоящим, Рауль; служите, любите Луизу де Лавальер, словом, действуйте, как следует действовать мужчине, вы ведь теперь взрослый человек. Только не забывайте, что я горячо люблю вас и что вы, по вашим словам, тоже любите меня.

– Ах, граф! – вскричал виконт, прижимая к сердцу руку Атоса.

– Хорошо, дитя мое… Оставьте меня, мне нужен отдых… Кстати, д’Артаньян вместе со мной вернулся из Англии; вы должны повидаться с ним.

– С величайшей радостью. Я так люблю господина д’Артаньяна!

– И прекрасно делаете: он честнейший человек и храбрейший воин.

– Который любит вас! – воскликнул Рауль.

– Я уверен в этом… Вы знаете его адрес?

– Но ведь это Лувр, Пале-Рояль, все места, где бывает король. Разве он не командует мушкетерами?

– В настоящее время нет. Д’Артаньян в отпуске; он отдыхает… Так что не ищите его на служебных постах. Вы можете получить сведения о нем от некоего Планше.

– Его прежнего слуги?

– Да, Рауль, до свиданья.

Глава 4.
УРОК Д’АРТАНЬЯНА

На следующее утро Раулю не удалось разыскать д’Артаньяна. Он застал лишь одного Планше. Планше очень ему обрадовался и расточал похвалы военной выправке Рауля в выражениях, от которых ничуть не отдавало лавкой.

Но, возвращаясь на другой день из Венсена во главе пятидесяти драгун, которые были поручены ему принцем, Рауль увидел на площади Бодуайе человека, который, задрав голову, рассматривал дом, как рассматривают лошадь, собираясь ее купить. Человек этот, в сюртуке, застегнутом, как мундир, на все пуговицы, в маленькой шляпе, с длинной шпагой, обернулся сразу, как только услышал конский топот.

Это был д’Артаньян.

Заложив руки за спину, он начал рассматривать драгун и не пропустил ни одного солдата, ни одной перевязи, ни одного копыта. Рауль ехал сбоку отряда, д’Артаньян заметил его последним.

– Эге, черт возьми! – закричал он.

– Неужели я не ошибаюсь? – сказал Рауль, осаживая лошадь.

– Не ошибаешься! – отвечал отставной мушкетер. – Здравствуй!

Рауль с радостью пожал руку старому приятелю.

– Имей в виду, Рауль, – сказал д’Артаньян, – вторая лошадь в пятом ряду потеряет подкову прежде, чем вы доберетесь до моста Мари. В подкове на передней ноге осталось всего два гвоздя.

– Подождите меня, – сказал Рауль, – я пойду с вами.

– Ты бросишь отряд?

– Меня заменит корнет.

– Пойдем обедать?

– С удовольствием.

– Так слезай на землю или вели подать мне коня.

– Я предпочел бы пройтись.

Рауль тотчас договорился с корнетом, который занял его место, потом спешился, отдал поводья солдату и весело взял под руку д’Артаньяна, который смотрел на его действия с одобрением знатока.

– Ты прямо из Венсена? – спросил он.

– Да, сударь.

– А что кардинал?

– Очень плох, говорят даже, что умер.

Д’Артаньян пренебрежительно пожал плечами, желая показать, что смерть кардинала ничуть не огорчает его, и спросил:

– Ты хорош с Фуке?

– С Фуке? – повторил Рауль. – Я его не знаю.

– Тем хуже. Новый король всегда избирает новых любимцев.

– Но король милостив ко мне.

– Я говорю тебе не о короне, – возразил д’Артаньян, – а о короле…

Теперь, когда кардинал умер, королем стал Фуке. Надо быть в ладах с Фуке, если ты не хочешь прозябать всю жизнь, как я… Впрочем, у тебя есть и другие покровители, к величайшему твоему счастью.

– Во-первых, принц…

– Старо, старо, друг мой!

– Далее, граф де Ла Фер.

– Атос? Это другое дело… Если ты хочешь служить в Англии, то не найдешь лучшего покровителя. Скажу тебе без хвастовства, что я и сам имею некоторый вес при дворе Карла Второго. Вот это король!

– Вот как! – сказал Рауль с простодушным любопытством.

– Да, настоящий король; он веселится, это правда, но, когда нужно, он умеет и сражаться, умеет и ценить людей. Атос хорош с Карлом Вторым. Поезжай-ка в Англию, брось этих взяточников, которые одинаково воруют и французскими руками, и итальянскими пальцами. Брось этого плаксу Людовика Четырнадцатого, который повторит царствование Франциска Второго. Знаешь ты историю, Рауль?

– Знаю, шевалье.

– Так ты знаешь, что у Франциска Второго всегда болели уши?

– Нет, я этого не знал.

– А у Карла Четвертого всегда болела голова?

– А!

– А у Генриха Третьего – живот?

Рауль рассмеялся.

– Ну, любезный друг мой, а у Людовика Четырнадцатого всегда болит сердце; жаль смотреть, как он вздыхает с утра до вечера и за целый день ни разу не скажет: «Черт возьми!» или чего-нибудь бодрящее в этом роде.

– И за этого вы и вышли в отставку, шевалье? – спросил Рауль.

– Да.

– И вы махнули на все рукой? Таким способом вы никогда не устроите своих дел.

– О, мои дела теперь в порядке, – сказал д’Артаньян беззаботно. – У меня есть наследственное имущество.

Рауль взглянул на него. Бедность д’Артаньяна вошла в пословицу. Но мушкетер был гасконцем и порой любил пустить пыль в глаза.

Д’Артаньян заметил удивление Рауля.

– Отец твой говорил тебе, что я ездил в Англию?

– Говорил.

– И что там у меня была счастливая встреча?

– Нет, этого я не знал.

– Да, один из лучших моих друзей, именитый вельможа, вице-король Шотландии и Ирландии, помог мне отыскать наследство.

– Наследство?

– Да, и довольно большое.

– Так вы разбогатели?

– Гм!

– Позвольте поздравить вас от всей души.

– Благодарю… вот мой дом.

– На Гревской площади?

– Да. Тебе не нравится место?

– Нет, нет, славный вид на реку… Прекрасный старинный дом.

– Это старый трактир «Нотр-Дам»; в два дня я его превратил в собственный дом.

– Но трактир все еще открыт?

– Да.

– А где же вы живете?

– У Планше.

– Вы же только что сказали: «Вот мой дом».

– Да, потому что дом действительно мой. Я купил его.

– А, – пробормотал Рауль.

– Десять процентов чистого дохода, любезный Рауль, прекрасная сделка!

Я купил дом за тридцать тысяч ливров; есть и сад, выходящий на улицу Мортельри. Трактир «Нотр-Дам» и второй этаж сданы за тысячу ливров? а за чердак, или третий этаж, я получаю пятьсот ливров.

– Пятьсот ливров за чердак? Но там нельзя жить!

– Да в нем никто и не живет. Но видишь в нем два окна, выходящие на площадь?

– Вижу.

– Когда казнят, колесуют, вешают, четвертуют или сжигают людей, окна отдаются внаймы за двадцать пистолей.

– О! – вскрикнул Рауль с отвращением.

– Что? Отвратительно? Не так ли? – спросил д’Артаньян. – Отвратительно, но таковы люди… парижские зеваки – точно людоеды. Не постигаю, как люди с совестью могут пускаться на такие спекуляции!

– Правда.

– Если бы я жил в этом доме, – продолжал д’Артаньян, – я затыкал бы даже замочные скважины во время казней; но я не живу в нем.

– И этот чердак вы сдаете за пятьсот ливров?

– Да, жестокому кабатчику, который отдает окна уже от себя… Итак, я насчитал уже полторы тысячи ливров.

– Только пять процентов! Не так много! – сказал Рауль.

– Правильно. Но остается еще задний флигель, магазины, квартиры и погреба, заполняемые каждую зиму; все это отдается за двести ливров. А сад, очень хороший, превосходно обработанный, очень укромный, там, у ограды церкви Сен-Жерве, приносит тысячу триста.

– Тысячу триста? Так много!

– Видишь ли, я подозреваю, что какой-нибудь из аббатов здешнего прихода (наши аббаты богаты, как Крезы) нанял мой сад ради своего удовольствия. Наниматель назвал себя Годаром… Когда я встретил тебя, мне пришла в голову мысль купить еще дом на площади Бодуайе. Он примыкает к моему саду. От этой мысли отвлекли меня твои драгуны. Послушай, пойдем-ка по улице Ванри: мы попадем прямо к Планше.

Д’Артаньян ускорил шаг и привел Рауля к Планше, в комнату, которую лавочник уступил своему господину. Планше отсутствовал, но обед был уже готов. Лавочник по-прежнему соблюдал воинскую аккуратность и точность.

Д’Артаньян опять заговорил о будущности Рауля.

– Отец твой строг к тебе? – спросил оп.

– Отец справедлив, сударь.

– О, я знаю, Атос справедлив, но строг. Ты не стесняйся, если тебе когда-нибудь понадобятся деньги: старый мушкетер к твоим услугам.

– Любезный господин д’Артаньян…

– Играешь ты в карты?

– Никогда.

– Так, верно, счастлив в любви?.. Ты покраснел! О, маленький Арамис!

Женщины обходятся гораздо дороже карт. Правда, когда проиграешь, можно драться, и это некоторое вознаграждение. Но, впрочем, нынешний плакса-король берет штрафы с людей, обнажающих шпагу. Какое царствование, бедный мой Рауль, какое царствование! Как вспомнишь, что в мое время мушкетеров осаждали в домах, как Гектора и Приама в Трое. Женщины плакали, сами стены смеялись, и пятьсот негодяев кричали: «Бей, бей!» И не могли справиться ни с одним мушкетером. Черт возьми! Ваш брат этого не увидит.

– Вы очень строги к королю, дорогой господин д’Артаньян. Ведь вы едва знаете его.

– Я едва знаю его!.. Выслушай, Рауль, и заметь хорошенько: я предскажу тебе все его поступки день за днем. Когда кардинал умрет, он станет плакать; это еще не так глупо, особенно если сам не будет верить своим слезам.

– Потом?

– Потом он потребует от господина Фуке денег и отправится в Фонтенбло сочинять стихи для какой-нибудь Манчини, у которой королева выцарапает глаза. Ведь королева – испанка, Рауль, и свекровь у нее Анна Австрийская. О, знаю я этих испанок из австрийского дома!..

– А потом?

– Потом, сорвав со своих швейцарцев серебряные галуны, потому что серебро обходится дорого, он прикажет мушкетерам ходить пешком, потому что овес и сено для лошади стоят пять су в день.

– О, не говорите этого!

– Какое мне дело! Я уже не мушкетер! Пускай ездят верхом или ходят пешком, пусть носят вертел вместо шпаги – мне все равно!

– Дорогой д’Артаньян, умоляю вас, не говорите при мне так о короле…

Я ведь служу все равно что у него, и отец очень рассердится на меня, если узнает, что я слушал, даже от вас, оскорбительные для его величества речи.

– Твой отец! Он заступается за всех, даже когда не следует. Черт возьми, твой отец храбрый воин, настоящий Цезарь, но он плохо разбирается в людях.

– Однако, шевалье, – сказал Рауль, засмеявшись, – вы начинаете уже бранить и моего отца, того самого человека, которого вы называли великим Атосом! Сегодня вы в дурном настроении; богатство озлобило вас, как других озлобляет бедность.

– Ты прав, черт возьми! А я глуп и говорю вздор. Я несчастный старик, растрепанная веревка, пробитый панцирь, сапог без подошвы, шпора без звездочки… Но бросим это, порадуй меня, скажи лучше…

– Что именно?

– Скажи: «Мазарини был подлец!»

– Он, может быть, умер.

– Потому-то я и говорю: был; если бы я не надеялся, что он умер, то попросил бы тебя сказать: «Мазарини подлец». Сделай одолжение, скажи это из любви ко мне…

– Извольте!

– Так говори.

– Мазарини был подлец, – сказал Рауль с улыбкой мушкетеру, который пришел в восторг.

– Постой! – сказал он. – Ты произнес только начало, а вот и заключение. Повтори за мной, Рауль, повтори: «Но я пожалею о Мазарини».

– Шевалье!

– Ах, ты не хочешь повторить? Так я скажу за тебя: «Но я пожалею о Мазарини».

Они смеялись и болтали, когда вошел один из приказчиков и сказал д’Артаньяну:

– Вам письмо.

– Благодарю… Ого! – воскликнул мушкетер.

– Почерк графа, – заметил Рауль.

– Да, да…

Д’Артаньян распечатал письмо.

«Любезный друг, – писал Атос, – король поручает мне отыскать вас!»

– Меня! – вскричал д’Артаньян, роняя распечатанное письмо на стол.

Рауль взял письмо и прочел дальше:

«Поспешите… Его величеству очень нужно переговорить с вами… Король ждет вас в Лувре».

– Меня? – еще раз повторил мушкетер.

– Вас, именно вас, – ответил Рауль.

– Ого! Что бы это значило? – спросил Д’Артаньян.

Глава 5.
КОРОЛЬ

Когда первая минута удивления прошла, д’Артаньян перечел письмо еще раз.

– Странно, что король зовет меня к себе.

– Почему, – возразил Рауль, – не предположить, что король сожалеет о таком преданном человеке, как вы?

– Ого! Вот так штука, милый Рауль! – отвечал мушкетер, принужденно смеясь. – Если б король жалел обо мне, Так не отпустил бы меня в отставку! Нет, нет, тут кое-что получше или, пожалуй, похуже, если хочешь.

– Похуже? Что же такое?

– Ты молодой, доверчивый, милый… Как бы я хотел быть на твоем месте! Двадцать четыре года, ни одной морщины на лбу, а в голове – никаких забот, кроме, пожалуй, сердечных… Ах, Рауль, пока еще тебе не улыбались короли и не поверяли своих тайн королевы, покаты не похоронил двух кардиналов – тигра и лисицу, пока ты не испытал… Но к чему весь этот вздор?.. Нам надо расстаться, Рауль!

– Как вы опечалены!

– Да, дело-то не шуточное… Слушай, я хочу дать тебе серьезное поручение.

– Я вас слушаю, любезный д’Артаньян.

– Предупреди отца о моем отъезде.

– Вы уезжаете?

– Скажи отцу, что я уехал в Англию и живу там в своей усадьбе.

– В Англию!.. А королевский приказ?

– Твоя наивность не знает предела. Ты воображаешь, что я пойду в Лувр и сам отдамся в лапы этого коронованного волчонка?

– Волчонка? Короля? Ах, шевалье, вы сходите с ума!

– Напротив, я никогда не был так умен, как сейчас. Значит, ты не знаешь, что хочет сделать со мной этот достойный сын Людовика Справедливого?.. Но, черт возьми, таковы уже правила политики!.. Он хочет упрятать меня в Бастилию…

– За что же? – вскричал Рауль, пораженный тем, что услышал.

– За что? А за то, что я высказал ему когда-то в Блуа… Я погорячился тогда, и он не забыл…

– Что же вы сказали ему?

– Что он скуп, глуп и труслив.

– Боже мой! Неужели такие слова могли вырваться у вас?

– Слова, может быть, были не те, но смысл именно такой.

– Но король мог арестовать вас тогда же!

– А кому бы он приказал? Ведь я командовал тогда мушкетерами; я должен был сам отвести себя в тюрьму. На это я никак бы не согласился и стал бы сопротивляться самому себе. А потом я уехал в Англию, и д’Артаньяна как не бывало. Теперь кардинал умер или умирает. Узнали, что я здесь, в Париже, и вот меня хватают.

– Так кардинал был вашим покровителем?

– Кардинал знал меня. Кое-что ему было известно обо мне, а мне о нем… Мы ценили друг друга… Когда же он отдавал дьяволу душу, то, должно быть, посоветовал Анне Австрийской спрятать меня в надежное место. Иди скорее к отцу и расскажи ему обо всем. Прощай!

– Дорогой д’Артаньян, – сказал Рауль, печально посмотрев в окно. – Вы не можете даже бежать.

– Почему?

– Там внизу вас ожидает офицер из швейцарцев.

– Ну так что?

– Он арестует вас.

Д’Артаньян расхохотался.

– О, я знаю, вы будете сопротивляться, сразитесь с ним, одолеете его, но ведь это бунт, а вы офицер и должны соблюдать дисциплину.

– Какой ты еще ребенок! Черт возьми! Сколько благородства и рассудительности! – воскликнул д’Артаньян.

– Вы согласны со мной?

– Да, но я не пойду на улицу, где стоит этот дуралей, а исчезну через заднюю калитку. У меня в конюшне лошадь, и притом хорошая. Я загоню ее мои средства позволяют мне это – и, меняя лошадей, доберусь до Булони за одиннадцать часов. Я знаю дорогу… Скажи только отцу, Рауль…

– Что?

– Передай ему… что то, о чем он знает, спрятано у Планше… все, кроме одной пятой…

– Но берегитесь, шевалье. Если вы убежите, то скажут… что вы струсили.

– Кто посмеет сказать это?

– Да хотя бы сам король.

– Что же? Он скажет правду… я действительно боюсь.

– И потом… что вы признали себя виновным…

– В чем?

– В преступлениях, в которых вас обвинят.

– Опять правда!.. Так ты советуешь мне просто отправиться в Бастилию?

– Граф де Ла Фер посоветовал бы то же самое.

– Черт возьми, я и сам это знаю, – сказал д’Артаньян в раздумье. – Ты прав, мне не следует бежать. Однако если меня засадят в Бастилию?..

– Мы освободим вас, – отвечал Рауль спокойно и твердо.

– Черт возьми! – вскричал д’Артаньян, беря Рауля за обе руки. – Ты отлично сказал, друг мой! Настоящий Атос! Хорошо, я иду! Не забудь моего последнего поручения!

– Кроме одной пятой, – повторил Рауль.

– Да, ты славный юноша. Прибавь еще, что если вы не освободите меня из Бастилии и я умру там… такие случаи бывали, а я буду скверным узником, хоть человек я и не плохой… то три пятых я оставляю тебе, а одну пятую твоему отцу.

– Шевалье!

– Черт возьми! От заупокойной я вас освобождаю.

Д’Артаньян снял со стены перевязь, прицепил шпагу, взял шляпу, к которой было приколото новое перо, и протянул руки Раулю. Тот бросился в его объятия.

Проходя по лавке, мушкетер взглянул на приказчиков, которые смотрели на эту сцену со смешанным чувством гордости и страха; затем, запустив руку в ящик с коринкою, он направился к офицеру, который с видом философа ждал у дверей лавки.

– Ба, знакомое лицо! Это вы, Фридрих? – весело вскричал мушкетер. Эге, мы начинаем арестовывать друзей!

– Арестовывать! – прошептали приказчики.

– Здравствуйте, господин д’Артаньян, – сказал швейцарец.

– Должен ли я вам отдать свою шпагу? Предупреждаю, что она длинная и тяжелая. Оставьте мне ее до Лувра: у меня глупый вид, когда я иду по улице без шпаги, а у вас будет еще глупее, если вы пойдете с двумя шпагами.

– Король ничего не говорил об этом, – ответил швейцарец. – Можете оставить шпагу при себе.

– Очень милостиво со стороны короля. Идем!..

Фридрих не любил разговаривать, а д’Артаньяну было не до разговоров.

От лавки Планше до Лувра было недалеко, и они в десять минут дошли до дворца.

Наступил вечер.

Швейцарец ввел д’Артаньяна в приемную перед кабинетом короля, затем раскланялся и вышел, не сказав ни слова.

Не успел еще д’Артаньян понять, почему у него не отобрали шпаги, как дверь кабинета растворилась, и камердинер позвал:

– Господин д’Артаньян!

Мушкетер приосанился и вошел в кабинет с самым беззаботным видом. Король сидел у стола и писал. Он не обернулся на шаги мушкетера, даже не поднял головы. Д’Артаньян дошел до середины комнаты и, видя, что король не хочет замечать его, – а это не сулило ничего хорошего, – повернулся спиной к Людовику и принялся рассматривать фрески на стенах и трещины на потолке.

Этот маневр сопровождался безмолвным монологом: «А, ты хочешь унизить меня, ты, которого я знал малышом, которого я спас, как сына, которому служил, как богу, иначе говоря – совершенно бескорыстно! Погоди, погоди, ты увидишь, на что способен человек, который певал гугенотские песни при кардинале, при настоящем кардинале!»

В эту минуту Людовик XIV обернулся.

– Вы здесь, господин д’Артаньян? – спросил он.

– Здесь, ваше величество, – тотчас ответил д’Артаньян.

– Подождите, я сейчас кончу счет.

Д’Артаньян молча поклонился.

«Это довольно учтиво, – подумал он. – Против этого нечего возразить».

Людовик поставил свою подпись и с раздражением отбросил перо в сторону.

«Ладно, сердись побольше, – усмехнулся Д’Артаньян, – мне будет легче; когда мы разговаривали с тобой в Блуа, я выложил тебе далеко не все».

Людовик встал, провел рукою по лбу, потом остановился перед д’Артаньяном и посмотрел на него властно, но приветливо.

«Чего он хочет от меня? – недоумевал мушкетер. – Пусть бы говорил поскорее».

– Сударь, – сказал король, – вы, вероятно, знаете, что кардинал умер?

– Знаю, ваше величество.

– Следовательно, поняли, что теперь я управляю сам?

– Для этого не нужно было умирать кардиналу: король всегда может управлять, если хочет.

– Да, но помните, что вы говорили мне в Блуа?

«А, вот оно! – подумал Д’Артаньян. – Я не ошибся. Тем лучше. Значит, чутье мне еще не изменяет».

– Вы не отвечаете? – спросил король.

– Кажется, помню, ваше величество.

– Если вы забыли, то я все помню! Вот что говорили вы мне, слушайте внимательно.

– О, я слушаю с полным вниманием. Вероятно, этот рассказ будет не лишен интереса.

Людовик еще раз взглянул на мушкетера. Д’Артаньян погладил перо на шляпе, потом закрутил усы и стал ждать без всяких признаков страха.

Король продолжал:

– Выходя в отставку, вы высказали мне всю правду?

– Да, ваше величество.

– То есть сказали мне все, что считали правдой относительно моего образа мыслей и действий? Это уже большая заслуга. Сначала вы сказали, что служите моему семейству тридцать четыре года и что устали…

– Верно, ваше величество.

– А потом сознались, что усталость – это только предлог, а настоящая причина – недовольство.

– Действительно, я был недоволен, но нигде и никогда не проявлял этого. Если я, как честный человек, открыто признался в недовольстве вашему величеству, то даже не думал о нем в присутствии кого-нибудь постороннего.

– Не извиняйтесь, господин Д’Артаньян, и слушайте дальше. Упрекнув меня, вы получили в ответ обещание. Я сказал вам: «Подождите!.. «Не так ли?

– Да, это правда, как и то, что я имел честь ответить вашему величеству.

– Вы ответили мне: «Ждать! Нет, не могу. Исполните обещанное сейчас же!.. «Не извиняйтесь, повторяю вам… Все это было очень естественно, но вы не пожалели вашего короля, господин Д’Артаньян.

– Как мог простой солдат жалеть короля! Помилуйте, ваше величество!

– Вы очень хорошо понимаете меня. Вы отлично знаете, что тогда следовало щадить меня; что в то время не я был здесь властелином и все мои надежды были на будущее. Когда я говорил об этом будущем, вы отвечали мне: «Увольте меня в отставку… немедленно!»

Д’Артаньян прикусил усы.

– Правда, – прошептал он.

– Вы не льстили мне, когда я находился в бедственном положении, прибавил король.

– Но, – возразил Д’Артаньян, гордо подняв голову, – если я не льстил тогда вашему величеству, то и не изменял вам. Я даром проливал кровь свою, я стерег дверь, как собака, очень хорошо зная, что мне не бросят ни хлеба, ни кости. Я сам был очень беден, но никогда ничего не просил, кроме отставки, о которой ваше величество изволите говорить.

– Знаю, вы честный человек… но я был молод, и вы должны были пощадить меня… В чем могли вы упрекнуть короля?.. В том, что он не оказал помощи королю Карлу Второму… Скажем более: в том, что он не женился на Марии Манчини?

При этих словах король пристально посмотрел на мушкетера.

«Ага, – подумал Д’Артаньян. – Он не только все помнит, но даже угадывает».

Людовик продолжал:

– Осуждение ваше касалось и короля и человека…

Моя слабость… да, вы сочли это слабостью…

Д’Артаньян не отвечал.

– Вы упрекали меня и за мою слабость перед покойным кардиналом. Но разве не кардинал возвысил и поддержал меня?.. В то же время он возвышался сам и поддерживал самого себя, я это знаю; но, во всяком случае, услуги его не подлежат сомнению. Неужели вы бы больше любили меня, лучше служили мне, если бы я был неблагодарным эгоистом?

– Государь…

– Перестанем говорить об этом: вас это огорчает, а меня мучит.

Д’Артаньян не был уличен. Молодой король, заговорив с ним надменно, ничего не добился от него.

– Задумывались ли вы с тех пор? – заговорил снова Людовик.

– О чем, ваше величество? – вежливо спросил д’Артаньян.

– Обо всем, что я сказал вам.

– Да, ваше величестве…

– И вы только ждали случая вернуться к этому разговору?

– Ваше величество…

– Вы, кажется, колеблетесь…

– Ваше величество, я никак не могу понять, о чем вы изволите говорить.

Людовик нахмурился.

– Простите, государь, у меня очень неповоротливый ум… Я многого не могу понять, но уж если понял, то никогда не забуду.

– Да, память у вас хорошая.

– Почти такая же, как и у вашего величества.

– Решайтесь скорее. Мне время дорого. Что вы делаете с тех пор, как вышли в отставку?

– Ищу счастья, ваше величество.

– Жестокие слова, господин д’Артаньян.

– Ваше величество неверно поняли меня. Я питаю к королю величайшее почтение. Правда, я привык жить в лагерях и казармах и выражаюсь, может быть, недостаточно изысканно, но, ваше величество, вы стоите надо мною так высоко, что вас не может оскорбить слово, нечаянно вырвавшееся у солдата.

– В самом деле, я знаю, что вы совершили блестящий подвиг в Англии.

Жалею только, что вы не сдержали обещания.

– Я! – вскричал д’Артаньян.

– Разумеется… Вы дали мне честное слово, что, оставив мою службу, не будете служить никому… А ведь вы служили королю Карлу Второму, когда устроили чудесное похищение генерала Монка…

– Извините, ваше величество, я служил самому себе.

– И успешно?

– С таким же успехом, с каким совершали свои подвиги полководцы пятнадцатого века.

– Что вы называете успехом?

– Сто тысяч экю, которые теперь принадлежат мне. В неделю я получил денег втрое больше, чем за пятьдесят лет.

– Сумма немалая… но вы будете стремиться увеличить ее?

– Я, государь? Вчетверо меньшее состояние показалось бы мне сокровищем. Клянусь вам, я и не помышляю об увеличении его.

– Так вы хотите жить в праздности и расстаться со шпагой?

– Я уже расстался с ней.

– Это невозможно, господин д’Артаньян! – сказал Людовик XIV решительно.

– Почему же?

– Потому, что я не хочу этого, – сказал молодой король так твердо и властно, что д’Артаньяном овладело удивление и даже беспокойство.

– Ваше величество, позволите ли ответить вам? – спросил он.

– Говорите!

– Я принял это решение, когда был беден.

– Дальше!

– А теперь, когда я трудами своими нажил прочное состояние, вашему величеству угодно лишить меня независимости? Вам угодно осудить меня на меньшее, когда я приобрел большее?

– Кто позволил вам угадывать мои намерения и рассуждать о моих планах? – спросил Людовик гневно. – Кто сказал вам, что сделаю я и что придется делать вам?

– Ваше величество, – спокойно сказал мушкетер, – кажется, той откровенности, с какой мы объяснялись тогда в Блуа, теперь уже нет.

– Да, все изменилось.

– От души поздравляю ваше величество, но….

– Вы не верите этому?

– Я не государственный муж, но у меня тоже верный взгляд, и дело мне представляется не так, как вашему величеству. Царство Мазарини кончилось; начинается владычество финансовых тузов. У них в руках деньги. Ваше величество, вероятно, не часто видите их. Жить под властью этих прожорливых волков тяжело для человека, который надеялся на независимость.

В эту минуту кто-то поскребся у дверей; король горделиво поднял голову.

– Извините, господин д’Артаньян, – сказал король, – это господин Кольбер с докладом. Войдите, господин Кольбер.

Д’Артаньян отступил на несколько шагов. Кольбер явился с бумагами и подошел к королю.

Нечего и говорить, что гасконец не упустил удобного случая и устремил хитрый и пристальный взгляд на нового посетителя.

– Следствие кончено? – спросил король.

– Кончено, – отвечал Кольбер.

– Что говорят следователи?

– Что виновные заслуживают смертной казни с конфискацией имущества.

– Ага, – сказал король спокойно, искоса взглянув на д’Артаньяна. – А ваше мнение, господин Кольбер?

Кольбер, в свою очередь, посмотрел на д’Артаньяна. Этот незнакомец мешал ему говорить. Людовик XIV понял его.

– Не беспокойтесь, – сказал он, – это господин д’Артаньян. Неужели вы не узнали господина д’Артаньяна?

Тут Кольбер и д’Артаньян взглянули друг на друга. Д’Артаньян смотрел открыто, сверкающими глазами, Кольбер исподлобья и недоверчиво. Откровенное бесстрашие одного не понравилось другому; подозрительная осторожность финансиста не понравилась солдату.

– А! Вы изволили совершить славный подвиг в Англии, – сказал Кольбер и слегка поклонился.

– А! Вы изволили спороть серебряные галуны с мундиров швейцарцев, сказал гасконец. – Похвальная экономия! – и низко поклонился.

Интендант думал смутить мушкетера; но мушкетер прострелил его навылет.

– Господин д’Артаньян, – сказал король, не заметивший всех этих оттенков, которые Мазарини тотчас бы уловил, – речь идет о людях, которые обокрали меня. Я велел арестовать их и теперь выношу им смертный приговор.

– О! – воскликнул д’Артаньян, вздрогнув.

– Вы хотите сказать…

– Нет, ваше величество, это меня не касается.

Король хотел уже подписать бумагу.

– Ваше величество, – начал Кольбер вполголоса, – предупреждаю, что если пример и надо показать, то исполнение приговора может натолкнуться на препятствия.

– Что такое?

– Не забывайте, – спокойно сказал Кольбер, – что тронуть этих людей значит тронуть суперинтендантство. Оба негодяя, оба преступника, о которых идет речь, – близкие друзья одного видного лица, и в день их казни, которую, впрочем, можно устроить в тюрьме, могут возникнуть беспорядки.

Людовик покраснел и повернулся к д’Артаньяну, который покусывал усы, презрительно улыбаясь.

Людовик XIV схватил перо и подписал обе бумаги, принесенные Кольбером, с такой поспешностью, что рука у него задрожала. Потом он пристально взглянул на Кольбера и сказал ему:

– Господин Кольбер, когда будете докладывать мне о делах, избегайте по возможности слова «препятствия» Что же касается слова «невозможно», не произносите его никогда.

Кольбер поклонился, досадуя, что получил такой урок при мушкетере. Он хотел уже выйти, но, желая загладить свою ошибку, прибавил:

– Я забыл доложить вашему величеству, что конфискованные суммы простираются до пяти миллионов ливров.

«Мило!» – подумал д’Артаньян.

– А сколько всего у меня в казне? – спросил король.

– Восемнадцать миллионов ливров, ваше величество – отвечал Кольбер с поклоном.

– Черт возьми! – прошептал д’Артаньян. – Бесподобно!

– Господин Кольбер, – сказал король, – пройдите по той галерее, где ждет господин Лион, скажите ему, чтоб он принес бумаги, которые он приготовил… по моему приказанию.

– Сейчас, государь. Я не нужен вашему величеству сегодня вечером?

– Нет, прощайте.

Кольбер вышел.

– Вернемся к нашему разговору, господин д’Артаньян, – сказал король, как будто ничего не случилось. – Вы видите, что в денежных делах произошла значительная перемена.

– Да, нуль превратился в восемнадцать, – весело отвечал мушкетер. Ах, вот что нужно было вашему величеству в то время, когда король Карл Второй приезжал в Блуа! Теперь не было бы ссоры между двумя государствами. А ссора эта – еще один камень преткновения для вашего величества.

– Вы несправедливы, – возразил король. – Если бы судьба позволила мне в то время дать миллион брату моему Карлу, то вы не вышли бы в отставку и, значит, не нажили бы себе состояния… как вы сами говорили. Но, кроме этого счастливого обстоятельства, есть еще и другое, после которого моя ссора с Великобританией не должна смущать вас.

Камердинер прервал речь короля, доложив о господине Лионе.

– Войдите, – пригласил король. – Вы аккуратны, это очень хорошо. Посмотрим, какое письмо написали вы брату моему Карлу Второму.

Д’Артаньян весь превратился в слух.

– Подождите еще минуту, – непринужденно сказал Людовик XIV гасконцу, – я должен послать в Лондон согласие на брак моего брата с сестрой английского короля, Генриеттой Стюарт.

«Он, кажется, разбил меня по всем пунктам, – прошептал Д’Артаньян, пока король подписывал письмо и отпускал Лиона. – Но признаюсь, чем основательней меня разобьют, тем больше удовольствия мне это доставит».

Король следил взглядом за Лионом, пока тот не запер за собой дверь; он даже сделал три шага за министром. Затем остановился и повернулся к мушкетеру:

– Теперь покончим с нашим делом. В Блуа вы говорили мне, что вы небогаты.

– Теперь я богат.

– Да, но это меня не касается. У вас свои деньги, а не мои; мне нужно другое.

– Я не совсем понимаю, ваше величество.

– Не скупитесь на слова, говорите прямо, от души. Довольно ли вам будет двадцать тысяч в год жалованья?

– Ваше величество… – пробормотал Д’Артаньян в изумлении.

– Довольно ли вам четырех лошадей на казенном содержании и добавочных сумм в зависимости от обстоятельств и надобности? Или вы предпочитаете получать круглым счетом, скажем, сорок тысяч ливров? Отвечайте.

– Государь, ваше величество!

– Вы, разумеется, удивлены, я этого ждал. Отвечайте, не то я буду думать, что вы потеряли способность быстро соображать, которую я так ценил в вас.

– Ваше величество, двадцать тысяч ливров в год, без сомнения, большие деньги, но…

– Никаких «но»» да или нет? Достаточно двадцати тысяч?

– О, разумеется!

– Отлично. Гораздо удобнее оплачивать экстренные издержки. Переговорите о них с Кольбером. Теперь перейдем к главному.

– Но, ваше величество, я уже говорил вам…

– Что вы собираетесь отдохнуть? А я уже ответил вам, что не хочу этого. Кажется, я здесь повелитель.

– Да, ваше величество.

– Отлично. Было время, когда вы очень хотели стать капитаном мушкетеров?

– Действительно.

– Так вот патент, подписанный мною. Я кладу его сюда, в ящик. В тот день, когда вы вернетесь из экспедиции, в которую я намерен послать вас, вы сами возьмете патент из этого ящика.

Д’Артаньян все еще стоял в нерешимости, не подымая головы.

Король продолжал:

– Глядя на вас, можно подумать, будто вы забыли, что при дворе французского короля капитан мушкетеров стоит выше маршалов Франции?

– Знаю, ваше величество.

– Или что вы не верите моему слову.

– Нет! Нет!.. Не говорите так!

– Я хотел доказать вам, что вы, хороший слуга, бросили хорошего господина. Разве я не такой господин, какого вам надо?

– Начинаю думать, что такой, ваше величество.

– В таком случае вы тотчас вступите в должность, Ваши мушкетеры совсем распустились с тех пор, как вы уехали: слоняются по городу, заходят в кабаки, дерутся, несмотря на королевские указы. Вы должны подтянуть их, и как можно скорее.

– Слушаю, ваше величество.

– Вы всегда будете при мне.

– Хорошо.

– Вы отправитесь со мной в армию, и ваша палатка будет стоять рядом с моей.

– Если ваше величество возлагает на меня такую ответственность, то мне не надо двадцати тысяч жалованья, потому что я не заслужу их.

– Я хочу, чтобы у вас был открытый дом; чтобы вы могли приглашать приятелей к обеду; хочу, чтобы капитан мушкетеров был видным лицом.

– А я не люблю даровых денег, – живо возразил д’Артаньян, – я признаю деньги, добытые трудом! Ваше величество даете мне ремесло ленивца. За него возьмется всякий за четыре тысячи ливров.

Людовик XIV рассмеялся.

– Вы хитрый гасконец, господин д’Артаньян, – сказал король. – Вы из самой души вырываете у меня тайну.

– Ба! У вашего величества есть тайна?

– Да.

– А, в таком случае я принимаю двадцать тысяч ливров, потому что сохраню тайну, а в наше время молчание стоит дорого. Не угодно ли вашему величеству сказать, в чем дело?

– Вы немедленно же оденетесь по-походному, господин д’Артаньян, и сядете на коня.

– Сейчас?

– Ну, скажем, через два дня.

– Отлично, ваше величество. Ведь я должен устроить свои дела, особенно если придется драться.

– Может быть, и придется.

– Так будем драться. Ваша величество обращались к скупости, к честолюбию, к сердцу д’Артаньяна, но забыли об одном…

– О чем?

– Забыли о его тщеславии. Когда я буду кавалером королевских орденов?

– Это интересует вас?

– Да, ваше величество. Мой друг Атос весь в лентах: это задевает меня.

– Вы будете кавалером моих орденов через месяц После того, как возьмете патент на звание капитана мушкетеров.

– А, – сказал мушкетер в раздумье, – после экспедиции? Куда же я еду?

– Вы знаете Бретань? Есть у вас там друзья?

– Нет.

– Тем лучше. Вы сведущи в фортификационном деле?

Д’Артаньян улыбнулся.

– Кое-что смыслю.

– Иными словами, можете вы отличить крепость от простого укрепления, какое дозволено строить владельцам замков, нашим вассалам?

– О, я могу отличить крепость от небольшого укрепления, как латы от хлебной корки. Достаточно ли этого?

– Достаточно. Вы поедете в Бретань один, даже без слуги.

– Смею спросить, почему?

– Потому, что вам самому не худо будет иной раз переодеться слугой из хорошего дома. Во Франции вас хорошо знают в лицо, господин д’Артаньян.

– А потом?

– Потом вы проедетесь по Бретани и осмотрите тамошние укрепления.

– Береговые?

– Также и островные.

– А!

– Вы начнете с Бель-Иля.

– Который принадлежит господину Фуке? – спросил д’Артаньян серьезным голосом, подняв на короля свои проницательные глаза.

– Да, кажется, Бель-Иль действительно принадлежит суперинтенданту Фуке.

– Так вашему величеству угодно знать, хорошо ли укреплен Бель-Иль?

– Да.

– И новые или старые там укрепления?

– Именно так.

– И достаточно ли у суперинтенданта вассалов, чтобы составить из них гарнизон?

– Именно этого я хочу от вас; вы попали в самую точку.

– А если Бель-Иль не укрепляют?

– Тогда вы проедете по Бретани, прислушаетесь и присмотритесь к тому, что там происходит.

Д’Артаньян закрутил усы.

– Я буду шпионом короля? – сказал он прямо.

– Нет, вы отправляетесь в разведку. Если б вы двигались во главе ваших мушкетеров со шпагой в руках, для обозрения местности и положения неприятеля…

При слове «неприятель» д’Артаньян едва заметно вздрогнул.

– Неужели в этом случае вы сочли бы себя шпионом?

– Нет, нет! – отвечал д’Артаньян задумчиво. – Совсем другое дело, когда отправляешься в рекогносцировку против неприятеля, тогда действуешь как воин. А если Бель-Иль укрепляют? – прибавил он.

– Вы снимете план укреплений.

– Меня впустят туда?

– Это меня не касается, это ваше дело. Разве я не сказал, что предоставлю суммы на экстренные расходы, если они вам понадобятся?

– Хорошо. А если укрепления не строятся?

– Вы вернетесь спокойно, не гоня лошадей.

– Я готов ехать.

– Завтра же ступайте к суперинтенданту за первой четвертью жалованья, назначенного вам. Вы знаете господина Фуке?

– Очень мало. Но, осмелюсь заметить вашему величеству, я и не тороплюсь познакомиться с ним поближе.

– Он откажется выдать вам деньги… я этого жду.

– А! И что же?

– Если он вам откажет, вы пойдете к Кольберу. Кстати, лошадь у вас хорошая?

– Превосходная.

– Сколько вы за нее заплатили?

– Сто пятьдесят пистолей.

– Я покупаю ее у вас. Вот вам чек на двести пистолей.

– Но, ваше величество, для путешествия мне нужна лошадь, а вы ее у меня отбираете.

– Нисколько. Напротив, я даю ее вам. Я уверен, что если лошадь будет принадлежать мне, а не вам, вы не станете ее щадить.

– Так это дело спешное?

– Очень.

– Зачем же откладывать отъезд на два дня?

– У меня есть целых две причины.

– Впрочем, за неделю лошадь нагонит два дня. Притом существует еще почта.

– Нет, почтовых лошадей не берите, господин д’Артаньян. И не забывайте, что вы у меня на службе.

– Я никогда не забывал этого, ваше величество. В котором часу прикажете мне выехать послезавтра?

– Где вы сейчас живете?

– Теперь я должен жить в Лувре.

– Я этого не хочу. Оставайтесь на прежней квартире; я буду платить за нее. Вы должны выехать ночью и так, чтобы вас никто не видел, а если увидят, то не должны знать, что вы служите мне. Не проговоритесь.

– Ваше предупреждение, государь, обижает меня.

– Я спрашивал, где вы живете, потому что не могу всегда посылать за вами к графу де Ла Фер.

– Я живу у купца Планше на Ломбардской улице.

– Выходите из дому как можно реже, показывайтесь как можно меньше и ждите моих приказаний.

– Однако мне придется пойти за деньгами.

– Правда. Но в интендантство ходит так много людей, что вы можете смешаться с толпой.

– У меня нет чеков, чтобы получить деньги, ваше величество.

– Вот они.

Король подписал бумагу. Д’Артаньян посмотрел, правильно ли она составлена.

– Прощайте, – сказал король. – Надеюсь, вы вполне поняли меня.

– Я понял, ваше величество, что вы посылаете меня в Бель-Иль узнать, как идут работы господина Фуке. Вот в все.

– Хорошо. А если вас схватят или убьют?

– О, это маловероятно.

– В первом случае вы ничего не скажете; во втором – при вас не найдут никаких бумаг.

Д’Артаньян пожал плечами. Откланиваясь королю, он думал: «Английский дождь продолжается! Подставим ладони!»

Глава 6.
ПОМЕСТЬЕ Г-НА ФУКЕ

В то время как д’Артаньян, оглушенный всем, что произошло с ним, возвращался к Планше, в загородном доме суперинтенданта Фуке, в деревне Сен-Манде, происходила сцена, имевшая отношение к описанному нами разговору, хотя и носившая совсем иной характер.

Министр только что вернулся к себе домой в сопровождении главного секретаря, несшего за ним огромный портфель, набитый бумагами для просмотра и подписи.

«Было около пяти часов вечера, обед уже закончился, в доме шли приготовления к ужину на двадцать человек гостей.

Выйдя из экипажа, министр быстро вошел в дом, не останавливаясь прошел ряд комнат и уединился в своем кабинете, сказав, что будет работать.

Он приказал не беспокоить его ни по какому поводу, кроме королевского вызова. Тотчас же перед дверьми кабинета стали на часах два лакея. Фуке, нажав особый запор, выдвинул расписное панно, которое, закрыв дверь, не позволяло ни видеть, ни слышать того, что происходит в кабинете. Затем он направился прямо к столу, раскрыл портфель и принялся разбирать множество находившихся в нем бумаг.

Не прошло и десяти минут, как внимание министра было привлечено отрывистым стуком, повторившимся несколько раз. Фуке стал прислушиваться.

Стук продолжался. Фуке поднялся с жестом нетерпения и направился к зеркалу, из-за которого доносился стук. Оно было вделано в стену. Три других совершенно таких же зеркала были размещены симметрично. В тот момент, когда Фуке, прислушиваясь, подошел к зеркалу, стук возобновился.

Несомненно, это было условным сигналом.

– Гм! – пробормотал он с удивлением. – Кто бы это мог быть? Я никого не ожидаю сегодня.

И, несомненно, чтобы ответить на поданный сигнал, министр повернул три раза золоченый штифт в раме.

Затем он вернулся на место со словами:

– Ничего, пусть подождут!

Погрузившись вновь в море бумаг, Фуке, казалось, не думал ни о чем другом, кроме своей работы. И в самом Деле, с невероятной быстротой и с поразительной проницательностью разбирал он самые пространные бумаги, самые запутанные документы, делая в них поправки и пометки; работа кипела у него в руках, словно трудилось десять чиновников, а не один человек.

Однако время от времени Фуке поглядывал на стоявшие перед ним часы.

Когда Фуке отдавался работе, он мог сделать за час столько, сколько другой не успел бы за день. Обладая неистощимой энергией, он всегда был уверен, что, если никто не будет ему мешать, он добьется поставленной цели в назначенный срок.

В самый разгар его работы стук за зеркалом раздался вновь, но теперь он был гораздо торопливее и настойчивее.

– Очевидно, дама начинает терять терпение, – сказал Фуке. – Это, наверное, графиня… впрочем, она ведь уехала на три дня в Рамбулье. Может быть, президентша? О нет, президентша не ведет себя так решительно. Смиренно позвонив, она терпеливо ждет, пока заблагорассудят откликнуться.

Ясно, что мне не угадать, кто это, хоть я и знаю, кого не может быть. А так как это не маркиза, то провались все остальные!

Фуке продолжал трудиться, не обращая внимания на повторявшиеся удары.

Но минут через пятнадцать он, в свою очередь, начал терять терпение и, стремительно закончив работу, сунул охапку бумаг в портфель и быстро взглянул в зеркало. Стук тем временем продолжался без перерыва.

– Ого, – сказал он, – какая пылкость! Что там случилось? Посмотрим, что за фея ждет меня с таким нетерпением.

Он нажал пальцем кнопку, находившуюся рядом с штифтом. Зеркало тотчас повернулось на шарнирах, открыв в стенной обшивке довольно глубокую нишу, в которой министр скрылся. Там он опять нажал пружину и вышел в отворившуюся в стене дверь, которая сама захлопнулась за ним.

Затем он спустился по винтовой лестнице, имевшей десятка два ступеней, и очутился в обширном подземелье, выложенном плитами. Свет проникал туда через узкие окна. Пол был устлан ковром. Это подземелье тянулось под улицей, отделявшей дом Фуке от Венсенского парка.

В конце подземелья находилась вторая лестница. Поднявшись по ней, Фуке нажал пружину и очутился в такой же нише, какая была у него в кабинете; из нее он вошел в красиво обставленную комнату, где не было ни души.

Убедившись, что зеркало, служившее тайной дверью, закрылось плотно, он отпер дверь напротив тройным поворотом золоченого ключика и вошел в комнату, отделанную с необыкновенной роскошью. На диване сидела женщина поразительной красоты. Она бросилась навстречу Фуке.

– Ах, боже мой! – воскликнул Фуке, отступая на шаг от изумления. Маркиза де Бельер! Вы… вы здесь?

– Да… я, – прошептала маркиза.

– Маркиза, дорогая маркиза, – повторял Фуке, готовый упасть к ее ногам. – О боже! Но как вы попали сюда? А я-то заставил вас так долго ждать.

– Долго… очень долго.

– Я счастлив, что ожидание показалось вам долгим.

– О, оно показалось мне вечностью. Я звонила больше двадцати раз.

Разве вы не слыхали?

– Нет, я слышал, но не мог прийти. Как смел я предположить, что это вы, после вашей суровости, после вашего отказа? Если бы я догадывался о счастье, которое меня ожидает, поверьте, маркиза, я оставил бы все.

Маркиза обвела комнату взглядом.

– Мы здесь одни? – спросила она.

– О да, отвечаю вам за это.

– В самом деле, – грустно проговорила маркиза.

– Вы вздохнули, маркиза?

– Сколько тайн, сколько предосторожностей! – с легкой горечью сказала маркиза. – Как вы боитесь, чтобы никто не узнал о вашей любви.

– Неужели следует выставлять ее напоказ?

– О нет, вы слишком деликатны для этого, – произнесла маркиза с усмешкой.

– Не нужно упреков, маркиза, умоляю вас.

– Имею ли я право вас упрекать?

– К несчастью, нет. Но скажите мне, вы, которую я люблю уже целый год без надежды и без взаимности…

– Вы ошибаетесь, – перебила маркиза. – Без надежды – это правда, но не без взаимности.

– О, для меня любовь имеет только одно доказательство, и я все еще жду его.

– Я принесла его вам.

Фуке хотел ее обнять, но она уклонилась.

– Вы заблуждаетесь, сударь. Не требуйте от меня ничего, кроме преданности, которую я только и могу подарить вам.

– Ах, значит, вы не любите меня: преданность – это всего лишь добродетель, а любовь – это страсть.

– Выслушайте меня, сударь, умоляю вас. Вы должны понять, что лишь особо важная причина могла привести меня сюда.

– Что мне до причины, если вы здесь, если я могу говорить с вами, видеть вас.

– Да, вы правы: всего важнее, что я здесь, что никто не видел меня и я могу сказать вам…

Фуке опустился на колени.

– Говорите, маркиза, – сказал он, – говорите, я вас слушаю.

Маркиза посмотрела на Фуке, стоявшего перед нею на коленях, странным взглядом, полным нежности и грусти.

– О! – прошептала она наконец. – Как бы я хотела быть той, которая вправе видеть вас каждую минуту, говорить с вами каждое мгновение. Как бы я хотела быть той, которая заботится о вас, которой не приходится пользоваться разными секретными приспособлениями, чтобы вызвать, словно призрак, любимого человека, видеться с ним какой-нибудь час, а потом смотреть, как он исчезает во мраке тайны, которая кажется еще более загадочной тогда, когда он уходит, чем казалась при его появлении. О, какая это счастливая женщина!

– Неужели, маркиза, вы имеете в виду мою жену? – с улыбкой спросил Фуке.

– Разумеется, я говорю о ней.

– Не завидуйте ее участи, маркиза. Из всех женщин, с которыми я поддерживаю отношения, госпожа Фуке меньше всех видит меня, меньше всех говорит со мною и пользуется моим наименьшим доверием.

– По крайней мере, сударь, ей не приходится нажимать рукою раму зеркала, чтобы вызвать вас, как пришлось сделать мне; по крайней мере» вы не отвечаете ей таинственным, пугающим звуком колокольчика, пружина которого висит где-то в неведомом месте; по крайней мере, вы никогда не запрещали ей проникнуть в тайну этих встреч под страхом того, что ваша связь с нею навсегда прекратится, как вы поступаете с теми женщинами, которые приходили сюда до меня и будут приходить после!

– Ах, дорогая маркиза, как вы несправедливы и как вы не ведаете того, что творите, восставая против таинственности! Только храня тайну, можно любить безмятежно, только безмятежная любовь может дать счастье. Но вернемся к прежнему разговору о вашей преданности, в которой вы меня уверяли, или, скорее, обманывали меня, маркиза, позволяя думать, что эта преданность есть любовь.

– Только что, – произнесла маркиза, проводя по глазам своей прекрасной рукой, – только что мои мысли были ясны и смелы, а теперь они спутались, меня охватил страх перед необходимостью сообщить вам дурную весть.

– Если эта дурная весть привела вас сюда, я рад ей. Впрочем, раз вы здесь и признаетесь, что не совсем равнодушны ко мне, не лучше ли отложить вашу весть и говорить только о вас?

– Нет, нет, напротив, вам надо узнать ее во что бы то ни стало. Вы должны потребовать, чтобы я вам сказала все тотчас же, а не дала отвлечь себя чувству. Фуке, друг мой, это новость огромной важности!

– Вы удивляете меня, маркиза, я готов сказать – пугаете. Вы так рассудительны, так выдержанны, так хорошо знаете свет, в котором мы живем.

Значит, это что-нибудь важное?

– Чрезвычайно важное! Слушайте…

– Скажите сначала: как вы сюда попали?

– Сейчас узнаете. Сначала более спешное дело.

– Говорите же, маркиза, прошу вас! Пощадите мое терпение.

– Знаете ли вы, что Кольбер назначен интендантом финансов?

– Что? Кольбер? Маленький Кольбер? Правая рука кардинала?

– Именно.

– Что же в этом ужасного, дорогая маркиза? Маленький Кольбер назначен интендантом финансов – это странно, я согласен, но вовсе не страшно.

– Неужели вы думаете, что король без всяких причин назначил на такую должность того, кого вы прозвали мелочным педантом?

– Прежде всего, верно ли еще, что король назначил его?

– Так говорят.

– Кто?

– Все.

– Все – это значит никто. Назовите мне кого-нибудь, кто знает из верного источника.

– Госпожа Ванель.

– Ах, вы и в самом деле начинаете меня пугать! – со смехом вскричал Фуке. – Она-то уж конечно знает из верного источника.

– Не говорите дурно о бедной Маргарите, господин Фуке: она все еще любит вас.

– В самом деле? Не верится. А я думал, что маленький Кольбер уже успел запятнать эту любовь чернильной кляксой или комком грязи.

– Фуке» Фуке, вот как вы относитесь к женщинам, которых бросили!

– Маркиза, неужели вы берете под свою защиту госпожу Ванель?

– Да, беру, потому что, повторяю, она все еще любит вас, и вот доказательство: она хочет вас спасти.

– При вашей помощи, маркиза; это ловкий ход с ее стороны. Никакой ангел не может быть мне более приятен и вернее вести меня к спасению. Но скажите, разве вы знаете Маргариту?

– Она моя монастырская подруга.

– И вы говорите, что это она сообщила вам о назначении Кольбера на должность интенданта?

– Да.

– Хорошо, пусть он будет интендантом. Но объясните мне одно, маркиза: каким образом Кольбер в качестве моего подчиненного может вредить или мешать мне?

– Вы упускаете из виду одно важное обстоятельство.

– Какое?

– То, что Кольбер вас ненавидит.

– Меня! – воскликнул Фуке. – О боже! Разве вы не знаете, что меня ненавидят все? Кольбер так же, как другие.

– Кольбер больше, чем другие.

– Больше, согласен.

– Он очень честолюбив.

– Кто же не честолюбив, маркиза?

– Да, но его честолюбие не имеет границ.

– Я знаю и это: он пожелал сделаться моим преемником у госпожи Ванель.

– И достиг этого. Берегитесь, чтобы он не добился своего и в другом.

– Вы хотите сказать, что он рассчитывает перебраться с места моего помощника на мое собственное?

– А разве у вас не возникло такое опасение?

– О нет. Заменить меня подле госпожи Ванель – это еще возможно, но подле короля – это дело совсем другое. Франция покупается не так легко, как жена какого-то чиновника.

– Все покупается: если не на золото, то путем интриг.

– Вы хорошо знаете, что это не так, маркиза, вы, которой я предлагал миллионы.

– Надо было, Фуке, вместо миллионов предложить мне истинную, безграничную любовь. Я бы согласилась. Как видите, так или иначе, все покупается.

– Значит, по-вашему, Кольбер собирается купить и мою должность? Успокойтесь, маркиза: пока еще он недостаточно богат для этого.

– А если он ее у вас украдет?

– Ах, это другое дело. Но, к несчастью для него, чтобы добраться до меня, он должен разрушить и снести мои передовые укрепления, а они у меня отличные, маркиза.

– Своими передовыми укреплениями вы, вероятно, называете ваших приверженцев и друзей?

– Конечно.

– К числу ваших приверженцев принадлежит и д’Эмери?

– Да.

– А Лиодо к числу друзей?

– Разумеется.

– А де Ванен?

– Ну, с ним могут делать что угодно, а тех двоих я не советовал бы трогать.

– Но если вы хотите, чтобы не трогали д’Эмери и Лиодо, то должны принять меры.

– Что же грозит им?

– Теперь вы согласны выслушать меня?

– Как всегда, маркиза.

– И не будете меня прерывать?

– Говорите.

– Слушайте! Сегодня утром Маргарита прислала за мной.

– Чего же она от вас хотела?

– «Я не могу повидаться лично с господином Фуке», – сказала она мне.

– Ба! Почему? Неужели она думает, что я стал бы ее упрекать? Бедная женщина, как она ошибается!

– «Повидайтесь с ним и скажите, чтобы он остерегался Кольбера».

– Как, она предостерегает меня против своего собственного любовника?

– Я повторяю, что она еще любит вас.

– Дальше, маркиза!

– Дальше Маргарита сказала: «Два часа тому назад Кольбер пришел сообщить мне, что он назначен интендантом».

– Я уже говорил вам, маркиза, что Кольбер будет тем более в моих руках.

– Да, но это еще не все. Маргарита, как вы знаете, дружит с госпожой д’Эмери и госпожой Лиодо.

– Да.

– Так вот: Кольбер расспрашивал ее об их состоянии и о том, насколько они вам преданы.

– О, за них я ручаюсь. Чтобы лишить меня их преданности, их надо убить.

– Слушайте дальше. В то время, когда у госпожи Ванель был Кольбер, к ней кто-то пришел, и она вышла на несколько минут из комнаты. Оставшись один, Кольбер, который не любит сидеть без дела, тотчас принялся набрасывать карандашом заметки на листках бумаги, лежавших на столе.

– Они касались д’Эмери и Лиодо?

– Именно.

– Интересно было бы узнать, что в них заключалось.

– Я принесла их вам.

– Неужели госпожа Ванель взяла их у Кольбера, чтобы передать мне?

– Нет, но случайно, просто чудом, в ее руках очутилась копия с этих заметок.

– Как так?

– А вот послушайте. Я уже сказала вам, что Кольбер нашел бумагу на столе.

– Да.

– Карандаш, которым он писал, оказался очень твердым, так что все отпечаталось на следующем листе.

– Далее.

– Кольбер, взяв первый лист, не обратил внимания на второй. А между тем на нем можно было прочесть все, что было написано на первом. Госпожа Ванель прочла и послала за мной. Убедившись, что я ваш преданный друг, она отдала мне этот листок и открыла тайну вашего дома.

– Где же этот лист? – спросил Фуке, несколько встревоженный.

– Вот он, читайте, – сказала маркиза.

Фуке прочел:

«Имена откупщиков, которых должна приговорить судебная палата: д’Эмери, друг Ф., Лиодо, друг Ф., де Ванен, безразл…»

– Д’Эмери! Лиодо! – вскрикнул Фуке, перечитывая еще раз записку.

– ДРУЗЬЯ Ф., – указала пальцем маркиза.

– Но что значат слова: «которых должна приговорить судебная палата»?

– Кажется, это вполне ясно. Впрочем, вы еще не кончили, читайте дальше.

Фуке продолжал:

«…Двух первых присудить к смертной казни, третьего уволить вместе с д’Отмоном и с де Лаваллетом, конфисковав их имущество».

– Великий боже! – воскликнул Фуке. – Казнить Лиодо и д’Эмери! Но если даже судебная палата приговорит их к смерти, то король не утвердит приговора, а без его утверждения их не могут казнить.

– Но король сделал Кольбера интендантом.

– Ах, – воскликнул Фуке, словно увидев бездну, разверзшуюся у его ног. – Нет, это невозможно! Невозможно! А кто это навел карандашом по следам, оставленным Кольбером?

– Это сделала я, боясь, что следы сгладятся.

– О!.. Я узнаю все!

– Вы ничего не узнаете! Для этого вы слишком презираете своего врага.

– Простите меня, дорогая маркиза. Да, Кольбер – мой враг, согласен.

Да, Кольбер – опасный человек, признаюсь. Но у меня впереди еще много времени. А теперь вы здесь, вы доказали мне свою преданность, может быть даже любовь… Мы наконец одни…

– Я пришла сюда, чтобы спасти вас, а не для того, чтобы погубить себя, господин Фуке, – сказала маркиза, вставая. – Итак, остерегайтесь!

– Право, маркиза, вы напрасно тревожитесь, и если ваша боязнь не предлог…

– Кольбер – человек с сильной волей! Остерегайтесь его…

– А я? – спросил Фуке, в свою очередь поднимаясь с места.

– Вы? Вы только благородный человек. Повторяю: остерегайтесь Кольбера!..

– И это все?

– Я сделала все, что могла, рискуя погубить свою репутацию. Прощайте.

– Не прощайте, а до свиданья!

– Быть может… – произнесла маркиза.

Протянув Фуке руку для поцелуя, она так решительно направилась к двери, что Фуке не посмел преградить ей дорогу.

С поникшей головой, с омраченным лицом отправился он в обратный путь по подземному ходу, соединявшему два дома.

Глава 7.
АББАТ ФУКЕ

Быстро пройдя подземелье и нажав пружину возле зеркала, Фуке снова очутился в своем кабинете Едва успел он войти, как услышал стук в дверь и знакомый голос, кричавший:

– Монсеньер, отоприте, пожалуйста!

Фуке быстрым движением скрыл следы своего волнения и отсутствия: разбросал по столу бумаги, взял в руку перо и, чтобы выиграть время, спросил через дверь:

– Кто там?

– Как! Монсеньер не узнает меня, – ответил голос.

«Как не узнать тебя, дружище?» – сказал Фуке про себя.

– Это вы, Гурвиль? – спросил он громко.

– Конечно, я, монсеньер.

Фуке поднялся и, в последний раз посмотрев на зеркало, отпер дверь и впустил Гурвиля.

– Ах, монсеньер, какая жестокость! – воскликнул он.

– Почему?

– Вот уже четверть часа, как я умоляю вас отпереть, а вы даже не отвечаете.

– Запомните раз навсегда: я не терплю, чтобы меня беспокоили во время работы. Хотя вы, Гурвиль, и составляете исключение, я все же хочу, чтобы для других мое запрещение оставалось в силе.

– В такую минуту, монсеньер, я готов разбить, снести, опрокинуть всякие запреты, все двери, замки и стены.

– Ого! Значит, случилось что-нибудь очень важное? – спросил Фуке.

– Очень.

– Что же произошло? – продолжал Фуке, слегка обеспокоенный волнением своего ближайшего сотрудника.

– Учреждена тайная судебная палата.

– Мне это известно. Но разве она уже собралась?

– Не только собралась, монсеньер, но уже успела вынести приговор…

– Приговор? – произнес министр, побледнев и с дрожью, которую он не мог скрыть. – Кому же?

– Вашим друзьям.

– Лиодо и д’Эмери?

– Да, монсеньер.

– К чему же они приговорены?

– К смертной казни.

– Не может быть! Нет, это невозможно!.. Вы ошибаетесь, Гурвиль.

– Вот копия приговора, который сегодня должен быть подписан королем.

Быть может, он уже подписал его.

Фуке схватил бумагу, быстро пробежал ее и возвратил Гурвилю со словами:

– Король не подпишет этого приговора.

– Монсеньер, Кольбер смелый советчик… Опасайтесь его.

– Опять Кольбер! – воскликнул Фуке. – Вот уж два-три дня я беспрерывно слышу это имя! Слишком много чести для такого ничтожества. Пусть Кольбер появится, и я рассмотрю его; пусть он поднимет голову, и я раздавлю его; но согласитесь, что бороться можно только с таким противником, который хоть что-нибудь из себя представляет.

– Терпение, монсеньер, вы не знаете Кольбера… Постарайтесь его изучить. Это один из темных финансовых дельцов, подобных метеорам, которых никогда не видишь до их разрушительного вторжения. Появление их гибельно.

– О, Гурвиль, это уж слишком, – возразил Фуке, улыбаясь. – Меня не так-то легко запугать, друг мой. Кольбер – метеор! Черт возьми! Мы еще посмотрим, что это за метеор… Давайте мне факты, а не слова. Что он сделал до сих пор?

– Он заказал парижскому палачу две виселицы, – сказал Гурвиль.

Фуке поднял голову, и в глазах его сверкнула молния.

– Вы уверены в том, что это правда? – вскричал он.

– Вот вам доказательство, монсеньер.

И Гурвиль протянул Фуке записку одного из секретарей городской ратуши, верного сторонника суперинтенданта.

– Да, действительно, – пробормотал Фуке, – воздвигается эшафот… Но король не подписал, Гурвиль, и не подпишет приговора!

– Это мы скоро узнаем, – заметил Гурвиль.

– Каким образом?

– Если приговор подписан королем, виселицы сегодня же вечером будут отправлены к городской ратуше, чтобы завтра утром можно было их поставить.

– Нет, нет! – снова воскликнул Фуке. – Все вы ошибаетесь и вводите меня в заблуждение. Не дальше как позавчера у меня был Лиодо, а три дня назад я получил от бедняги д’Эмери сиракузское вино.

– Это только доказывает, – возразил Гурвиль, – что судебная палата была собрана тайно, совещалась в отсутствие обвиняемых, и как только дело было закончено, их арестовали.

– Разве они арестованы? Но как, где, когда?

– Лиодо – вчера на рассвете, д’Эмери – позавчера вечером, когда он возвращался от своей любовницы; их исчезновение никого не встревожило, но внезапно Кольбер сорвал маску и приказал обнародовать это дело. О нем теперь кричат на всех улицах Парижа, и, по правде говоря, только вы, монсеньер, не знаете об этом событии.

Фуке с возрастающим волнением ходил взад и вперед по комнате.

– Что вы думаете предпринять, монсеньер? – спросил Гурвиль.

– Если бы все это было верно, я отправился бы к королю. Но прежде чем ехать в Лувр, я побываю в городской ратуше. Если приговор утвержден, тогда посмотрим. Едем же! Откройте дверь, Гурвиль.

– Осторожнее, – предупредил тот. – Там аббат Фуке.

– Ах, мой брат, – с горечью сказал Фуке. – Значит, он узнал какую-нибудь скверную новость и, по своему обыкновению, рад поднести ее мне! Да, черт возьми, если явился мой брат, то мои дела действительно плохи. Что ж вы не сказали мне раньше? Я бы скорее поверил всему.

– Монсеньер клевещет на господина аббата! – смеясь, произнес Гурвиль.

– Он пришел вовсе не с дурным намерением.

– Ах, Гурвиль, вы еще заступаетесь за этого безалаберного, бессердечного человека, за этого неисправимого мота?

– Не сердитесь, монсеньер.

– Что это сегодня с вами, Гурвиль? Вы защищаете даже аббата Фуке.

– Ах, монсеньер, во всем есть своя хорошая сторона.

– По-вашему, и у тех разбойников, которых аббат держит у себя и спаивает, есть свои хорошие стороны?

– Обстоятельства могут так сложиться, монсеньер, что вы рады будете иметь под рукой и этих разбойников.

– Значит, ты советуешь мне помириться с аббатом? – иронически спросил Фуке.

– Я вам советую не ссориться с сотней молодцов, которые, соединив свои шпаги, могут окружить стальным кольцом три тысячи человек.

Фуке бросил на собеседника быстрый взгляд.

– Вы правы, Гурвиль, – произнес он. – Впустите сюда аббата Фуке! крикнул он дежурившему у дверей лакею.

Через две минуты на пороге кабинета с глубоким поклоном показался аббат Фуке. Это был человек лет за сорок, полусвященник, полувоин, смесь отчаянного забияки и монаха. При нем не было шпаги, но заметно было, что он носит при себе пистолеты.

Фуке приветствовал его скорее как министр, чем как старший брат.

– Чем могу служить, господин аббат? – спросил он.

– Ого, каким тоном вы говорите, брат мой! – воскликнул аббат.

– Тоном занятого человека.

Аббат с ехидством взглянул на Гурвиля, с беспокойством на брата и произнес:

– Сегодня вечером я должен уплатить господину де Брежи триста пистолей… Карточный долг-долг чести.

– Дальше? – спросил Фуке, уверенный, что из-за таких пустяков аббат не стал бы его беспокоить.

– Тысячу пистолей мяснику, который не хочет больше отпускать в долг.

– Дальше?

– Тысячу двести портному, – продолжал аббат. – Этот болван не отдает мне одежды, заказанной для семерых моих слуг. Это компрометирует меня, и моя любовница грозится заменить меня откупщиком, что было бы унизительно для церкви.

– Что еще? – спросил Фуке.

– Вы заметили, брат мой, – сказал смиренно аббат, – что я ничего не прошу для себя лично.

– Это очень деликатно с вашей стороны, господин аббат, – улыбнулся Фуке. – Однако, как видите, я жду.

– Я и не стану ничего просить… о нет… но не потому, что я ни в чем не нуждаюсь. Уверяю вас…

– Тысячу двести портному! – вздохнул министр, подумав с минуту. – На эту сумму можно сшить изрядное количество платья.

– Я содержу сто человек, – с гордостью произнес аббат, – а это, я думаю, чего-нибудь да стоит.

– Сто человек? – повторил Фуке. – Но разве вы Ришелье или Мазарини, чтобы иметь столько телохранителей? Зачем вам эти люди, скажите на милость?

– И вы еще спрашиваете? – удивился аббат Фуке. – Как вы можете спрашивать, для чего я содержу сто человек?

– Да, я хочу знать, на что вам нужны эти сто человек? Отвечайте!

– Неблагодарный! – воскликнул, все более горячась, аббат.

– Объяснитесь же наконец.

– Ах, господин министр, ведь лично мне нужен только один лакей, а если бы я был одинок, я обошелся бы и без него. Но вы, вы, у вас столько врагов, что мне и ста человек мало, чтобы защищать вас. Сто человек!..

Нужно бы десять тысяч! Я содержу их для того, чтобы в публичных местах и собраниях никто не смел возвысить против вас голоса. Без этого вы были бы засыпаны проклятиями, уничтожены злыми языками. Без этого вы не продержались бы и недели. Слышите, недели!

– О, я не знал, что вы такой горячий мой защитник, господин аббат.

– Вы сомневались в этом? – вскричал аббат. – Так слушайте же, что случилось. Не дальше как вчера на улице Юшет какой-то человек торговал цыпленка у мясника.

– Так. Чем же это может мне повредить, господин аббат?

– А вот чем. Цыпленок был тощий, и покупатель отказался дать за него восемнадцать су, говоря, что не желает платить такие деньги за одну кожу и кости, с которых Фуке снял весь жир.

– Дальше?

– Раздался смех, остроты по вашему адресу. Собралась толпа зевак. Зубоскал прибавил: «Дайте мне цыпленка, вскормленного Кольбером, и я с удовольствием заплачу, сколько вы ни спросите». Толпа стала рукоплескать. Словом, скандал! Вашему брату оставалось только закрыть лицо.

– И вы закрыли? – спросил Фуке, покраснев.

– Нет, до этого дело не дошло: в толпе оказался один из моих людей, некто Менвиль, новобранец, недавно приехавший из провинции, – я его очень ценю. Он пробрался сквозь толпу и вызвал оскорбителя на дуэль. Поединок состоялся тут же, перед лавкой мясника, в присутствии множества зрителей, которые обступили сражавшихся и глядели из окон.

– И чем же кончилось? – перебил Фуке.

– А тем, что мой Менвиль сразу проткнул противника шпагой, что произвело большое впечатление на зрителей. После этого он сказал мяснику:

«Возьмите вот этого индюка, мой друг: он будет пожирнее вашего цыпленка». Вот на что я трачу свои доходы, господин министр: на поддержание фамильной чести, – с торжеством заключил аббат.

Фуке склонил голову.

– Хорошо, – сказал Фуке. – Передайте Гурвилю ваш счет и оставайтесь у меня на вечер.

– На ужин?

– Да.

– Но ведь касса уже заперта?

– Гурвиль отопрет ее для вас. Ступайте, аббат, ступайте.

Аббат поклонился.

– Так, значит, мы друзья? – спросил он.

– Друзья, друзья. Идемте, Гурвиль.

– Вы уходите? Значит, вы не будете ужинать дома?

– Не беспокойтесь. Я вернусь через час, – отвечал Фуке и прибавил тихо Гурвилю:

– Пусть заложат моих английских лошадей; я поеду в городскую ратушу.

Глава 8.
ВИНО ЛАФОНТЕНА

В Сен-Манде съезжались экипажи, привозившие гостей. В доме шли деятельные приготовления к ужину, в то время как сам министр мчался на своих быстроногих лошадях в Париж. К городской ратуше он подъехал со стороны набережной, чтобы миновать оживленные кварталы города. Было без четверти восемь, когда Фуке и сопровождавший его Гурвиль вышли из экипажа на углу улицы Лонг-Пон и пешком направились к Гревской площади.

Повернув на площадь, они заметили человека солидного вида, одетого в черное с лиловым, который садился в наемную карету, приказывая кучеру ехать в Венсен. Он держал большую корзинку с бутылками, только что купленными им в соседнем кабачке под вывеской «Нотр-Дам».

– Ба, да ведь это Ватель, мой дворецкий, – сказал Фуке. – Зачем он приезжал сюда?

– Наверное, за вином.

– Что такое? Покупать для меня вино в кабаках! Неужели у меня такой плохой погреб?

И он направился к дворецкому, который заботливо устанавливал в карете корзину с бутылками.

– Эй, Ватель! – крикнул он повелительным голосом.

– Будьте осторожны, монсеньер, вас узнают, – остановил его Гурвиль.

– Так что за беда! Ватель!

Человек, одетый в черное с лиловым, оглянулся. У него было добродушное, но маловыразительное лицо. Глаза его блестели, на губах блуждала улыбка.

– Ах, это вы, монсеньер! – воскликнул он.

– Да, я. Что вы здесь делаете, черт возьми? Что у вас тут? Вино? Ватель, вы покупаете вино в кабаке на Гревской площади?

– Но зачем вмешиваться в мои дела? – с полным спокойствием произнес Ватель, бросив недружелюбный взгляд на Гурвиля. – Разве мой погреб плохо содержится?

– Не сердитесь, Ватель, – сказал Фуке, – я полагал, что мой… ваш погреб настолько богат, что мы могли бы обойтись без кабака «Нотр-Дам».

– Да, сударь, – с легким презрением произнес дворецкий, – ваш погреб так хорош, что некоторые из гостей ничего не пьют на ваших обедах.

Фуке с изумлением взглянул сначала на Гурвиля, потом на Вателя.

– Что вы говорите, Ватель?

– Я говорю, что у вашего дворецкого нет вин на все вкусы и что господа Лафонтен, Пелисон, Конрар ничего не пьют у вас за столом: они не любят тонких вин. Что же тут поделаешь!

– И что же вы придумали?

– Я и покупаю их любимое вино Жуаньи, которое они каждую неделю распивают в этом кабачке. Вот почему я здесь.

Фуке, почти растроганный, не нашел что ответить. Вателю же хотелось сказать очень многое.

– Вы бы еще упрекнули меня, монсеньер, – продолжал он, все более горячась, – что я сам езжу на улицу Планш-Мибре за сидром, который пьет господин Лоре у вас за обедом.

– Лоре пьет у меня сидр? – со смехом воскликнул Фуке.

– Ну конечно, сударь. Оттого-то он и обедает у вас так охотно.

– Ватель, вы молодец! – воскликнул Фуке, пожимая руку своего дворецкого. – Очень благодарен вам: вы поняли, что для меня господа Лафонтен, Конрар и Лоре – те же герцоги, пэры и принцы. Вы образцовый слуга, Ватель, и я удваиваю вам жалованье.

Ватель с недовольным видом слегка пожал плечами и проворчал себе под нос:

– Получать благодарность за то, что исполняешь свои обязанности, оскорбительно.

– Он прав, – произнес Гурвиль, движением руки отвлекая внимание Фуке в другую сторону.

Он указывал ему на запряженную парой лошадей низкую повозку, на которой колыхались две обитые железом виселицы, положенные одна на другую и связанные цепями. На перекладине сидел стражник, с угрюмым видом он пропускал мимо ушей замечания толпы зевак, старавшихся разузнать, для кого предназначаются эти виселицы, и провожавших повозку до городской ратуши.

Фуке содрогнулся.

– Вы видите дело решено! – сказал Гурвиль.

– Да, но оно еще не окончено, – возразил Фуке.

– Ах, не обманывайте себя напрасной надеждой, монсеньер! Если уж сумели усыпить ваше внимание, то теперь дела не поправить.

– Но я-то еще не утвердил приговора.

– За вас утвердил де Лион.

– Так я отправлюсь прямо в Лувр.

– Нет, вы не поедете туда.

– И вы предлагаете мне такую низость! – вскричал Фуке. – Вы советуете мне бросить на произвол судьбы друзей, сложить оружие, которое у меня в руках и которым я еще могу сражаться?

– Нет, монсеньер, я не говорил ничего подобного. Можете ли вы покинуть свой пост суперинтенданта в такой момент?

– Нет, не могу.

– Ну, а если вы явитесь к королю и он тотчас же сместит вас?

– Он может сделать это и заочно.

– Но тогда он сделает это не по вашей вине.

– Зато я окажусь негодяем. Я не хочу смерти моих друзей и не допущу этого!

– Разве для этого необходимо являться в Лувр? Имейте в виду, что, очутившись в Лувре, вы будете вынуждены либо открыто защищать ваших друзей, позабыв о личных выгодах, либо безвозвратно отречься от них.

– Этого я никогда не сделаю!

– Простите… Но король поставит вас перед выбором, либо вы сами предложите королю выбирать.

– Это верно.

– Поэтому нужно избегнуть столкновения, монсеньер Вернемся лучше в Сен-Манде.

– Нет, Гурвиль, я не двинусь с этого места, где готовится преступление и где обнаружится мой позор. Повторяю, я не сделаю и шага, пока не найду средства одолеть своих врагов!

– Монсеньер, – возразил Гурвиль, – я пожалел бы вас, если бы не знал, что вы – один из самых сильных умов на свете. У вас полтораста миллионов, вы занимаете королевское положение и в полтораста раз богаче короля. Кольбер даже не сумел убедить короля принять дар Мазарини. Когда человек – первый богач в государстве и не боится тратить деньги, то немного он стоит, если не добьется того, чего хочет. Итак, повторяю: вернемся в Сен-Манде…

– Чтобы посоветоваться с Пелисоном?

– Нет, монсеньер, чтобы сосчитать ваши деньги!

– Хорошо! – вскричал Фуке с загоревшимся взором. – Едем!

Они сели в карету и пустились в обратный путь. В конце Сент-Антуанского предместья они обогнали экипаж, в котором Ватель вез домой свое вино Жуаньи.

Несшиеся во весь опор вороные кони министра испугали робкую лошадь дворецкого, который в страхе закричал, высунувшись из кареты:

– Осторожнее! Не разбейте моих бутылок!

Глава 9.
ГАЛЕРЕЯ В СЕН-МАНДЕ

В загородном доме Фуке человек пятьдесят ждали министра. Не теряя времени на переодевание, Фуке прямо из передней прошел в первую гостиную, где собравшиеся гости болтали между собой в ожидании ужина. За отсутствием хозяина его роль исполнял аббат Фуке.

Появление суперинтенданта было встречено радостными возгласами: веселость, приветливость и щедрость Фуке привлекали к нему сердца всякого рода деловых людей, а также поэтов и художников. Лицо Фуке, по которому его приближенные читали все движения его души, чтобы знать, как вести себя, – лицо это, никогда не омрачавшееся мыслями о делах, было в этот вечер бледнее обычного, что не ускользнуло от взгляда многих его друзей.

Фуке занял за столом председательское место, оживляя ужин своим весельем. Лафонтену он рассказал об экспедиции Вателя за вином, Пелисону историю с тощим цыпленком и Менвилем, так что все сидевшие за столом могли его слышать. Его рассказы вызвали бурю смеха и шуток, которую движением руки остановил Пелисон, все время остававшийся озабоченным.

Аббат Фуке, не понимая, почему его брат затеял разговор об этом случае, с большим вниманием прислушивался к его словам, тщетно стараясь найти разгадку по выражению лица Гурвиля или Фуке.

– Почему последнее время говорят о Кольбере? – заметил Пелисон.

– Это не удивительно, если правда, что король назначил его интендантом своих финансов, – возразил Фуке.

Едва он произнес эту фразу, как со всех сторон посыпались самые нелестные эпитеты по адресу Кольбера: «Скряга! Негодяй! Лицемер!»

Пелисон обменялся с Фуке многозначительным взглядом и сказал:

– Господа, мы отзываемся так дурно о человеке, которого совершенно не знаем. Это несправедливо и неблагоразумно; я уверен, что и министр того же мнения.

– Разумеется, – отвечал Фуке. – Оставим в стороне жирных цыплят Кольбера и займемся лучше фазанами и трюфелями, о которых предусмотрительно позаботился Ватель.

Эти слова разогнали темную тучу, нависшую было над обществом. Гурвиль так усердно воодушевлял поэтов вином Жуаньи, а аббат, сообразительный, как всякий человек, нуждающийся в чужих деньгах, так усердно развлекал финансистов и военных, что под шум болтовни и веселья рассеялись последние остатки тревоги.

После ужина Пелисон приблизился к Фуке:

– У вас какое-то горе, монсеньер?

– Да, и большое, – ответил министр. – Гурвиль вам расскажет.

– Нужно отправить всех лишних смотреть фейерверк, – сказал Пелисон Гурвилю. – Тогда и поговорим.

– Хорошо, – отвечал Гурвиль и шепнул несколько слов Вателю.

Последний тотчас увел в глубь сада дам, щеголей и праздных болтунов; немногие оставшиеся продолжали прогуливаться по галерее, освещенной тремя сотнями восковых свечей, на виду у любителей фейерверка, которые разбрелись по саду.

Гурвиль подошел к Фуке:

– Монсеньер, теперь мы все здесь. Считайте.

Министр обернулся и сосчитал: всех оказалось восемь человек.

Пелисон и Гурвиль прохаживались под руку с видом людей, болтающих о пустяках.

Лоре с двумя офицерами прогуливался тут же.

Аббат Фуке бродил один.

Министр ходил вместе со своим зятем де Шано и казался поглощенным тем, что ему говорил последний.

– Господа, – сказал он, – прошу вас не поворачивать головы и не показывать вида, что вы обращаете на меня внимание. Продолжайте ходить и слушайте. Мы одни.

Воцарилась глубокая тишина, нарушаемая только доносившимися издалека возгласами веселых гостей, которые рассеялись по саду, чтобы лучше видеть фейерверк.

Странное зрелище представляли собой эти группы людей, как будто занятых беседой, а на самом деле жадно внимавших тому, кто, со своей стороны, делал вид, что разговаривает только со своим соседом.

– Господа, – начал Фуке, – вы, конечно, все заметили сегодня отсутствие двух наших друзей, неизменно бывающих здесь по средам… Аббат, не останавливайтесь, бога ради. Это совершенно лишнее: можно слушать и на ходу. Или лучше станьте у открытого окна; у вас острое зрение, и вы тотчас заметите всякого, кто направится сюда. Предупредите нас кашлем.

Аббат повиновался.

– Я не заметил, кто отсутствует, – молвил Пелисон, шедший в обратном направлении, спиной к Фуке.

– Я не вижу господина Лиодо, который выдает мне пенсию, – сказал Лоре.

– А я, – отозвался стоявший у окна аббат, – не вижу моего дорогого д’Эмери, который должен мне тысячу сто ливров за нашу последнюю игру.

– Лоре, – произнес Фуке, поникнув головой, – вы не будете больше получать пенсии от Лиодо, а вы, аббат, никогда не получите ваших тысячи ста ливров от д’Эмери. Оба они должны скоро умереть.

– Умереть? – в один голос воскликнули присутствующие, забыв при этом страшном слове свои роли.

– Господа, успокойтесь, – сказал Фуке. – За нами могут наблюдать…

Да, они должны умереть.

– Умереть! – повторил Пелисон. – Ведь я видел их шесть дней назад: они были вполне здоровы, веселы, полны надежд… Боже мой, какая же это болезнь поразила их так внезапно?

– Это не болезнь, – отвечал Фуке.

– Значит, есть средство помочь, – возразил Лоре.

– Нет, помочь им нельзя: они накануне гибели.

– Но отчего же они умирают? – вскричал один из офицеров.

– Спросите об этом у тех, кто их убивает.

– Как! Их убивают? Кто же их убивает? – послышались испуганные голоса.

– Хуже того: их вешают, – произнес Фуке с таким унынием, что его голос прозвучал как похоронный звон в этой роскошной галерее, сверкавшей золотом, бархатом, прекрасными картинами и цветами.

Все невольно остановились. Аббат отошел от окна. Ракеты то и дело взлетали над вершинами деревьев. Громкие голоса, доносившиеся из сада, заставили министра подойти к окну; за его спиной столпились друзья, готовые исполнить малейшее его желание.

– Господа, – сказал он, – Кольбер велел арестовать, судить и предать смертной казни двух моих друзей. Что, по вашему мнению, следует мне предпринять?

– Черт возьми! – воскликнул аббат. – Надо распороть брюхо Кольберу.

– Монсеньер, – молвил Пелисон, – вам надо повидаться с его величеством.

– Но, дорогой Пелисон, король уже подписал смертный приговор.

– В таком случае нужно помешать приведению приговора в исполнение, решил граф де Шано.

– Это невозможно, – возразил Гурвиль. – Разве попробовать подкупить тюремщиков?

– Или начальника тюрьмы, – вставил Фуке.

– Можно сегодня же ночью устроить заключенным побег, – предложил еще кто-то.

– А кто из вас возьмется за это?

– Я, – сказал аббат. – Я отнесу деньги.

– Я, – сказал Пелисон. – Я берусь переговорить с начальником тюрьмы.

– Предложим ему пятьсот тысяч ливров, – сказал Фуке. – Этого достаточно. А если нужно, дадим и миллион.

– Миллион! – вскричал аббат. – Да я и с частью этой суммы куплю пол-Парижа!

– Это правильный путь, – одобрил Пелисон. – Подкупим начальника и освободим осужденных. Очутившись на свободе, они поднимут на ноги врагов Кольбера и докажут королю, что его юное правосудие небезупречно, как и всякая крайность.

– Итак, Пелисон, отправляйтесь в Париж и привезите к нам осужденных, а завтра посмотрим, как действовать дальше. Гурвиль, вручите Пелисону пятьсот тысяч ливров.

– Смотрите, как бы вас не унесло ветром, – заметил аббат. – Ответственность огромна. Хотите, я помогу вам?

– Тише! – сказал Фуке. – Сюда идут. Ах, как великолепен фейерверк! воскликнул он в тот момент, когда над соседней рощей рассыпался целый дождь сверкающих звезд.

Пелисон и Гурвиль покинули галерею через заднюю дверь, между тем как Фуке вместе с остальными друзьями спустился в сад.

Глава 10.
ЭПИКУРЕЙЦЫ

Фуке, казалось, сосредоточил все свое внимание на яркой иллюминации, на ласкающей музыке скрипок и гобоев, на ослепительном фейерверке, который, бросая в небо свои изменчивые отблески, освещал за деревьями темный силуэт Венсенского замка. Он улыбался дамам и поэтам, и праздник не казался менее веселым, чем обыкновенно. Ватель, с ревнивым беспокойством следивший за выражением лица Фуке, видимо, остался вполне доволен вечером.

Когда фейерверк кончился, общество рассеялось по аллеям парка и мраморным галереям. Стихотворцы прогуливались под руку в рощах, некоторые разлеглись на земле, рискуя испортить свои бархатные костюмы и прически, к которым пристали сухие листья и стебли травы. Немногочисленные дамы слушали пение артистов и декламацию поэтов, большинство же внимало прекрасной прозе своих кавалеров, которые, не будучи артистами и поэтами, под влиянием молодости и уединения не уступали им в красноречии.

– Почему это наш хозяин не сходит в сад? – говорил Лафонтен. – Эпикур никогда не оставлял своих учеников, не то что наш повелитель.

– Напрасно вы считаете себя эпикурейцами, – сказал ему Конрар. – По правде сказать, здесь ничто не напоминает учения гаргетского философа.

– Ба! – отвечал Лафонтен. – Разве вам не известно, что Эпикур приобрел огромный сад, где спокойно жил со своими друзьями?

– Это так.

– А разве господин Фуке не приобрел этого большого сада в Сен-Манде и разве мы не проводим здесь спокойно время с ним и нашими друзьями?

– Все это верно, но, к сожалению, сада и друзей недостаточно для сходства с Эпикуром. Укажите мне, в чем сходство между воззрениями господина Фуке и учением Эпикура?

– Хотя бы в девизе: «Удовольствие дает счастье».

– Что же дальше?

– Никто из нас, я полагаю, не считает себя несчастным. По крайней мере, я не скажу этого о себе. Прекрасный вечер, вино Жуаньи, за которым посылали в мой любимый кабачок, ни одной глупости за длившийся целый час ужин, хотя на нем присутствовали десять миллионеров и двадцать поэтов…

– Здесь я прерву вас. Вы говорите о прекрасном ужине и вине Жуаньи, а я напомню вам, что великий Эпикур со своими учениками питался хлебом, овощами и ключевой водой.

– Это не вполне установлено, – возразил Лафонтен. – Не смешиваете ли вы Эпикура с Пифагором, дорогой Конрар?

– Напомню вам также, что древний философ вовсе не был в дружбе с богами и правителями.

– Что также сближает его с Фуке, – отозвался Лафонтен.

– Не делайте этого сравнения, – взволнованно произнес Конрар, – иначе вы подтвердите слухи, которые уже ходят о нем и сейчас.

– Какие слухи?

– Что мы плохие французы, равнодушные к королю и глухие к закону.

– О! – вскричал Лафонтен. – Если мы и плохие граждане, то не потому, что следуем принципам своего учителя! Вот один из излюбленных афоризмов Эпикура: «Желайте хороших правителей».

– Так что же?

– А что твердит нам постоянно Фуке? Когда же нами будут управлять как следует?» Говорит он это? Будьте же искренни, Конрар!

– Правда, говорит.

– Так это же учение Эпикура.

– Да, но это пахнет бунтом.

– Как! Желание, чтобы нами хорошо управляли, есть бунт?

– Несомненно, если правители плохи.

– Слушайте дальше. Эпикур говорил: «Повинуйтесь дурным правителям».

Теперь вернемся к Фуке, Не твердил ли он нам целыми днями, что за педант Мазарини, что за осел, что за пиявка! И что все же нужно повиноваться этому уроду! Ведь он говорил это, Конрар?

– Да, могу подтвердить, что он говорил это, и даже слишком часто.

– Так же как Эпикур, мой друг, совсем как Эпикур; повторяю: мы – эпикурейцы, и это очень забавно…

Понемногу все гуляющие, привлеченные возгласами двух спорщиков, собрались вокруг беседки, в которой укрылись оба поэта. Их спор слушали со вниманием, и сам Фуке подавал пример корректности, хотя и сдерживал себя с трудом.

В конце концов он разразился громким хохотом, а вслед за ним и все окружающие.

В самый разгар общего веселья, в ту минуту, когда дамы наперебой упрекали обоих противников за то, что они не включили женщин в систему эпикурейского благополучия, в дальнем конце сада показался Гурвиль. Он направился прямо к Фуке, который, тотчас отделившись от общества, пошел к нему навстречу. Министр сохранил на лице беззаботную улыбку. Но, скрывшись от посторонних взоров, он сбросил маску.

– Ну что, где Пелисон? Что он сделал? – взволнованно спросил он.

– Пелисон вернулся из Парижа.

– Привез узников?

– Нет, ему не удалось даже повидать тюремного смотрителя.

– Как! Разве он не сказал, что послан мною?

– Сказал, но смотритель велел ему передать, что если он является от господина Фуке, то должен представить от него письмо.

– О, если дело только за письмом…

– Нет, – послышался голос Пелисона, вышедшего из-за кустов, – нет, монсеньер… Поезжайте туда сами и поговорите со смотрителем лично.

– Да, вы правы, я удалюсь под предлогом занятий.

Пелисон, не велите распрягать лошадей. Гурвиль, задержите гостей.

– Позвольте дать вам еще один совет, монсеньер, – сказал Гурвиль.

– Говорите.

– Повидайтесь со смотрителем только в самом крайнем случае: это смело, но неосторожно. Простите, господин Пелисон, если я высказываю мнение, противоположное вашему. Пошлите сначала кого-нибудь другого. Смотритель – человек любезный; но не вступайте с ним лично в переговоры.

– Я подумаю, – сказал Фуке. – Впрочем, у нас впереди еще целая ночь.

– О, не надейтесь слишком на время, монсеньер, – возразил Пелисон, оно летит с ужасающей быстротой. Никогда не пожалеешь, что явился слишком рано.

– Прощайте, Гурвиль, – сказал министр. – Поручаю вам своих гостей.

Пелисон, вы отправитесь со мною.

И они уехали.

Эпикурейцы не заметили исчезновения своего главы.

В саду всю ночь раздавалась музыка.

Глава 11.
ОПОЗДАЛ НА ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА

Уезжая вторично в этот день из дому, Фуке чувствовал себя легче и спокойнее, чем можно было ожидать.

Он повернулся к Пелисону, который, забившись в угол кареты, обдумывал средства борьбы с Кольбером.

– Дорогой Пелисон, – сказал Фуке, – как жаль, что вы не женщина!

– Напротив, я считаю это большим счастьем, – возразил тот, – ведь я чрезвычайно безобразен.

– Пелисон! Пелисон! – сказал министр, смеясь. – Вы так часто говорите о своем безобразии, будто страдаете от него.

– И очень, монсеньер. Нет человека несчастнее меня. Я был красив, но оспа обезобразила мое лицо, я лишился верного средства очаровывать людей, а ведь я ваш главный доверенный и должен заботиться о вашей пользе; если б я был сейчас красивой женщиной, то оказал бы вам огромную услугу.

– Какую?

– Я отправился бы к коменданту тюрьмы, который слывет галантным кавалером и волокитой, постарался бы его очаровать и вернулся бы к вам с обоими узниками.

– Ах! – воскликнул Фуке, охваченный сладостным воспоминанием. – Я знаю одну женщину, которая могла бы сыграть именно такую роль перед смотрителем тюремного замка!

– А я, монсеньер, знаю пятьдесят таких женщин, которые разгласят по всему свету о вашем великодушии и преданности друзьям; губя себя, они рано или поздно погубят и вас.

– Я говорю не об этих женщинах, Пелисон, я говорю о прекрасном, благородном существе, соединяющем чисто женский ум с храбростью и хладнокровием мужчины; я говорю о женщине такой прекрасной, что самые стены тюрьмы склонятся перед нею, и такой сдержанной, что никто не догадается, кем она послана.

– Настоящее сокровище, – сказал Пелисон. – Вы как нельзя более угодите коменданту тюрьмы. Может случиться, что ему отрубят голову, зато на его долю выпадет небывалое счастье.

– Ему не отрубят головы, – сказал Фуке, – я дам ему лошадей, чтобы он мог бежать, и пятьсот тысяч ливров, с которыми он сможет прилично жить в Англии. Притом от этой женщины, моего друга, он не получит ничего, кроме лошадей и денег. Едем к ней, Пелисон.

Министр протянул руку к шелковому шнуру, висевшему внутри кареты. Пелисон остановил его.

– Монсеньер, – сказал он, – вы потратите на розыски этой женщины столько же времени, сколько Колумб – на поиски Нового Света. А между тем в нашем распоряжении всего два часа. Если смотритель ляжет спать, трудно будет проникнуть к нему без шума. А когда рассветет, нам уже ничего нельзя будет сделать. Идите, монсеньер, к нему сами и не ищите этой ночью ни ангела, ни женщины.

– Дорогой Пелисон, мы у ее дверей.

– У дверей ангела?

– Да.

– Но ведь это особняк госпожи де Бельер?

– Тише!

– О боже! – воскликнул Пелисон.

– Вы как будто имеете что-то против нее? – спросил Фуке.

– Увы, ровно ничего! Это-то и приводит меня в отчаяние… Ах, отчего я не могу наговорить о ней столько дурного, чтобы помешать вам войти в ее дом!

Фуке приказал кучеру остановить карету.

– Помешать? – повторил он. – Ничто в мире не может мне помешать пожелать доброго вечера госпоже дю Плесси-Бельер. И, может быть, нам еще понадобится ее помощь. Вы войдете со мною?

– Нет, монсеньер, я останусь здесь.

– Но я не хочу вас заставлять дожидаться меня, – возразил Фуке с присущей ему любезностью.

– Лишняя причина, чтобы я остался: зная, что я жду вас, вы скорее вернетесь… Но будьте осторожны: во дворе экипаж, – значит, у нее кто-то в гостях.

Фуке уже опустил ногу на подножку экипажа, когда Пелисон вдруг воскликнул:

– Умоляю вас, не ходите к этой даме, пока не побываете в тюрьме.

– Я только на пять минут, – отвечал Фуке, взбегая по ступенькам подъезда.

Пелисон, насупившись, забился в угол кареты.

Поднявшись по лестнице, Фуке приказал доложить о себе лакею; его имя вызвало почтительную суету, доказывавшую, что оно пользовалось почетом в доме маркизы.

– Ах, господин министр! – воскликнула, сильно побледнев, маркиза, выходя к нему. – Какая неожиданная честь!.. Осторожнее: у меня Маргарита Ванель, – шепнула она ему.

– Маркиза, – ответил смущенный Фуке, – я по делу… Всего два слова.

И он вошел в гостиную.

Сидевшая там госпожа Ванель поднялась с места.

На ее помертвевшем лице ясно читалась обуревавшая ее зависть. Напрасно Фуке обратился к ней с самым любезным приветствием; в ответ она только бросила убийственный взгляд на него и на маркизу, острый взгляд ревнивой женщины, как стилет пронзающий самую прочную броню. Она поклонилась своей приятельнице, еще ниже министру и удалилась, сославшись на необходимость побывать еще где-то в этот вечер; ни смущенная маркиза, ни охваченный беспокойством Фуке не успели удержать ее.

Оставшись с маркизой, Фуке молча опустился перед ней на колени.

– Я ждала вас, – с нежной улыбкой проговорила маркиза.

– Нет, – возразил Фуке, – если бы вы меня ждали, вы постарались бы удалить эту женщину.

– Она явилась всего четверть часа тому назад.

– Любите ли вы меня хоть немножко, маркиза?

– Не в этом теперь дело, господин Фуке. Нужно Думать об опасности, нависшей над вами. Что вы намерены предпринять?

– Я хочу вырвать сегодня моих друзей из тюрьмы.

– Каким образом?

– Подкупив коменданта тюрьмы.

– Он мой друг: не могу ли я помочь осужденным, не повредив вам?

– О маркиза, это была бы огромная услуга! Но как вы окажете ее, не скомпрометировав себя! Нет, я не допущу, чтобы моя жизнь, власть или свобода были куплены ценой хотя бы одной вашей слезы, хотя бы одного облачка на вашем лице.

– Монсеньер, не говорите таких слов, – они опьяняют меня. Я готова помочь вам, не думая о последствиях. Я действительно люблю вас, люблю, как нежный друг, и, как друг, признательна за вашу деликатность, но, увы… я никогда не буду вашей любовницей.

– Но почему, почему, маркиза? – воскликнул Фуке с отчаянием в голосе.

– Потому, что вы слишком любимы, – тихо сказала молодая женщина, – и слишком многими… потому, что блеск славы и богатства оскорбляет мой взор, а печаль и страдание привлекают его; потому, что, когда вы находились на вершине могущества, я отталкивала вас, и готова, как потерянная, броситься в ваши объятия, заметив грозящую вам беду… Теперь вы поняли меня, монсеньер… Будьте вновь счастливы, чтобы я могла остаться чистой сердцем и мыслью: ваше несчастье погубит меня.

– О маркиза! – произнес Фуке с волнением, какого еще никогда не испытывал. – Если бы я изведал до дна все человеческие горести и услышал из ваших уст то слово, в котором вы отказывали мне, слово люблю, – оно сделало бы меня самым великим, самым знаменитым, самым счастливым из людей!

Он еще стоял на коленях, осыпая поцелуями ее руки, когда в комнату стремительно вбежал Пелисон.

– Монсеньер, маркиза, – произнес он с беспокойством, – простите меня, ради бога. Но, монсеньер, вот уже полчаса, как вы здесь… О, не смотрите на меня оба так укоризненно… Сударыня, скажите, прошу вас, кто та дама, которая вышла отсюда после прихода монсеньера?

– Это госпожа Ванель, – сказал Фуке.

– Я так и знал! – вскричал Пелисон.

– А что случилось?

– Она села в экипаж совершенно бледная.

– Что нам до этого? – спросил Фуке.

– Да, но важно то, что она сказала кучеру.

– Боже мой! Что же? – вскричала маркиза.

– «К Кольберу», – ответил Пелисон хриплым голосом.

– Великий боже! Уезжайте, уезжайте, монсеньер, – воскликнула маркиза, толкая Фуке к двери, в то время как Пелисон тащил его за руку.

– Да что я, ребенок, что ли, которого пугают тенью? – протестовал министр.

– Нет, – отвечала маркиза, – вы исполин, которого ехидна хочет укусить в ногу.

Пелисон продолжал тащить Фуке к экипажу.

– В замок… во весь дух! – крикнул Пелисон кучеру.

Лошади понеслись с быстротою молнии, не встречая на своем пути никаких препятствий. Только под аркадами Сен-Жан у въезда на Гревскую площадь карете министра преградил дорогу конный отряд. Пробиться сквозь него не было никакой возможности. Пришлось переждать, пока проехали конные стражники вместе с конвоируемой ими тяжелой повозкой, направлявшейся к площади Бодуайе.

Фуке и его спутник не обратили на отряд внимания.

Пять минут спустя они входили к смотрителю замка. Последний прохаживался взад и вперед по двору.

При имени Фуке, которое ему шепнул на ухо Пелисон, смотритель поспешно подошел к экипажу со шляпой в руке и с низким поклоном произнес:

– Какая честь для меня, монсеньер!

– Я должен просить вас об услуге, сударь, – сказал Фуке.

– Приказывайте, монсеньер.

– Эта услуга сопряжена с известным риском, зато она гарантирует вам навсегда мое расположение и покровительство.

– В чем она заключается, монсеньер?

– Вы должны проводить меня в камеры господ Лиодо и д’Эмери.

– Позволите ли вас спросить, монсеньер, зачем?

– Я объясню вам это в их присутствии, сударь, и предоставлю в ваше распоряжение все средства облегчить им бегство.

– Бегство! Но разве монсеньеру не известно…

– Что? Говорите!

– Что господ Лиодо и д’Эмери здесь нет.

– С каких пор? – вздрогнув, спросил Фуке.

– Уже четверть часа.

– Где же они?

– Сейчас они в башне Венсенского замка.

– Почему их перевезли отсюда?

– По приказу короля.

– Какое несчастье! – вскричал Фуке, хватаясь за голову.

Он не произнес более ни слова, вернулся в карету с отчаянием в душе и с помертвевшим взором.

– Наши друзья погибли, – сказал он Пелисону. – Кольбер отправил их в Венсенскую башню. Это их мы встретили под аркадами Сен-Жан.

Пелисон, словно пораженный громом, молчал: он знал, что упреком убил бы своего патрона.

– Куда прикажете ехать, монсеньер? – спросил лакей, открывая дверцы кареты.

– В мой городской дом. А вы, Пелисон, возвращайтесь в Сен-Манде и тотчас же привезите мне аббата Фуке. Вперед!

Глава 12.
ПЛАН СРАЖЕНИЯ

Было далеко за полночь, когда аббат Фуке явился к брату в сопровождении Гурвиля. Три этих человека, встревоженные предстоявшими событиями, были похожи не на сильных мира сего, а скорее на трех заговорщиков, которых объединяла одна общая мысль о будущем преступлении. Фуке ходил по комнате взад и вперед, опустив взгляд и нервно потирая руки. Наконец, собравшись с духом, он произнес:

– Аббат, вы говорили мне сегодня о людях, которых содержите.

– Да.

– Скажите откровенно: что это за люди?

Аббат колебался.

– Не бойтесь и говорите прямо. Я не расположен ни грозить вам, ни шутить.

– Вы желаете знать правду? Хорошо. Эти сто двадцать человек – мои друзья и участники моих развлечений. Они преданы мне, как воры виселице.

– И вы вполне можете положиться – на них?

– Во всем.

– Они вас не выдадут?

– На меня никогда не падет подозрение.

– Это люди решительные?

– Они сожгут Париж, если им обещать, что сами они останутся целы.

– Моя просьба, аббат, заключается в следующем, – сказал Фуке, отирая выступивший на лбу пот. – В известный момент все ваши люди должны напасть на тех, кого я укажу. Это возможно?

– Они не в первый раз пойдут на подобное дело.

– Но если этой шайке придется столкнуться с вооруженной силой?

– И к этому им не привыкать.

– В таком случае соберите их всех в полном составе.

– Хорошо. Где?

– На Венсенской дороге, завтра, к двум часам.

– Чтобы отбить д’Эмери и Лиодо? Значит, будет схватка?

– Да, и серьезная. Вы боитесь?

– Не за себя, а за вас.

– Будут ли знать ваши люди, на что они идут?

– Они слишком умны, чтобы не догадаться. Однако министр, восставший «против короля… очень рискует.

– Что вам за дело до меня?.. Впрочем, мое падение будет и вашим падением.

– Было бы благоразумней, сударь, ничего не предпринимать: пусть король получит это маленькое удовольствие.

– Знайте, аббат, что заточение Лиодо и д’Эмери в Венсенский замок предвещает гибель и мне, и всем моим близким. Повторяю: если я буду арестован, то и вас бросят в тюрьму, или же я буду в тюрьме, а вас изгонят из Франции.

– Я в вашем распоряжении, сударь. Приказывайте.

– Я уже сказал: я хочу, чтобы завтра были вырваны из лап моих врагов два финансиста, которых хотят привести в жертву, хотя есть столько преступников, остающихся безнаказанными. Можете ли вы это сделать?

– Могу.

– Изложите мне ваш план действий.

– Он очень прост. Обычно стража при осужденных на казнь состоит из двенадцати человек.

– Завтра их будет сто.

– Я учел это и допускаю даже, что их будет двести.

– Тогда вам мало ста двадцати человек.

– Простите, в стотысячной толпе зевак всегда найдется тысяч десять разбойников и головорезов, которым не хватает только подстрекателей.

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что завтра на Гревской площади, которую я избрал местом действия, найдется десять тысяч помощников моим ста двадцати молодцам.

Эти начнут дело, те докончат его.

– Хорошо, ну а что вы сделаете с узниками?

– Мы спрячем их в каком-нибудь доме на площади; страже придется осадить дом, чтобы отбить их… А вот еще лучше – некоторые дома имеют два выхода: один на площадь, другой – на одну из соседних улиц. Узники войдут в одну дверь, а выйдут в другую.

– Послушайте, – вдруг вскричал Фуке, – я придумал!.. Один из моих друзей, человек проверенный, дает мне иногда ключи от дома, который он снимает на улице Бодуайе. Обширный сад, примыкающий к этому дому, простирается до одного из домов на Гревской площади.

– Как раз то, что нам нужно, – сказал аббат. – А до какого дома?

– До довольно шумного кабачка под вывеской «Нотр-Дам».

– Я знаю его, – сказал аббат.

– Окна кабачка выходят на площадь, а задняя дверь во двор, где есть калитка в сад моего друга.

– Отлично!

– Вы войдете в кабачок вместе с узниками и будете защищать вход с площади, пока они не скроются через сад на улицу Бодуайе. Вы все поняли?

– Очень хорошо, монсеньер. Вы можете быть полководцем не хуже Конде.

– Сколько нужно денег, чтобы заплатить вашим бандитам и напоить их как следует?

– Ах, монсеньер, как вы выражаетесь! Хорошо, что они вас не слышат.

Между ними есть люди очень щепетильные.

– Я хочу сказать, что нужно довести их до такого состояния, когда море по колено. Ведь завтра я сражаюсь с королем, а когда я сражаюсь, то должен победить. Понимаете?

– Понимаю, монсеньер. Так дайте мне денег.

– Гурвиль, выдайте аббату сто тысяч ливров.

– Хорошо… значит, действовать, ничего не щадя?

– Ничего.

– В добрый час.

– Монсеньер, – возразил Гурвиль, – если об этом узнают, никому из нас не сносить головы.

– Ах, Гурвиль, как вам не стыдно! – вскричал Фуке, вспыхнув от гнева.

– Говорите о себе; что касается меня, то моя голова крепко сидит на плечах. Итак, решено, аббат?

– Решено, монсеньер.

– Завтра в два часа?

– Нет, лучше в двенадцать. Нужно исподволь подготовить наших сообщников.

– Вы правы, не жалейте вина в кабаке.

– Не стану жалеть ни вина, ни самого кабака! – со смехом отвечал аббат. – У меня есть отличный план; дайте мне привести его в исполнение, и вы увидите.

– А как же вы известите меня?

– Пришлю гонца; его лошадь будет стоять наготове в саду вашего друга.

Кстати, как имя вашего друга?

Фуке обменялся взглядом с Гурвилем. Тот сказал, чтобы выручить своего патрона:

– Этот дом очень легко узнать: кабачок спереди, единственный в квартале сад – сзади.

– Отлично, отлично. Я предупрежу своих солдат.

– Проводите его, Гурвиль, – сказал Фуке, – и выдайте ему деньги. Погодите минуту, аббат… Какой характер мы придадим этому похищению?

– Самый простой: бунт.

– По какому же поводу? Ведь парижская чернь всегда довольна королем, когда он вешает финансистов.

– Я все устрою, – сказал аббат. – У меня есть на этот счет одна мысль.

– Какая?

– Мои люди с криком: «Кольбер! Да здравствует Кольбер!» бросятся на узников, словно для того, чтобы разорвать их на части, считая виселицу слишком легкой казнью для них.

– В самом деле, какая удачная мысль! – сказал Гурвиль. – Что за воображение у вас, аббат!

– Я достойный член своего семейства, – с гордостью произнес аббат.

– Чудак! – проговорил Фуке. – План очень остроумен, – добавил он. Действуйте и постарайтесь не проливать крови!

Гурвиль и аббат уехали вместе, очень озабоченные, а министр откинулся на подушки. Мысль о зловещих событиях завтрашнего дня переплеталась у него с любовными грезами.

Глава 13.
КАБАЧОК ПОД ВЫВЕСКОЙ «НОТР-ДАМ»

К двум часам следующего дня тысяч пятьдесят зрителей собралось на Гревской площади вокруг двух виселиц, воздвигнутых одна против другой между Гревским мостом и мостом Пельтье, у самых перил набережной.

С раннего утра все парижские глашатаи ходили по улицам, рынкам и предместьям города, возвещая громкими голосами о великом акте правосудия, совершаемом королем над двумя ворами и изменниками, обиравшими народ. И граждане, интересы которых так оберегались, покидали лавки, мастерские и другие заведения, чтобы засвидетельствовать Людовику XIV свою признательность, словно гости, которые боятся проявить невежливость по отношению к хозяину, не явившись на его приглашение.

Приговор гласил, что два откупщика, грабителя, расхитители королевских денег, обманщики и взяточники, будут казнены на Гревской площади и имена их будут прибиты к виселицам.

Любопытство парижан достигло высшей точки. Огромная толпа с лихорадочным нетерпением ожидала часа казни. Повсюду распространилась весть, что узники, переведенные из тюрьмы в Венсенский замок, будут привезены оттуда на Гревскую площадь.

В этот день д’Артаньян, получив последние указания от короля и простившись с друзьями, которых представлял на этот раз один Планше, начертал себе план действий, распределил время, как подобает человеку занятому и деловому, у которого каждая минута на счету.

«Отъезд назначен на рассвете, в три часа; значит, у меня остается пятнадцать часов. Вычтем отсюда шесть часов на сон; ну, час на еду семь; час на свиданье с Атосом – восемь; два часа про запас, – всего десять. Остается пять часов. Ну-с, теперь час на то, чтобы получить деньги, лучше сказать – отказ от Фуке; еще час – сходить за деньгами к Кольберу, вытерпеть его вопросы и ужимки; час на осмотр и приведение в порядок вооружения, одежды, на чистку сапог. Итак, у меня еще остается два часа. О, да я богач!..»

Рассуждая так с самим собой, д’Артаньян испытывал прилив странной юношеской радости, опьяняющее благоухание далеких счастливых дней молодости.

«В эти два часа, – соображал мушкетер, – я успею получить четверть годовой платы за помещение кабачка „Нотр-Дам“. Триста семьдесят пять ливров! Недурная сумма, черт возьми! Удивительно! Если бы бедняк, у которого в кармане всего один ливр, получил несколько медяков, то это было бы вполне справедливо, но на долю бедняка никогда не выпадает такое счастье. А богач, напротив, всегда получает доходы с капиталов, которых он не трогает… Вот ведь эти триста семьдесят пять ливров мне как будто с неба свалились.

Итак, я пойду в кабачок «Нотр-Дам». Хозяин, наверное, поднесет мне стакан доброго испанского вина… Но прежде всего порядок, господин д’Артаньян… Наше время распределяется таким образом: 1. Атос. 2. Кабачок «Нотр-Дам». 3. Фуке. 4. Кольбер. 5. Ужин. 6. Одежда, сапоги, лошадь, снаряжение. 7 и последнее. Сон».

Сообразно с этой программой д’Артаньян прежде всего отправился к графу де Ла Фер, которому рассказал кое-что из вчерашних происшествий. Атос немного беспокоился о причине вызова д’Артаньяна к королю, но с первых же слов своего друга понял, что тревожился напрасно. Понял и то, что Людовик дал д’Артаньяну какое-то важное секретное поручение, и не пробовал даже расспрашивать о нем своего друга. Он только просил его беречь себя и предложил сопровождать его, если это возможно.

– Но, милый друг, я никуда не уезжаю, – сказал д’Артаньян.

– Как не уезжаете? Ведь вы пришли проститься со мной.

– О, я отправляюсь только для совершения одной покупки, – старался вывернуться покрасневший д’Артаньян.

– А, это другое дело. Тогда, вместо того чтобы сказать: «Берегитесь, чтобы вас не убили», – я скажу: «Берегитесь, чтобы вас не надули».

Д’Артаньян понял, что зашел чересчур далеко в своей таинственности, и счел неудобным совершенно умолчать о том, куда он собрался ехать.

– Я думаю съездить в Ман, – сказал он. – Как вы находите этот край?

– Превосходным, мой друг, – отвечал граф, стараясь забыть, что Ман лежит в той же стороне, что и Турень, и поэтому через два дня д’Артаньян мог бы ехать с ним вместе.

– Я еду завтра на рассвете, – прибавил д’Артаньян. – Рауль, хочешь побыть пока со мной?

– Очень, господин д’Артаньян, – отвечал юноша, – если только я не нужен графу.

– Нет, Рауль. Мне сегодня предстоит аудиенция у брата короля.

– Итак, до свидания, дорогой друг, – сказал д’Артаньян, заключая Атоса в объятия.

Атос крепко обнял друга. Мушкетер, оценив его сдержанность, шепнул ему на ухо:

– Государственное дело!

Атос ответил на это лишь многозначительным пожатием руки.

И они расстались.

Взяв Рауля под руку, д’Артаньян направился вместе с ним по улице Сент-Оноре.

– Я поведу тебя к богу Плутосу, – сказал он дорогой молодому человеку. – Приготовься целый день видеть груды золота. Боже мой, как я изменился!

– Что это? Какое множество народа! – заметил Рауль.

– Скажите, сегодня не крестный ход? – спросил д’Артаньян у прохожего.

– Нет, сударь, казнь, – был ответ.

– Как казнь? – изумился мушкетер. – На Гревской площади?

– Да, сударь.

– Черт бы побрал дурака, дающего повесить себя в тот самый день, когда мне нужно получить деньги за наем моего дома! – вскричал д’Артаньян.

– Рауль, видел ли ты когда-нибудь, как вешают преступников?

– Нет, слава богу, еще никогда не приходилось.

– Сразу видна молодость… Эх, если бы ты постоял часовым в траншее, как, бывало, я, когда какой-нибудь шпион… Впрочем, я мелю вздор, извини, Рауль… Да, ты прав, жутко смотреть, как вешают. Скажите, пожалуйста, сударь: когда состоится казнь?

– Кажется, в три часа, сударь, – учтиво ответил прохожий, довольный случаем побеседовать с военными.

– А сейчас только половина второго. Если мы прибавим шагу, Рауль, я успею получить свои триста семьдесят пять ливров, и мы уйдем до прибытия осужденного.

– Осужденных, – поправил прохожий. – Их двое.

– Очень вам признателен, сударь, – сказал д’Артаньян с утонченной вежливостью, которую он приобрел с годами.

И, увлекая за собою Рауля, он поспешно направился к Гревской площади.

Д’Артаньян шел впереди и так ловко работал плечами, локтями и руками, что толпа невольно расступалась под его натиском. Там, где встречалось особенно сильное сопротивление, он пускал в ход рукоятку шпаги, пользуясь ею как рычагом, чтобы разделить самые сплоченные группы. Но делал он это с такой непосредственностью, с такой обворожительной улыбкой, что у пострадавшего слова протеста замирали на устах.

Следуя за своим другом, Рауль старался щадить женщин, взоры которых привлекала его красота, и оказывал решительный отпор мужчинам, чувствовавшим силу его мускулов. Благодаря всему этому оба успешно продвигались вперед в густой толпе. Когда показались виселицы, Рауль с отвращением отвел глаза. Что касается д’Артаньяна, то он почти не заметил их, всецело поглощенный видом своего дома с резным коньком и окнами, полными любопытных.

Он увидел на площади и около домов много отставных мушкетеров, одних с женщинами, других с друзьями, ждавших начала церемонии.

У кабатчика, снимавшего помещение д’Артаньяна, не было отбоя от посетителей, не только заполнявших лавку и другие комнаты, но расположившихся даже во дворе. Трое прислуживавших сбились с ног, подавая всем.

Д’Артаньян, обратив внимание Рауля на такое стечение народа, заметил:

– Ну, теперь у плута не будет отговорок, чтобы не заплатить мне в срок. Посмотри-ка, Рауль, какая здесь компания. Черт возьми, да тут не найдешь себе места!

Д’Артаньяну удалось поймать хозяина за конец фартука.

– Ах, это вы, шевалье? – сказал одуревший от суеты кабатчик. – Ради бога, обождите минутку! Эта сотня сумасшедших готова перевернуть вверх дном мой погреб.

– Черт с ним, с вашим погребом, лишь бы был цел денежный сундук.

– О, не беспокойтесь, сударь, ваши тридцать семь с половиной пистолей отсчитаны и лежат наверху, в моей комнате; но там сидят тридцать молодчиков и приканчивают бочонок портвейна, который я недавно раскупорил для них. Прошу вас, обождите минутку!

– Ну, хорошо, хорошо…

– Я уйду отсюда, – шепнул Рауль Д’Артаньяну. – Это веселье отвратительно.

– Нет, сударь, – возразил Д’Артаньян сурово, – вы должны остаться.

Солдат должен приучать себя ко всяким зрелищам. Характер нужно закалять смолоду, и человек только тогда может быть добрым и великодушным, когда глаз его тверд, а сердце осталось мягким. К тому же, дружок, неужели ты способен оставить меня одного? Это было бы нехорошо… Постой, вон там во дворе есть дерево. Пойдем, сядем в тени. Там легче дышать, чем в этом чаду, насыщенном винными парами.

Расположившись на новом месте, Рауль и Д’Артаньян могли слышать нарастающий ропот толпы и наблюдать за посетителями кабачка, которые сидели за столами или ходили по комнатам.

Дерево, под которым уселся Д’Артаньян вместе с Раулем, совсем скрыло их своей густой листвой; это был развесистый каштан с ветвями, склонившимися почти до самой земли; под ним находился поломанный стол, за который не садился никто из посетителей. В ожидании своих тридцати семи с половиной пистолей Д’Артаньян от нечего делать занялся наблюдениями.

– Господин Д’Артаньян, – заметил Рауль, – вам надо поторопить хозяина. Сейчас привезут осужденных, и тогда начнется такая давка, что мы не сможем выбраться отсюда.

– Верно! – отвечал мушкетер. – Эй, кто-нибудь! Подите сюда!

Но сколько он ни кричал, никто не являлся. Он собирался уже отправиться на розыски хозяина, как вдруг калитка в стене расположенного позади сада отворилась, визжа на ржавых петлях, и во двор вошел щегольски одетый человек со шпагой. Не закрывая калитки, он направился к кабачку, бросив мимоходом на сидевших под деревом быстрый взгляд своих острых глаз.

– Вот как! Между домами есть сообщение, – сказал Д’Артаньян. – Вероятно, это какой-нибудь любопытный, пришедший посмотреть на казнь.

В эту минуту крики и шум в комнатах кабачка вдруг прекратились. Тишина в таких случаях поражает не меньше, чем удвоившийся шум. Д’Артаньяну захотелось узнать причину этого внезапного безмолвия.

Он заметил, что незнакомец в нарядной одежде, войдя в главную залу, обратился к присутствующим с речью; все слушали его с глубоким вниманием. Д’Артаньян мог бы разобрать и слова, если бы их не заглушал гомон уличной толпы. Впрочем, речь скоро закончилась, и все посетители стали небольшими группами покидать залу. Скоро в ней осталось всего шестеро, в их числе был человек со шпагой, который, отведя в сторону хозяина, видимо, старался занять его каким-то разговором, в то время как остальные разводили огонь в очаге, – непонятно для чего, при такой жаре.

– Странно, – сказал д’Артаньян Раулю. – Мне кажется, я знаю этих людей.

– Не находите ли вы, что пахнет дымом? – спросил Рауль.

– Нет, скорее тут пахнет заговором.

Не успел он договорить, как четверо из оставшихся в зале спустились во двор и стали на часах по сторонам калитки, бросая изредка на д’Артаньяна многозначительные взгляды.

– Черт возьми! Тут что-то не так, – шепнул он Раулю. – Тебе не интересно узнать, в чем дело?

– Не особенно, господин д’Артаньян.

– А меня, как старую кумушку, разбирает любопытство. Пройдем-ка наверх, оттуда видна вся площадь.

– Нет, господин д’Артаньян, я не в состоянии равнодушно смотреть на смерть этих несчастных.

– А я, по-твоему, дикарь, что ли? Мы вернемся сюда, когда придет время. Идем же!

Они вошли в дом и поместились у окна, которое все еще было незанятым, что показалось им не менее подозрительным, чем все прочее.

Двое оставшихся в комнате собутыльников, вместо того чтобы смотреть в окно, поддерживали огонь. Увидев д’Артаньяна и его спутника, они пробормотали:

– А, вот и подкрепление!

Д’Артаньян подтолкнул Рауля локтем.

– Да, братцы, подкрепление, – проговорил он. – Славный огонь развели вы тут. Что это вы собираетесь жарить?

Незнакомцы весело расхохотались и вместо ответа подбросили еще дров.

Д’Артаньян не спускал с них глаз.

– Вы, верно, посланы сказать нам, когда начинать? – спросил один из незнакомцев.

– Конечно, – отвечал д’Артаньян, надеясь выведать что-нибудь. – Для чего же я здесь, как не для этого?

– Ну, так становитесь у окна и следите.

Подавив улыбку, д’Артаньян сделал знак Раулю и с удобством расположился у окна.

Глава 14.
ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОЛЬБЕР!

Жуткое зрелище представляла собою Гревская площадь. Сплошное море голов, волнующихся, как колосья в поле. При каждом отдаленном шуме все эти головы приходили в движение, миллионы глаз сверкали: все сильнее бушевал этот живой океан, и волны его, точно волны прилива, бились о сплошную стену стрелков, окружавшую виселицы. Тогда рукоятки алебард опускались на головы и плечи подступавших смельчаков, и рядом с виселицей возникало свободное пространство, а задние ряды внезапным напором оттеснялись к самым перилам набережной Сены.

С высоты окна, из которого открывался вид на площадь, д’Артаньян с тайным удовольствием наблюдал, как находившиеся в толпе мушкетеры и гвардейцы успешно прокладывали себе дорогу, работая кулаками и рукоятками шпаг. Они образовали уже плотную группу человек в пятьдесят. Но не это привлекало внимание д’Артаньяна: вокруг виселиц и вдоль аркады Сен-Жан кипел настоящий живой водоворот. Среди тупых и равнодушных физиономий мелькали люди со смелыми, решительными лицами, которые обменивались друг с другом какими-то таинственными знаками. В одной из наиболее оживленных групп д’Артаньян заметил незнакомца, пришедшего из соседнего сада и державшего речь в кабаке. Теперь он, по-видимому, собирал людей и отдавал им приказания.

– Так и есть, – воскликнул д’Артаньян, – я не ошибся! Я знаю этого человека: это – Менвиль. Что он тут делает, черт побери?

Глухой шум, усиливавшийся с каждым мгновением, отвлек его внимание в другую сторону. Шум этот был вызван появлением осужденных. На углу площади показался шедший впереди отряд стрелков. Гул и говор толпы превратился в оглушительный рев.

Видя, что Рауль побледнел, д’Артаньян ударил его по плечу.

Стоявшие у очага люди, услышав крики, обернулись и спросили, в чем дело.

– Ведут осужденных, – отвечал д’Артаньян.

– Отлично! – сказали оба и принялись еще усерднее разжигать огонь.

Д’Артаньян поглядывал на них с беспокойством. Ему было ясно, что эти люди, разводившие без всякой надобности такой сильный огонь, затеяли что-то недоброе.

Между тем осужденные уже появились на площади.

Перед ними шел палач, а по сторонам по пятидесяти стрелков. Оба были одеты во все черное, – оба бледные, но спокойные.

Д’Артаньян заметил, что они почти на каждом шагу приподнимались на носках и нетерпеливо смотрели через головы толпы.

– Гм! – произнес он. – Как они стремятся поскорее увидеть виселицу.

Рауль отступил назад, не будучи, однако, в состояния совершенно покинуть окно. Ужасные зрелища также обладают притягательной силой.

– Смерть им! Смерть! – кричали пятьдесят тысяч глоток.

– Да, смерть им, смерть! – ревело несколько десятков особенно яростных голосов, точно отвечая толпе.

– Вздернуть их, вздернуть! Да здравствует король! – кричала толпа.

– Король? – пробормотал Д’Артаньян. – Удивительно! Я полагал, что не король, а Кольбер приказал их повесить.

В эту минуту в толпе началась давка; шествие осужденных остановилось.

Люди со смелыми, решительными лицами, которых заметил Д’Артаньян, так поспешно и энергично толкались, протискивались и напирали, что добрались почти до цепи стрелков. Процессия снова тронулась. Вдруг люди, приковавшие к себе внимание д’Артаньяна, с криком «Да здравствует Кольбер! бросились на конвойных, которые тщетно старались от них отбиться. Позади надвигалась толпа.

Поднялся невообразимый шум и сумятица, слышались вопли ужаса, стук сабель, алебард и мушкетные выстрелы. Словом, наступил хаос, в котором Д’Артаньян уже ничего не мог разобрать. Однако вскоре среди этого хаоса начало выясняться какое-то определенное намерение, чья-то воля.

Осужденные оказались вдруг вырванными из цепи конвоя; их потащили к кабачку под вывеской «Нотр-Дам». Увлекавшие их кричали: «Да здравствует Кольбер!» Толпа колебалась, не зная, чью сторону принять: стрелков или зачинщиков драки. Ее смущало то, что кричавшие: «Да здравствует Кольбер!

– принялись также кричать: «Долой виселицы! В огонь их! В огонь! Сжечь живьем этих воров, сжечь кровопийц!»

Эти крики решили дело. Толпа собралась сюда смотреть на казнь, и вдруг у нее явилась возможность совершить казнь самой, а это большой соблазн! Поэтому в одну секунду вся толпа оказалась на стороне бунтарей и тоже стала вопить: «В огонь грабителей! Да здравствует Кольбер!»

– Черт возьми! – вскричал Д’Артаньян. – Дело, кажется, принимает серьезный оборот!

Один из людей, стоявших у очага, подошел к окну с горящей головней.

– Жарко становится! Ну, сигнал дан! – сказал он, обернувшись к товарищу, и вдруг поднес головню к деревянной обшивке стены. Дом был старый и вспыхнул в одно мгновение. Пламя с треском поднялось кверху.

К реву толпы присоединились крики поджигателей. Д’Артаньян, который ничего не заметил, потому что смотрел на площадь, почувствовал, что его душит дым и жжет пламя.

– Э, да вы устроили здесь пожар! – вскричал он, обернувшись. – С ума вы спятили, что ли, голубчики?

Оба незнакомца посмотрели на него с удивлением.

– Да ведь так было приказано, – сказали они.

– Приказано сжечь мой дом?! – загремел Д’Артаньян, вырывая из рук поджигателя головню.

Второй незнакомец поспешил было на помощь товарищу, но Рауль схватил его в охапку и выбросил в окно, в то время как Д’Артаньян спускал первого с лестницы. Рауль сорвал кусок загоревшейся обшивки и швырнул на пол.

Убедившись, что пожара нечего больше опасаться, Д’Артаньян снова подбежал к окну.

Сумятица на площади достигла предела. Вопли «В огонь!», «На костер!», «Да здравствует Кольбер!» – смешивались с криками «На виселицу!», «Да здравствует король!».

Толпа буянов, освободившая осужденных, тащила их к кабаку. Менвиль во главе этой шайки кричал громче всех:

– В огонь! В огонь! Да здравствует Кольбер!

Д’Артаньян начал понимать, что осужденных хотят сжечь живьем, а его дом превратить в костер для этого.

– Стой! – крикнул он, став одной ногой на подоконник и обнажив шпагу.

– Менвиль, что вы тут делаете?

– Дорогу, господин Д’Артаньян! Дорогу! – крикнул тот в ответ.

– В огонь, в огонь воров! Да здравствует Кольбер! – продолжала реветь толпа.

Эти крики наконец вывели д’Артаньяна из себя.

– Черт возьми, что за гнусность! – воскликнул он. – Сжечь живьем людей, приговоренных лишь к повешению!

Перед дверьми толпа зевак, притиснутая к стене, загородила путь Менвилю с его отрядом. Менвиль выбивался из сил.

– Дорогу, дорогу! – кричал он, угрожая пистолетом.

– Сжечь их! Сжечь! – ревела толпа. – В кабаке разведен костер. Сожжем воров вместе с кабаком!

Не оставалось больше сомнения: дом д’Артаньяна был избран для зверской расправы с осужденными.

Д’Артаньян припомнил старый боевой клич, всегда оказывавший свое действие, и крикнул громовым голосом, способным заглушить пушечную пальбу, рев моря – и вой бури:

– Ко мне, мушкетеры!

Ухватившись рукой за косяк, он прыгнул в самую середину толпы, которая в испуге шарахнулась от дома.

В один миг Рауль также очутился внизу. Оба обнажили шпаги. Мушкетеры, столпившиеся на площади, услышали призыв и, обернувшись, узнали д’Артаньяна.

– Наш капитан! Капитан! – закричали они в один голос.

Толпа расступилась под их дружным натиском, как расступаются волны перед кораблем. В этот момент Д’Артаньян и Менвиль очутились лицом к лицу.

– Дорогу, дорогу! – кричал Менвиль, видя, что до двери осталось каких-нибудь два шага.

– Стой! – отвечал Д’Артаньян.

– Погоди же! – крикнул Менвиль, целясь в него в упор.

Но прежде чем грянул выстрел, Д’Артаньян шпагой толкнул руку Менвиля и затем проткнул ему бок.

– Говорил я, чтобы ты вел себя смирно, – заметил д’Артаньян Менвилю, свалившемуся к его ногам.

– Дорогу, дорогу! – продолжали кричать товарищи Менвиля, которые пришли было в замешательство, но ободрились, увидев, что у них всего двое противников.

Однако эти двое оказались настоящими сторукими гигантами. Шпаги в их руках сверкали, точно огненный меч архангела: с каждым взмахом на землю падал человек.

– За короля! – кричал Д’Артаньян.

– За короля! – вторил ему Рауль.

Вскоре этот клич подхватили мушкетеры, присоединившиеся к д’Артаньяну.

Между тем стрелки после временного замешательства пришли в себя и ударили по бунтовщикам с тыла, сбивая и опрокидывая все на пути.

Толпа, видя сверкающие сабли и льющуюся кровь, шарахнулась назад, увеличивая давку.

Послышались крики о пощаде, вопли отчаяния: то были последние возгласы побежденных. Осужденные снова попали в руки стрелков.

Д’Артаньян, приблизившись к ним и видя, что они бледны и полумертвы от ужаса, сказал:

– Успокойтесь, бедняги, вы не подвергнетесь ужасной казни, которой угрожают вам эти негодяи. Король присудил вас к повешению, и вы будете только повешены… Пусть их повесят.

В кабачке водворилась полная тишина. За отсутствием воды огонь был залит двумя бочками вина. Заговорщики убежали через сад. Стрелки потащили осужденных к виселице.

С этой минуты дело быстро пошло вперед. Палач спешил кончить с казнью и, не заботясь о соблюдении всех формальностей, в одну минуту вздернул на виселицу обоих несчастных.

Д’Артаньяна обступили со всех сторон, осыпая поздравлениями. Он отер пот со лба, кровь со шпаги и пожал плечами, глядя, как Менвиль корчится в судорогах.

Рауль отвел глаза от тяжелого зрелища, а Д’Артаньян, указав мушкетерам на виселицы с казненными, проговорил:

– Бедняги! Надеюсь, они умерли, благословляя меня, что я избавил их от костра.

Эти слова долетели до Менвиля в ту минуту, когда он сам испускал последний вздох. Мрачная улыбка мелькнула на его губах; он хотел что-то сказать, но это усилие стоило ему жизни. Он скончался.

– О, как все это ужасно! – произнес Рауль. – Уйдемте отсюда, господин Д’Артаньян.

– Ты не ранен? – спросил его мушкетер.

– Нет, не беспокойтесь.

– Экий храбрец! У тебя голова отца, а руки Портоса. Эх, если бы Портос был здесь, ему было бы на что полюбоваться! Куда он мог запропаститься, черт побери! – пробормотал д’Артаньян.

– Пойдемте же, господин д’Артаньян, – настаивал Рауль.

– Одну минуту, мой друг. Я сейчас получу свои тридцать семь с половиной пистолей и затем буду к твоим услугам… Дом действительно доходный, – прибавил он, направляясь к кабаку, – но я предпочел бы иметь что-нибудь поспокойнее и в другой части города.

Глава 15.
О ТОМ, КАК БРИЛЬЯНТ Д’ЭМЕРИ ПОПАЛ В РУКИ Д’АРТАНЬЯНА

Пока на Гревской площади разыгрывалась вышеописанная кровавая сцена, несколько заговорщиков собрались у калитки, которая вела в соседний сад.

Вложив свои шпаги в ножны, они помогли одному из товарищей сесть на ожидавшую в саду лошадь, а потом, точно спугнутая стая птиц, разлетелись в разные стороны: кто перелез через забор, кто проскользнул в калитку.

Всадник вонзил шпоры в бока лошади с такой силой, что она чуть не перепрыгнула через стену; как молния, пронесся он через площадь Бодуайе, затем по улицам, опрокидывая и давя встречных. Через десять минут он очутился перед дверью главного казначейства, дыша так же тяжело, как и его конь.

Услышав стук копыт по мостовой, аббат Фуке поспешил к окну и, высунувшись, крикнул всаднику, еще не успевшему соскочить с лошади:

– Ну что, Даникан?

– Все кончено, – отвечал тот.

– Они спасены?

– Нет, напротив, повешены.

– Повешены! – повторил аббат, побледнев.

Внезапно отворилась боковая дверь, и в комнату вошел министр Фуке с бледным, искаженным от горя и гнева лицом. Остановившись на пороге, он прислушивался к разговору, который велся через окно.

– Негодяи! – вскричал аббат. – Так-то вы дрались!

– Мы дрались, как львы.

– Вернее, как трусливые псы!

– Сударь…

– Сто хорошо вооруженных бойцов стоят десяти тысяч стрелков, захваченных врасплох. Где Менвиль, этот хвастунишка, уверявший, что он или победит, или умрет?

– Он сдержал слово, господин аббат: он мертв.

– Мертв? Кто его убил?

– Какой-то демон в образе человека, гигант, у которого словно десять огненных мечей в руках. В одну минуту он потушил огонь, усмирил бунт и вызвал из-под земли сотню мушкетеров.

Фуке поднял голову, на лбу у него выступил пот.

– О, Лиодо! О, д’Эмери! – прошептал он. – Они умерли, и я обесчещен!

Аббат обернулся и, увидев брата в таком подавленном состоянии, сказал ему:

– Полно, не следует так убиваться, сударь. Это судьба! Раз не получилось, как мы хотели, значит, бог…

– Молчите, аббат, молчите! – воскликнул Фуке. – Ваши утешения – богохульство… Прикажите лучше этому человеку войти и рассказать, как совершилось это ужасное дело.

– Но, брат мой…

– Повинуйтесь, сударь!

Аббат сделал Даникану знак, и через минуту на лестнице послышались его шаги.

В это время за спиной Фуке появился Гурвиль. Приложив палец к губам, он старался удержать министра от слишком бурного проявления отчаяния.

Фуке, раздавленный горем, старался сохранить спокойствие.

В комнату вошел Даникан.

– Докладывайте, – обратился к нему Гурвиль.

– Сударь, – начал гонец, – нам было дано приказание похитить осужденных и кричать при этом: «Да здравствует Кольбер!»

– Похитить, чтобы сжечь их живьем, не так ли, аббат? – прервал Гурвиль.

– Да, таков был приказ, данный Менвилю, который понимал, что он означает. Но Менвиль убит.

Это известие скорее успокоило, чем опечалило Гурвиля.

– Чтобы сжечь их живьем? – повторил гонец, как будто сомневаясь в возможности подобного приказания, хотя сам участвовал в его исполнении.

– Ну, конечно, чтобы сжечь живьем! – грубо оборвал его аббат.

– Так, так, сударь, – сказал тот, стараясь по выражению лиц своих собеседников разгадать, в каком духе вести рассказ.

– Ну, рассказывайте же, – повторил Гурвиль.

– Осужденных, – продолжал Даникан, – привели на Гревскую площадь; тут народ как с цепи сорвался и стал кричать, чтобы их сожгли живьем, а не повесили.

– Народ имел на то свои основания, – заметил аббат. – Продолжайте.

– Стрелков было оттеснили; в доме, который должен был служить костром для осужденных, вспыхнул пожар, но тут, откуда ни возьмись, тот сумасшедший, тот дьявол, тот гигант, о котором я говорил, – он оказался хозяином этого самого дома, – с помощью еще какого-то молодого человека выбросил из окна поджигателей, кликнул из толпы мушкетеров, выпрыгнул сам из окна на площадь и принялся так работать шпагой, что стрелки взяли верх, Менвиль пал на месте, осужденных отбили и в три минуты казнили.

Несмотря на свое самообладание, Фуке не мог сдержать глухого стона.

– А как зовут хозяина этого дома? – спросил аббат.

– Не знаю, я его не видал; я все время оставался на страже в саду и знаю обо всем с чужих слов. Мне было приказано, как только все будет кончено, скакать к вам, чтобы рассказать, как было дело. И вот я здесь.

– Хорошо, больше нам ничего не нужно от вас, – сказал аббат, все более и более падавший духом при мысли, что он сейчас останется с глазу на глаз с братом.

– Вот вам двадцать пистолей, – сказал Гурвиль. – Ступайте и старайтесь впредь так же, как в этот раз, защищать подлинные интересы короля…

– Слушаю, сударь, – сказал гонец, кланяясь и пряча деньги в карманы.

Не успел он выйти из комнаты, как Фуке очутился между аббатом и Гурвилем.

Оба одновременно раскрыли рот, чтобы заговорить.

– Нет, не оправдывайтесь, – вскричал Фуке, – и не сваливайте вину на других! Если бы я был истинным другом д’Эмери и Лиодо, я никому не доверил бы заботы об их спасении. Виноват я один, и лишь я должен сносить все упреки и угрызения совести. Оставьте меня, аббат.

– Но, надеюсь, вы не помешаете мне разыскать негодяя, который, в угоду Кольберу, расстроил весь наш превосходно задуманный план? Благое дело – любить своих друзей, но не дурно, мне кажется, и преследовать врагов.

– Довольно, аббат, уйдите, прошу вас, и не являйтесь до новых приказаний. Я считаю, что мы должны вести себя крайне осторожно. У вас перед глазами ужасный пример. Господа, я запрещаю вам обоим всякие насилия.

– Никакие запрещения, – проворчал аббат, – не могут помешать мне отомстить врагу за оскорбление нашей фамильной чести.

– А я, – произнес Фуке тоном, не терпящим возражений, – при малейшем нарушении моей воли немедленно брошу вас в Бастилию. Примите это к сведению, аббат.

Аббат поклонился, покраснев.

Фуке сделал знак Гурвилю следовать за ним и направился к своему кабинету. Но в эту минуту, лакей громко доложил:

– Господин д’Артаньян.

– Это кто такой? – небрежно спросил министр у Гурвиля.

– Отставной лейтенант мушкетеров его величества, – тем же тоном ответил Гурвиль.

Не придав значения словам Гурвиля, Фуке двинулся дальше.

– Виноват, монсеньер, – сказал Гурвиль. – Я полагаю, что этот мушкетер, оставивший королевскую службу, пришел за получением пенсии.

– Черт с ним! – возразил министр. – Он явился совсем не вовремя.

– Позвольте, монсеньер, передать ему ваш отказ: я с ним знаком. Это такой человек, в лице которого нам при нынешних обстоятельствах лучше иметь не врага, а друга.

– Передавайте что хотите, – сказал Фуке.

– Передайте ему, – произнес аббат со злобой, присущей служителям церкви, – что денег нет, особенно для мушкетеров.

Но не успел он вымолвить эти слова, как полуоткрытая дверь распахнулась, и в комнату вошел д’Артаньян.

– О господин Фуке, я наперед знал, что для мушкетеров у вас нет денег. Я шел сюда с тем, чтобы получить не деньги, а отказ. Считаю, что уже получил его, благодарю и желаю вам всего доброго. Пойду теперь за деньгами к господину Кольберу.

И, довольно небрежно поклонившись, он вышел.

– Гурвиль, верните этого человека, – приказал Фуке.

Гурвиль догнал д’Артаньяна на лестнице. Услыхав за спиною шаги, д’Артаньян обернулся и узнал Гурвиля.

– Хороши порядки, сударь, у ваших господ финансистов, – сказал мушкетер. – Я прихожу к господину Фуке получить сумму, назначенную мне его величеством, а он встречает меня так, словно я нищий, явившийся просить милостыню, или жулик, готовый стянуть что-нибудь из серебра.

– Но вы, кажется, произнесли имя Кольбера, дорогой господин д’Артаньян? Вы сказали, что идете к нему?

– Да, я иду к нему, хотя бы для того, чтобы получить сведения о людях, которые поджигают чужие дома, крича: «Да здравствует Кольбер!»

Гурвиль насторожился.

– Ах, вы намекаете на то, что произошло на Гревской площади?

– Ну конечно.

– Но разве эти события как-нибудь коснулись вас?

– Кольбер превращает мой дом в костер, и это, по-вашему, не касается меня!

– Ваш дом… Ваш дом хотели сжечь?

– Ну да.

– Значит, это вы владелец кабачка под вывеской «Нотр-Дам»?

– Да, я стал им с неделю тому назад.

– Уж не вы ли тот отважный военный, который рассеял бунтовщиков, собиравшихся сжечь живьем осужденных?

– Поставьте себя на мое место, господин Гурвиль. Я – военный и в то же время домовладелец. Как военный, я должен содействовать исполнению приказа короля, как собственник – охранять свой дом от огня. Я и выполнил разом обе обязанности, отдав господ Лиодо и д’Эмери в руки стрелков.

– Так это вы выбросили кого-то из окна?

– Да, я, – скромно отвечал д’Артаньян.

– И убили Менвиля!

– Пришлось, к сожалению, – заявил мушкетер с поклоном, точно принимая поздравления.

– Словом, это вы были причиной того, что осужденные повешены?

– Да, вместо того чтобы быть заживо сожженными. И я горжусь этим, сударь. Я избавил этих несчастных от ужаснейших мучений. Понимаете ли, господин Гурвиль, их хотели сжечь заживо! Ведь это превосходит всякое воображение.

– Не стану вас больше задерживать, господин д’Артаньян, – сказал Гурвиль, желая избавить министра от встречи с человеком, нанесшим ему такой тяжелый удар.

– Нет, нет, – вмешался Фуке, стоявший все время за дверью и слышавший весь разговор. – Напротив, прошу вас войти, господин д’Артаньян.

– Простите, господин министр, – заговорил д’Артаньян, – но мне время дорого. Я должен еще побывать у господина Кольбера, чтобы переговорить с ним и получить следуемые мне деньги.

– Вы можете получить их здесь, сударь, – сказал Фуке.

Д’Артаньян с удивлением взглянул на министра.

– Вам дали здесь необдуманный ответ, я слыхал его, – продолжал Фуке.

– А между тем человек ваших достоинств должен быть известен всем.

Д’Артаньян поклонился.

– У вас есть ордер? – спросил Фуке.

– Да, господин министр.

– Я сам выдам вам деньги. Пройдите со мною.

Сделав Гурвилю и аббату знак остаться в комнате, он увел д’Артаньяна в свой кабинет.

– Сколько вам следует получить, сударь? – спросил он.

– Что-то вроде пяти тысяч ливров, монсеньер.

– Это, вероятно, оставшееся за казною жалованье?

– Нет, это жалованье за четверть года вперед.

– Вы получаете за четверть года пять тысяч ливров? – спросил министр, внимательно всматриваясь в мушкетера. – Значит, король назначил вам двадцать тысяч ливров в год?

– Да, монсеньер, я получаю в год двадцать тысяч ливров. Вы находите, что это слишком много?

– Я? – с горькой улыбкой возразил Фуке. – Если б я умел распознавать людей, если б во мне было побольше осторожности и рассудительности вместо легкомыслия я ветрености, – словом, если бы я, подобно иным людям, умел устраивать свою жизнь, вы получали бы не двадцать, а сто тысяч ливров в год и служили бы не королю, а мне.

Д’Артаньян слегка покраснел. В похвалах, в самом тоне льстеца всегда заключается тонкий яд, действующий даже на самых сильных духом людей.

Министр выдвинул ящик стола, достал четыре свертка монет и положил их перед мушкетером.

Гасконец развернул один из них.

– Здесь золото, – сказал он.

– Да, оно меньше обременит вас, сударь.

– Но ведь в этих свертках двадцать тысяч ливров, монсеньер, а мне нужно только пять.

– Я хочу избавить вас от труда являться в главное казначейство четыре раза в год.

– Монсеньер, вы подавляете меня своей любезностью.

– Я только исполняю свой долг, шевалье. Надеюсь, вы не сохраните дурного чувства ко мне под влиянием необдуманных слов моего брата. Это человек с очень вспыльчивым, своенравным характером.

– Монсеньер, – возразил д’Артаньян, – поверьте, меня огорчают только ваши извинения.

– Так я не буду больше извиняться, попрошу вас только оказать мне любезность.

– Любезность? О, монсеньер!

Фуке снял с пальца брильянтовый перстень, стоимостью, по крайней мере, в тысячу пистолей.

– Сударь, – обратился он к д’Артаньяну, – этот брильянт был подарен мне другом детства, человеком, которому вы оказали огромную услугу.

Голос его заметно дрогнул.

– Услугу? – с удивлением произнес д’Артаньян. – Я оказал услугу одному из ваших друзей?

– Да, и вы не могли еще позабыть о ней, так как сделали это не далее как сегодня.

– Как же звали вашего друга?

– Д’Эмери.

– Но ведь это один из казненных!

– Да, одна из жертв… Итак, господин д’Артаньян, в память услуги, оказанной вами Д’Эмери, прошу принять от меня этот перстень. Сделайте это из чувства расположения ко мне.

– Но, монсеньер…

– Примите, примите его, прошу вас. Сегодня у меня день глубокой печали… Позже, быть может, вы все узнаете. Сегодня я потерял друга и стараюсь найти нового.

– Но, господин Фуке…

– Прощайте, господин д’Артаньян, или, лучше сказать, до свиданья! воскликнул Фуке, чувствуя, что его сердце разрывается от скорби.

С этими словами министр вышел из кабинета, оставив д’Артаньяна с двадцатью тысячами ливров и с перстнем в руке.

– Гм! – в мрачном раздумье произнес мушкетер. – Ничего не могу понять… Одно могу сказать: это благородный человек… Пойду-ка теперь к Кольберу… Может быть, он объяснит мне что-нибудь.

И он направился к выходу.