Улица младшего сына. Лев Кассиль Макс Поляновский

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

Глава XIV «Глаза и уши»

Пинь!.. там!.. пом!.. пинь!.. пом!.. тень!..

Володя проснулся в обычной темноте от странного звука, которого он никогда еще не слышал в каменоломнях. За пять недель, проведенных под землей. Володя научился распознавать любой звук, возникавший в подземных коридорах каменоломен. Звуки делились на добрые и злые. Они доносились из глубин непроглядной тьмы. Глаза здесь были беспомощны, но привычное ухо улавливало все, что нужно было знать партизану. И Володя уже мог безошибочно узнавать не только по голосу, но и по походке любого из своих начальников. Вот, уверенно шагая в полной темноте, чтобы зря не тратить карбида в фонаре, прошел в боковую штольню Владимир Андреевич Жученков. Старый шахтер, он и под землей чувствовал себя нисколько не хуже, чем на земле. Володя узнал его по особому пошлепыванию: Жученков на ходу ладонью касался каменных стен, где каждый выступ, каждая неровность были ему хорошо знакомы. Медленно и увесисто ступая, прошагал в подземную пещеру, где помещался штаб отряда, комиссар Иван Захарович Котло. А вот это по-строевому четкий, прочный и в то же время удивительно легкий шаг политрука Георгия Ивановича Корнилова. Володя мог бы среди тысячи шагов различить поступь своего боевого наставника, к которому он страстно привязался.

Потом Володя услышал, как прошли в штаб еще несколько партизан, и каждого из них узнал в темноте.

Должно быть, командир отряда Семен Михайлович Лазарев собрал к себе в штаб всех командиров для совещания.

Где-то внизу, на третьем горизонте каменоломен, уже раздавались глухие выстрелы. Звук сперва быстро доходил до Володи через толщу камня-ракушечника, а потом несколько раз повторялся эхом, бродя и затихая в коридорах подземелья. Там, на глубине каменоломен, партизаны вели учебную стрельбу в подземном тире. Все это были звуки добрые, успокоительные, свои. Ухо привыкло к ним, механически отмечало в сознании услышанное, и они не вызывали тревоги.

Но Володя знал и другие звуки: они мгновенно насыщали душную тьму каменоломен острой тревогой. Володя хорошо запомнил треск автоматов, бесконечно Повторенные подземным эхом раскаты взрывов, рокочущий грохот обвалов. От них, казалось, окружавшая партизан подземная тьма внезапно твердеет, сама становится сплошным черным камнем, который все раздавит, все задушит и сплющит.

Так было недели две назад, во время памятного боя, когда немцы пытались ворваться в каменоломни. И все эти недели в каменоломнях — и в штабе, и в столовке, и засыпая на узких, вырезанных из камня-ракушечника топчанах-лежанках — люди оплакивали Ивана Гавриловича Шустова, тихо поминали Пантелея Москаленко и томились горькой тревогой за него.

Да, это был тяжелый бой! Дорого далась партизанам победа. Погиб бесстрашный Шустов. Подорвался сам, упав с гранатой, Ваня Сергеев, лейтенант, комсомолец, белокурый, складный, веселый человек. Он лежал теперь в госпитальном отсеке каменоломен. Володя слышал его стоны в темноте, тихонько подбирался к слабо освещенной койке, подолгу молча смотрел в осунувшееся лицо, которое становилось все менее и менее знакомым. И казалось, что черты Ваниного лица медленно растворяются в тяжелой, глухой темноте.

Уже второй месяц держалась подземная крепость. Никто не знал, сколько еще предстоит выдерживать эту немыслимую осаду. Положение партизан с каждым днем становилось все более гибельным. Они были теперь полностью замурованы в камне — в сущности, заживо погребены. Все выходы из штолен и шурфов на поверхность немцы заминировали. Каждую лазейку, всякую мало-мальски подозрительную расщелину гитлеровцы залили сверху бетоном или зацементировали. Присутствие невидимых партизан под землей не давало покоя гитлеровцам, жгло им пятки. И фашисты решили задушить камнем законных хозяев захваченной земли, ушедших в недра ее, но не сдавшихся.

Все труднее и труднее становилось дышать под землей, куда теперь почти не было доступа свежему воздуху. Изводила палящая жажда, и неизвестно было, на что еще пустится враг, раздраженный упорством партизан.

Надо было непременно разведать, что творится на поверхности. Был один небольшой, очень далекий выход, которого как будто не заметил враг. Зная, что всех мужчин, появляющихся вблизи каменоломен, гитлеровцы без предупреждения расстреливают на месте или, в лучшем случае, арестовывают, командование отряда решило попытаться отправить в разведку кого-нибудь из девушек. Сначала подумывали, не послать ли пионеров, показавших себя отличными разведчиками, но комиссар запротестовал, считая, что еще раз решиться на это можно только в случав самой крайней необходимости. Нина Ковалева и Надя Шульгина, явившись в штаб по вызову командира, с полной готовностью вызвались идти наверх в любую минуту. Девушки, очень сдружившиеся под землей, где они совместно работали в санчасти, просили послать их вместе. Их подготовили как надо и сделали попытку выпустить наверх через тот ход, который оставался еще как будто свободным. Но едва разведчицы приблизились к поверхности, как гитлеровцы подняли тревогу: должно быть, они через звукоулавливатель услышали что-то. Девушки едва успели соскользнуть вниз и укрыться в камнях, как наверху раздались взрывы гранат, зачастили автоматы. Должно быть, гитлеровцы оставили этот лаз незакрытым нарочно.

Обе девушка были в отчаянии, что им не удалось выполнить задание. Они проплакали весь вечер, и сам комиссар ходил утешать их…

Пинь!.. там!.. пом!.. тень!..

Проснувшись от этого непонятного, ни разу еще не слышанного под землей, как будто птичьего звука, Володя сразу почувствовал, что лютая жажда, которая долго не давала ему заснуть, стала сейчас еще более жгучей. Все пересохло у него во рту. Першило в горле, скрипела на зубах копоть. Повернувшись на своем каменном топчане лицом к стене, Володя стал языком жадно слизывать налет сырости, выступивший на ракушечнике. Этому пришлось научиться за последнюю неделю. Когда мучительная сухость во рту немного прошла, Володя опять прислушался. Пинь!.. тинь!.. пом!.. пинь!.. Что бы это было? Володя легонько ткнул в бок спавшего рядом Ваню Гриценко:

— Эй, слушай!

— Ну чего тебе? — Ваня заворочался в темноте и чихнул от копоти.

— Тише ты! Очнись да послушай.

Ваня сел на лежанке. Из разных концов каменоломен — и где-то совсем рядом, и в отдалении, то звонко, то еле слышно — что-то тенькало разноголосо, настойчиво и аккуратно: тинь!.. пинь!.. пень!.. Мальчики затаили дыхание.

… Между тем в штабе подземной крепости, устроенном в специально вырубленной широкой штольне, комиссар Иван Захарович Котло заканчивал свое сообщение.

— Делаем выводы, товарищи, — медленно, неспешно говорил он, вкладывая какой-то особый, увесистый смысл в свои прочные слова, — по данным нашей подземной разведки, мы окончательно замурованы. Связь с внешним миром потеряна, а она нам необходима. Совершенно необходима. Мы тут не укрываемся. Мы сюда спустились не для того, чтобы отсиживаться. Мы здесь для того, чтобы воевать. Это — основное. Кроме того, Сергеев здесь погибнет. Ему необходима срочная операция, иначе парню конец. И это вопрос буквально дней. Не более. Возможно, потребуется установить связь с партизанским отрядом в Аджи-Мушкайских каменоломнях. Словом, надо наверх. На сегодня мы имеем пока один лаз. Подчеркиваю, только один: в секторе «Киев». Немцы его не заметили. Я сегодня с Семеном Михайловичем подбирался туда. Взрослому не пробраться… А как ты считаешь, Георгий Иванович? — обратился Котло к Корнилову. — Пионеры твои…

Он замолчал, испытующе посмотрел на Корнилова и, хмурясь, отвел взор.

Каждый раз, когда обстановка складывалась так, что партизаны были вынуждены посылать на разведку ребят, комиссар страдал и смущался, не будучи в силах скрыть этого.

— Да им только заикнись, Иван Захарович, — поспешил ответить, заметив состояние комиссара, Корнилов. — Этот Вовчик уже неделю пристает ко мне, чтобы его наверх отрядили. Да, откровенно говоря, не хотелось бы без особой надобности.

— Да кому охота без особой на то надобности в такой риск ребятишек пускать! Но что поделаешь! Иного выхода я не вижу.

— Ничего не остается другого, — произнес командир отряда, — придется, товарищ Корнилов, твоих питомцев еще раз попросить.

— «Попросить»! — усмехнулся Корнилов. — Надо их просить, чертенят! Их только пусти.

… А юные разведчики, о которых шла речь в штабе, в этот момент уже сползли со своих лежанок и бесшумно подбирались к месту, откуда доносилось загадочное теньканье. Они сперва собрались поднять тревогу, потому что был приказ немедленно доводить до сведения командования о каждом лучике света, о каждом отблеске, о каждом звуке, возникающем без ясной причины в подземелье. Но чтобы не попасть в смешное положение (а этого Володя и Ваня боялись гораздо больше, чем фашистских пуль), мальчики решили сперва сами разведать, в чем тут дело. Не зажигая фонаря, они проникли в штрек, где теньканье раздавалось особенно громко. Сейчас оно несколько изменилось. Уже не «пинь-пом-пум», а по-другому тенькало в штольне: клям!.. плям!.. клек!..

Вдруг из-за угла бокового каменного коридора блеснул показавшийся чрезвычайно ярким свет. Мальчики от неожиданности зажмурились и тотчас же услышали над собой голос дяди Яши Манто:

— Эй вы, водолазы, куда? Давай задний ход!

— Дядя Яша, — зашептал Володя, кинувшись к повару, — тише ты! Слышишь? Тукает чего-то…

— Водичка, дорогой, тукает, вода! С чистой водичкой вас! Наше вам с капелькой! — Какая вода?

— А-а, теперь вопрос, какая вода. С неба вода. Сперва была, конечно, как вас в школе учили, в виде известного снега, ну, а теперь, по всей видимости, наверху оттепель наступила. Вы вот себе спите да разные красивые, интересные сны разглядываете, а дядя Яша не спит, не дремлет. Он бодрствует. У дяди Яши один глаз всегда на дежурстве, одно ухо на вахте. Вот и услышал, что капать стало, И везде здесь котелки подвесил. Пока вы последний сон доглядывали, я уже полтора ведра накопил. Будет вам сегодня жареная водичка — чай с сахаром. Отважным разведчикам, конечно, без очереди и по две порции. Роскошная жизнь!

Дядя Яша поднял высоко фонарь. Подняв голову, мальчики увидели под каменным сводом развешанные там и здесь котелки, склянки, пустые банки из-под консервов. В них чирикала благодатная певучая капель. Тинь!.. тинь!.. клек!.. плюм!.. — тенькали, пели, звенели банки. И, сняв из-под свода самый большой котелок, дядя Яша протянул его мальчикам:

— Нате, хлопчики, пейте на здоровьичко. Но едва Володя и Ваня, стукнувшись головами, припали — висок к виску — изжаждавшимися губами к влажному, холодному краю котелка, со стороны штаба послышалось:

— Дубинину Владимиру, Гриценко Ивану — живо явиться в штаб!

Жадно хлебнув напоследок, сколько можно было втянуть за один глоток, мальчики помчались к штабу:

— Есть явиться! У входа в штаб стоял политрук Корнилов с фонарем в руке. Он посветил им в лица мальчиков.

— Ну, разведка, — сказал он, — ну, Глаза и Уши, есть разговор.

Их теперь уже часто так звали — «Глаза и Уши». Пошло это с того самого дня, когда политрук Корнилов объяснял ребятам обязанности разведчиков: «Разведка — это глаза и уши армии». А в тот день произошли как раз кое-какие неприятности в камбузе, где юные разведчики стянули с противня у Акилины Яковлевны сладкие пончики. Володя, как всегда, не стал отнекиваться и оправдываться, а честно заявил, что это он взял без спросу пончики, потому что считал себя вправе брать их. «Да кто же вы такие, чтоб раньше всех пончики хватать?» — негодовала тетя Киля. «Кто мы такие? — переспросил ее Володя. — Мы… — он ткнул себя пальцем в грудь и кивнул в сторону Вани Гриценко, — мы глаза и уши. Вот кто мы». С тех пор большеглазого, пытливого, зоркого Володю и внимательного, самую малость лопоухого Ваню Гриценко стали величать «Глаза и Уши».

«Глаза и Уши», подтянувшись и одернув куртки, как того требовала партизанская служба, предстали перед штабом отряда. Командир подробно объяснил им задание: надо снова выбраться на поверхность, прошмыгнуть незамеченными мимо немецких часовых и во что бы то ни стало повидаться в Старом Карантине с Михаилом Евграфовичем Ланкиным, узнать подробно, что творится на поверхности и нет ли каких-нибудь сведений от аджи-мушкайских партизан.

— Адрес явки помните? — спросил Лазарев.

— С закрытыми глазами найдем, — отвечал Ваня Гриценко.

— Ну и хорошо, — как всегда, медленно и негромко произнес комиссар Котло. — Только вот что… Ты там, Володя, Ланкина насчет овса уж не слишком пытай.

Тут все засмеялись.

— Повторить задание! — приказал комиссар. Володя выпрямился, как в строю, и скороговоркой отчеканил:

— Выйти на поверхность через лаз в секторе «Киев», оставаясь незамеченными, проникнуть в поселок, во что бы то ни стало явиться к товарищу Ланкину, получить сведения, сообщить положение, выйти из поселка до наступления комендантского часа, когда будет темно, вернуться к лазу, насчет овса Ланкина не пытать!

— Все понятно?

— Все, — отвечал командир группы юных разведчиков.

— Вопросы имеются?

— Вопросов не имеется.

— Ну, — сказал командир, — в таком разе снимайте свою артиллерию.

Вздохнув, мальчики сняли с себя через голову ремни, на которых у них висели обрезы. Каждый раз жалко было расставаться с оружием, но Володя и Ваня знали, что выход с ним на поверхность невозможен. Сдав командиру оружие, мальчики расстегнули свои куртки и сняли повязанные прямо на теле красные пионерские галстуки. Все встали. Комиссар бережно принял галстуки, закоптелые, помятые, теплые, расправил их, аккуратно сложил, вместе с обрезами положил в шкаф, стоявший в штабе, и запер его на ключ.

— Провожать вас до лаза, ждать вас там и, в случае чего, страховать ваше возвращение назначаю товарищей Корнилова, Любкина и Важенина… Георгий Иванович, — обратился он к Корнилову, — пусть разведчиков покормят как следует. Скажите там Манто, чтобы не скупился. И пусть их Акилина Яковлевна хоть немножко отмоет, а то ведь на них глядеть и тут страшно — до того чумазые, а уж на свет божий появятся, так фрицы сразу сообразят, что они прямо из преисподней.

Через полчаса, растертые докрасна мощными руками Акилины Яковлевны, щедро накормленные ею и дядей Яшей, оба юных разведчика явились к политруку Корнилову. По дороге им попалось несколько партизан. Каждый подходил к ним и говорил что-нибудь ласковое, уважительное, ободряющее, вроде: «Ну, мол, ходи веселей, ребятки! Гляньте там за нас, как птички летают…» Или: «Э-гей, хлопцы, счастливо вам! Ни пуха ни пера. Выручайте, дорогие!» — и так далее. Всем хотелось сказать на прощание мальчикам что-нибудь значительное и душевное, но застенчивы были в, таких делах грозные партизаны старокарантинского подземелья: не находили они нужных слов и только кряхтели, покашливая, да по-отечески трепали маленьких разведчиков по плечу. А политрук Георгий Иванович Корнилов, как всегда перед разведкой, велел мальчикам присесть и сам тоже сел возле них на тумбу, выпиленную из камня.

— Ну вот, сели напоследок, — проговорил он. — Давайте, ребятки, еще раз хорошенько все сообразим. Задание вы знаете. Повторять не буду. Хочу сказать только вот что: командование на вас крепко надеется, все партизаны на вас надеются. С нашим положением вы знакомы. Говорить много не приходится… Знаю, что задание выполните, потому что вы наши…

— …глаза и уши, — успел вставить Ваня Гриценко.

— Нет, ребятки, этого мало. Конечно, мы рассчитываем и на ваши глаза и на ваши уши. Но главная наша надежда на ваше сердце. Глаза без души слепы, уши без сердца глухи. А сердце у вас, ребята, верное, пионерское сердце. Оно не подведет. Вот на него мы — и надеемся. Ну, галстуки по военной необходимости вы тут оставите, а свое звание, свою честь пионерскую, долг свой перед народом вы берете с собой. Ясно я говорю?

— Ясно, — тихо отвечал Володя. Огромные глаза его золотисто блеснули в тусклом свете лампешки, висевшей под потолком, и он с суровой задумчивостью спросил у политрука: — Дядя Гора, у меня вопрос. Можно? Я считаю, что это ведь задание особое, да?

— Да, если хотите, особое, — сказал Корнилов.

— Это партийное задание, да? — допытывался Володя.

— А как ты думаешь? Все, что мы тут сейчас делаем, — это партийное задание.

— А если кто беспартийный, тогда как же? — спросил Ваня Гриценко.

— Ну и что ж, что беспартийный, — объяснил политрук. — Раз он тут с нами и честно, как подобает советскому нашему человеку, действует: из-под земли гансам грозит, партизанит как надо, выполняет задание партии, страну нашу защищает — значит, и он выполняет с нами долг коммуниста.

— Вот видишь, Ваня, и я тоже всегда так считаю, — заторопился Володя. — Вот, например, у нас, я считаю, вся семья партийная. Сестра Валентина комсомолка уже — значит, помощница партии. Я пионер — выходит, младший сын партии. Верно? Правда, вот мама еще у нас отчасти беспартийная осталась, но она давно живет под нашим влиянием. Все равно тоже такая, как и мы все…

И вспомнилась Володе мать. С каждым днем тревога за нее становилась острее. Он замолчал, задумался. Как ей живется там, наверху, в поселке, захваченном немцами? Хоть бы повидать ее одним глазком, хоть издали, хоть на секундочку!

Потом Корнилов поднес к лампешке свои карманные часы и сказал:

— Ну, младший сын партии, ну, ребятки, пора. Через час светать будет наверху. Вам надо выползти, а там, глядишь, и по поселку уже ходить можно будет. До девяти утра немцы-то не позволяют, а так поспеете в самый раз… — Он внимательно оглядел обоих разведчиков, смущенно нахмурился, поправил застежку на Володиной стеганке. — Пошли, Володя. Идем, Ваня. Любкин и Важенин уже готовы, ждут на «Киеве». Двинулись!

Немцы не знали этого далекого лаза. Он выходил в земляную щель под большой, низко нависший над ложбинкой камень. Мальчики благополучно выбрались на поверхность земли, хотя отверстие лазейки было таким узким, что более крупный Ваня Гриценко еле-еле протиснулся, зато маленький, юркий Володя свободно выскользнул из-под камня и помог выбраться товарищу. Потом они долго ползли, хоронясь за неровностями, камнями и небольшими взгорьями, жадно, всей изголодавшейся по вольному дыханию, отравленной копотью и чадом грудью вбирая в себя сладкий наземный воздух. Эх, что за воздух это был! Они сосали снег, и он тоже казался им слаще всякого мороженого.

Они проползли по дну небольшого овражка, где не было немецких часовых, вскарабкались наверх и спрятались в полуразрушенном сарайчике на краю поселка. Через щели его мальчики следили за тем, что делается на улицах. Вскоре рассвело. Разведчики видели, как сменились часовые, прошел по улицам поселка утренний патруль гитлеровцев. Здесь и там появились осторожно шагающие, старающиеся держаться сторонкой жители.

Мальчики решили, что им пора выходить. Но тут они поглядели друг на друга, и оба присели на корточки, зажимая ладонями рты, чтобы не расхохотаться: несмотря на все старания Акилины Яковлевны, отмыть их не удалось, только грязь развели. Жирные полосы копоти, пятна грязи испещряли лица обоих разведчиков.

— Зебра полосатая, ой, умру! Чистая зебра! — прыскал в ладонь Ваня Гриценко.

— А ты на себя погляди, — давился от смеха Володя. — Сам как есть гиена пятнистая, точная копия!.. Ну, и цыц! Хватит! — прикрикнул он неожиданно. — Ты все-таки имей себе представление, что я командир группы.

Они долго оттирались снегом за сараем, потом как ни в чем не бывало двинулись на окраину поселка.

Володя уже дважды бывал здесь во время своих разведок, но на этот раз поселок показался мальчикам еще более мрачным и безлюдным. На улице, которая вела к каменоломням, на месте, где недавно стояли дома, теперь зияли пустыри и сквозь талый снег чернели закоптелые развалины, головни, раздробленные взрывом камни.

Враг старался окружить район каменоломен зоной разрушения, где все было бы пусто и мертво.

Вдруг Ваня крепко схватил Володю за руку и так сжал ее, что тот чуть не ойкнул.

— Что ты? — удивился Володя.

— Гляди, гляди! — Ваня, весь побелевший, неловко дергая губой, потащил Володю за угол уцелевшего домика. — Гляди, ведут…

И Володя увидел, как из проулка вышло около десятка фашистов. Они шли с автоматами наизготовку посередине улицы. Между ними, спотыкаясь, ежась от холода, шли мертвеннобледные люди. Глаза их, как у слепых, вперились куда-то вдаль остановившимся, невидящим взором. Простоволосая женщина, в сбившейся на плече рваной шали, шла позади других.

— Ты гляди, гляди, сзади вон… — прошептал Ваня. Володя вгляделся и, узнав, сам обмер. То была тетя Нюша, мать Вани Гриценко.

— Э-эх, ты! — еле слышно пробормотал он. — Вот так дело получилось! Забрали…

Ваня вцепился зубами в стеганый рукав своей куртки и не сводил глаз с матери.

— Ох, Вовка, беда какая, горе… — с трудом прошептал он, отпустив свой рукав, и скрипнул зубами. — Ты не высовывайся, Володя, а то мама узнает, крикнет, тогда мы всех подведем. Может быть, ее за отца да за меня и забрали, что мы в партизаны ушли. Донес кто-нибудь, есть такие скоты… У, попадись мне, зараза!

— Ваня, а может, и мою маму так? А мы ничего не знаем, сидим там себе под землей. Эх, был бы у меня сейчас мой обрез, я бы им…

Долго глядели оба мальчика из своего укрытия вслед удалявшимся. Словно какое-то оцепенение нашло на них.

Но надо было выполнять задание.

С невеселыми мыслями осторожно пробирались юные разведчики к дому, где жил Ланкин… Но что это? Неужели они ошиблись улицей? Нет, вот шоссе, а тут водокачка, а сейчас же за ней должен быть дом Ланкина… Лишь обугленные, полузанесенные обтаявшим снегом обломки ракушечных плит да труба, тощая и голая, как шея общипанной птицы, были там, где стоял прежде дом Ланкина.

Где же Ланкин? Как найти его теперь, чтобы выполнить задание командира, чтобы получить сведения, которые так нужны партизанам, и сообщить тем, кто на поверхности, о положении подземного отряда?

Растерянно брели по улицам Старого Карантина два маленьких разведчика. Они вышли на дорогу, ведущую к Камыш-Буруну, за которым, резко отчеркнутое белым, заснеженным краем берега, синело море. Там, далеко в дымке, чуть виднелся, а больше угадывался противоположный берег Керченского пролива — Тамань, желанная, своя… А вокруг мальчиков, растерянно бредущих по дороге, все сейчас было не своим, все было насильно отнятым чужими и отвратительными пришельцами. Какое-то страшное заклятье легло на землю, дома, людей…

Но ничто не ускользало от внимания разведчиков. Недаром их звали в каменоломнях «Глаза и Уши». Они издали видели, как немцы опять подтягивают, подвозят орудия к району каменоломен, как опутывают всю округу колючей проволокой, как роют, бетонируют доты. Немцы, видно, по-прежнему считали, что в старокарантинских каменоломнях скрывается целая армия партизан.

— Гляди, как стараются, — шепнул довольный Володя своему спутнику. — А тут, смотри, у них, верно, штаб…

— Это раньше наша школа была, — отозвался Ваня и вздохнул, поглядев на красивый двухэтажный дом, во дворе которого скопилось множество немецких машин. — Вон я за тем окошком сидел в прошлом году.

— Ох, дурные мы с тобой были, Ваня, верно? — сказал Володя. — Помнишь, как, бывало, иногда, если урока не поспел выучить, в школу неохота ходить было? Отлынивали…

— Да, уж глупее глупых были, что толковать, — согласился Ваня.

— А сейчас бы, — продолжал мечтательно Володя, — ей-богу, сидел бы на парте, не шелохнулся, только бы слушать, что в классе объясняют. Любому «посредственно» бы обрадовался. Сколько бы ни задавали, спасибо бы еще сказал.

Они обошли школу и внезапно остановились, не в силах двинуться дальше. На пустыре за школой, прямо перед ними, на столбах с перекладиной, где раньше были трапеции и кольца для гимнастики, висели два трупа. Мальчики со страхом переглянулись и подошли поближе. Медленно подняли они голову кверху, всмотрелись в повешенных…

Сомнений не было. То были Москаленко и Ланкин. Ветер с моря качнул трупы, повернул их, и разведчики увидели, что на груди у висевших привязаны доски с коряво и жирно выведенными надписями. «Партизан» — было написано на доске, на которую свесилась седая голова Пантелея Москаленко. «Так будет со всеми, кто помогает партизанам», — прочли мальчики на впалой груди у Ланкина. И маленьким разведчикам показалось, что и море вдали, и небо над ними, и весь воздух вокруг потемнели. И эта чернота была во сто крат страшнее и злее подземной тьмы, в которой они жили уже второй месяц.

Потрясенные, стараясь не глядеть друг на друга, ступая почему-то на цыпочках, мальчики отошли от этого страшного места.

Да, не таких сведений ждут там, под землей, партизаны. Нет больше Москаленко, нет Ланкина. Через кого теперь держать партизанам связь с подпольным центром Крыма?

Целый день бродили маленькие разведчики по Камыш-Буруну. Многое они успели высмотреть, подметить, сосчитать, услышать и запомнить за этот тяжелый день. Рано, по-зимнему, и быстро, как всегда на юге, темнело. В пять часов дня, как гласил приказ, расклеенный на всех заборах, прекращалось хождение по поселку. Приказ грозил расстрелом без предупреждения каждому, кто появится после пяти часов на улице. Надо было возвращаться. Все, что можно было заметить, услышать, запомнить, мальчики вызнали. Но когда, возвращаясь из Камыш-Буруна, они увидели близ шоссе за голыми, облетевшими деревьями красную крышу домика Гриценко, Володя остановился и просительно взглянул на Ваню.

— Ваня, — нерешительно начал он, — я тебя об одном попрошу… Укройся сейчас где-нибудь, чтобы тебя люди не заприметили. Ведь тебя здесь каждый помнит… А я смотаюсь к вашей хате. Очень мне, Ваня, охота узнать: маму не забрали? Как она там… Я только гляну минутку и сейчас же обратно. И голоса не подам. Даю слово, Ваня!

Ваня, думая об утренней встрече, только кивнул, вобрав голову в дернувшиеся плечи:

— Как знаешь, Вова… Не попадись только смотри… Все загубишь.

Почерневшими осенними огородами, с которых ветер смел снег, незаметно подполз Володя к беленькому домику Гриценко. Здесь все было таким знакомым… Вот большая кадка, возле которой когда-то он поссорился с Ваней из-за ртутной капли от разбитого градусника. Вот сарайчик, где хранили они свои рыболовные принадлежности. Сейчас к его двери был прислонен немецкий мотоцикл. Должно быть, в доме стояли немцы. Надо было соблюдать осторожность. Володя тихонько приподнял голову над кадкой, за которой он спрятался, вгляделся в окно домика и сразу увидел мать.

Евдокия Тимофеевна сидела у самого подоконника, зябко закутавшись в платок, и что-то шила. Володя, вцепившись ознобленными пальцами в край кадки, не мигая смотрел через двор на мать. Остывавший закат освещал ее лицо. Но как страшно изменилась и похудела она за этот месяц! Совсем старушка стала… Володя заметил, как тряслась ее рука, когда она, должно быть, пробовала продеть нитку в ушко иглы. Ей это так в не удалось. Володя увидел, как из глубины комнаты кто-то подошел к матери и взял у нее из рук шитье. Он узнал сестру Валю. Эх, Валька, Валентина, счастливица Валендра! Ничего ты не понимаешь! Стоишь ты рядом с матерью и даже не догадываешься, как это хорошо, когда около тебя совсем рядом мать: заскучал и прижался к ней. Что же ты стоишь, дурная? Обними ее скорей, да бережно… Слабая она…

Но Валя уже отошла в глубь комнаты.

Как захотелось Володе подбежать к окну, забарабанить кулаками по стеклу, может быть, в последний раз кинуться к матери, припасть к ней, схватить ее за плечи обеими руками, глядя не отрываясь в склоненное лицо ее, закричать: «Мама, гляди, это я! Ты не волнуйся, мама! Ты, наверное, беспокоишься, думаешь, что меня уже нет в живых, что нас там немцы в каменоломнях газами отравили, камнями завалили? Нет, гляди, мы, назло им, живые! Вот я, мама, послан на разведку нашим командиром. Ты не бойся, мама. Все будет хорошо, ты только не волнуйся. Ты только пойми: я выполняю партийное задание. Эх, если б узнал папа, он сразу бы понял! Он моряк и коммунист. Он бы тебе все как надо объяснил…»

Так бы и сказал Володя матери, если б мог, не таясь, подбежать к окну, если бы не должен был прятаться в двух шагах от нее, как того требовали долг и осторожность разведчика. А сейчас он стоял на коленях за промерзшей кадкой, и только губы у него беззвучно шевелились: «Ой, мама, ой, мама, ты мама… ничего ты не знаешь…»

А мать внезапно вздрогнула, встала, приблизила лицо свое к самому стеклу окна, обвела усталым, каким-то оскудевшим взглядом двор и сперва медленно, а потом быстро опустила штору затемнения. И черная штора эта пала в окне и отгородила Володю от матери, с которой, может быть, ему уже не суждено было больше свидеться…

Володя отполз от кадки, добрался до огорода и побежал туда, где терпеливо ждал своего маленького командира Ваня Гриценко. Надо было немедленно возвращаться в каменоломни…

«Ничего-то ты, мама, не знаешь!.. „ Так твердил про себя Володя, спеша пробраться через задворок к одинокому сарайчику, за которым должен был прятаться Ваня. «Ой, мама, ничего ты не знаешь… ничего ты не видишь из своего окошка!“

А мать знала многое. Знала она вместе с Валей такое, что и в голову Володе не приходило. Правда, и Евдокия Тимофеевна и Валентина жили в полном неведении о том, что происходило в подземной крепости. Ничего не знали они о судьбе Володи, дяди Гриценко и Вани. До них только доходили слухи о дерзких вылазках партизан. Они видели, как боятся гитлеровцы обитателей каменоломен, к которым теперь и близко нельзя было подойти: все было оцеплено, везде стояли часовые, повсюду бродили патрули фашистов.

Но зато мать и сестра знали многое другое, о чем не мог догадываться Володя.

В самом деле, откуда было знать ему, что Евдокия Тимофеевна и Валя в определенные дни поочередно наведываются в Керчь? Этого требовало дело, в которое были посвящены только они двое — мать и дочь.

Незадолго до того, как Дубинины перебрались в Старый Карантин, в их керченской квартире поселился один морской офицер, знакомый Никифора Семеновича. Когда фашисты уже подошли к городу и советские войска после боя должны были оставить Керчь, офицер этот сказал, что ему надо поговорить с Валей.

— Валенька, — мягко начал он тогда, — возможно, что нам придется пока что уходить. Вот и хочу потолковать с вами на этот случай. Я знаю вашу семью и к вам хорошо пригляделся. Я вижу, вы девушка верная, деловая, лишнего шума не любите, а всякое дело у вас спорится. Словом, вижу — вы настоящий человек и значок ВЛКСМ носите недаром. Думаю, что сумеете оправдать доброе звание комсомолки в черный день, если такой придет. Одним словом, вот что…

И он предложил в определенные, заранее установленные дни Вале и Евдокии Тимофеевне, если она согласится, навещать старую квартиру в Керчи. Возможно, что в эти условные дни на квартиру к Дубининым будут заходить люди, которые останутся в подполье, если Красная Армия оставит город. Паролем будет служить слово «Комбат».

— Если скажут, как только поздороваются: «Поклон от комбата», — значит, наши люди. Понятно? Ну, а с мамой вы сами поговорите. Я думаю, и она не откажет. Мы Дубининых хорошо знаем.

И впрямь, когда город был занят фашистами, на квартиру Дубининых в те дни, когда Евдокия Тимофеевна или Валя приходили из Старого Карантина, то и дело наведывались скромно одетые люди. Они неизменно передавали «поклон от комбата». Их было четверо. Приходили они по очереди, в одиночку. Сперва пришел тот, кто представился Виктором; потом другой, назвавший себя Леонидом. Заходили еще двое, назвавшиеся Васей и Ваней. Все они приносили Дубининым не только привет от комбата, но и еще кое-что, более существенное: они передавали Евдокии Тимофеевне и Валентине пистолеты, патроны в коробках из-под папирос. Оружие это нужно было припрятать в надежном месте, но не очень далеко, чтобы оно могло быстро оказаться в руках у подпольщиков, когда придет нужный день и пистолеты смогут выпустить пули в захватчиков. Приказы гитлеровского коменданта несколько раз предупреждали, что за утаивание оружия жители будут беспощадно расстреливаться. Необходимо было действовать очень осторожно и при доставке оружия, и при очередном приеме, и при его хранении. Сначала Евдокия Тимофеевна зашивала доставленные пистолеты в огромную наследственную перину. Она была так необъятна и толста, что плотно обмотанные бинтами пистолеты совершенно не прощупывались в своих тугих коконах через упругую толщу перины, как бы на нее ни давили снаружи. Но оружие все прибывало, и вскоре семейная перина Дубининых стала тесна для него. Новые пистолеты были спрятаны самым тщательным образом на чердаке. Часть оружия, обильно смазанная вазелином, закутанная в промасленные тряпки, была зарыта Валентиной в конуре, где обитал когда-то Бобик.

Но однажды один из тех, кто передавал поклоны от комбата, пришел с пустыми руками и сказал, что надо пистолеты перенести в другое, более надежное место: квартира Дубининых стала уже небезопасной. Соседка Алевтина Марковна стала вести себя подозрительно. Она то исчезала на несколько дней, то появлялась снова с какими-то узлами и чемоданами. К ней захаживали темные люди, промышлявшие прежде в той части базара, которая звалась «барахолка». Оставлять оружие в таком доме было уже опасно. Надо было искать новое место. Подпольщики известили Дубининых, что тайным арсеналом станет дом № 25 по улице Свердлова.

Там все было приготовлено для приема и укрытия оружия. Но как было перенести его туда?

Вскоре соседи увидели, что Евдокия Тимофеевна и Валя обзавелись где-то большими новыми кастрюлями. С виду это были очень добротные, красиво сработанные, надежные кастрюли, но никто, кроме мамы и Вали, не знал, что у кастрюль этих двойное дно. В междудонное пространство закладывались пистолеты и патроны, извлеченные из перины, с чердака или из конуры Бобика. Сверху в кастрюли наливался суп, накладывались котлеты, коржики, вареная картошка. С кастрюлями Валентина или мать отправлялись на улицу Свердлова. Из кастрюль шел вкусный парок, и никто на улице не обращал внимания на истощенную, печальную женщину, медленно тащившую кастрюлю с похлебкой, или коренастую девушку, несшую кому-то в большой кастрюле картофельные котлеты. Промышляют, дескать, мамаша с дочкой домашними обедами в разнос… Но как-то патруль остановил Евдокию Тимофеевну. Один из солдат приказал поднять крышку кастрюли, увидел в ней соблазнительно выглядевшие поджаренные котлеты, причмокнул, схватил одну, отправил себе в рот, рявкнул: «Шмект гут!» Одобрив котлеты, солдат угостил своих подручных и захлопнул кастрюлю. Потом внимательно оглядел Евдокию Тимофеевну, сдернул с ее головы белый пуховый платок и коротко толкнул ладонью в плечо, разрешая следовать дальше. И пошла Евдокия Тимофеевна, простоволосая, с большой кастрюлей, на дне которой под картофельными котлетами лежали два немецких пистолета «вальтер» и несколько обойм с патронами к ним.

Мог ли думать Володя, что, когда он увидел через окошко в домике Гриценко мать, она только что вернулась из Керчи после того, как отнесла на улицу Свердлова в дом № 25 очередную порцию «супа»!..

Ваня, поджидавший своего командира за сарайчиком на задворках поселка, очень тревожился: ему казалось, что по времени Володе уже давно пора было бы вернуться. Он закоченел, его начинал трясти озноб, а Володи все не было.

На самом же деле не больше двадцати минут понадобилось Володе, чтобы сбегать к домику Гриценко и вернуться назад. И Ване сразу стало жарко от радости, когда он увидел в сгустившихся сумерках маленькую фигурку Володи, вынырнувшую из-за угла ограды одного из окраинных дворов.

— Ну как, видел? — шепотом спросил его Ваня.

— Видел, видел, — коротко и хмуро проговорил Володя. — После расскажу, как внизу будем. Пошли.

Но едва мальчики оказались на окраине того шахтерского поселка, который носил название Краснопартизанского, как до них донесся резкий и повелительный окрик:

— Стоять на месте! Куда ходить? Цурюк! Идти назад!

Они не сразу разобрали в обступившем сумраке раннего зимнего вечера, что произошло. Чьи-то руки уже тащили их за шиворот, в спину жестко и больно тыкались приклады немецких винтовок. Потом мальчики почувствовали, что их стискивают со всех сторон сбившиеся в кучу, смятенно и бестолково шагающие куда-то люди, множество людей. Они, тяжело дыша, молча двигались все в одном направлении, и движение этих людей, безвольное, молчаливое, увлекало за собой обоих разведчиков.

Немножко осмотревшись в этой толпе, Володя разглядел рядом с собой худую, растрепанную женщину, с лицом, которое показалось ему очень знакомым.

— Тетя, — тихонько обратился он к ней, — это куда нас гонят?

— Чего спрашиваешь? Не знаешь, что ли! — не взглянув на него, глухо отвечала женщина. — В барак гонят, на ночевку, где в прошлый раз были.

— А зачем?

— Ты что? — Женщина нагнулась на ходу, чтобы в темноте разглядеть мальчика. — Ты что, в первый раз, что ли? Утром опять нас на огороды погонят мерзлую картошку собирать. По трудовой повинности…

И голос у нее был какой-то очень знакомый. Где-то Володя встречался с нею. Он тронул незаметно Ваню за локоть:

— Ваня… вон эта тетка, что сбоку идет… откуда я ее знаю?

Ваня протолкался вперед, обошел Володю и заглянул в лицо женщины. Она легонько отпрянула.

— Ты что?..

И внезапно Володя вспомнил… Вспомнил он беленький домик, Ланкина и женщину, которая открыла им дверь в прошлый раз, когда они спросили у нее насчет овса. Да, это была она — Любовь Евграфовна Ланкина.

Володя протиснулся к ней поближе.

— Здравствуйте, тетя Люба, — шепотом произнес он, вытягиваясь, чтобы достать до уха женщины.

Та молча обернулась к нему, продолжая плестись вперед.

— А как у вас насчет овса, тетя? — еще тише спросил Володя.

Ланкина шарахнулась в сторону, огляделась, перепуганная, вцепилась пальцами в плечо Володи. Ее всю затрясло.

— Ты что? Какой овес?.. Ой, родные мои, ой, беда! А вы-то как попали? И вас заметили? Ой, милые, бегите… А то вызнают, кто вы такие, и конец вам, как Мише нашему.

Она охнула, схватила угол своего полушалка, прижала его ко рту.

Когда мальчиков вместе с другими жителями, согнанными гитлеровцами для сбора мерзлой картошки, втолкнули в пустой нетопленный барак на окраине Краснопартизанского поселка и велели располагаться на ночь, маленькие разведчики, заприметив, где расположилась Любовь Евграфовна, едва только люди улеглись, разыскали ее в темноте. Они подползли к ее нарам, и Любовь Евграфовна, свесившись к ним, заливаясь беззвучными слезами, рассказала пионерам о том, как погиб ее брат.

Его арестовали вместе с женой, Еленой Александровной. Любовь Евграфовна несколько раз носила им обоим в гестапо передачи. Два раза ей удалось встретить брата, когда того выводили вместе с другими арестованными. И в последний раз Ланкин успел шепнуть ей, когда она ему вручала передачу: «Меня предал Гришка Спано… знаешь, тот грек, что со спекулянтами таскался. Скажи всем, чтобы его остерегались. Он с Мироновым фашистам и про подземный отряд донес…»

Потом Ланкин сумел шепнуть сестре, что видел в тюрьме арестованного Москаленко. Гестаповцы зверски избивали старого партизана, но Москаленко ничего им не сказал, никого не выдал. Он даже и про себя ничего не сообщил и назвался Морозовым. Всю свою злобу, весь свой подленький страх перед подземными партизанами выместили гестаповцы на старом Москаленко.

А через несколько дней после свидания с Ланкиным Любовь Евграфовна увидела его на виселице рядом с Москаленко.

— Я теперь у мамы живу, к ней перебралась, — с придыханием шептала на ухо мальчикам Ланкина, свешиваясь с нар и роняя в темноте на их лица тяжелые катышки слез. — Мама два раза меня звала: «Пойдем, говорит, взглянем на нашего Мишу». Я не могу, а она ходит. Постоит под ним, поглядит, придет обратно, ляжет и молчит.

Вокруг тяжело дышали вповалку лежавшие на голых нарах наработавшиеся в неволе люди. Кто-то бормотал со сна, надсадно хрипя. Из дальнего угла слышалось судорожное, приглушенное рыдание, а Ланкина все шептала в темноте мальчикам:

— Вы, хлопчики, как до своих вернетесь, так скажите, чтобы они ни на что не поддавались. Будут к вам выродков засылать, которые с фашистами сторговались. Спано Гришку или старого Фирсова. Так скажите, чтоб их посулам не доверяли. Это продажные шкуры, губители проклятые! Фирсов — старый дьявол, а тоже с ними заодно. Дубинин Иван Ананьевич — дедушка твой двоюродный, Володя, — ему уж высказал, когда самого его, беднягу, в гестапо водили с Фирсовым на очную ставку. Его гестаповцы бьют, а он кричит Фирсову: «Ось погоди, старый чертяка, як вернутся наши, накрутят тебе хвоста!.. Свинья ты полудохлая! Був ты колысь Фирсов, а став Фрицов, собака». А Фирсов ему грозится: «Смотри, говорит, Дубинин, еще хуже тебе будет». А дедушка Дубинин ему говорит; «Не такие мы люди, Дубинины, чтобы перед подобными, как ты, молчать. Мы, говорит, плевать на вас, прихвостней, хотели». Вот до чего старик в себе твердый! — закончила свой рассказ Ланкина, и в усталой, всхлипывающем шепоте ее слышалось восхищение.

Мальчика поблагодарили Любовь Евграфовну за все, что она им сообщила, и осторожно проползли под нарами в другой угол барака. Надо было подумать о том, как до утра выбраться отсюда.

— Сказать тебе, Вовка? — проговорил на ухо Володе Ваня. — Так слушай. Я же этот барак вдоль и поперек знаю. Тут одно время ополченцы стояли, а я к ним в гости ходил. Тут у них печка-времянка была — ее, видно, разобрали. А вон дымоход в стенке одной фанеркой заделан. Ее чуть потяни — она и отстанет. Дырка хоть небольшая, а мы с тобой пропихнемся. А? Как считаешь?.. Решили? Тогда я стану на нары, а ты залезь мне на плечи да потяни фанерку тихонько и высунься на волю. Надо только посмотреть, нет ли с того боку часового.

— Часовой один, у входа стоит, я уж давеча высмотрел, — встрепенулся Володя. — Ох, Ваня, молодец ты! Вот за что я тебя хвалю — что ты тут кругом по всей местности всякую дырку наизусть помнишь! Становись!

Он без труда вскарабкался на плечи своего коренастого друга.

Поздно ночью мальчики, благополучно проскользнув под колючей проволокой, подползали к своему тайному ходу в каменоломни. Несколько раз им пришлось замирать, неподвижно припав к земле: слепящая, холодная, исполинская лапа прожектора вот-вот, казалось, нашарит их… Она выхватывала совсем рядом из ночной тьмы кусты и камни, неровности почвы и, перемахнув через прижавшиеся к земле фигурки разведчиков, проносилась по далеким холмам, по крышам окраинных домиков поселка и верхушкам голых деревьев. Иногда, совсем близко, казалось едва не задевая мальчиков, над ними с присвистом проносился рой трассирующих пуль, которые оставляли за собой в темноте докрасна каленый, медленно остывающий след. Надо было вжиматься в камни, в землю. Но в камень и земля на каждом шагу таили в себе смертельную опасность: все подходы к каменоломням были заминированы. И мальчики, хоронясь от лучей прожекторов, ползли во мраке осторожно, как учил их сапер Дерунов, нащупывая перед собой дорогу, чтобы не напороться на мину.

Необыкновенно длинным и страшным показался на этот раз усталым и столько горя хватавшим за один день разведчикам обратный путь.

Глава XV Погребены в камне

Гибель Ланкина осложнила и без того трудное положение партизан. Теперь, даже если бы и удалось еще раз выбраться для разведки на поверхность, не у кого было получить нужные сведения о районе Старого Карантина и Керчи, о том, что происходит на фронте. Когда оба разведчика, вернувшись в каменоломни, рассказали об участи Москаленко и Ланкина, опечаленный Лазарев понял, что отряд не только замурован, но и лишился последней связи с миром.

Надо было что-то предпринимать.

Немцы теперь редко беспокоили партизан. Они, должно быть, решили, что подземная крепость обезврежена и превращена для партизан в общую могилу. Изредка гитлеровцы предпринимали нащупывающие попытки проникнуть в какой-нибудь из ходов, но сейчас же тьма на глубине ощетинивалась сверкающими иглами выстрелов. Гитлеровцы отступали, убедившись, что обитатели подземелья еще живы и не собираются сдаваться.

Шли дни.

Однажды часовые на посту у защитной стены, перегораживавшей коридор, который прилегал к сектору «Волга», услыхали со стороны входа с поверхности женский голос. Какая-то женщина там, за стеной, несколько раз с безнадежной настойчивостью надрывно повторяла:

— Ваня… Ваня… Ваня…

Как раз в этот час пионеры разносили обед на посты переднего охранения. Володя Дубинин и Ваня Гриценко принесли обед Шульгину, который командовал сектором «Волга». При свете фонаря мальчики увидели, что часовые делают им знаки, призывая к полной тишине и молчанию.

И тогда из-за стены снова гулко донеслось:

— Ваня… Ваня…

Володя почувствовал, что Ваня обеими руками схватил его за локоть.

— Это мама зовет, слышишь? — прошептал он в ухо Володе.

Володя и сам уже узнал голос тети Нюши.

Шульгин и часовые, не шелохнувшись, словно перестав дышать, смотрели в лицо Вани.

— Мать? — почти неслышно спросил Шульгин.

Ваня только головой кивнул. Медленно опустился он на корточки у каменной стены, схватился руками за голову. А из-за стенки доносилось:

— Что ж вы меня бьете, паразиты? Что вы меня зря терзаете? Сказала же я вам, что моих тут нет. Эвакуировались давно — тысячу раз говорила! Ну, что вы от меня хотите? Что вы меня мучаете? Не верите… — Голос тети Нюши зазвучал очень громко, слышно было, что она кричит изо всех сил и старается выговаривать каждое слово как можно отчетливее. — Я вам говорила: моих тут нет. Что зря кричать!

Послышалось какое-то злобное бормотание, и опять все услышали голос тети Нюши Гриценко:

— Ваня… Ваня…

Все молчали. Стоял, насупившись, Шульгин; понурили голову часовые. Володя кусал губы, а Ваня, сидя на корточках, с головой уткнувшись в колени, медленно качался из стороны в сторону и вздрагивал каждый раз, когда из-за стены слышалось: «Ваня…»

Прибежал вызванный из штаба Иван Захарович Гриценко, опустился на каменный пол возле сына, обнял его за плечи, стал гладить по спине:

— Молчи, молчи, Иван, терпи! Давай вместе терпеть. Нельзя нам отзываться. Слышишь, мать у нас сознательная: говорит, что нет нас тут. Значит, обязаны мы мать поддержать. Давай потерпим, сынок…

И вскоре голоса за стенкой стихли.

Весь этот день Володя не отходил от Вани, молча следуя всюду за ним. Он никак не мог найти нужные слова, чтобы заговорить с другом… Но, когда Ваня вздыхал, Володя торопливо подхватывал его вздох и тоже тяжело переводил дух.

— Вот как оно получилось, Вовка, — в десятый раз говорил Ваня.

— Да, достается и нам и мамкам нашим, — соглашался Володя.

И оба, заглянув друг другу в глаза, неловко смолкали.

Как-то раз Володя Дубинин и Ваня Гриценко, вместе с Любкиным обходя дозором галерею верхнего яруса, приблизились к той самой знаменитой штольне, которая была памятна им с детства и пользовалась такой дурной славой у населения Старого Карантина. У выхода из этой штольни и был в свое время найден раненый Бондаренко. С тех пор ни Ваня, ни Володя не ходили туда, хотя и сами стыдились немножко своего глупого суеверия. Сейчас они уж близко подошли к этому заклятому месту, и, хотя им было неловко сознаться друг другу, оба чувствовали себя неуверенно. Внезапно Володя, шедший впереди, метнулся назад, наглухо прикрыв чехлом и без того затемненную лампешку.

Любкин, не издавая ни звука, одной рукой мигом отвел Володю в сторону и стал на его место, всматриваясь. Действительно, впереди расплывался какой-то неровный перебегающий свет. По подземным правилам, о каждой подозрительной искорке, о всяком свете, источник которого был неясен, надо было тотчас же сообщать командованию.

Любкин шепотом приказал одному из пионеров сбегать к ближайшему посту в позвонить в штаб. Володя, у которого был с собой обрез, остался с Любкиным на месте, а Ваня отправился за подмогой.

Прошло немного времени, и к подозрительному коридору подошли Лазарев, Корнилов и еще несколько партизан, среди которых был и дядя Гриценко. Несколько минут люди внимательно вглядывались в бледное синеватое сияние, которое, блуждая, расплывалось впереди. Потом Любкин, Корнилов и дядя Гриценко осторожно двинулись вдоль галереи, придерживаясь стен. Володя остался вместе с командиром на прежнем месте.

И вдруг оттуда, куда ушла группа партизан, раздался смех и громкий голос дяди Гриценко:

— Эге ж, да то дохлые гансы светятся! Вот оно, в чем штука-то. А мы с девятнадцатого года головы себе дурили…

Володя побежал на голос дяди Гриценко и, когда был совсем уже близко, услышал, как старый партизан рассказывал Корнилову:

— Ну скажи, будь добр, а у нас-то бабы про этот свет таких страстей напридумывали! Сюда никто и сверху не подходил сроду. От игра природы! Тьфу, будь ты проклята, ей-богу!

Оказалось, что в эту шахту партизаны сбросили трупы гитлеровцев, убитых во время большого подземного боя. В этой же самой штольне еще в девятнадцатом году красные партизаны свалили трупы убитых в бою белогвардейцев. И, очевидно, какие-то особые свойства почвы здесь заставляли разлагавшиеся трупы фосфоресцировать, испускать зловещий, переливающийся бледный свет. Вот об этих блуждающих огоньках и слышали с детства мальчики…

Так неожиданно и грубо разоблачилась одна из морок подземелий Старого Карантина.

Дня через два дежуривший на караульном посту сектора «Волга» партизан Сердюков услышал, что за стеной, выходившей в старую шахту, кто-то возится. В кладке стены имелась специальная вырезка, нечто вроде фортки, плотно заложенной камнями. Сердюкову показалось, что кто-то снаружи разбирает камни в этой вырезке, и он беззвучно поднял тревогу; весь караул был приведен в боевую готовность. Тотчас же был убран свет из караульного помещения, людей, по правилам подземного боя, отвели в боковые ходы, стволы двух станковых пулеметов направили в сторону вырезки. Позвонили в штаб, сообщили, что фашисты разбирают снаружи стенку. Сейчас же явился Петропавловский с дежурной группой партизан.

Один только Жученков недоверчиво качал головой и твердил, что гитлеровцы к этой стене попасть никак не могут. Коридор за стеной кончался, как утверждал Жученков, тупиком — он был заделан прочнейшей добавочной стеной, отделявшей его от поверхности. Однако, явившись в караулку сектора «Волга» и внимательно прислушавшись, Жученков должен был согласиться: да, кто-то разбирает там камни.

Все ждали в полном молчания, держа на прицеле заделанную камнями вырезку стены. Один из молодых партизан тихонько попросил у Петропавловского разрешения подлезть к стене, вытащить камень из вырезки и пустить гранату в гитлеровцев, но начальник штаба приказал всем оставаться неподвижными. Между тем шум за стеной продолжался. Затем в щелях стены появился свет. Вслед за этим послышалось неясное ворчание. В нем угадывались крепкие русские словечки.

— Видно, опять подослали к нам кого-то, — сказал на ухо Жученкову Петропавловский.

Но тут один из больших камней в вырезке стены шевельнулся, и голоса за стеной приобрели такие знакомые нотки, что партизаны сперва и ушам своим отказались верить… За стеной явственно гудел всем знакомый басон комиссара. Ему откликался быстрый и веселый, характерный говорок, который мог принадлежать только непоседливому Любкину, одному из молодых партизан, вечно подбивавшему Котло на поиски каких-то одному ему известных ходов.

Жученков крикнул:

— Комиссар! Клади назад камни! Не устраивай нам сквозняка.

— Это кто там? — раздался голос Котло из-за стены. — Ты, что ли, Владимир Андреевич? Дайте тут пролезть, а то мы уж два часа плутаем. Любкин завел в самую преисподнюю. Нахвастался, что дорогу знает, а назад не выберемся.

Оказалось, что Любкин уговорил комиссара пойти с ним в совместную разведку на поиски новых ходов и они заблудились в путанице подземных галерей.

Партизаны мигом раскидали камни в вырезке стены, и смущенный комиссар, кряхтя, протащил свои плеча через расчищенный лаз. За ним нехотя прополз и медленно поднялся, отряхивая пыль, окончательно переконфуженный Любкин.

Давно уже так не хохотали под землей, как в этот раз. Даже Жученков, которого не так-то легко было рассмешить, сперва держался, весь перегнувшись, за стенку, а потом совсем сполз на пол, хлопая себя по коленкам. Комиссар сначала сердито глядел на всех, а потом не выдержал и сам засмеялся во весь бас. И долго потом партизаны, коротая однообразные томительные часы дежурств и караулов, вспоминали этот случай.

… Наверху стоял уже декабрь.

Запертые в камне люди жаждали узнать, что происходит на фронте, как живет страна. Эти сведения нужны им были, как вода, которой требовали их пересохшие рты, опаленные жаждой горящие губы. Узнать во что бы то ни стало, узнать правду о положении на поверхности, о войне, о Москве…

Полевой радиоприемник с батареями не успели получить перед уходом отряда в подземную крепость, а аппарат, захваченный на всякий случай Лазаревым, не действовал без электрического тока. Тогда Володя уговорил Корнилова, оказавшегося тоже большим любителем техники, устроить хотя бы детекторный приемник. Политрук решил попробовать. Но для детектора нужен был свинцовый блеск.

И вот Корнилов с Володей создали в оружейной мастерской крепости свою химическую лабораторию. Им нужна была сера. Решили добыть ее из взрывчатки. Стали производить опыты. Оба, и политрук и его питомец, однажды чуть не остались без глаз. Все же серу добыли. Скоро был готов детектор. В одном из шурфов натянули антенну, выпросили в штабе телефонную трубку, присоединили ее, но ничего, кроме слабого хрипа, в ней не услышали. Но и этот хрип, возникавший, когда острием детектора водили по чашечке, куда был вплавлен свинцовый блеск, добытый с таким трудом, приводил всех в восхищение. Трубка переходила из рук в руки. Все прислушивались к таинственным шорохам, которые напоминали о необозримом пространстве, существующем там, наверху.

Решили продолжать опыты и добиваться радиосвязи.

А время шло. От сырости почти истлели ковры, украшавшие стены красного Ленинского уголка. Расклеилась и вся рассыпалась на части гитара Нины Ковалевой. Перестал действовать патефон, стенки которого разбухли от мокроты. После таяния снега на поверхности сырость в подземелье сказалась еще чувствительнее, но зато немного облегчилось положение с водой; теперь то и дело удавалось за несколько часов накапливать воды ведра два-три, а то и больше.

Бывали дни, когда в душу людей, уже много недель не видевших белого света и порой чувствовавших себя заживо погребенными, заползала вместе с подземной сыростью холодная, отвратительная тоска. Люди замолкали, становились раздражительными, из-за пустяков возникали ссоры. В такие часы спасительными оказывались затеи и шутки дяди Манто, который при всех обстоятельствах оставался неизменно радушным в неугомонно болтливым.

В один из таких тоскливых, медленно текущих дней партизаны, приунывшие было после очередных безуспешных поисков выхода на поверхность, услышали вдруг совершенно явственно тарахтение мотоцикла. Как известно, мотоцикл дяди Яши Манто, «чертопхайка», как называли его партизаны, давно уже стоял без движения на нижнем горизонте. Яков Маркович бережно смазывал чуть ли не каждый день свою любимую машину, но от сырости она все же начинала ржаветь. Дядя Яша с тоской наблюдал, как гибнет в бездействии его мотоцикл, но включать трескучий мотор «чертопхайки» командование запрещало: слишком уж шумно палил мотоцикл дяди Манто, чересчур много дыма изрыгал он, а под землей и без того дышать было нечем…

Но на этот раз все услышали, что «чертопхайка» заработала. Неужели дядя Яша нарушил запрет? Все, кто был поблизости, поспешили на шум.

Они застали дядю Манто сидящим в седле своего стального коня. Раскинув руки, весь изогнувшись вперед, Яков Маркович крепко держал широкорогий руль. Мотор молчал, но зато сам дядя Яша, надув щеки, выпятив губы, громко и искусно изображал урчание мотоцикла. При этом он подпрыгивал на кожаном седле, наклонялся то в одну, то в другую сторону, делая виражи, переводя рычажок на высшую скорость, — словом, видно было, что Манто мчится полным ходом…

Заметив, что вокруг него собрались партизаны и впереди них стоят всюду поспевающие Володя и Ваня, Манто стал как бы притормаживать машину. Он потянул за какой-то рычажок под собой, затих, лишь изредка пофыркивая, и, очень строго поглядывая на всех, объявил:

— Машина отправляется на Симферополь. Пассажиры, занимайте места! Вовка, садись на багажник…

Володя не заставил себя просить второй раз. Он вскочил на кожаную подушку за спиной дяди Манто и ухватился, как полагается в таких случаях, за пояс водителя мотоцикла.

— Поехали! — провозгласил дядя Яша. — Держись на поворотах!.. — И снова запустил свой «губной мотор».

Кругом все хохотали. Дядя Яша так подскакивал на седле, что Володе пришлось крепко держаться за него, чтобы не слететь с машины. Он подпрыгивал, жмурясь и ухая от азарта. Это была лихая гонка на месте, упоительная воображаемая поездка. Дядя Яша на полном ходу успевал объявлять через плечо своему пассажиру названия знакомых мест, мимо которых они мчались в своем воображении: «Керчь-вторая!.. Владиславовка!.. Сарабуз!.. Семь Колодезей!» И люди вокруг, прислушиваясь к этим хорошо знакомым названиям, погрустнели, вспомнив о тех местах, поселках, селах, что остались там, наверху.

Смех постепенно смолк.

— Подъезжаем к Джанкою! — торжественно возвестил тогда дядя Манто и закрыл глаза, как бы в изнеможении.

Володя, заметив это, внезапно закричал ему в самое ухо:

— Дядя Яша! Смотри, куда едешь, в ров угодишь!

Яков Маркович невольно вскочил, распрямившись во весь свой рост, и тотчас же ударился своей многострадальной макушкой о каменный свод.

Это сразу опять всех развеселило, а дядя Яша, плюхнувшись на седло мотоцикла, сердито объявил:

— За нарушение правил движения, за разговор с водителем во время поездки, пойдешь на камбуз вне очереди чистить картошку!

И потащил хохотавшего Володю к себе на кухню.

Пятого декабря торжественно отпраздновали День Конституции. Так как часть партизан несла караульную службу, то в Ленинском уголке собирались дважды — днем и вечером. Манто в этот день сделал какой-то необыкновенно вкусный рулет из консервов. Володя красиво разрисовал специальный номер «Боевого листка», в котором выступили со статьями многие «подземкоры», как называли партизаны тех, кто писал для стенгазеты. Возле «Боевого листка» был специально поставлен фонарь, чтобы все могли когда угодно подойти и читать, что там написано.

Партизанская стенгазета была нисколько не хуже тех, что выпускались до войны на поверхности. Была здесь и передовая, написанная комиссаром, и стихи Нины Ковалевой «Мы увидим свет». Была заметка Корнилова о том, как хорошо работают пионеры. Имелась и карикатура, изображавшая Яшу Манто, из-под земли пробившего головой камень: он высунулся на поверхность, а фашисты в ужасе бегут от него во все стороны. Не обошлось и без критического материала: тетя Киля разоблачала какие-то непорядки на камбузе и корила нерадивых помощниц дяди Яши.

А сверху, через весь «Боевой листок», Володя крупными буквами выписал слова из брошюрки, которую дал ему для этого комиссар: «… Конституция СССР будет обвинительным актом против фашизма, говорящим о том, что социализм и демократия непобедимы».

Так жили советские люди, добровольно обрекшие себя на заточение в камне, отказавшиеся от света, чистого воздуха, воды и всех привычных условий человеческого существования, для того чтобы своим хотя малым подвигам облегчить народу великую победу над врагом человечества.

Но враг был силен, жесток, хитер, и надо было заранее узнавать все его планы. В последние дни в галерею верхнего яруса проникал сверху какой-то скрежещущий ровный шум, словно на поверхности производили бурение. Необходимо было выяснить, что предпринимают враги. И тогда Володя опять стал проситься в разведку.

— Дядя Гора, — говорил он Корнилову, — ну честное же слово, есть у меня одна дырочка про запас! Туда никто, кроме меня одного, не пролезет. Ну, разве только Олюшка Лазарева. Только она уж больно мала. А я — в самый раз, дядя Гора!

— А почему ты раньше про этот лаз молчал?

— Военная тайна, дядя Гора, — смутился немного Володя, но тут же чистосердечно признался: — Я его, этот лаз, случайно нашел, когда ходил один раз наверх без спросу. Смотрю, светится. Я хотел было сказать, а потом думаю: влетит мне, что я туда таскался. И решил оставить для себя про запас, когда опять наверх в разведку выйти разрешат… Только там, кроме меня, никто не протиснется. Вот теперь в пригодилось, теперь уж и ругать не будут.

Корнилов сообщил командованию о просьбе Володи направить его в разведку и рассказал о тайном лазе, который маленький разведчик держал на этот случай. Лазарев поручил самому Корнилову проверить выход, и политрук вместе с Володей направился туда. Но до самого лаза Корнилову дойти не удалось: он «два не завяз в узком, щелистом проходе между камнями.

— И как ты пробираешься? — удивлялся потом Корнилов. — Там только мыши впору проскочить. Ну и ящерица же ты!

А Володя ползком подобрался к лазу и высунулся из него. Он едва не задохнулся, глотнув свежий морозный воздух. Когда немного улеглась боль в глазах от дневного света, он сумел высмотреть все, что ему требовалось. Он убедился, что лаз выходит далеко за пределами района каменоломен, который немцы обнесли колючей проволокой. Ясно было, что немцы ничего не знают об этой лазейке. Кроме того, он увидел, что земля наверху покрыта свежим снегом. Но показываться здесь, над каменоломнями, днем было нельзя. Следовало переждать ночь, чтобы незадолго до рассвета, пока не развиднелось, скрытно выйти наверх и отползти подальше от лаза.

Решили, что Володя захватит с собою коньки. Они входили в число тех ценностей, которые он притащил с собой под землю, не желая оставить их наверху. Кататься на коньках он научился еще в ту пору, когда выиграл на спор с соломбальскими мальчишками отличные «снегурки». С той поры он каждую зиму, вызывая зависть керченских мальчишек, катался на коньках по льду замерзшей речушки. Выбравшись на поверхность перед рассветом, он долго сидел в овражке, чтобы дать глазам привыкнуть к слепящему блеску снега, к пронзительному сиянию всходившего солнца. Затем он прикрутил коньки веревками к ботинкам и вскоре уже лихо раскатывал вдоль окраин поселка по обледенелым дорожкам. Из нескольких домиков вышли немецкие солдаты в накинутых на плечи одеялах, платках, скатертях. Должно быть, вид мальчика, уверенно скользящего на коньках, напомнил немцам об их собственном детстве, об оставшихся где-то далеко семьях и вверг в сентиментальное расположение духа. Раскуривая вонючие сигаретки, дымя трубками, набитыми терпким, смердящим табаком, солдаты удовлетворенно крякали:

— О-о, дер бурш ист йэн прима шлитшулейфер…^[1]

1 О-о, парень — первоклассный конькобежец… (нем.)

А между тем раскатывавший у них на глазах маленький беззаботный конькобежец шнырял взад и вперед по скользким дорожкам, высматривая все, что ему надо было узнать.

Весь район каменоломен был действительно опутан колючей проволокой. По склонам холмов, окружавших это место, немцы вырыли траншеи. Возле взорванных ходов стояли аппараты с гроздьями каких-то рупоров — звукоуловители. Но, видно, все это показалось гитлеровцам недостаточным. Володя заметил, что они хлопочут сегодня немного в стороне от разрушенного главного ствола. Солдаты тащили и соединяли одну с другой толстые трубы. Маленький разведчик попытался высмотреть, откуда они проложены, но трубопровод терялся вдали по направлению к морю. Мальчик долго мчался на коньках вдоль скрепленных труб, пока не убедился, что они идут до самого моря. Потом он вернулся на то место, где впервые заметил трубы. Теперь он разглядел вдали машину, напоминающую трактор. Немцы подвезли ее туда, где раньше находился главный ствол. Машина стучала и пшикала, приводя в движение несколько установленных перед ней насосов. Толстые шланги уже пульсировали под напором воды. Солдаты подтаскивали трубы и шланги к взорванному входу, над которым теперь опять стоял треножник для бурения.

«Понял я это дело, — догадался Володя и почувствовал, как вся кожа у него на теле покрылась холодными пупырышками. — Это они нас, как сусликов, водой хотят залить! Эх, как бы запомнить точно, куда они проводку делают, чтобы не перепутать! Жаль, нет Вани Гриценко. Он тут лучше меня разбирается».

Надо было немедленно же, не дожидаясь положенного часа, вернуться под землю и сообщить командованию о новом дьявольском плане врага. Ясно было, что гитлеровцы, увидев, что ни глубинные бомбы, ни минные завалы, ни отравляющие газы не действуют на загадочных и невидимых упрямцев, владеющих недрами непокорной земли, решили теперь утопить их в морской воде. Для этого они протянули трубы от моря до каменоломен и уже пробовали толстые сопящие насосы.

Володя представил себе весь ужас подземного наводнения: низвергаясь сверху, хлынет холодная вода, все на пути сметая, ринется вниз, забушует, в подземных галереях все зальет, все затопит в темноте… А выходы замурованы, и некуда деваться людям. Их во мраке настигает вода… Вот она хлестнула по ногам, вот она уже выше колен… Поползла на грудь, выстудила сердце, и все прибывает, прибывает… Залило фонари. Люди барахтаются во тьме, пробуют плыть по поверхности потока, хотя надеяться уже не на что: уровень воды, вздымаясь тупо и неуклонно, близится к потолку. И вот дальше уже некуда всплывать: поверхность воды, хлюпнув, сомкнулась с шершавой плоскостью камня. Нет больше под землей места для живых. И все погибнут: и Корнилов, и командир с комиссаром, и Олюшка, и дядя Манто, и сам он, — все…

Володе стало так страшно, что у него сразу заледенели руки и ноги, словно он уже погрузился в этот холодный неумолимый поток, который должен был скоро уничтожить всех дорогих ему людей.

Он еще раз огляделся, глубоко вдохнул сладчайший зимний воздух. Так просторно было вокруг, так светло, и небо было ясное, без облачка…

Эх, посидели бы вы с месяц в подземелье, где над самой головой день и ночь — тесный каменный свод, так поняли бы тогда, как хорошо это вольное, широкое небо! И до чего же легко и вкусно дышалось здесь, на поверхности! А там, куда надо было немедленно, сейчас же, сию минуту вернуться, что могло ждать Володю? Мрак, удушье и потом всеобщий черный подземный потоп…

Приказ партизанского командования запрещал днем, при свете, возвращаться в каменоломни. Но Володе даже и в голову не приходила постыдная мысль, что он имеет право побыть пока наверху, где так просторно и светло. Нет, уцелеть здесь одному, в то время как все другие погибнут, — нет, этого Володя и представить себе не мог.

Он знал: дорога каждая минута. Необходимо сейчас же предупредить партизан. Вечером, возможно, будет уже поздно…

Спрятавшись в заснеженной ложбинке, осторожно выглядывая из-за кустов, Володя ожесточенно тер плечом щеку, лихорадочно перебирая все приходившие ему в голову способы спасения отряда.

Не кинуться ли, на счастье, прямиком к лазейке? Пусть стреляют! Не сразу же попадут…

А если подстрелят? Кто же тогда предупредит партизан?

Может быть, подползти вон к тому шлангу, попробовать безопасной бритвочкой, которая всегда хранилась у Володи в кармане, перепилить проклятую кишку, зубами перегрызть ее?.. Да что толку? Ну, перережет он один шланг, а другие останутся. И вон те чугунные трубы бритвочкой не возьмешь.

Нет, лучше выкопать осторожненько фашистскую мину затяжного действия. Володя, проползая под каменоломнями, приметил не одну такую… Да, выкопать, подползти с ней под самую главную трубу, а потом издали потянуть за бечевку (у запасливого разведчика был припрятан в кармане моток) и подорвать мину вместе с трубопроводом…

План этот сперва очень понравился Володе. Но потом он сообразил, что взрыв вызовет большую тревогу у гитлеровцев: сбегутся солдаты, начнут прочесывать весь район, схватят партизанского разведчика. Конечно, Володя им ничего не скажет, как бы ни пытали, лучше умрет… Но там, под землей, тоже ведь никто не расскажет партизанам о случившемся, не предупредит их о том, что еще грозит подземной крепости, когда фашисты исправят трубу. Нет, все это не годилось. Надо было действовать незаметно. Однако проникнуть при свете дня к оцепленным каменоломням, где вокруг были расставлены караулы гитлеровцев, было почти невозможно. И все же Володя решил не ждать темноты.

«Ничего, проскользну как-нибудь… ничего… не заметят», — шептал про себя маленький разведчик, прячась от часовых за вывороченными глыбами известняка, осторожно, боясь вздохнуть, проползая между минными ловушками. И он полз, весь дрожа, припадая ухом к обледенелой земле, вжимаясь в нее, бесшумно подтягиваясь, все полз и полз — в двадцати метрах от гитлеровских солдат… Володя хорошо слышал их гулкие шаги. Иногда казалось, что они бухают возле самой его головы. Он замирал, пятился, отползал в сторону, лежал, минуту-другую прислушиваясь, снова начиная пробираться к своему лазу.

Вот наконец и те два больших камня, под одним из которых была расщелина, известная одному лишь Володе. Он прикинул расстояние до камней. В три прыжка можно было добраться до лазейки, скользнуть в ее спасительную тень. Но вдруг, почти над самой головой, Володя услышал негромкую немецкую речь и стук металла о камень. Он прижался к мерзлой земле, застыл неподвижно, потом очень медленно приподнял голову… и чуть не заплакал от ярости и досады. Надо же ведь! Уже почти добрался, никем не примеченный, до своего лаза, а тут вдруг на тебе! Двое гитлеровских солдат — один с автоматом, другой с винтовкой — вышли из-за больших камней и уселись в нескольких шагах от Володиного лаза, о существовании которого они, видно, и не подозревали. Нечего было и думать о том, чтобы проникнуть теперь в лазейку. Солдаты, наверное, входили в один из патрулей, карауливших все замурованные выходы из каменоломен. Володя слышал, как чиркнула спичка, потом до него донесся характерный запах немецкого табака — кнастера. Должно быть, солдаты расположились здесь надолго, а время шло, дорога была каждая минута.

Что же было делать? Наш разведчик совсем измаялся в глубокой рытвине, куда он заполз, прячась. Ему вдруг вспомнился давнишний случай в штабе, когда Зябрев подшутил над ним и Ваней Гриценко, заставив мальчиков представить себя хоть на некоторое время командирами. Тогда, несколько минут побывав на месте начальника, Володя впервые почувствовал, как велико бремя ответственности, которую смело принимает на себя командир. Володя тогда понял, что если отвечать за других, за всех, то надо быть очень сильным, иначе не справишься.

А теперь он, именно он, Володя Дубинин, отвечал перед самим собой за жизнь всех, кто был там, под землей, все теперь зависело от него одного. Вся надежда была на него. Они же там, под землей, ничего не знают, и только он может предупредить их — он, и никто иной, кроме него!

Впервые в жизни ощущал Володя такую огромную, такую грозную ответственность за жизнь нескольких десятков людей, каждый из которых ему был несказанно дорог. Сейчас он вдруг почувствовал, что эта ответственность за жизнь доверившихся ему людей делает его взрослым, сильным, большим. Он ощутил в себе необыкновенную решимость и осмотрелся вокруг теперь уже спокойно, внимательно. Если минуту назад мальчик готов был от отчаяния вцарапываться в землю, чтобы как-нибудь проникнуть сквозь ее толщу в партизанскую крепость, то сейчас он снова стал опытным разведчиком, предельно осторожным в каждом движении, быстро примечающим и способным мгновенно делать выводы.

Неподалеку от камней, скрывавших в своей тени Володину лазейку в каменоломни, росли густые колючие кусты. Маленький разведчик, в голове которого внезапно созрел хитрый план действий, бесшумно пополз в заросли. Еще раз ощупал он моток бечевки в кармане. По дороге ему попалась толстая палка, неоструганная, еще сырая, надломленная посередине. Он и ее прихватил с собой.

Подобравшись к кустам, Володя лежа вытянул из кармана бечевку, размотал конец, согнул по надлому прихваченную им по пути палку, сделал из нее рогатку, привязал к толстому суку над землей и стал отползать в сторону, продолжая тянуть за собой разматывающуюся веревку. Так он заполз в небольшое углубление почвы. Теперь его отделял от камней, между которыми находилась лазейка, лишь небольшой каменистый пригорок. Через него можно было перескочить в один миг, надо было лишь отвлечь гитлеровцев от этого места. И вот, припав к земле за скрывавшим его пригорком, Володя стал дергать бечевку, протянутую к кустам. Привязанная к кусту палка запрыгала, стукаясь об обледенелые сучья зарослей.

Патрульные, сидевшие возле Володиного лаза, были увлечены разговором и ничего не замечали. Володя дернул бечевку посильнее. Палка застучала, кусты шевельнулись, шурша, с них посыпались на землю сосульки и смерзшиеся лепешки снега. Володя услышал, как вскочили патрульные, разом прервавшие свою беседу. Он опять несколько раз подряд подергал бечевку, кусты задвигались так, словно кто-то полз под ними, пробираясь через заросли.

— Ахтунг! Хальт! Стоять! — проревело чуть ли не над самой головой разведчика.

Он замер на секунду, но тут же сообразил, что солдат кричит не ему, а зашевелившимся кустам, и изо всей силы задергал свою бечевку. Он услышал, как забухали, удаляясь от него, сапоги патрульных, спешивших к зарослям. Донеслись резкие окрики. Пронзительно залился караульный свисток. Послышался топот сбегавшихся гитлеровцев, которые, должно быть, оцепляли подозрительно ожившие кусты. Потом раздалось несколько выстрелов. Видно, фашисты всполошились не на шутку.

Но Володя, хотя ему было и очень интересно узнать, что будут дальше делать гитлеровцы, не стал терять времени. Он давно уже привязал к тому концу веревки, который был у него в руках, небольшой камешек. Убедившись, что солдаты отбежали достаточно далеко от лазейки, он сам мгновенно очутился возле нее, с силой метнул по склону холма камешек, и тот увлек за собой веревку. Теперь она не могла направить гитлеровцев к подземному ходу. Володя еще раз огляделся, юркнул в расщелину и был таков!

Через несколько минут, пробравшись через подземные завалы, на ощупь найдя в темноте уже знакомую дорогу, он со всех ног несся по подземных коридорам.

Он так спешил, что, добежав до штаба, совсем было задохнулся и не сразу мог рассказать Лазареву о своем страшном открытии. Впрочем, к его удивлению, командир отнесся к этой новости довольно спокойно. Правда, он сейчас же вызвал Жученкова и аварийную команду и приказал немедленно ставить две прочные стенки в верхней галерее, там, где в последние дни слышался звук бурения.

— Ты сядь, Володя, отдышись, — успокаивал он мальчика. — Ну, чего ты так перепугался? С огнем справились — и воду одолеем. Поставим плотину наверху. А что ты такое дело сегодня разведал — конечно, очень важно. За это тебе от всего командования спасибо, дорогой! Могли бы они нам дел наделать! Это ты нас просто спас.

Был объявлен, как любил выражаться дядя Яша, подземный аврал.

Все свободные от дежурств и караулов партизаны были срочно направлены в верхний ярус. В полной тишине, чтобы не привлечь внимания немцев, продолжавших орудовать над самой головой у партизан, начали возводить внутренние стены и перегораживать ими коридоры, которые вели к опасному сектору.

И вовремя! Каменные перегородки еще не были окончательно сложены, когда сверху через один из стволов, размурованных гитлеровцами, хлынула, шумно бурля, вода. Она быстро затопила верхнюю галерею, ударила струйками сквозь щели еще не зацементированных каменных стен. Высоко держа над головами шахтерские лампочки, по колено, а кое-где и по грудь в студеной воде, партизаны заделывали отверстия в подземных плотинах. Всю ночь шла работа. К утру вода уже не проникала в нижнюю галерею. Но так как враги могли каждую минуту пустить воду через другие шурфы, партизаны продолжали возводить водонепроницаемые каменные преграды на всех подозрительных участках верхних галерей.

За двое суток все эти коридоры были наглухо заделаны камнем и замазаны цементом.

Но Лазарев хитрил, когда, узнав от Володи о готовящемся затоплении шахт, утверждал, что ничего страшного пока нет. Командир просто не хотел, чтобы и без того уставшие и издерганные люди взволновались от новой беды, угрожавшей им. На самом-то деле Лазарев отлично понимал, какая ужасная новая опасность нависла над подземной крепостью.

Необходимо было немедленно принимать какие-то решительные меры, чтобы заранее предотвратить гибель отряда…

После работ партизаны часто собирались перед сном в Ленинском уголке. Здесь в тесном кружке у фонаря начинались бесконечные рассказы, воспоминания, побасенки, песни.

Тут впервые дядя Яша Манто исполнил песню, сочиненную им самим после памятного боя и пожара:

Шумел-горел пожар подземный,
Дым расстилался в глубоке…
Из камбуза на баталерку
Я мчался в белом колпаке…

Он был очень обижен, когда пионеры стали утверждать, что нельзя сказать «в глубоке», а надо говорить «в глубине».

— А где же, спрашивается, будет рифма?

Но в конце концов перестал обижаться и даже спел продолжение песенки:

Мы приложили все усилья,
Чтоб с честью выйти из беды:
Володя, Ваня, тетя Киля
Пожар тушили без воды…

Здесь же давно прослыл среди партизан на редкость памятливым и увлекательным рассказчиком Володя. Началось это с того, что как-то на пионерском сборе Володя рассказал про челюскинцев, которые тоже были если не камнем, то льдами отрезаны от Большой земли и жили также в темноте полярной ночи, но не сдались стихии. Не струсили и победили! И всех их спасли! Воодушевленно повествуя об этом, Володя и не заметил, как из темноты галереи подошли взрослые партизаны, остановились, заслушались… С тех пор частенько стали просить Володю рассказать что-нибудь. Маленький вожак подземных пионеров давно уже завоевал всеобщую любовь, а после того как Володя в последней разведке узнал о немецкой попытке затопить каменоломни и, предупредив партизан, тем самым спас отряд от верной гибели, тетя Киля и все другие женщины прониклись к Володе особенной нежностью.

«Да, дело наше было бы полная труба и даже с морской водой», — шутил дядя Манто.

— Ну-ка, Володя, расскажи нам про что-нибудь, — попросил он, когда через три дня после Володиной разведки партизаны собрались вечером в Ленинском уголке.

— Хотите, я вам расскажу еще про Спартака? Как он однажды тоже попал в такое положение, что совсем как будто уже гибель пришла. Но он не растерялся!

Все придвинулись поближе.

Дядя Манто поправил фитиль в фонаре и, чтобы не загораживать своей огромной костлявой фигурой маленького рассказчика, сел на пол, подложив доску.

— Вот однажды, — начал Володя, — это уж было после того, что я вам в прошлый раз рассказывал, — римляне загнали восставших гладиаторов и рабов в одно узкое место. И Спартак должен был отступить и уйти со своими войсками на высокую площадку. За ней был с одной стороны очень высокий обрыв, восемьсот футов… Это выходит… Погодите, сейчас решу, то есть сосчитаю…

— Ну, по-нашему, метров двести, — быстро подсчитал дядя Манто.

— Да, верно, дядя Яша: двести метров, значит. А там, где площадка спускалась к равнине, — там дорогу загородили римляне. И вот они считали уж, что Спартак в ловушке. Куда, правда, ему деваться? Римлян тут было много тысяч. В три раза больше, чем у Спартака бойцов. А он был прижат к обрыву.

— Да, положение вроде нашего, — пробормотал дядя Яша.

— Не мешай, Яков Маркович! — с нетерпением крикнули из темноты. — Давай, давай, Володя!

— Еды у гладиаторов осталось только на шесть дней. Римляне уже рассчитывали, что Спартак сдастся. Они уже придумывали, как будут расправляться с ним. Но мудрый Спартак, — голос у Володи зазвенел от издавна копившегося восхищения, — нашел выход. «Прикажи всем рубить в роще ивовые прутья», — сказал он своему другу Борториксу. Борторикс очень удивился, конечно, но выполнил приказание. И тогда Спартак велел вязать из прутьев длинную лестницу. «Для того, кто сильно желает, нет ничего невозможного на свете. Нас тут тысяча двести человек — за полтора часа мы сплетем лестницу нужной длины и спасемся по ней!» — воскликнул Спартак. Вот! И все стали сплетать из прутьев лестницу. А когда она была готова, ее сбросили вниз со скалы, и в темноте все гладиаторы вместе со Спартаком спустились в долину, зашли в тыл римлянам и неожиданным ударом разгромили их. Потому что римляне не могли заранее догадаться, что Спартак ударит на них с этой стороны.

— Здорово! — послышалось из темноты.

— Молодец твой Спартак! — говорили те, кто сидел поближе к огню. — Ну, интересно ты, малый, рассказываешь! Главное — память!

— Вот, может быть, в мы что-нибудь придумаем, чтобы немца перехитрить. Только нам лесенку не вниз, а вверх протянуть бы…

Тут раздался откуда-то из мрака густой голос Василия Алексеевича Ковалева, отца Нины в Толи, старого партизана.

— Это ты, конечно, рассказал интересно, — проговорил он. — Только что ты нам про того давнишнего Спартака говоришь! Времена тогда другие были. А я вот вам сейчас кое-что маленько поближе к нашему моменту расскажу — что сам, своими глазами видел. Я вот — знает, возможно, кто из вас? — с Чапаевым Василием Ивановичем вместе воевал, у него был в дивизии. Да и по плотничьему делу помогать приходилось. Ведь мы оба с Василием Ивановичем по одной части: столяры-плотники, на все руки работники. Вот, стало быть…

Володя во все глаза смотрел на старого Ковалева. Ему и в голову никогда не приходило, что дядька Ковалев, партизанский плотник, отец Нины, был чапаевцем. Своими глазами видел Чапаева, воевал с ним вместе! Вот так штука! Вот какие люди в партизанской крепости!

А Ковалев продолжал:

— И вот вышло у нас такое положение. Готовил Чапаев наступление на белоказаков. Он тогда командовал еще отрядом. А белоказаки тоже, значит, готовили свой удар. Вот Чапаев задумал разбить их встречным. А для этого надо было перейти через Урал… Это река так называется… Приказал Чапаев инженерам нашим строить мост. «Да такой, говорит, мост наведите мне, чтобы пушки-то не утонули». Ну, начали инженеры совещаться да подсчитывать, сколько те пушки весят, да какова нагрузка на один квадратный метр приходится, да какая скорость течения, да какие материалы будут для стройки, да как по инструкции, да по конструкция…

— Одним словом, бюрократизм, — подсказали из темноты.

Ковалев, прищурившись, поглядел в ту сторону.

— Почему ж? — продолжал он. — Дело трудное, в два счета моста не поставишь. Тут по формуле надо. Уж они привыкли так… Ну, обсудили все инженеры, подсчитали, сообразили, пошли к Чапаеву и докладывают, что мост, конечно, построить можно, только займет это три месяца. Ну, а если маленько похуже построить, то готов будет через месяц. А Чапаев инженерам отвечает: «Мне ваш мост через месяц будет нужен, как субботняя баня понедельнишному утопленнику, — ни к чему. Ясно? Он мне через три дня нужен».

— Вот это другой разговор! — одобрил кто-то из слушателей.

— Да, это уже по-нашему, — поддержали его из коридора.

— И приказал Чапаев инженерам построить мост в три дня. Хоть по конструкции, хоть по инструкции — как им желательно. Да еще пригрозил: «Не построите — по-другому разговаривать с вами буду». Опять инженеры собрались; думали, считали, докладывают: «Товарищ командующий, мост через трое суток, как вы приказали, будет, но прямо надо сказать: на четвертые сутки весь мост поплывет. И если вы будете отступать, то, выходит дело, бойцам обратно через реку уже вплавь перебираться надо будет». А Чапаев обрадовался и отвечает: «Вот и хорошо! А отступать не будем. Чапаев не отступает! Мне только бы на ту сторону перебраться, а там — шут с ним, с мостом. Пусть хоть тонет». Ну, закипела работа. Тоже и мне довелось там топориком постучать. Уральск в степи стоит, лесов нет кругом. Телеграфные столбы мы валили — из них козлы ставили, упоры. А потом все в ход пошло: и двери с домов, и ворота, и заборы. Днем и ночью работали. Поверх упоров — значит, козел — бревна настилали, а на них клали плетни, двери. Случалось так, что водой козлы сносило — течение там очень сильное. А все-таки раньше чем через трое суток навели мост. И велел Чапаев переправляться. Пушки на руках протащили, потом обозные повозки перекатили. А мост качается, весь зыбкий… Вспомнить — жуть! Ну, все-таки переправились. Да так дали белоказакам, что они о наступлении и думать забыли. Где уж тут! Никак они Чапаева на этом берегу не ожидали. И погнал их Василий Иванович. А потом инженерам велел благодарность объявить в приказе «за лихую наводку моста». Так что, выходит, Вовка, не хуже твоего Спартака — пожалуй, еще и почище, а?

Все зашумели. Дядя Манто подхватил Володю и стал тормошить его, но Ковалев поднял руку, и слушатели опять угомонились.

— А хотите правду знать, к чему я это вам все рассказал?

— Хотим, хотим! К чему, дядя Ковалев?

— Ну, только условимся «ура» не орать, а то у меня голова со вчерашнего дня болит. Обещаетесь, не будете кричать?

— Нет, нет, не будем! — закричали молодые партизаны так оглушительно, что Ковалев прикрыл ладонями уши.

— Если вот так не будете, так вовсе я оглохну. Ну ладно, скажу. Был я сейчас в штабе. Там совещание только что кончилось. Скоро вам всем объявят решение. А решение такое, — и густой голос Ковалева загремел, — пробиваться будем, через камень выход станем прорезать! Жученков по карте своей место уже указал. Выискали под землей одну выработку далекую. Вот там в станем прорезать. И будем уходить в Старокрымские леса. Только работать придется всем порядочно: метров двадцать камня пробить надо. А что? И сорок, если надо будет, пробьем! Верно?

Глава XVI Последняя разведка

Казалось, уже целая жизнь прожита здесь, под землей! Странная, вчера еще считавшаяся невероятной жизнь, где не было деления на дни и ночи, где сверху, снизу, со всех сторон, вокруг и везде был один сплошной камень и лишь выточенные в его толще глубинные пустоты были ничтожным пространством, в котором возможно существование человека.

Но все шло своим порядком, строго соблюдаемым в подземной крепости. Гудели телефоны в штабе, сменялись караулы, выставлялось боевое охранение в секторы «Волга» и «Киев». На нижнем горизонте политрук Корнилов ежедневно вел с партизанами учебную стрельбу по свечкам. В Ленинском уголке Володя проводил в свободное от работы время пионерские сборы.

Впрочем, свободного времени теперь почти не оставалось.

В три смены, ни на минуту не останавливаясь, не ведая о том, ночь или день на земле, партизаны работали «на подземном объекте № 1».

«Объектом № 1», чрезвычайным и сверхударным, партизаны величали новую узкую штольню, которую прорезали теперь в одном из самых отдаленных секторов каменоломен, где тянулся на километры заброшенный, давно не разрабатываемый горизонт. Жученков определил, что место это находится далеко за пределами каменоломен, оцепленных немцами, и хорошо укрыто двумя холмами.

Пробиваться вручную изнутри, вести тоннель вверх, врезаться в толщу камня, нависшего над головой, осыпающегося, слепящего глаза едкой крошкой, было делом мучительным. Люди работали в полумраке, устроив из обрезков фанеры, а то и просто из газет защитные козырьки. Работали рьяно, упрямо, яростно, в душном полумраке, где клубилась разъедающая глаза известковая пыль. Долговязый дядя Яша Манто и тут, впрочем, находил немало поводов для своих неизменных шуток.

— Боже ж мой! — слышалось то и дело из узкой расщелины, где стояла укрытая фанерным щитом шахтерская лампочка и маячила похожая на огромное тощее пугало тень шеф-повара. — Боже ж мой, сколько на мою голову шишек достанется! Ведь это буквально на всех хватило бы с запасом.

— Это почему же? — спрашивали партизаны, предвкушая остроту.

— Да очень просто, — отвечал дядя Яша. — Там, где все проходят вполне свободно, я через мой выдающийся рост на каждом повороте определяю собственной головой прочность камня. Нет, видно, я родился на свет не для того, чтобы жить под землей, а чтоб ходить под открытым небом с поднятой головой… Ну, оставим разговор, давайте работать. Учтите, что мы с вами роем не просто выход. Это выход с того света на этот. Только разобраться в этой темноте, где тот свет, а где этот, довольно трудно.

Партизаны смеялись, вытирая глаза, слезящиеся от пыли, отряхивались. И кто-нибудь говорил беззлобно, так, больше для порядка:

— И как это тебе, дядя Яша, столько языком работать не утомительно!

— Чудаки! — отзывался дядя Яша. — Если бы вы кое-что читали, вы бы знали, что один ученый сказал так: «Я рассуждаю — значит, я существую». А я люблю делать это вслух. А то мы живем в такой темноте, что, пока я не слышу собственного голоса, я, бывает, даже сам не знаю, живой я или уже кончился.

Пионеры тоже работали на «объекте № 1». Они помогали разбирать и выносить из забоя каменную осыпь. Проголодавшиеся, потные, облепленные известковой пылью, от которой начинала зудеть кожа, они шумно являлись на камбуз, где их встречал тот же Манто.

— Как говорится, подведем итоги, пока итоги не подвели нас, — шутил дядя Яша, уже снявший фартук каменщика и надевший поварской халат.

Комиссар Котло тоже полагал, что можно подвести кое-какие итоги. Близился конец года. Уже полтора месяца выдерживала осаду маленькая подземная крепость. Положение становилось, правда, с каждым днем все более трудным, никто этого не скрывал, но все-таки партизаны оттянули на себя специальный полк гитлеровцев. Более двух тысяч солдат днем и ночью караулили район каменоломен, страшась новой вылазки партизан. Полтораста фашистов было перебито во время большого подземного сражения и в других схватках и вылазках. Немецкое командование продолжало считать, что под землей скрываются крупные силы партизан.

Полтора месяца дралась против армии захватчиков горсточка насквозь прокоптившихся, мучимых постоянной жаждой людей, едва насчитывавшая теперь вместе с детьми девяносто человек. Седьмую неделю не видели эти люди солнца и звезд. Уже сорок с лишним дней не имели они ни одного глотка свежего воздуха. Холодный камень был их небом, бессменная тьма давила им на очи, могильная сырость ломила их суставы. Но они жили здесь, внизу, так, как решили жить, как требовала их совесть.

Давно уже свыкся Володя с этой жизнью, удивительной, ни на что не похожей как будто, но в то же время во всем отвечающей тем большим, мудрым привычкам и законам, которым подчинялась его жизнь и там, наверху, до войны. Шли политзанятия у бойцов, в Ленинском уголке при свете лампочек-карбидок пионеры рисовали, клеили, переписывали подземную стенгазету; политрук Корнилов проводил воспитательные беседы. Володю сперва удивляло, а порой даже обижало, что Корнилов был так требователен и пунктуален во всех занятиях, не прощал малейшей провинности в подземной службе, бранил за пустяковое опоздание или самую мелкую неаккуратность. Потом Володя понял, как важно было здесь, под землей, в потемках, точно следовать всем правилам, которым подчинялась та большая, залитая солнцем, свободно дышавшая, просторная жизнь, что была наверху до прихода врага. Он замечал, что всем — бойцам и партизанам, и придирчивой тете Киле, и злой на язык Наде Шульгиной, — всем нравилось, что они и тут, под камнем, заживо замурованные фашистами, ведут жизнь такую, какую полагается вести обыкновенным советским гражданам. Это сознание наполняло всех ощущением гордой и упрямой силы: живем, мол, честно, как для нас заведено, и ничего с нами враг поделать не может, пока мы живы…

За право жить так, как совесть велит, погиб командир Зябрев, чудо-человек по красоте и силе. За это сложили головы и комсомолец матрос Бондаренко, и старый партизан Иван Гаврилович. Шустов, и Москаленко. А теперь за то же умирал общий любимец — лейтенант Ваня Сергеев.

Подолгу просиживала возле его койки Нина Ковалева. Сергеев бредил, силился подняться, стонал. Что-то пугающее и чужое появилось уже в его осунувшемся лице. Оно приобрело какие-то черты сходства с хорошо запомнившимся Нине лицом матроса Бондаренко. И это зловещее сходство, неясное, почти необъяснимое словами, но с каждым днем все сильнее проступавшее, вызывало у Нины тяжелое, тоскливое предчувствие…

Порой Ваня Сергеев, очнувшись, долго смотрел на Нину, клал свою широкую, но теперь очень исхудавшую ладонь на ее руку.

— Ты не уходи, — просил он. — Холодное тут все… Камень… А у тебя рука такая теплая… Слушай, Нина, — он смотрел на нее беспомощным, просящим взглядом, — неужели мне конец? Неужели это все?..

Нина принималась успокаивать его, гладила руку, сама чуть не плача. Потом он забывался, а Нина вынимала из санитарной сумки свой бывший ученический дневник, с которым не расставалась по-прежнему, и в графе «что задано» торопливо записывала:

«Как он мучается! Я помню его в последний час перед обедом 27/XI—41. Он шел такой большой, на боку висела сумка полевая, наган. На нем была черная шапка, он был хорош. Черные брови, как стрелы, глаза блестели, он был полон желания отомстить врагу… Он подошел к нам, улыбнулся… Мы сказали ему, чтобы он берег себя, но он почему-то грустно посмотрел на нас. И теперь очень трудно вспоминать это. Он лежит теперь в постели умирающий, все у него болит, он хочет жить, и что-то отнимает у него жизнь… Как он мучается! Сердце разрывается, как мне жаль его… Неужели он умрет? С каждым днем все хуже его состояние… Днем и ночью мы с Надей Ш. читаем ему книги, веселим его, стараемся заговорить, чтобы не думал о смерти. Он так верил, что мы выйдем из этой пещеры, верит и сейчас в освобождение, что будет жив… А скоро придет смерть. Рука заражена. Заражение дошло до локтя. Надя и я не отходим от него. Как ласково он называет нас! Золотенькими ласточками, кровиночками родными… Он хочет видеть нас все время. Не смыкая глаз, мы сидим около него. Все думаем, что он умрет. Бедный Ваня, какого друга мы теряем! Неужели он умрет?.. «

Была необходима срочная операция. Но кто же ног сделать ее под землей? Вся надежда была на «объект № 1». Может быть, выйдя на поверхность и добравшись до Старокрымских лесов, соединившись с другими партизанами, можно было бы отыскать хирурга и спасти Ваню, если только он доживет до этого дня.

По расчетам Жученкова, ведя работы в три смены, за четыре-пять недель можно было пробить новый тоннель и увидеть небо. По приказу командира Манто уже распределил продукты, расфасовал их, как он выражался, по двадцати кило на душу и спину, предупредив, что во время перехода отряда на поверхность «камбуз будет закрыт на учет». Тетя Киля вместе с девушками уже собирала вещевые мешки.

Отряд готовился выскользнуть из каменной западни.

Однако выходить наобум было нельзя. Следовало сперва еще раз проверить, нет ли немецких патрулей и караулов в районе предполагаемого выхода. Затем необходимо было связаться с партизанами Пахомова. Его отряд держался в Аджи-Мушкайских каменоломнях, далеко от Старого Карантина, в противоположном конце Керчи.

Но как пробраться туда?

И опять, грузно навалившись на стол, вобрав круглую голову в широкие плечи, уперев подбородок в выпуклую грудь, сидел в хмуром раздумье комиссар Котло.

Все были здесь, в штабе: и сам командир Лазарев, только что вернувшийся с «объекта № 1» и то и дело вытаскивавший из-за ворота колючие крошки ракушечника, и начальник строительства, он же главный подрывник, Жученков, и, как всегда, тщательно побритый, с аккуратной белой полоской над воротником закоптелой гимнастерки Корнилов, и шеф-повар Манто. Все были тут, и каждый понимал, что оставаться больше в неведении, пробиваться наверх вслепую нельзя: надо что-то предпринять, нужно уже сейчас выслать наверх разведку.

Лазарев выковырял пальцем из уха забившуюся туда ракушечную пыль, наклонил на эту сторону к плечу голову, потряс ею, как это делают купальщики, нырявшие с головой и только что вылезшие из воды.

— Всюду залазит, проклятая, — проговорил он. — И наелся и нанюхался. И уши полны и рот. Не отплюешься.

— Я так полагаю, товарищ командир, — вмешался тут же неисправимый Манто, — что это нам необходимо для внутренней побелки, а то мы совершенно насквозь прокоптились. Так не вечно же нам быть черненькими, пора стать и беленькими.

Все невесело усмехнулись. Командир вытряс ракушечный песок из другого уха и сказал:

— С Пахомовым нам связаться — прямая надобность. Они, в случае чего, могут там шумок поднять, на себя немцев оттянуть, тем самым и от нас внимание отвлекут. Ну, а мы в это время как раз и двинемся отсюда. И вообще нам связь с аджимушкайцами крайне нужна.

— Не могу! — сказал комиссар и, расправив грудь, поставил оба тяжелых кулака на стол. — Все правильно, все верно, но не могу я еще раз допустить, чтобы опять пионеры на риск шли.

— Опасно откладывать это дело даже на день, если хотите — даже на час опасно, — возразил Лазарев, — Весь день сегодня какая-то наверху возня идет. Мне уже сообщили из «Киева» и с «Волги». И взрывы какие-то там хорошо прослушивались. Видно, немцы к Новому году хотят нам тут елку засветить. Надо ждать, что вот-вот они воду качать начнут. Ну хорошо, на этих секторах мы штольни и шурфы закрыли, а что, если они через другие стволы заливать станут? Никак нельзя, товарищи, нам ждать. Да и выходить, если даже все благополучно пройдет, нам вслепую нельзя никак.

Котло сказал:

— Может быть, все-таки попробуем на этот раз без ребят обойтись? Есть у меня один лаз на примете. Если там завалы разобрать, можно попробовать выбраться. Я уж третий день туда ползаю. Думается мне, там вокруг чисто.

Так было решено отправить наверх через обвалившийся лаз Важенина и Макарова, двух самых опытных и смелых партизан, бывалых разведчиков. Высчитав по часам, когда на поверхности будет ночь, разведчики неслышно разобрали у одного неприметного выхода завал и тихонько выползли наверх.

Но не продвинулись они там и двух метров, как раздался сильный взрыв. Целый рой огненно-красных хвостатых трассирующих пуль взвился над лазом в сливающейся трескотне выстрелов. Злой луч прожектора обдал камни у входа леденящим мечущимся сиянием. Через несколько минут в лаз приполз задыхающийся, тяжело раненный Макаров; на спине своей он тащил убитого Важенина. Оба подорвались на одной из незаметных мин, которыми немцы усеяли все пространство возле каменоломен.

Макаров как вполз в штольню с телом погибшего друга, так и остался там лежать на каменном полу в беспамятстве и больше уже не приходил в сознание. К вечеру он скончался.

Так партизаны потеряли самых бесстрашных и испытанных своих разведчиков — Власа Важенина и Николая Макарова.

Долго стояли потом угрюмые пионеры-разведчики в почетном карауле у их тел, покрытых алым знаменем.

Теперь комиссару ничего не оставалось, как еще раз согласиться на предложение Лазарева и разрешить поручить дело юным разведчикам. Снова всех должен был выручить последний Володин лаз, через который никто, кроме мальчиков, не мог протиснуться наверх.

Но, может быть, за последние дни немцы обнаружили и эту потайную лазейку? Может быть, и она уже заминирована?

— Знаю, как быть, — решил комиссар. — Пиратка, иди сюда, собачий сын, живо!

Из тьмы подземного коридора донесся заливистый лай, потом послышалось цоканье когтей о камень, и через минуту Пиратка уже прыгал вокруг хозяина, терся об него закоптелой шерстью, старался лизнуть в лицо, отряхивался, гавкал.

А еще через четверть часа к узкой щели в конце одной из галерей, откуда из-под камня вырвался свежий, пахучий ветер с воли, подполз комиссар, таща за собой Пирата, которого он крепко ухватил за шею. Чтобы Пират, не дай бог, не разлаялся, морду ему стянули ремешком, что вызывало бурное негодование пса. Он пытался несколько раз лапами содрать узлы, стянувшие ему челюсть, но потом печально смирился, тем более что его ждали новые унижения. С двух сторон к его ошейнику привязали на шпагатинах тяжелые металлические болванки.

С этим уже Пират решительно не мог смириться, и у самого лаза, где чуткие ноздри его жадно втянули сладчайший воздух поверхности, от которого он почти отвык, Пират уперся и опасливо попятился назад. Как ни толкали его, как ни подпихивали, как ни старались просунуть барахтающееся, срывающееся с камня тело собаки через щель, как ни уговаривал комиссар своего любимца, сперва называя его всеми ласкательными охотничьими словами, нежнейшими кличками, улещая всякими посулами, а затем перейдя на довольно обидные выражения, вроде: «Собака ты, собака, сучья лапа, псиная кровь», — ничего не помогало. Пират не желал вылезать и поднимал такую возню, что, находись тут поблизости кто-нибудь из немцев, обошлись бы они без звукоуловителей…

— Чует, собачий сын, пес чертов, что-то неладное, — решил в конце концов комиссар. — Нельзя тут ребят выпускать. Пиратка зря артачиться не станет, тут есть что-то… Верьте слову.

Но тут вмешался сам командир группы юных разведчиков.

— Товарищ комиссар, — сказал Володя, — вы совсем зря боитесь за нас. Ничего тут нет. Ну, хотите, давайте проверку сделаем.

— А как же еще ты проверку сделаешь, если Пират осрамился?

— А я вот вспомнил, как меня покойный дядя Шустов учил. У нас там около штаба пруты длинные из железа валяются, которые для арматуры приготовлены были, на строительство. Вот мы к концу привяжем сейчас болванки, высунем их через лаз и поширяем туда-сюда… А можно еще крюк сделать на конце. Забросим, а обратно за веревку тянуть будем. Если где мина заложенная есть, сразу зацепит и — трах! Вот мы и узнаем, заминировано или нет.

— Эх, головешка ясная! — сказал Котло. — Запомнил, чему учили! — И он осторожно положил свою широкую ладонь на Володину макушку.

Так и сделали. Долго щупали прутами землю возле расщелины, забрасывали и подтягивали за веревку железные крючья. И только тогда, когда убедились, что вокруг лаза все чисто и немцы, видно, не разнюхали об этой спасительной норке, командир и комиссар разрешили Володе действовать. Решено было выпустить Володю перед рассветом, чтобы он мог в темноте выбраться за пределы каменоломен, проникнуть затемно в поселок, а там уж действовать, когда будет светло. На этот раз Володя шел один: Ваня Гриценко занемог, а Толя Ковалев зашиб ногу на объекте. Да и вообще удобнее было сейчас рисковать в одиночку. Как всегда перед разведкой, Лазарев и Котло подробно, негромко и долго разъясняли Володе задание. Надо было разузнать, не провели ли немцы трубы в другие шурфы и штольни, не выставили ли они постов в районе, куда выйдет штольня «объект № 1». Но главное и самое трудное было не в этом. Задание, которое на этот раз дали маленькому разведчику, было потруднее, чем все, что делал до этого Володя Дубинин. Ему предстояло добраться до Керчи, а оттуда как-нибудь пройти в Аджи-Мушкай и любыми путями установить связь с Пахомовым.

— Все понял, Володя? — И комиссар пытливо заглянул в смышленые, смело и серьезно смотревшие на него глаза Володи. — Вижу сам, что понял. Значит, если убедишься, что над объектом нашим все спокойно, нового водопровода нигде немцы не соорудили, ты не возвращаешься. Есть? Тогда прямиком отправляешься в Аджи-Мушкай. Снарядим мы тебя основательно: дело это не на один день. Так что… — Котло легонько усмехнулся, — так что, друг мой, до будущего года уже не увидимся…

Володя нахмурился, потерся подбородком о плечо, снова вскинул глаза, в которых теперь проступил испуг.

— Это так надолго? До следующего года?

— Год-то следующий послезавтра будет, умная твоя голова!

Володя остолбенел. Под землей дни легко путались, сливались в один, часто нескончаемый, огромный, тусклый день, не имевший ни утра, ни вечера. Недавно они начали готовиться с пионерами в Ленинском уголке к встрече Нового, 1942 года. Но все последнее время Володя был занят на объекте и как-то не заметил, что время уже подошло и Новый год наступит через день. А вот ему придется встречать Новый год одному, неизвестно где, среди врагов, в трудном пути, в поисках тайных путей к далеким и нужным друзьям-спасителям. Ни разу еще Володе не было так страшно уходить из подземной крепости наверх.

— Ну ничего, дружище! — утешил его комиссар, заметив выражение растерянности и беспокойства на лице мальчика. — Вернешься — отпразднуем Новый год на славу.

Сейчас подземелье показалось Володе таким уютным… Никогда еще не было ему так жалко расставаться с ним. При одной мысли, что через час он окажется на ледяной земле, словно помертвевшей во власти ненавистных пришельцев, его начинал пробирать озноб.

Пока дядя Яша Манто кормил его ужином, а тетя Киля собирала ему еду на дорогу, Володя успел отдать последние распоряжения своим пионерам. Толя и Ваня, сквозь сон услышав, что Володя идет в разведку, разом прибежали к нему, и оба внимательно слушали то, что наказывал им «командир группы». Остальные пионеры уже спали.

Затем Володя встал, вытер рот в одном направлении тыльной стороной кисти, потом в другом — ладонью и, наконец, лоснящимся рукавом куртки.

— Спасибо большое вам за угощение, дядя Яша! И вам спасибочко, тетя Киля!

— На здоровье, на здоровье, дорогой! — проговорил Манто.

— Не за что, милый, не за что, счастливо тебе, — скороговоркой отвечала Акилина Яковлевна и всхлипнула.

А потом, как всегда в таких случаях, политрук Корнилов усадил его на каменную лежанку, сам сел рядом и обнял его за плечо, тихо говоря:

— Ну, давай напоследок, перед дорогой, посидим тихонько, обо всем подумаем…

Наверху была оттепель, и снег, по которому полз Володя, то и дело припадая к нему губами, уже слежался и оседал под тяжестью тела целыми пластинами. С моря доносился неумолчный, то усиливающийся, то слегка стихающий гул. Видно, вчера был шторм, и море еще не успокоилось после него. Ветер с пролива был не сильным и нес теплую усладительную свежесть, по которой так скучали люди там, внизу, под землей.

Вокруг было очень тихо. Ни звука не доносилось и со стороны поселка. Только где-то на окраине стучал движок.

Володя благополучно прополз знакомой ложбинкой, трогая руками дорогу перед собой, чтобы не напороться в темноте на проволоку, не зацепить веревочных щупалец мин. Несколько раз он замирал, прислушиваясь. Тишина, на этот раз ничем решительно не нарушаемая, начинала казаться ему странной. Всегда в этот час уже хлопали двери и калитки в поселке, перекликались простуженные голоса патрульных, урчали прогреваемые моторы грузовиков. А сейчас ничего не было слышно.

Очутившись за знакомой оградой домика на краю поселка, откуда обычно начинался путь юных разведчиков, Володя долго еще настороженно вглядывался в редевшую темноту, вслушивался, замирал. Чуткий слух его распознал какие-то очень далекие шумы, приглушаемые грохотом прибоя. Но вокруг все по-прежнему было тихо.

Прошло не меньше часа. Вдали, над Камыш-Буруном, небо уже накалялось, готовясь принять утреннее солнце. Птицы завозились в голых ветвях. По-прежнему громко и настойчиво стучал где-то неподалеку движок, но все в поселке оставалось тихим и неподвижным.

Обычно Володя ждал часа, когда на улицах поселка начиналось движение: тогда можно было, смешавшись с народом, следовать своим путем, не привлекая к себе внимания. Но сегодня он уже порядком застыл, хотя и принимался то и дело приседать за оградой, хлопать себя, скрестив руки, по плечам кулаками, чтобы согреться. Время тянулось очень медленно. Улицы продолжали быть пустыми, безлюдными, молчаливыми. Напрасно Володя высовывался за ограду, проглядывал всю улицу и влево и вправо — нигде не было видно ни живой души. Тогда маленький разведчик, которому уже наскучило сидеть за каменной оградой, тихонько вышел на улицу, быстро пересек ее и пошел огородами вдоль поселка, в котором все казалось словно вымершим.

Володя шел туда, откуда доносился настойчивый стук движка. Вскоре он очутился на пустыре перед большим домом. Раньше там жил инженер, который эвакуировался перед захватом Камыш-Буруна немцами. В доме помещался ныне немецкий штаб. Это уже давно высмотрели разведчики партизан во время своих предыдущих вылазок. Здесь всегда по утрам царило оживление: подъезжали машины, мотоциклы, конные фуры, толпились солдаты.

Ни живой души не было здесь сегодня. Пустынен был двор с пятнами машинного масла на снегу. Воробьи беспрепятственно прыгали, роясь в замерзшем навозе и в набросанном сене. Не было часового под большим деревянным грибом у ворот. И только в глубине двора под навесом продолжал стучать движок на высоких железных колесах.

Володя подобрался немного поближе и остановился в изумлении. Стекло в большом окне инженерского дома было выбито. Штора затемнения, наполовину оборванная, клочьями свисала на подоконнике; за ней Володя разглядел что-то пестрое, сверкающее, повитое гирляндами многоцветных огней.

Мальчик смотрел на это чужое и волшебное видение, напомнившее ему такие сладкие, чудесные дни. Он боялся поверить тому, что видел. Но кто хотя бы раз в жизни вдыхал воздух, наполненный запахом хвои и теплым дыханием свечей, ютящихся в душистых ветвях, кто слышал легкое хрустальное теньканье хрупких цветных шаров, сияющих стекляшек, перезвон бусинок, — тот всегда узнает с первого же взгляда этот сказочный лучистый знак ребячьего счастья!

Да, это была елка! Елка в огнях, в игрушках и бусах, опоясанная радужными гирляндами электрических лампочек. Они ярко горели за разбитым окном, в сумраке горницы, в которую заползал свет зимнего утра.

С каждой минутой становилось все светлев и светлее на улице, и вместе с тем тускнели елочные огни за окном. Володя, ничего еще не понимая, глядел из-за угла сарая в этот странный мир, так внезапно застывший, полный неподвижности и молчания. Это было какое-то мертвое царство, как в сказке о Спящей царевне. Утренний ветер упал. Неподвижно висела в окне оборванная синяя штора. Слабый дымок над трубой, казалось, остекленел на небе. Неподвижно горели на елке цветные лампочки. Только движок под навесом стучал по-прежнему часто, настойчиво, упрямо, словно хотел разбудить этот заснувший мир.

Провода от двигателя — толстые кабели — тянулись к дому. Володя пошел вдоль них, приблизился к крыльцу, тихонько постучался. Никто не ответил ему. Он прошел к окну, подтянулся на руках так, чтобы заглянуть внутрь комнаты.

Страшный беспорядок был в ней. Скатерть сползла с большого стола, на котором друг на дружке, как сбитые кегли, валялись упавшие бутылки. Сгрудились в беспорядке стулья. Один стул лежал на диване. Шкаф был распахнут настежь. Одежда словно вытекла из него на пол тяжелыми длинными струями материи. За подсвечник пианино зацепились подтяжки, сползшие на клавиши. В комнате не было ни души, но в ней царило какое-то немое смятение и дико выглядели продолжавшие гореть на елке огни лампочек.

Ничего еще толком не понимая, но охваченный предчувствием каких-то удивительных, ошеломляющих событий, только что свершившихся здесь, не понимая еще их значения, полный страха и надежд, Володя бежал по улице к центру Старого Карантина. И вдруг до него донеслись мерные звуки слаженного шага многих людей. Володя остановился. Прислушался. Так захлебнулся воздухом, что долго не мог откашляться, припав к калитке дома, которая открылась от толчка, испугав Володю. Звуки приближались.

Тррапп!.. Трамм!.. Тррапп!.. Трамм!.. — раздавалось на тихих улицах. С каждым мгновением звук этот становился громче, приближаясь и уверенно заполняя собой все окрест. Напрасно торопливо частил там, за пустырем, где только что был Володя, с безнадежной настойчивостью делавший свое дело движок. Новый, мерный звук уже заглушал его. Он отдавался в проулках замерзшего поселка, на него отзывалась каждая клеточка в теле юного разведчика, потому что он знал этот броский, прочный, ладный шаг, свойственный только нашим морякам. И Володе казалось, что с каждым шагом становится светлее на улице, словно само утро вступало в Старый Карантин, шагая в ногу с теми, кто сейчас должен был показаться из-за угла. Тррапп!.. Трамм!.. Тррапп!.. Звук уже казался Володе оглушительным. Вцепившись в колья ограды, просунувшись между ними, весь подавшись вперед, часто дыша, Володя глядел на дорогу с нетерпением, которое становилось совершенно непереносимым.

И вот он увидел наконец! В быстро рассеивавшемся утреннем сумраке, словно сгоняя его прочь с земли, шли люди в таких знакомых черных бушлатах, в черных шинелях, перехваченных кушаками, в бескозырках, плотно пришлепнутых, сдвинутых с затылка на брови. Но если бы даже и не рассмотрел Володя столь знакомых ему бушлатов и бескозырок с красными звездами и ленточками, все равно с одного взгляда понял бы он, что это идут свои. Да, это не был парадный гусиный шаг прусской выучки, каким ходили еще недавно часовые у немецкого штаба, — шаг с носка на вытянутых, словно окоченелых ногах, будто пробующих прочность земли, прежде чем ступить на нее. Это не был бухающий с нарочитой старательностью топот немецких патрулей, тщившихся показать, что они властвуют над землей, которую попирают толстыми подошвами, подбитыми гвоздями. Нет, это был легкий и вместе с тем очень прочный, вольный, но строго подчиненный одному вдохновляющему движению шаг людей, которые уверенно ступают по своей собственной земле, всегда, испокон веку, законно им принадлежавшей и вот опять снова отвоеванной.

И, уже ни о чем не думая, рывком перемахнув через ограду, кинулся Володя навстречу им. Все забыл он в это мгновение: и правила передвижения разведчиков, и все наставления Корнилова, и необходимый порядок в обращении к начальству. Он с разбегу кинулся прямо на грудь шедшего впереди с автоматом на руке высокого моряка в фуражке с козырьком и с красной звездочкой — должно быть, старшины.

— Дяденька, дядечка! Товарищ командир, ой, ура!.. Разрешите обратиться? — бормотал он, крепко ухватившись за отвороты командирского бушлата.

Старшина немного оторопело глядел на него, стараясь отодрать Володины руки от своего бушлата. Полные сумасшедшей радости, огромные глаза смотрели с невероятно чумазого, закопченного лица мальчишки.

— Стой! Ты что?.. Погоди… Ну?.. Ты откуда, такой дух черный, выскочил? — смущенно спрашивал старшина. — А ну отцепись, что ты, в самом деле!… А ну, кому говорю?

Володя отпустил командира, справился с волнением и восторгом, которые бушевали в нем уже безудержно, отскочил на шаг, вытянулся, приложив руку к шапке:

— Разрешите обратиться, товарищ старшина? Командир группы разведчиков партизанского отряда Старого Карантина Дубинин Владимир прибыл в ваше распо… то есть нет… Вы же сами прибыли… Нет… Дядя, вы с Черноморского флота?.. А фашистов что, уже повыгнали, да? Ой, вот уж ура, вот ура!

Он пятился перед шагающим старшиной, продолжая держать руку у шапки, что есть силы стараясь соблюдать положенный порядок, но сбиваясь, путаясь от счастливого смущения.

— Да ты хоть стань вольно, — сжалился наконец над ним старшина. — Тянется, тянется… Стой вольно, говори толком! Кто такой? Почему, как дух, черный весь?.. Отряд, стой! — крикнул он своим.

Моряки остановились; задние через головы стоявших впереди с любопытством разглядывали черномазого, тяжело дышавшего мальчугана с жарко горевшими от радости глазами. «Верно, что дух… С того света, что ли, выскочил?.. А глазенки-то прыгают — обрадовался!.. Эй ты, дух копченый!» — послышалось из рядов.

— А ну, кончай! — прикрикнул на своих старшина и обратился к Володе, слегка склонившись к нему: — Ты выкладывай живенько, какой такой отряд, что за партизаны?

— Дядя старшина, товарищ командир, мы тут в каменоломнях… два месяца уже… Нам все ходы немцы цементом… а кругом заминировали. У нас там один сильно раненный погибает… Лейтенант… У нас тут бой вышел, дядя старшина… Я вам сейчас все скажу. Мы ведь вас… мы так вас… — И вдруг Володя почувствовал, что он сейчас постыдно расплачется, заревет, как девчонка. Он сам не мог понять, что с ним происходит, но ничего не мог поделать с собой. Губы у него разъезжались в стороны, горло перехватывало, он хотел сказать еще что-то, но, махнув рукой на все правила субординации, схватил обеими руками командира за рукав и ткнулся лицом в толстое черное сукно бушлата, где был нашит красный суконный знак минера.

— Ну, чего ты? Подберись, малый, — успокаивал его старшина. — Натерпелся, видно, мальчонка… Теперь уж чего горевать-то! Полный порядок. Ты давай, малый, подберись да выкладывай, что тебе нужно…

Через пять минут старшина уже знал все подробности о старокарантинских партизанах и о подземной крепости, в которую были замурованы девяносто смельчаков.

— Стало быть, сейчас надо будет вызволять твоих, — решил старшина, внимательно выслушав весь рассказ маленького разведчика.

— Нет, нет! — забеспокоился Володя. — Вы так сразу туда не идите. Там кругом все заминировано. У нас двое наших подорвались, чуть было вылезли… Надо сперва там разминировать. Я вам покажу, дядя, где ход туда. Вы только скажите, товарищ командир: фашистов уже всех повыгнали отсюда? А в городе тоже уже наши?

— Наши, дорогой, наши, со вчерашнего дня уже. Десант был, на Феодосию и на Керчь. Штормяга только некстати выдался, а то бы еще позавчера дело кончили… Жукалов! Тараскин! — вызвал он из рядов двух моряков. — Давай сюда! Отведите малого к капитан-лейтенанту, доложите, как и что. Он даст саперов, а парень укажет, где там ходы имеются. Ясно? А пока тут надо охрану поставить, а то из населения кто-нибудь кинется в каменоломни, а там — он вот говорит — мины. Охотно верю. Действуйте!

Пока Жукалов и Тараскин вели Володю к школе в Камыш-Буруне, где был штаб одной из частей Черноморского флота, участвовавшей в десанте, Володя узнал от своих спутников все, что произошло за два последних дня.

А произошло вот что. В темную декабрьскую ночь корабли Черноморского флота неслышно приблизились к берегу и начали высадку десанта в нескольких пунктах Керченского полуострова. Море в ту ночь бушевало, стоял десятиградусный мороз. Суда обледеневали. Шторм достиг силы в одиннадцать баллов. Черные валы грозили выбросить корабли на берег, смыть и унести в море высаживавшихся десантников. Но моряки прыгали в ледяную воду, пробирались, погруженные по горло, к берегу, закреплялись на каждом камне. Шторм помешал выбить немцев с первого удара. Гитлеровцы считали, что они справились с десантом. На море продолжал свирепствовать шторм, и немцы были убеждены, что советское командование не возобновит своих попыток. Но неожиданно, в кромешной тьме бури, в стуже декабрьской ночи, последовал второй удар. Он был так стремителен и внезапен, что гитлеровские офицеры, справлявшие рождественскую елку, едва успели убежать из Старого Карантина. Они не успели даже выключить мотор передвижной электростанции, которая давала ток в штабные помещения.

После высадки первого десанта немцы выгнали из Старого Карантина всех жителей. Вот почему такая тишина встретила в поселке Володю, когда он выбрался из каменоломен на поверхность. Теперь со всех сторон тянулись люди, возвращавшиеся в свои жилища.

Маленький разведчик сразу подумал о своей матери. Ему очень хотелось сейчас же броситься бегом к домику дяди Гриценко, черепичная крыша которого виднелась из-за оголенных деревьев поселка. На минутку у него мелькнула мысль: не попросить ли провожатых сделать крюк и зайти к его матери? Но он знал, как томятся ожиданием ничего еще не знающие партизаны, замурованные под землей. Он вздохнул, оправил стеганку и зашагал, стараясь попадать в ногу с моряками.

В штабе, который разместился в школе, его выслушал человек с ознобленным, обветренным и распухшим лицом, с воспаленными от ветра и бессонницы глазами. На нем была морская шинель с нарукавными нашивками капитана-лейтенанта.

— Минуточку, — сказал он, когда Володя кончил свой рассказ. — Это, кажется, как раз то, о чем нас запрашивали… Василенко! — крикнул он в соседний класс, откуда доносились жужжание зуммера и монотонные голоса телефонистов. — Василенко, а ну-ка вызовите мне Петрова.

Когда доложили, что Петров на проводе, капитан-лейтенант снял трубку с зеленого ящика на столе:

— Слушай! Тебе давеча что говорил этот, который с Аджи-Мушкая пришел?.. Да-да, от Пахомова. В каменоломнях? В Старом Карантине? Они, понимаешь, замурованы, оказывается, уже давно. Вот их разведчик тут явился… Да, чудом, понимаешь, каким-то выполз. Ты б на него поглядел, на кого он похож… И у них там раненый есть, тяжелый. Нужна срочная хирургическая помощь. Да они не могут выбраться, пойми! Заминировано все вокруг. Я тебя попрошу: выдели саперов и живей давай. Ты учти, что там люди переживают! Фактически в могиле заживо… Почти два месяца. Ну, давай, давай! Их разведчик дорогу покажет.

— Товарищ капитан-лейтенант, а где тот самый, который с Аджи-Мушкая? Мне командир велел с ним связь установить.

— Установишь, установишь своевременно, — отвечал капитан-лейтенант, — теперь уж не к спеху. Ты вот сейчас давай с нашими саперами туда, к каменоломням вашим, — покажешь, где пройти лучше. Там небось работы на день хватит. А ваши ведь еще не знают ничего. Вот будет им новость к празднику! Садись покуда, жди.

Звонили телефоны в соседнем классе, входили и выходили люди. И при появлении каждого нового человека Володя вскакивал со стула и смотрел с такой восторженной нежностью, словно это был самый близкий друг, с которым он не виделся давным-давно.

Вскоре явились саперы. У них были длинные щупы с кружками на конце, лопатки, длинные ножницы, которыми обрезают проволоку. Поверх шапок были надеты скобки с телефонными наушниками.

— Ты поведешь? — спросил командир саперов у Володи. — В таком разе доложи сперва обстановку.

Доложив обстановку, Володя уже собрался уходить вместе с саперами, но в дверях повернулся и опять козырнул капитан-лейтенанту:

— Товарищ капитан-лейтенант, можно просьбу одну? У меня тут мама… в общем, родная моя мать… Она в доме номер одиннадцать живет… Если, конечно, жива, то дать бы ей сообщение, что я целый… Можно будет? Скажите просто: Володя… Если, конечно, можно, товарищ капитан-лейтенант.

— Есть сказать, в общем, матери, что ее Володя целый, — согласился командир. — Будь спокоен. Сделаем. Действуй!

Когда Володя вместе с саперами выходил за околицу Старого Карантина и они поравнялись с бывшим инженерским домом на окраине, маленький разведчик отпросился на минутку, обещая немедленно вернуться. Он промчался во двор, где уже давно замолк и остыл стучавший утром движок. Он вбежал через крыльцо в большую комнату, осторожно снял с елки несколько крупных сверкающих безделушек, рассовал их по карманам, содрал белые провода с маленькими цветными лампочками и намотал их на себя. Потом он бегом вернулся к саперам.

— Эге? Парень, видать, не зевает… расторопный, рядом не клади, — пошутил старший сапер. — Весь в трофеях. Куда ж тебе это добро?

— Что я, для себя, что ли? — обиделся Володя. — У нас там маленькие есть.

— Ох ты, неужто маленькие? А я думал, как ты, не меньше!

— Во-первых, я уже как-никак учился в седьмом классе. И уже давно пионер, скоро комсомолец… А там у нас совсем малявки.

Обследовав один из входов в каменоломни, к которым Володя привел саперов, люди убедились, что тут потребуется не один час работы: немцы очень каверзно заминировали все подходы к заваленным лазам.

— Тут, парень, не один день копаться! — сказал старший сапер. — Ну конечно, тропочку, чтобы аккуратно одному пройти, можно будет очистить, да там еще завал видать… Вот коли ваши бы оттуда навстречу расчищали, это бы другой разговор был.

— Так я же к ним через свой лаз могу хоть сейчас! — обрадовался Володя, которому не терпелось скорее вернуться к своим и первым сообщить об освобождении.

— А не подорвешься? — спросил сапер.

— Я ж сюда пролез.

— Раз на раз не приходится. Ты поаккуратней смотри. А то, знаешь, в нашем деле на волосок обмишурился — навек пропал… Стой, обожди! — задержал он уже кинувшегося было бежать Володю. — Я с тобой нашего человека пошлю. Пусть пощупает дорожку. Вернее будет.

Сгорая от нетерпения, Володя осторожно следовал за высоким пожилым сапером, медленно двигавшимся за своим щупом по дорожке к лазу. Маленький разведчик высовывался из-за плеча, старался заглянуть под локтями сапера, потому, что тот не велел обходить его, приказывал держаться позади.

— Ой, дяденька, вы поскорее! Да тут же ничего нет, я же давеча пролез и целый остался.

— Не торопись на тот свет, поспеешь! — невозмутимо отвечал сапер, медлительно шествуя впереди. — Держись за мной, не ширяйся в сторону.

— Честное слово, дядя, зря вы это…

— Не спеши. Не блох ловишь. Поспеешь, — отвечал сапер и осторожно водил своим щупом по дороге.

Но вот наконец и знакомый лаз.

Сапер даже не заметил его, Володя был очень доволен. Он нарочно пропустил вперед сапера, а потом неслышно прилег и скользнул в узкую расщелину.

— Ау! — крикнул он из лаза.

— Ну, чего еще? — Отозвался сапер, оглянулся и стал, озираясь, ничего не понимая: Володя исчез. — Эй, не балуй, говорю! Некогда мне с тобой тут в прятки играть.

— Не спешите, дядя, не блох ловите, поспеете! — крикнул Володя, высовывая голову из лаза. — А я уже дома. Заходите чай пить с парадного крыльца. Спасибо, дядя, что проводили. Только мне некогда. Наши ждут.

И он исчез.

Глава XVII С новым годом!

Он бежал по узким каменным коридорам подземелья, не зажигая спичек, уже наизусть зная каждый поворот. Как голубь летит к своему садку, непостижимо чувствуя верную дорогу в пространстве, как летучая мышь в полном мраке не задевает протянутых перед ней нитей, так чутьем угадывая в темноте путь, несся мальчик по извилистым подземным ходам, а если где и стукался, то не чувствовал боли от ушиба.

Впереди забрезжил вялый желтоватый свет.

— Стой! — услышал он, — Кто идет? Его окликнули с первого поста охранения. Он узнал голос Лени Колышкина, парикмахера.

— Леня, что ль?

— Ну, Леня… это там кто?

— Ленька, Ленька! Слушай, Ленечка, это я…

Из темноты штольни на пространство, слегка освещенное лучом фонаря, стоявшего за выступом, выскочила маленькая фигурка, бросилась на часового и стала тормошить его:

— Леня, бросай пост, давай со мной в штаб?! Я такое тебе скажу… до неба подскакнешь сквозь камень. Честное пионерское! Слышишь, Леня? Наши пришли, немцев повыгнали! Я уже с главным командиром повидался, все объяснил… Сейчас нас освобождать станут. Нечего тебе тут стоять. Сходи с поста!

— Слушай, ты брось… брось шутки шутить, — заволновался Колышкин, хватая в полумраке Володю за плечо. — Ты что, правду говоришь или так, дуришь?

— Да правда же, Леня, правда! Идем со мной в штаб, мне некогда, там все расскажу.

— С поста не уйду. Не имею на то права. Ты иди, беги скорей, коль правду говоришь! Напомни там, чтобы меня сменили. Ох ты, вот так штука! Не верится прямо…

Володя исчез в темноте, но тотчас снова показался на миг у фонаря:

— Ты смотри только в штаб не звони, что я сказал. Я сам скажу. Слышишь, Леня! Прошу как человека.

И он пропал во мраке штольни.

Еще два раза окликали бежавшего Володю караульные посты, и на каждом он успевал коротко сообщить об избавлении. Ему было жалко растрачивать эти драгоценные слова чудесной новости, слова, которые он уже приготовил, обдумал, сорок раз на бегу повторил про себя, чтобы они прозвучали как можно торжественнее. Он представил себе, как вбежит в штаб, оглядит всех командиров и скажет; «Товарищи командиры! Явился к вам с великой вестью. Час избавления настал…» Нет, лучше не так: «Пробил час нашего избавления! Там, над нами, наши, Красная Армия, Советская власть! Ура!» Но, так как на каждом посту он не мог удержаться и ему приходилось хоть и коротко, но все же сообщать о том, что он узнал наверху, главные, прибереженные им к концу слова начинали остывать. И когда Володя ворвался, не доложившись, в штаб, где на него строго поглядели находившиеся как раз там Котло, Лазарев и Корнилов, от волнения и от быстрого бега он вообще уже ничего не мог сказать.

— Что это ты? Вернулся уже, Володя? В такой час? — спросил, вставая, Корнилов.

— Беда, что ль, какая? — Комиссар нагнулся к нему и поднес к лицу фонарь.

— Наши там, наверху, пришли наши! Скорее! — закричал Володя, забыв все приготовленные им выражения. — Моряки там… Красная Армия… Десант был. И в Феодосии тоже… Сейчас саперы работают, и можно наверх…

Все встали. Три фонаря разом приблизились к лицу мальчика. Трое командиров молча заглянули ему в глаза. Синие, красные, желтые елочные лампочки на белых проводах, которыми был обмотан Володя, отразили свет фонарей.

— Стоп! — негромко, сорвавшимся голосом проговорил Лазарев. — Не части так. Не разберу ничего. Давай сначала, по порядку.

И, уже совсем отказавшись от роскошно приготовленного плана извещения, боясь, что ему не поверят, Володя с ученической готовностью и не будучи в силах отдышаться от радости, распиравшей его, рассказал командирам подробно о том, как поразила его утром, когда он вылез на поверхность, непонятная тишина в поселке, и как он увидел в инженерском доме елку, брошенную немцами, и как встретил моряков, и как привел саперов. Он кончил, облизал пересохшие губы и выжидательно поглядел на командиров. Он уже заранее представил себе, еще когда бежал сюда, как вскочат они, услышав поразительную весть, как закричат. Но командиры молчали. Только Лазарев прокашлялся и, повернувшись к комиссару, низким голосом раздельно и тихо проговорил:

— Ну, Иван Захарович…

Комиссар молчал, медленно откидываясь и расправляя свои широкие плечи.

А Корнилов тихо произнес:

— Значит, дождались и мы…

И вдруг комиссар шагнул вперед, схватил левой рукой — в правой у него был фонарь — Володю за плечи.

— Володька, ты… мальчуган… — глухо проговорил он и крепко прижал к себе маленького разведчика.

Что-то слабенько хрустнуло. Володя испуганно отстранился, высвобождаясь. На пол посыпались серебряные скорлупки, и Володя вытащил из нагрудного кармана раздавленную елочную безделушку.

— Что-то я тебе повредил? — испуганно осведомился комиссар.

— Это я для Оли да малышам нашим с немецкой елки принес.

— Эх ты… Какой я косолапый! — окончательно смутился комиссар.

Но будто вместе с раздавленной елочной игрушкой лопнуло и оцепенение, в котором находились сейчас эти люди, два месяца несшие ответственность за жизнь почти сотни своих товарищей.

Командиры, что-то говоря наперебой, смеясь, кинулись жать друг другу руки, обниматься. Корнилов аккуратно смотал с Володи провода с лампочками и уже потом заключил его в свои объятия. И понеслась по подземным коридорам ошеломляюще радостная весть об освобождении. И долго еще Володя перелетал из одного объятия в другое и оказывался то в этом штреке, то в соседнем и чувствовал на своей щеке поцелуи, слезы, а на спине — веселые тумаки от друзей-пионеров, пока не почуял жар и запах кухонной плиты и не очутился на камбузе, где его приняли в свою хватку длинные, цепкие руки дяди Манто. И все разом замолкли, понимая, что уж на этот раз дядя Яша отличится, произнеся какую-нибудь необыкновенную остроту, которую потом будут повторять годами.

Но Манто посмотрел на всех и сказал:

— Вы, конечно, ожидаете, что я вам скажу сейчас такое, что вы будете смеяться всю жизнь. Но о чем я могу сказать после того, что сказал наш Володечка? У Якова Манто веселых слов хватало и хватит на все трудные случаи жизни, не сомневайтесь. Но на такой случай у Якова Манто нет слов. Он молчит. Вот это и запомните.

И он, сморгнув, отвернулся, делая вид, что ему необходимо что-то поправить на плите. Все замолчали тоже. Но тут кто-то из партизан вдруг спохватился:

— Товарищи, который час? Надо сменяться, заступать на объекте. Дядя Яша, давай снидать, пора на вахту.

Все по привычке заторопились. Стали разбирать посуду, потому что пришел час сменять на строительстве «объекта № 1», где пробивали спасительный выход из замурованных каменоломен.

— Погодите! — закричала дежурная по кухне Надя Шульгина, уже принявшаяся сама было расставлять миски на столе, — Погодите, — повторила она, пораженная какой-то внезапной мыслью. — Ведь теперь же не надо, наверное, уже пробивать выход. Ведь наверху уже везде свободно. Вы только, граждане, подумайте! Везде свободный выход.

И тут только, сейчас, окончательно дошло до сознания людей, что они свободны, что не надо пробиваться сквозь камень к жизни, что жизнь, отвоеванная заново, ждет у каждого выхода, готовая принять их в свои свежие, солнечные, просторные объятия.

Однако надо было еще расчистить эти выходы и первым делом поднять на поверхность Ваню Сергеева, которого, может быть, еще не поздно было оперировать, и этим спасти. Оказалось, что Лазарев, сняв бойцов, работавших на «объекте № 1», уже направил их в штольню, указанную Володей, чтобы разобрать завал и облегчить работу саперов, действовавших с поверхности. Все бросились в ту штольню. Корнилову, во всем любящему порядок, пришлось строго следить за тем, чтобы лишние люди не толпились в штольне и не мешали друг другу работать.

Надо ли рассказывать, что было дальше, когда саперы, разминировавшие вход, и партизаны встретились у выхода из завала и по-братски обнялись друг с другом! Как самых дорогих на свете гостей, повели за руку старшего сапера и его товарищей вниз. Партизанам выходить на поверхность было пока не приказано: опасались мин, еще не убранных саперами. Через расчищенный проход первым выскочил на снег комиссаров Пират, вдруг почуявший, что теперь можно уже выйти на волю. Он кувыркался, подпрыгивал в воздухе, громко лаял, катался по снегу, успел лизнуть в нос Володю и так шумно и беспокойно для всех выражал свою радость, что в конце концов пришлось приструнить его. Получив трепку, Пират присмирел и вернулся на камбуз, где лег возле очага дяди Манто, обиженно вздыхая: «Эх, мол, жизнь наша собачья! И погавкать-то на радостях как следует не дадут». Но, получив от дяди Яши превосходный пончик с консервированным мясом, Пират в конце концов с жизнью примирился.

Между тем старший сапер объяснил командиру, что пока проход проделан очень узкий, идти по нему можно только гуськом, в затылок, в сторону не сбиваться, так как все кругом заминировано, а на улице уже вечер — легко ошибиться. Саперы просили потерпеть до завтрашнего дня, чтобы с рассвета начать работу и тогда уже выводить всех людей без опасения на волю. Поэтому Лазарев поставил часового у входа и строго-настрого велел никого не выпускать без разрешения командира.

Прежде всего надо было позаботиться о раненых. С большим трудом и всяческими предосторожностями вынесли на поверхность Ваню Сергеева. С ним отправилась в госпиталь докторица Марина. Остальных раненых можно было пока не тревожить.

К ночи Лазарев разрешил выйти на поверхность Шульгину и Пекерману. До этого оба были вызваны в штаб, где в то время находился в Володя Дубинин, и все долго совещались о чем-то. Самого Володю командир наверх больше не пустил и, как тот ни просился, приказал ему остаться под землей и готовиться к праздничной встрече Нового года.

Володя вызвал своих пионеров — Толю Ковалева и быстро поправившегося на радостях Ваню Гриценко, — и они принялись за работу. Партизаны видели, как ребята притащили зачем-то электрическую проводку, которая была давно сорвана с шахты главного ствола, где в мирное время был электрический свет. Пионеры укрепили проводку и большие лампы на стенах. Надя Шульгина и Нина Ковалева вырезали из старых, отсыревших газет кружева и украшали ими полки на камбузе. Дядя Яша Манто, весело напевая «В лесу стоял и шум и гам, справляли птицы свадьбу там», готовил грандиозный новогодний пирог, аромат от которого растекался по всему подземелью.

— Нет, это не земной аромат, — приговаривал дядя Яша, — это не земной аромат — это подземный аромат.

А к ночи явились гости, с трудом пробравшиеся по узкой расчищенной саперами тропке. Тут были и старшина, с которым утром встретился Володя, и капитан-лейтенант, пославший саперов в каменоломни, и незнакомый товарищ из Керчи, и посланец от аджи-мушкайских партизан Пахомова. Все они прошли в штаб.

— Богато живете, ей-богу! — приговаривал капитан-лейтенант, оглядывая подземелье, ящики и шкафы, каменные лежанки и принюхиваясь к соблазнительным ароматам, которые доносились из подземного царства дяди Яши.

Пришедшие взволнованно оглядывали жадно обступивших их закоптелых, исхудалых людей с белыми промоинами от радостных слез на черных щеках. Гости видели аккуратных часовых, стоявших на своих постах, чисто подметенные ходы пещеры, портрет Левина, винтовки в стойках, противогазы над каждой лежанкой.

— Порядок, глядите, порядок! — говорил довольный капитан-лейтенант. — Что тебе на подлодке хорошей!

— Да, в автономном плавании были, — отозвался Котло.

Между тем Шульгин тащил от расчищенного входа длинный кабель, шушукался в потемках с Володей и его пионерами, то и дело бегал наверх, пользуясь данным ему на этот вечер разрешением командира. Словом, всем было ясно, что он готовит сюрприз.

В большом, просторном коридоре, между штабом в камбузом, уже ставили столы, скамьи, ящики, тумбы из ракушечника. Партизанские хозяйки, вытащив оказавшиеся у них припасенными нарядные скатерти, снесенные сюда, вниз, подальше от немцев, накрывали ими длинный праздничный стол. Надя Шульгина, маленькая Оля Лазарева и Нина Ковалева украшали небольшую елочку, притащенную Пекерманом сверху. Это была, правда, не елка, а маленькая сосенка, но она, конечно, вполне могла сойти за елку. Чем плоха, в самом деле! А когда повесили на нее красные флажки и украинское монисто, пожертвованное на этот случай Ниной, и перевили ветви проводами с трофейными лампочками Володи Дубинина, а на самой верхушке укрепили настоящую красноармейскую звезду, то все убедились, что на свете и не было никогда елки лучше, чем эта.

Занятый всеми этими чудесными приготовлениями, Володя и не заметил, как Пекерман вызвал в боковую штольню Нину Ковалеву, а она крикнула туда же Надю. Володя насторожился и услышал голос, один звук которого заставил дрогнуть и отчаянно забиться его сердце.

— Ох, темень-то, духота у вас какая! — донеслось до него из штольни. — А где же Вовочка-то?..

— Володька! Слышишь? — закричал Ваня Гриценко. — Это ж тетя Дуся, честное слово! К тебе мать пришла…

Володя не знал, что капитан-лейтенант сдержал свое слово и послал сообщить матери маленького разведчика о ее сынишке. И Евдокия Тимофеевна тотчас же кинулась к каменоломням. Ее не пустили туда, за проволоку, моряки, поставленные в оцепление. Она простояла там до позднего вечера, пока работали саперы, а потом увидела Шульгина, и партизаны, получив особое разрешение командира, с великой осторожностью провели узкой тропой Володину мать в подземелье.

Услышав голос матери, Володя разом соскочил с табуретки, стоя на которой он укреплял плакат на каменной стене, и кинулся в боковой проход.

— Куда же ты? — удивился Ваня.

— Сейчас! Скажи, я… сию минуту вернусь. А дядя Гриценко уже бежал навстречу Евдокии Тимофеевне.

— Здравствуй, Дуня! — Они обнялись. — Здравствуй, Евдокия Тимофеевна! — Они еще раз поцеловались. — Здорово, кума дорогая! — Они поцеловались в третий раз. — Вот и свиделись, слава богу, живые. Как там Анюта-то моя? Не слыхать? Забрали ее, слыхал…

— Выпустили ее. В Керчи она, у свояченицы пока.

— Ну, спасибо тебе за добрые вести, дорогая! Вот радость-то у нас!

— А где ж Вовочка-то? — беспокойно вглядываясь в полумрак, спросила Евдокия Тимофеевна.

— Да сейчас он тут с Ваней был… Вовка, где ты там? Мать пришла, а он…

— Он сейчас, сию минуту… — поспешил объяснить Ваня. — Здравствуйте, тетя Дуня! С наступающим праздником вас!

— Да, праздник уже к нам пришел, — откликнулся дядя Гриценко. — Ну вот он, твой Вовка.

Мать стремительно обернулась и увидела Володю. Он уже успел сбегать в свой штрек и теперь стоял в полном снаряжении боевого партизана: две гранаты на кушаке, плотно стянувшем стеганку; за плечом на ремне знаменитый обрез — пионерская пушка; поперек живота — трофейный немецкий автомат «шмайсер». Голову Володи венчала ушитая, но тем не менее сползавшая на брови и топырившая ему уши бескозырка с золоченой надписью «Береговая оборона» — память о погибшем Бондаренко.

Володя решил явиться к матери во всей своей партизанской красе. Вот он, сбылся желанный, загаданный час свиданья!

— Здравствуй, мама, — неверным баском, в котором вдруг появилась сипотца, проговорил Володя, козырнул, но сам смутился и протянул матери руку: — Ну, как поживаешь? Здоровье твое ничего?

Ему было уж очень неловко держать в руке немецкий автомат, и вообще все вышло не так, как он задумал. Да и мать как-то заробела и стеснялась посторонних, подавленная непривычной обстановкой подземелья. Озабоченно всматриваясь в изменившиеся черты Володиного лица, она тихо ответила:

— Ох, Вовочка, здравствуй, дорогой! Ничего здоровье, спасибо тебе. Как ты тут?

— Я… тоже ничего. Обыкновенно. А от папы есть что?

— Где ж тут можно было — от папы? Ведь у нас немцы стояли…

— Знаю я…

— До поцелуйтесь вы, шут вас возьми совсем! — не вытерпел дядя Гриценко. — Одичал совсем парень. Столько мать не видал, такое время пережили, а он ей ручку тянет! Тьфу!

Володя подошел к матери, придерживая одной рукой гранаты, другой — очень ему мешавший проклятый немецкий автомат, и неуклюже поцеловал Евдокию Тимофеевну в щеку. Она схватила его чумазые щеки, стиснула ладонями и стала целовать, разом залив его лицо своими слезами.

Но тут послышались твердые, крупные шаги. Володя живо отскочил от матери, оправляя куртку, пряча за спину оружие. Вошел комиссар, за ним шли Лазарев, Жученков, Корнилов и гости с поверхности.

В руках у комиссара был большой исписанный лист бумаги. Партизаны стали рассаживаться на скамьях и табуретках. Когда все разместились, командир Лазарев спросил, обращаясь в сторону боковой штольни:

— Ну, Шульгин, как у тебя там?

— Все в порядке. Дело на мази! — донеслось из штольни.

— Ну давай тогда!

И внезапно все, что было два месяца совсем почти черным или в редких случаях желто-серым, вдруг, в одно мгновение, стало ослепительно белым. Люди зажмуривались, прикрывая ладонями глаза.

Это вспыхнули электрические лампочки, нити которых накалил ток от немецкого движка, притащенного партизанами к входу в каменоломни. В том и был задуманный сюрприз Шульгина и Пекермана.

Крохотные цветные огоньки зажглись в ветвях новогодней елки. Как празднично и уютно выглядело сейчас еще за минуту до этого мрачное каменное подземелье! Но когда люди немножко пообвыкли, пригляделись к свету и вытерли слезящиеся глаза, оглушительный хохот раздался в недрах каменоломен. Люди смотрели друг на друга и хохотали до упаду, валясь с табуреток, припадая грудью к столу, колотя друг друга по плечам и спинам. Какие все были чумазые, грязные, закоптелые!

Надя и Нива вырывали друг у друга зеркальце, смотрелись в него, закрывались руками. Никак не могли прийти в себя партизаны, впервые за два месяца разглядевшие друг друга. Долго не смолкал богатырский хохот, сотрясавший самые отдаленные каменные закуты подземелья, и часовые у входа прислушивались к нему: «Что там такое внизу — обвал, что ли?»

А потом, когда все наконец угомонились, встал комиссар Котло. Дядя Яша Манто бережно поставил посреди стола свое дивное творение — исполинский пирог с пятиконечной звездой, искусно выложенной на корке цукатами. Потом он и тетя Киля разлили всем по кружкам и стаканам то, что имелось в неприкосновенном запасе отряда. И комиссар произнес речь.

— Товарищи, — сказал комиссар, — дорогие товарищи, боевые друзья! С великой радостью встречаем мы сегодня Новый год, который мы начинаем праздником нашего избавления. Вот товарищи с флота сообщили, что твердо стоит на своем месте Москва и крепко ударила Красная Армия по немцу под Москвой: откинула его… И хочется мне сказать вам…

— Простите, товарищ комиссар, — наклоняясь к уху Котло, прошептал подбежавший Пекерман. — Я приемник наладил, из Москвы товарищ Калинин говорит.

— Калинин говорит! — прошло вокруг всего стола. — Михаил Иванович говорит!

Стало очень тихо, только слышно было, как болтает ножками, стукая каблуками о табурет, маленькая Оля Лазарева, притихшая на коленях у матери и не сводившая глаз с лампочек на елке.

И из небольшого картонного рупора, который принес, волоча за собой длинный провод, Пекерман, послышалось: «Дорогие товарищи! Граждане Советского Союза! Рабочие и работницы! Колхозники и колхозницы! Советская интеллигенция! Бойцы, командиры и политработники Красной Армии и Военно-Морского Флота!»

При этих словах Михаила Ивановича Калинина сидевший возле Лазарева капитан-лейтенант оправил китель, бросил взгляд на старшину, а тот приосанился и поглядел на окружающих.

«Партизаны и партизанки! — продолжал Калинин, и все, кто был за столом, радостно переглянулись, подталкивая друг друга локтями. — Жители советских районов, временно захваченных немецко-фашистскими оккупантами! (Тут все посмотрели на Евдокию Тимофеевну.) Разрешите поздравить вас с наступающим Новым годом! А по случаю наступления Нового года разрешите представать вам краткий итог войны…» — доносилось из рупора, — нет, не из рупора, который держал в руках Пекерман, а из самой Москвы.

Тихо сидели партизаны. Кто рот приоткрыл, весь подавшись вперед, кто руку щитком приложил к уху; этот уставился в одну точку и губы прикусил, а другой, сосед его, положил ему руку на колено и даже зажмурился, весь обратившись в слух, в один лишь слух.

А Михаил Иванович Калинин говорил им из Москвы голосом немало пожившего и много на свете повидавшего мудрого человека, верно знающего, как дальше все пойдет: «Красная Армия двадцать дней назад перешла на ряде участков фронта от активной обороны к наступлению на вражеские войска…»

С гордостью поглядывали военные гости, моряки, на хозяев, вызволенных ими из смертной беды. Тем временем Михаил Иванович говорил:

»… И за это время героической Красной Армией освобождены от немецко-фашистских оккупантов Ростов-на-Дону, Тихвин, Елец, Рогачев…»

Володя, выхватив из кармана свою пионерскую записную книжечку и огрызок карандаша, щедро помусолив его, кое-как поспевая, заносил названия освобожденных городов.

»… Дубно, Богородицк, Калинин… — сообщал голос из рупора, и все радостно засмеялись: всем было приятно, что Михаил Иванович сам сказал об освобождении города, носящего его имя. А Председатель Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик продолжал неспешно перечислять освобожденные города: — …Козельск, Угодский завод, Керчь, Феодосия…»

Ух, как зааплодировали все, услышав эти родные названия!

»… Калуга», — сказал Калинин.

— Вон она, моя дербень-дербень родная! — откликнулся Юров, тоже, как и Ковалев, бывший чапаевец, и все потянулись к нему с кружками и стаканами, поздравляя.

И вот стало слышно партизанам то, чего не слышали они около двух месяцев, — как четырежды сыграли в Москве над Красной площадью всем до сладкой боли знакомую колокольную мелодию куранты и ударили полночь часы Кремля. Новый год наступил в Москве. Бамм!.. Бамм!.. Твердым, звонким солдатским шагом ступил он с Красной площади в мир, год 1942-й. Он шагал над страной, он пришел в освобожденные города, перемахнул через линию фронта, туда, где его шаги слушали тайно, припав ухом к эбонитовой чашке припрятанного приемника. Новый год был на земле! И здесь, под землей, в каменоломнях Старого Карантина, куда теперь свободно втекали струи сладчайшего вольного воздуха, наступил Новый год.

Отозвавшись на новогодний звон кремлевских часов, крепко сшиблись одна с другой сдвинутые над столом сильными руками жестяные походные кружки, простецкие зеленоватые стаканы из столовки Старого Карантина, самодельные чарки из консервных банок. Кружка о кружку, стакан о стакан — чокнулись и выпили, крякнув, подземные партизаны.

— С Новым годом, друзья-товарищи!..

А когда было выпито по второй и по третьей, опять взял слово Иван Захарович Котло. Встал он строгий, сумрачный, но чистым, ровным светом тронуло вдруг все его широкое лицо.

И сказал комиссар:

— Не все те, кто делил с нами партизанскую нашу высокую долю, чья добрая дружба светила нам в подземной ночи, что тянулась без малого восемь недель, сели с нами сегодня за этот наш стол. Нет с нами первого нашего командира — товарища Зябрева, дорогого нашего Александра Федоровича. Не сидят с нами наши лучшие разведчики Влас Важенин и Николай Макаров. Нет меж нас Ивана Гавриловича Шустова и Пантелея Москаленко. Недолго пожил с нами молодой моряк Николай Бондаренко. Встанем, братья-партизаны и товарищи гости, — каждый про себя — без лишних слов выпьем в эту ночь за светлую их память!

Все поднялись молча и тихо стояли, потупив голову, медленно опустив, осторожно ставя на стол, чтобы не стукнуть ненароком в нерушимой тишине, свои кружки.

Когда все снова сели, командир отряда Семен Михайлович Лазарев встал с большим листом крупно исписанной бумаги, надел очки и прочел приказ — последний приказ по подземной крепости. Читал Семен Михайлович долго. То и дело все вставали, хлопали и тянулись чокаться с партизанами, имена которых вычитывал в приказе командир. Володя, сидевший возле матери, украдкой тоже выпил стаканчик вина. В голове у него с непривычки шла превеселая карусель, отчего ему было очень хорошо и все время хотелось беспричинно смеяться. Поэтому он даже не сразу расслышал, как Лазарев прочел, что за образцовое выполнений боевых заданий командование партизанского отряда представило командира группы юных разведчиков пионера Дубинина Владимира к награждению орденом Красного Знамени.

Батюшки, что тут началось! Все потянулись чокаться, стали подливать и Володе, а Евдокия Тимофеевна, обеими ладонями прикрыв Володину эмалированную кружечку, твердила, поворачиваясь налево и направо:

— Ох, уж не надо ему! Он у нас к этому не приучен. Спасибо вам на добром слове… Володенька, ты поблагодари как следует товарища командира. Что ж ты молчишь?

Пионеры не переставая кричали «ура», пока дядя Гриценко не постучал им легонько по спинам, а кое-кому и по затылку тихонечко приложил. Хотели было даже качать командира юных разведчиков, да, примерившись глазами, увидели, что можно его сразу зашибить о низкий каменный свод подземелья.

А комиссар сам подошел к Евдокии Тимофеевне, чокнулся с ней, взял ее руку в свои, задержал, не выпуская:

— Спасибо вам, Евдокия Тимофеевна! Благодарность от нашего командования и всего отряда! Хорошего сына вы вырастили. Честь вам, хвала и слава!

— Спасибо вам на добром слове! — отвечала Евдокия Тимофеевна. Она вся раскраснелась от похвалы, и такая милая, застенчивая красота вдруг залучилась на ее усталом, тревожно-ласковом лице, что все залюбовались ею, а Володя мысленно выбранил себя, что из-за глупого форса он не так ласково, как надо бы, обошелся с матерью. — Спасибо вам, — продолжала Евдокия Тимофеевна. — Только ведь я не одна выращивала…

— Да, я слышал, слышал. У вас муж молодец, хороший коммунист, говорят. От отца много зависит, это верно. Но мать…

— Да ведь тут не только мы с отцом. А жизнь-то, ученье, власть-то вся Советская на что? Разве я без нее бы воспитала! Ведь он, сами знаете, какой…

Володя под столом дернул ее за платок, проворчав уголком рта: «Нашла тоже время…»

— Это, конечно, верно, — засмеялся Котло, — в таким одной не управиться. Что правильно, то уж правильно! Признаться хотя, скажу вам, я очень тихих тоже не жалую. Мы сами народ не очень тихий: нас камнем завали, в земле закопай — и то сверху слыхать!

— Да, уж, видно, тихая жизнь не про нас, — вздохнула Евдокия Тимофеевна. — Вот я, даром что женщина, а в санпоезде на гражданской служила. Там ведь в с Никифором Семеновичем, вот отцом его, встретились. И опять вот война…

— Нет, не для нас писана тихая жизнь, не для нас с вами, Евдокия Тимофеевна!

— А ведь будет когда-нибудь такая.

— Будет, непременно будет! Того ж ради мы вот с вами и встречаем Новый год тут. Чтоб мир настал во всем мире!

Ужин подходил к концу, когда в подземелье появились еще двое незнакомых вооруженных, но одетых в штатское платье людей. Их привел партизан из верхнего караула.

Караульный хотел что-то сказать командиру, но сидевший за столом между Лазаревым и комиссаром товарищ из Керчи весело помахал рукой прибывшим и негромко пояснил:

— Это за мной! Наши люди. Поднесите им новогоднюю — и я пошел!

Но в это время один из гостей оторопело уставился на Евдокию Тимофеевну и неуверенно, хотя и старательно произнес:

— Здравствуйте, Евдокия Тимофеевна… Привет вам от комбата.

К удивлению Володи, Евдокия Тимофеевна со странной многозначительной строгостью в голосе отвечала:

— Здравствуйте. Кланяйтесь и вы. Что он новенького передать просил? Гости засмеялись.

— Да на сегодняшний день ничего, кроме спасиба большого. — Оба подняли налитые им чарки. — За ваше здоровье, Евдокия Тимофеевна!

Евдокия Тимофеевна подтолкнула к ним Володю:

— Познакомься, Вовочка. Это Виктор, а это вот Леонид.

— Так точно, Самохин Виктор и Агеев Леонид. Теперь уж можно представиться полностью, — отвечали наперебой оба гостя.

А одна из них, тот, который назвался Агеевым, добавил, обращаясь к Володе:

— Ну, браток, мать и сестренка у тебя, сказку я, боевые! Помогли нам хорошо.

Все обступили их, сдвигая скамейки, прося гостей рассказать обо всем подробнее.

И онемевший от удивления Володя услышал историю о комбате, о тайном складе оружия, о кастрюлях… Володя слушал, совершенно сраженный…

«Так вот какими делами занимались те, кто оставался наверху! Ай да мама, ай да Валентина!»

После ужина отодвинули в сторону столы, и начался концерт. Конферансье, дядя Яша Манто, блистал своим остроумием. Надя Шульгина и Нина Ковалева исполнили дуэтом подземные партизанские частушки.

Дядя Яша превзошел самого себя в этот вечер. Он читал телеграммы, полученные из центра земли, — по соседству, как он выражался. Затем сообщил, что еще бы немножко, и он уже почти прокопался в камне «на ту сторону» — до самой Америки. Затем он, аккомпанируя себе на расклеившейся от сырости мандолине, нещадно дребезжавшей, хотя Яков Маркович и придерживал пальцами отклеившуюся деку, исполнил свой коронный номер: «В лесу стоял и шум и гам, справляли птицы свадьбу там, тюрлюр-люр-лю…» Все подхватывали знакомый припев, а дядя Яша изображал то грача-жениха, то невесту-цаплю с хохолком, то старого филина-попа, то сваху-утку, то ревнивого воробья, влюбленного в цаплю, то остряка-сыча, произносящего на птичьей свадьбе спич нисколько не хуже, чем делал это сам дядя Яша Манто на партизанских праздниках.

Ему долго хлопали, а потом тот же дядя Яша, как ни упирался Володя, вытащил командира юных разведчиков под лампу. Все закричали: «Просим, просим!»

И Володя, щеки которого пылали ярче пионерского галстука, празднично повязанного поверх куртки, спел под аккомпанемент мандолины своего любимого «Матроса Железняка». Его чистый, только начинавший ломаться голосок ладно сливался с дробной трелью мандолины. Он пел, постепенно расходясь, воодушевляясь. Вспомнил матроса Бондаренко, которому певал эту песню, и чистая, как слеза, сдержанная печаль вошла в его песню. Пригорюнилась, утерев кончиком платка уголок глаза, Евдокия Тимофеевна. Притихли самые смешливые молодые партизаны, и шумно вздохнул во всю свою просторную грудь комиссар Иван Захарович Котло.

…Лежит под курганом
Овеянный славой
Матрос Железняк, партизан…

Необыкновенной была вся эта ночь, столько сулившая на завтра. И, верно, не было бы конца веселью, песням и пляскам, если бы не начал сдавать немецкий движок. Сначала медленно желтея, потом став тоненькими, красными и, наконец, совсем остыв, пропали волоски в лампочках. Погасли огни на немудрящей партизанской елке. И стало опять темно в каменоломнях, темнее, чем раньше было, — так, по крайней мере, сперва показалось после яркого электрического света. И снова зачиркали спички, зажглись во мраке фонари «летучая мышь», населяя подземелье размашистыми тенями. Высунули огненные, сверкающие жала лампочки-карбидки. Партизаны начали укладываться на покой.

Евдокия Тимофеевна, не выпуская Володиного локтя (за который она боязливо ухватилась, как только погас свет), почувствовала себя заблудившейся в этой кромешной путанице сшибающихся друг с другом теней, мутных, плутающих просветов, мерцающих отблесков, медленно тонущих в бездонном мраке.

— Страсть-то какая! — прошептала она. — Как же в темени такой жили?

— А очень просто, мама, — пояснил Володя. — Это тебе так с непривычки. Ты держись за меня, не теряйся.

Он ловко заправил лампочку-шахтерку, покачал насосиком, чиркнул спичкой. Лампочка зашумела, вонзив в темноту белое лезвие пламени.

— Ты, мама, у меня ляжешь, — сказал Володя. — У меня прямо не лежанка, а целый саркофаг царя Митридата. А Ваня у отца ляжет. Ох, у нас здорово! Сейчас увидишь, мама, как уютно. Прямо как хорошая тебе гробница.

— Да что ты такое говоришь, Вовочка! И так тут страшно, а ты еще с глупостями своими…

Володя провел мать в свой уголок, в первом шурфе от штаба, осветил его лампочкой.

— Видишь, мама: вот тут мы с Ваней спим. А с этой стенки воду лизали, когда пить было нечего. Смотри, белая дорожка: это я копоть языком полизал… А тут, видишь, гвоздем зарубки делал каждый день, вроде как календарь. Вот сейчас сделаю последнюю, пятьдесят вторую. Так. А вот тут звездочка над зарубкой. Одна, другая… Считай сама. Это значит: в тот день я на разведку ходил.

Пять звездочек насчитала мать. Пять раз выходил ее мальчуган через потайные лазы на поверхность, где каждый шаг грозил ему гибелью, всякое неосторожное слово, малейшее нерассчитанное движение влекли за собой верную смерть.

При свете шахтерской лампочки она оглядывала подземную обитель сынишки. Значит, вот тут он провел два месяца. Здесь он спал, прислушиваясь к каждому шороху в недрах камня. Вот лежал его учебник, стоял прислоненный к стене трофейный немецкий автомат, висели на выступе камня бескозырка, стеганка. Прокоптившееся насквозь одеяло прикрывало тюфяк, набитый соломой.

— Дай я хоть обмету у тебя немножко, а то вон сколько натрясло трухи-то. Веник у вас тут водится?.. А, вон! Сама вижу. Дай-ка…

Ловкими руками она выхватила из рук Володи веничек — раз-раз! — двумя-тремя точными, не сильными движениями обмахнула соринки на камне возле тюфяка, подмела на каменном полу.

— Ну, все ж таки чуток почище, — сказала она и сняла с себя платок. — Давай спать, сынок. Сморилась я что-то за день. — Она зевнула, прикрыв рот горстью. — К стенке тебя, что ль, пустить?

— Нет уж, довольно, не маленький! — сейчас же запротестовал Володя. — Ты давай сама к стенке, а я с краю лягу, а то ты не привыкла к этому саркофа… тьфу… ладно, я шучу так… на лежанке-то партизанской не спала никогда. С нее еще упадешь ночью.

Володя уже сам совсем засыпал на ходу: шутка ли сказать, сколько вместил необыкновенный этот сегодняшний день!

Он зевал с таким ожесточением, что у него трещало возле ушей.

Мать принялась устраиваться под каменной стенкой, обминая шуршавший соломенный матрац. Большим полукруглым гребнем она расчесала длинные волосы, заплела их в косу на ночь.

Володя спросил:

— Ну, как тебе — ничего, удобно, мама? Хорошо?

А ей бы и на голых камнях сейчас было мягко! И он еще спрашивал, хорошо ли матери, которая снова видела рядом с собой своего, казалось, уже навсегда потерянного сына!

— Мне тут хорошо, Вовочка, — сказала мать. — Ты сам ложись, а то устал. Вон как раззевался…

— Мама! — проговорил Володя, укладываясь рядом с матерью. — А знаешь ты, мама, что я ведь тебя недавно видел, и совсем близко, мама… Вот как отсюда и дотуда…

Он свел брови и потерся подбородком о плечо, вспомнив, как хотелось ему тогда, лежа за промерзшей кадкой, обнять мать, которую он разглядел через окно. А вот сейчас мама была совсем рядом, как тогда, когда они ехали к отцу в Мурманск и спали на узкой вагонной полке. И он мог теперь обнять ее, но почему-то стеснялся. Ему вспомнилось лицо матери тогда, в окне. И вдруг такая огромная нежность сжала его сердце, так толкнулась к его горлу, что он чуть не задохнулся. Он повернулся к матери, торопливо прижался к ее плечу, обхватил ее рукой за шею, заговорил тихо, в самое ухо, сдувая мешавшие ему волосы с материнской щеки:

— Видел… Через окно тебя видел… Я на разведке был и так вдруг соскучился… захотел на тебя поглядеть… А у вас там немцы везде были. Я за кадкой спрятался, и ты как раз в окне… Шила что-то. А я все лежал и все смотрел, смотрел. А потом ты вдруг встала и штору опустила… А я уполз, Ваня меня дожидался…

Мать слушала молча, тихо гладя его круглый затылок. Смотрела ему в глаза, потрясенная, чувствуя себя почему-то виноватой: как же не почуяла тогда, что сын был совсем рядом, глядел на нее, а она взяла да и опустила занавеску!

А Володя продолжал:

— Завидно, мама, мне было тогда на Вальку глядеть. Ходит около тебя, ничего не понимает…

— Чего ж ей понимать-то было?

— Да я на ее месте бы так все время тебя обнимал, гладил да целовал!

— Ну, а что ж сейчас ты? Отвык уж совсем от матери…

Он засмеялся, еще крепче прижался к матери, стал бодать ее головой в шею, норовя лбом поддеть под подбородок, принялся возиться, фыркать, дуть в ухо.

— Пусти, Вовка! Что за дрянь мальчишка! Не смей в ухо дуть! Мало я тебя за это лупила? Знаешь ведь, что терпеть этого не могу. Кому говорю? Вот как надаю сейчас шлепков… Что?! Подучил? Силач нашелся какой! На еще! Драли мы таких командиров за уши — вот так, вот так!

— И не больно совсем, — не унимался Володя. — Уй-юй! Эх, ты! Ловко ты меня… Рука у тебя хлесткая!

— Ну, получил, и хватит. Спи.

Все желтее и желтее становилось пламя лампочки-шахтерки, стоявшей в нише каменной стены. Затихли каменоломни. Давно уже сморил сон самых неугомонных рассказчиков и весельчаков. Здоровый храп доносился из штрека, где почивали партизаны. Не слышалось больше треньканья мандолины с камбуза: видно, угомонился и сам дядя Яша, изрядно хвативший из неприкосновенного запаса по случаю праздника. Темно и тихо стало под землей. Только слышно было, как тенькают капли талой воды, просачиваясь сквозь камень и падая в подставленные лоханки и тазы.

— Мама, — сонным голосом, уже в дремоте, говорил Володя, — вот приедет папа с фронта, фашистов прогоним, все хорошо у нас будет, верно?

— Верно, сыночек. Спи.

— Жаль, Вальки нет. Ты скажи ей, что про меня сегодня говорили и что оружие мне выдали, а то она, я знаю, не поверит… А как думаешь, орден мне правда дадут?

— Конечно, дадут. Вон как тебя комиссар-то хвалил!

Хорошо было засыпать снова под боком у мамы, как в раннем детстве. Все сразу становилось таким надежным, уютным, незыблемым. Казалось, никакая беда уже не может прокрасться сюда, раз возле тебя мама. Володя пожевал пухлыми губами, поерзал плечом по грязной прокопченной подушке, чтоб вдавить в ней ямку поудобнее. Он вдруг опять почувствовал себя совсем маленьким. Он глубоко дышал и ощущал теплоту собственного дыхания, жарко разливающуюся по плечу матери, куда он уткнулся носом, слегка посапывая. Убежденный, что все на свете будет теперь хорошо, и обеими руками держась за мать, заснул на краю каменной лежанки бесстрашный командир группы юных разведчиков старокарантинской подземной крепости.

А мать, не высвобождая затекшего плеча, осторожно приподняв голову свою, водила медленным и жадным взором по изменившимся, повзрослевшим чертам сына. От Володи пахло чем-то новым, немножко чужим, но сквозь кисловатый душок копоти и огуречного рассола, сквозь солдатские запаха земли, железа, ремня она вбирала в себя тот, прежний, от всех других отличный, что когда-то, с первого прикосновения и на всю жизнь, стал для нее несказанно родным, — теплый ток дыхания ее ребенка.

Уже иссякал карбид в шахтерке, лампочка гасла, бессильно дергая тусклым язычком издыхающего пламени, а матери все жалко было потушить ее. И, опершись на локоть, она все смотрела в лицо сына, вновь вернувшегося к ней в эту счастливую новогоднюю ночь.

Володина улица
Эпилог

На вершине Митридата, колеблемый свежим январским нордом, развевался алый флаг. В канун Нового года два краснофлотца-десантника — Владимир Иванов и Николай Гандзюк — вскарабкались сюда и водрузили над вершиной древней горы, над всей Керчью, красный флаг — корабельный гюйс с большой пятиконечной звездой посреди полотнища.

Освобожденный город ликовал.

Победители, вызволившие Керчь, — рослые солдаты в стеганках и плащ-палатках, наброшенных на плечи, матросы в ладно пригнанных бушлатах и кирзовых десантных сапогах, отвернутых ниже колен, — расхаживали по улицам Керчи, везде встречаемые улыбками, повсюду провожаемые толпами восхищенных мальчишек.

Из моря продолжали вылавливать вчерашних незадачливых и кратковременных хозяев города: фашисты, застигнутые врасплох десантом, бежали куда попало, используя для спасения все, что попадалось под руку. Некоторые из них пытались уплыть по морю на плотах, сделанных из домовых ворот или связанных вместе дверей. Продрогшие, вымокшие, обезумев от страха, они болтались на волнах неподалеку от берега и умоляли спасти их. Их вылавливали и отправляли в комендатуру.

Но когда прошла первая, ошеломляющая радость избавления от кошмара, в котором почти два месяца пребывала Керчь, когда немного улеглось счастливое возбуждение и люди вдосталь наобнимались и наплакались от радости, — истерзанный город стал считать свои раны. Опамятовавшись, кинулись искать тех, кто был схвачен гитлеровцами, кто пропал, сгинул, не вернулся домой, бесследно исчезнув. И узнавали о тысячах убитых, запытанных насмерть. Страшные рассказы о загородном Багеровском рве, где из-под оттаявшего снега семь тысяч смерзшихся мертвецов подняли окоченелые руки к небу, облетели город. Люди бросились к зловещему рву — искать в нем убитых родных, друзей. Дни и ночи проводили они в жутких поисках среди семи тысяч заледенелых трупов — столько убийств успели совершить лишь в одном этом месте гитлеровцы меньше чем за два месяца своего пребывания в Керчи.

Старокарантинцы и камыш-бурунцы целые дни паломничали к партизанским каменоломням. Всем не терпелось поскорее и поближе увидеть героев подземной крепости, которая так и не сдалась фашистам.

Близко к самым каменоломням никого еще не подпускали. У колючей проволоки, которой немцы успели опутать весь район шахт, стояли часовые. Четвертый день без устали работали саперы, осторожно вынимая из земли и обезвреживая сотни мин, которыми гитлеровцы усеяли все подходы к каменоломням. По узкому расчищенному выходу из одной штольни понемножку выводили на поверхность партизан. Старались выводить на рассвете, чтобы людей не ослепил дневной свет. И все же потом днем у многих из партизан началась мучительная резь в глазах, слезотечение.

Страшен был вид этих исхудалых, полуослепших, черных от копоти, будто обуглившихся людей, проведших около двух месяцев под землей, вытерпевших многодневное удушье, лютую жажду и пытку тьмой, но так и не покорившихся врагу, которого они жестоко проучили во многих неравных боях.

Они выходили из-под земли, заслонив руками отвыкшие от света глаза, и открытым ртом жадно дышали, наслаждаясь свежестью наземного воздуха. А люда наверху обнимали их, брали за руки и вели к себе домой. И тоже плакали, потому что глаза у жителей Старого Карантина тоже отвыкли от света, который исходит от большой радости.

Но чуть приглядевшись и немножко надышавшись, партизаны сейчас же взялись за дело и на земле. И уже 4 января Нина Ковалева записывала в свой дневник:

«Наш отряд во главе Камыш-Буруна. Жизнь понемногу налаживается. Лазарев — председатель райсовета; Шульгин — его заместитель; Котло — секретарь райкома партии. Я работаю в райкоме. Мы помогаем армии, собираем для госпиталя постели, посуду, записываем излишки продуктов. Организуем столовую. Туда пойдут все наши партизанские продукты, как только разминируют штольню. Ване Сергееву сделали в госпитале операцию. Он жив и будет жить! С Надей Шульгиной нас связала боевая партизанская жизнь, мы должны с ней остаться боевыми друзьями. Нас считали мертвыми, а мы воскресли и не насмотримся на солнце, на месяц, не надышимся чистым воздухом. Да здравствует жизнь, свет, счастье, любовь!!!»

В тот же день один из младших героев этой необыкновенной войны в каменных недрах, бесстрашный разведчик, о вылазках которого уже рассказывали ребятам Старого Карантина и Камыш-Буруна поднявшиеся на поверхность партизаны, сидел в большом корыте и плескался на всю горницу в домике дяди Гриценко. Сам Иван Захарович вместе с Ваней уехал в Керчь, где теперь жила, после того как ее выпустили из гестапо, больная тетя Нюша, мать Вани. Сестра Валя тоже уехала в город по своим комсомольским делам, воспользовавшись попутной машиной. А Евдокия Тимофеевна, оставшись одна с Володей, решила устроить ему баню и как следует отмыть.

Неловко было лихому разведчику залезать голым в корыто и, как маленькому, терпеть все, что проделывала сейчас с ним мать. А уж от нее в таких случаях нечего было ждать пощады. Она взбила на давно не стриженной Володиной голове пышную белую папаху из шипящей пены. Большие шматки и лепехи пузырящейся кипени летели во все стороны, падали на пол, плавали в корыте. Уже третий раз меняла Евдокия Тимофеевна воду, а она разом становилась черной от копоти, которая пластами сходила с Володи. Жесткой, шершавой люфой, пропитанной обжигающей мыльной жижей, мать яростно скребла отощавшие плечи сына, вытянувшуюся спину с резко проступающими позвонками. Вырос и похудел Володя с тех пор, как она его не видела. И до чего он был грязен! Какие залежи копоти скопились в волосах!

— Уй-ю-юй, мама! Мне все глаза мыло выело, — стонал Володя и отплевывался. — Меня даже папа в Мурманске на «Красине» так не драл… А уж он…

— Терпи, терпи, партизан! — твердила неумолимая Евдокия Тимофеевна и орудовала безжалостно, так что голова Володи моталась из стороны в сторону.

— Тише, мама… все волосы выдерешь.

— Ладно, ладно, останется тебе еще, герой, на прическу. Будет за что таскать. До чего ж запакостился, а? Тебя за три дня не отскребешь…

Она вымыла ему голову дегтярным мылом, протерла уксусом и керосином, чтобы не завелась какая-нибудь гадость. Потом окатила его водой, приговаривая, как всегда:

— Ну, с гуся вода, с Володеньки нашего худоба…

Быстро обжала ладонью мокрую его голову, и он, еще ухая, надувая щеки и не открывая слипшихся глаз, забарахтался в большой мохнатой простыне, сквозь которую расторопные руки матери терли его чистое тело, ворошили волосы и бережно касались лица.

— Я сам, давай, — сказал он, лениво отбиваясь и блаженствуя от ощущения чистоты, уюта, ласки, окружавшей его.

— Ну, давай сам, — согласилась мать. — Вот теперь ты вроде как почище будешь. Ух и напарилась я с тобой!

Она кинула ему на руки чистую рубашку, и он натянул ее с трудом на распаренное, еще чуточку влажное, приятно горевшее тело.

— Вытянулся-то как! — воскликнула мать, глядя на него. — Рукава-то до локтей… Изо всего вырос. Все мало стало…

Потом, причесанный, одетый во все частое, он сидел за столом и солидно пил чай с матерью.

— Ну что же ты там делал-то, под землей? — спрашивала мать.

— Да всякое приходилось, — не спеша отвечал он, подливая себе из чашки на блюдце. — Какое командование давало задание, то и выполнял.

— Что ж, и посуду мыл? — лукаво спросила мать.

— Нет, посуду не мыл, — ответил он и упрямо потер подбородком плечо. Но тут же взглянул на мать и сказал просто: — У вас, мама, воды не было. Я бы уж и рад был помыть…

Так они сидели, тихонько разговаривая, мать и сын. Володя расспрашивал о знакомых; Евдокия Тимофеевна слышала, что Юлия Львовна и Светлана живы и здоровы.

— А вот Ефима Леонтьевича-то вашего убили. Он в ополчение пошел, хоть и сердцем больной. В бою, говорят, погиб. Такой тихий, хороший человек был…

Володя, внезапно нахмурившись, с появившейся на лбу новой, незнакомой матери складкой, смотрел в окно, вздергивая плечо к щеке.

А за окном на улице в это время показался отряд красноармейцев. Они несли длинные палки с кружками на конце. Поверх шапок у них были надеты телефонные наушники. Володя мигом вскочил, припал к стеклу, стуча в него костяшками пальцев. Шедший впереди отряда пожилой красноармеец услышал стук, обернулся к окну; сперва не узнал, а потом заулыбался и козырнул Володе.

— Мама… — заволновался Володя, ища глазами, куда положил свою шапку, — мама, это к нам саперы пошли. Будут сейчас ходы в каменоломни разминировать. Этот, который мне честь отдал, мой знакомый. Я ему показывал в первый день, как нас освободили, где дорогу расчищать. Я и сегодня им обещал, мама. Я же кругом там все кочки наизусть помню!

— Без тебя, Вовочка, обойдутся. Сказал ведь тебе вчера комиссар, чтоб ты туда не совался. И командир не приказывал.

— Нет, мама, я ведь там каждые камешек исползал. Надо помочь людям. Я просто обязан… Пионер я или кто? Они же целую неделю провозятся. Ты пойми, мама! Не могу я спокойно сидеть, когда помочь могу. А надо скорее наверх продовольствие вынести. В поселке народ нуждается. Немцы все до крошки съели.

Он снял со стены пальто, оделся, потянулся за шапкой-ушанкой, которая лежала на стуле. Мать встала в дверях, взявшись за косяк:

— Не ходи, Володенька, ну, прошу тебя! Боязно мне что-то… Ведь не велено тебе было. Не ровен час, оступишься или заденешь…

Володя мягко убрал ее руку, толкнул дверь:

— Я же ненадолго, мама! К обеду уже дома буду.

— Поберегись хоть! — крикнула она ему вдогонку. — Ой, неспокойно у меня опять на сердце…

Она видела через окно, как он нагнал саперов, подбежал к старшему, откозырял и пошел рядом с ним, маленький, решительный, стараясь ступать в ногу. Она стояла у окна, пока они не скрылись за поворотом улицы.

«Испеку ему к обеду содовые пышки, — подумала она. — Давно, верно, не ел, а любит — страсть!»

Она подошла к плите, замесила муку с водой и вскоре ушла с головой в знакомые хлопоты, ставшие теперь снова для нее сладкими, так как она знала, что к обеду придет Володя, увидит любимые пышки и кинется обнимать ее от радости.

Протяжный, двойной, грохочущий удар из-под самого, как ей показалось, пола горницы на мгновение будто приподнял весь домик, а потом грузно всадил его обратно в землю. Из окна выпал уголок стекла, подклеенный бумагой, слабо звякнул о подоконник…

Несколько камней, щелкнув по крыше, пролетели за окном и шмякнулись с силой возле дома. Послышались испуганные голоса. Улица за окном заполнилась бегущими людьми. Евдокия Тимофеевна видела, что все они спешат, обгоняя друг друга, по направлению к каменоломням… туда, куда только что ушел ее Володя.

Она стояла некоторое время, словно окаменев. Как будто тем ударом ее пришибло на месте. Потом сделала один шаг, косой и неверный, хотела сделать второй, уже не справляясь с ногами, едва не миновала табурета, тяжело опустилась на него и уронила на пол полотенце.

Надо было выйти на улицу, узнать, что это так грохнуло, но у нее не было силы встать.

На улице стихло. Никто не проходил мимо окон. Евдокия Тимофеевна все сидела на табурете, обернувшись к двери, еще надеясь на что-то, но страшась, что сейчас дверь раскроется и впустит в дом весть, ужаснее и горше которой для матери нет и не может быть на свете…

Так она сидела очень долго. И с каждой минутой где-то еще теплившаяся надежда все гасла и гасла в ней.

Темнело в комнате. За окном стыли серые, неприютные сумерки.

И тогда в дверь постучали. Она не слышала своего голоса, но там, в сенях, услышали.

Дверь открылась.

В комнату вошли трое. Лица их были черны от въевшейся в кожу копоти. Евдокия Тимофеевна сразу узнала командира Лазарева, комиссара Котло и того в морской военной форме, с которым Володя познакомил ее как со своим учителем.

Они вошли и все трое одновременно сняли шапки.

А она медленно подняла руки, перебирая пальцами сборки кофты на груди, комкая их. И вдруг схватила себя обеими руками за шею, словно что есть силы стиснув в пальцах подступивший к горлу, готовый вырваться крик. И все трое, взглянув на нее, поняли: знает.

Потом губы ее неслышно шевельнулись.

— Володя? — шепотом спросила она.

Лазарев беспомощно раскинул руки:

— Не углядели мы. Сам пошел… Хотел саперам помочь…

Она привстала, глянула мимо них на дверь. Комиссар шагнул к ней навстречу, взял за локти:

— Не надо сейчас туда, Евдокия Тимофеевна!

… В парке Камыш-Буруна, в главном цветнике, где всегда играют дети, высится не очень высокий памятник на братской могиле партизан. И на доске из крымского мрамора, укрепленной на каменном постаменте, написано:

Здесь похоронены партизаны Отечественной войны, погибшие в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами: Зябрев Александр Федор., Шустов Иван Гаврил., Важенин Влас Ив., Макаров Ник., Бондаренко Ник., Дубинин Володя.

А под горой Митридат в Керчи, со старой лестницы, хорошо видна прямая солнечная улица, что начинается от склона горы, от подножия лестницы, и просторно убегает вдаль. Голосисто поют в погожие дни на этой светлой улице чижи, прыгающие в клетках у перекрестка, где широкая улица Ленина встречается с Володиной улицей и пропускает ее через себя. Иногда на улицу эту в сопровождении керченских пионеров приходят Евдокия Тимофеевна Дубинина с Валей. Пионеры часто навещают их. Они долго смотрят на портрет Володи, перечитывают простое, мужественное письмо, которое написал домой, узнав о гибели сына, Никифор Семенович.

Вскоре после этого и Никифор Семенович погиб на фронте. Отец сложил свою голову за то же великое и справедливое дело, которому беззаветно отдал жизнь его сын.

Долго и жадно расспрашивают школьники Евдокию Тимофеевну обо всех, кто был вместе с Володей в школе, в пионерском отряде и в подземной крепости. И Евдокия Тимофеевна терпеливо отвечает им, что Лазарев по-прежнему заведует всеми каменоломнями, а Жученков — начальник каменоломен Старого Карантина, где в памятные дни укрывался партизанский отряд; и совсем недавно в газете «Правда» сообщалось, что бывший партизан тов. Жученков создал машину для штучной нарезки камня. Применение этих машин на шахтах позволило увеличить выработку камня-ракушечника, идущего на строительство домов и промышленных зданий.

Котло живет на Кубани, работает в МТС по политической части. Корнилов — на заводе в Туапсе. Петропавловский после ранения ослеп, живет с матерью в Ленинграде. Он частенько встречается там с пионерами, рассказывает ребятам города Ленина о том, как принимал в подземном штабе рапорты юного разведчика. Дядя Гриценко служит в кооперации, живет в том же домике, где и раньше жил.

Тихо, задумчиво слушают рассказ матери пионеры.

Мать достает из стола пожелтевшую фронтовую газету с напечатанным в ней приказом командования Крымского фронта от 1 марта 1942 года:

«От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, за образцовое выполнение заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить… орденом Красного Знамени… Дубинина Владимира Никифоровича».

Потом пионеры просят Евдокию Тимофеевну и Валю пройти с ними на Володину улицу.

— Вот моего младшенького улица, — говорит пионерам Евдокия Тимофеевна, медленно сходя по ступеням старой лестницы на улицу, носящую имя ее сына.

В праздничные дни, когда на всех улицах играет музыка, в порту на судах подняты пестрые флаги и летают белокрылые модели над Митридатом, громко бьют барабаны и резво поет пионерская труба над лестницей из серого камня-ракушечника. По крутым маршам лестницы спускаются, шагая в ногу, ряд за рядом, мальчики и девочки в трехконечных красных галстуках — пионеры из школы имени Володи Дубинина, пионеры соседних дружин.

Дружный, легкий шаг их звонко отдается на известняковых плитах и заполняет всю улицу. Чижи Кирилюка высвистывают свою приветственную песенку на углу улицы Ленина. Ветер двух морей играет в складках алого знамени. Пионеры идут по широкой, озаренной солнцем улице, где под фонарем каждого дома написано:

УЛИЦА ВОЛОДИ ДУБИНИНА

Керчь — Москва.

Сентябрь 1947 — февраль 1949.

Май 1950 — январь 1952 года.

Спустя много лет
Послесловие

Больше двадцати лет прошло после событий, описанных в этой книге. И снова мы приехали в славный город Керчь. И опять бродили по знакомым уже нам улицам, где когда-то ходил со своими дружками Володя Дубинин, и по той улице, что уже два десятилетия носит его имя.

А город так чудесно похорошел и расцвел за эти мирные годы! Большой и красивый памятник Владимиру Ильичу Ленину поднялся над сочно-зелеными газонами в тени акаций сквера, на который теперь выходит только что отстроенное светлокаменное здание городского театра. Огонь Вечной Славы ныне горит днем и ночью над вершиной Митридата, куда ведет многоступенчатая лестница, по крутым ступенькам которой, легко перемахивая одну за другой, взбегал с белокрылой моделью Володя Дубинин…

А сколько новых красивых домов и школ на разных улицах Керчи увидишь сверху, если поднимешься на Митридат!

На заново отстроенном здании одной из этих школ — той, что на Пироговской улице, — написано:

«Керченская средняя общеобразовательная трудовая политехническая школа № 1 с производственным обучением имени Володи Дубинина».

В просторном вестибюле этой школы стоит отливающий темной бронзой бюст. Задорно вскинута голова подростка-мальчугана. Взгляд его с пытливой отвагой устремился вдаль. Концы пионерского галстука словно разметал порыв встречного ветра.

Таким изобразил Володю Дубинина скульптор. Он хорошо передал черты порывистого бесстрашия, упрямой пытливости и жизнерадостной прямоты Володи.

Такой же бюст, но изваянный из светлого мрамора, был выставлен летом 1951 года на Фестивале молодежи в Берлине, среди живописных и скульптурных портретов, воссоздавших образы юных героев — отважных борцов за утверждение мира и счастья во всем мире.

Ныне этот бюст находится в Москве, в Историческом музее, на постоянной выставке «Комсомол в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг. «.

Бюст Володи Дубинина, украшающий сегодня вестибюль школы, установлен был сначала на улице, перед фасадом школы, носящей имя славного пионера. Это было около пятнадцати лет назад, и нам, приезжавшим тогда на открытие памятника Володе, хорошо запомнился этот день — день 6 июня 1951 года.

В то солнечное утро, развернув алые знамена, трубя в горны и отбивая дробь на гулких барабанах, шагали по своему городу керченские пионеры. Они сходились со всех концов города, шли мимо сквера Мира, сомкнувшего зелень двух бульваров в центре Керчи. Они дружно шагали по солнечной улице Володи Дубинина.

И когда все отряды прибыли на место, на улицу Пирогова, и выстроились перед школой имени Володи Дубинина, соскользнуло, упало на землю алое полотнище, обвивавшее скромный четырехгранный постамент с установленным на нем бюстом. И земляки-керчане увидели своего Володю…

Сыпались к подножию пьедестала букеты живых роз, ворохи свежих и необыкновенно крупных южных колокольчиков. И белые голуби, выпущенные из рук пионеров, стоявших возле памятника, взвивались над бронзовым Володей Дубининым.

Сжав вздрагивающие губы, всматривалась в воскресшие под резцом скульптора черты сына тихая, молчаливая женщина, которую знает весь город в лицо, — Евдокия Тимофеевна Дубинина.

Слегка закинув седую голову, смотрела на изваяние своего питомца учительница Юлия Львовна. Чуть поодаль стоял потупившись Ваня Гриценко.

Долго кружилась над бронзовым Володей Дубининым стайка белоперых голубей, — словно напоминали птицы всем, что чудесный керченский мальчуган за то и сложил свою голову, чтобы над его любимым, столько перенесшим городом все выше всходило солнце отвоеванной мирной жизни.

У всякого края необъятной нашей страны — своя краса, своя слава. Год от года хорошел город, израненный фашистами в дни войны. Восстанавливались разрушенные дома, возводились новостройки. Старую школу тоже изрядно расширили. И бюст Володи перенесли в новый, обширный вестибюль перестроенного школьного здания.

Решили воздвигнуть в городе большой памятник Володе Дубинину. Пионерская дружина школы, носящей его имя, незадолго до сорокалетия комсомола обратилась с призывом ко всем пионерам города начать сбор металлического лома, чтобы на полученные средства построить в центре Керчи монументальный памятник герою-пионеру.

На этот призыв сейчас же откликнулись пионеры и комсомольцы всех школ Керчи. Быстро разгорелось энергичное соревнование — кто соберет больше средств на памятник славному земляку. Быстро рос созданный для этого городской фонд. Керчане связались с ленинградским заводом «Монументальная скульптура», и ленинградцы согласились принять заказ на изготовление большой скульптуры Володи Дубинина.

И в воскресенье 12 июля 1964 года в центре Керчи, в сквере на улице Володи Дубинина, состоялось торжественное открытие памятника пионеру-герою.

Из диоритовой глыбы высечена пятиметровая фигура отважного пионера-разведчика.

И снова собрались здесь боевые товарищи — партизаны прославленной подземной крепости, мать Володи Евдокия Тимофеевна, его сестра Валентина со своей дочкой, маленькой племянницей Володи.

Имя Володи Дубинина давно уже занесено на страницы книги Почета Всесоюзного Ленинского Комсомола рядом с именами славнейших молодых сынов и дочерей нашей Родины, чья жизнь и подвиги стали высоким примером беззаветного служения социалистической Отчизне.

И сотни, сотни писем со всех концов страны приходят в Керчь, в школу имени Володи Дубинина, к юным землякам пионера-героя и его матери. Маленькие корреспонденты жадно расспрашивают своих сверстников, живущих, как они пишут, в «родном Володином городе», о новостройках, о сегодняшней жизни Керчи — города металлургов, рыбаков и шахтеров. Всем интересно знать, как живет и расцветает край, который вместе со своими старшими товарищами защищал и славный пионер Володя Дубинин. Ребята, узнавшие о короткой, но прекрасной жизни и подвигах Володи Дубинина, твердо убеждены, что пионеры города, в котором вырос юный герой, верны заветам его славы.

Ученики школы имени Пушкина Кировской области Юрий Журавлев и Василий Новоселов, решив построить модель самолета, сочли, что самый лучший совет и помощь дадут им прежде всего в школе имени Володи Дубинина. Ибо, как известно, Володя был отличным авиамоделистом. И вот приходит в школу письмо с просьбой выслать расчеты.

Пишут керчанам ребята не только нашей страны — с Дальнего Востока, из Эстонии, Латвии, Армении, шлют письма в Керчь и чехословацкие дети — школьники из Карловарской области, пионеры Польши.

А школьники станции Калачинской, Омской области, не только сами переписываются со школой имени Володи Дубинина, но послали книгу о юном герое в Чехословакию, в теперь завязалась переписка между чехословацкими ребятами и юными сибиряками.

Среди множества писем, которые бережно хранит Евдокия Тимофеевна Дубинина, есть несколько писем от двух молодых солдат Советской Армии. Их родители погибли во время войны. И они обратились к матери юного героя, отдавшею свою жизнь за победу Родины и утверждение мира, с просьбой «идейно усыновить» их, обещая во всем следовать тем высоким традициям, в которых был воспитан славный керченский пионер. И теперь они так и пишут в своих письмах в Керчь: «Дорогая наша мама, Евдокия Тимофеевна!.. «

Слава обязывает ко многому. Высокое признание порождает и высокие требования. Так понимают правила чести в славы те пионерские отряды в разных уголках страны, которые, отличившись в учении и общественной работе, добились почетного права присвоить себе имя Володи Дубинина.

Об этом пишут с берегов далекого Амура. Это подтверждают школьники подмосковной Купавинской школы, где отряд имени Володи Дубинина показал себя одним из лучших на экзаменах. Симферопольские пионеры 7-й средней школы пишут: «Мы хотим мира и отличной учебой добиваемся его, а если понадобится, сумеем, как Володя Дубинин, встать на защиту Родины».

Пионеры из города Горького сообщают керчанам: «Недавно нашему отряду третьего класса „В“ было присвоено имя Володи Дубинина. С этого дня мы стали учиться еще лучше. Нашему отряду был вручен переходящий красный вымпел».

И даже право подписать письмо, адресуемое в школу имени Володи Дубинина, дается не каждому. Подобно тому как в известной 201-й московской школе парту, за которой сидела Зоя Космодемьянская, могут занимать только лучшие, отличники класса. В коллективных посланиях, потоком приходящих в Керчь, стоят подписи самых достойных ребят. Под письмом из города Мариинска, Кемеровской области, где теперь создан отряд имени Володи Дубинина, после подписи председателя совета отряда и звеньевых так прямо и значится: «Лучший пионер — Ветошкин Валерий».

Аля Бабкина, ученица шестого класса 22-й средней школы города Кирова (областного), в своем письме к Евдокии Тимофеевне Дубининой написала такие строки: «… Иногда я отказывалась от какого-нибудь пионерского поручения, которое, казалось мне, была не в силах выполнить. Прочитав книгу о вашем сыне Володе, я поняла, что пионер, который боится трудностей, — это самый плохой пионер. Пионеру нельзя отказываться от трудного, и ему нельзя быть белоручкой. Из пионеров мы вступаем в комсомол, из комсомола — в партию. А партия не любит белоручек. Теперь я стала принимать всякие поручения».

В начале 1952 года мать Володи Дубинина получила письмо из Сибири. Его послала учительница-комсомолка Полина Алексеевна Пупышева из села Нахрачи, Ханты-Мансийского округа.

Молодая учительница подробно описала Евдокии Тимофеевне свою далекую сельскую школу, рассказала о лучших учениках и славном коллективе педагогов, о том, как проведена, впервые в этой школе, конференция читателей по книге, посвященной Володе Дубинину. Это произошло в день десятой годовщины со дня гибели юного патриота.

«Ребята почтили вставанием память Володи, а после конференции приняли текст письма к Вам, — сообщала Е. Т. Дубининой учительница Пупышева. — Нам очень хочется, чтобы Вы ответили на это письмо ребятам. Ваше письмо поможет учителям поднять у ребят чувство ответственности за школу и знания. Вам, должно быть, нелегко отвечать на все письма, но ответ Ваш явился бы хорошим откликом на первую в вашем районе читательскую конференцию. Ваше письмо могло бы повлиять и на таких учеников (следует несколько фамилий), с которыми трудно сладить, которые из-за лени не обладают достаточно прочными знаниями. И еще, Евдокия Тимофеевна, передам Вам одну просьбу наших ребят, не только нашей школы, но и всего нашего Кондинского района. Им очень хочется разводить цветы, но семян нет, достать их сложно. Просим немного выслать нам для начала из вашего садика. Мы эти семена будем вначале растить в рассадниках. Потом, когда они вырастут, расцветут и дадут семена, наши школьники украсят весь район цветами, семена для которых присланы с родины Володи Дубинина, младшего сына партии».

И помчалась в далекую Сибирь весной 1952 года из крымского города Керчи небольшая посылка, адресованная школьникам села Нахрачи и содержавшая различные сорта цветочных семян.

Эстонские ребята впервые узнали о подвиге Володи Дубинина из своей пионерской газеты «Сядэ». Там печатались отрывки из повести о славном керченском пионере. Читатели этой газеты не раз собирались на пионерские костры, посвященные памяти Володи. Потом в своих письмах ребята Советской Эстонии взволнованно писали об этом.

«Володя стал одним из наших любимых героев. Мы его никогда не забудем. Володя был одним из тех, с кого мы, пионеры, берем пример. Он не жалел ни сил, ни жизни для своей Родины. Поэтому и я стараюсь учиться на благо своей Родины». Эти строки взяты из письма Раисы Филипповой, ученицы пятого класса, проживающей в Абья — районном центре Эстонской ССР.

На Урале, в Свердловске, Дом пионеров Орджоникидзевского района тоже носит ныне имя славного керченского пионера.

В пионерской комнате школы, носящей имя Володи Дубинина, хранятся интересные альбомы. Среди них — и большой самодельный альбом с фотоснимками и рисунками, присланный польскими школьниками из города Кольбушево. Маленькие польские патриоты писали о том, как восстанавливается их страна, разрушенная оккупантами, и просили рассказать им о Керчи, о Крыме, как это сделал бы сам Володя Дубинин. Земляки юного разведчика выполнили просьбу своих зарубежных друзей. Немало времени потратили они на альбом с рисунками и фотографиями, под которыми текст поясняет все, что изображено на картинке…

С 1950 года в Керчи проводятся соревнования пионерских дружин по легкой атлетике, баскетболу и волейболу на приз имени Володи Дубинина. Каждое лето лучшим школьным спортивным коллективам присуждается приз имени юного героя.

В письмах к матери, в своих выступлениях на пионерских сборах и читательских конференциях советские школьники говорят о своем славном сверстнике Володе Дубинине как о живом. «Он живет в наших сердцах, в нашей памяти. Мы хотим быть такими, каким был Володя».

Часто у домика Дубининых останавливается грузовая автомашина Камыш-Бурунского комбината. Из кабины выходит худощавый стройный водитель:

— Здравствуйте, тетя Дуся! Добрый день, Ваня! Это на минутку заглянул по пути, чтобы навестить старых друзей и родных, самый близкий друг и троюродный брат Володи, не раз хаживавший с ним в опасные партизанские разведки, — Ваня Гриценко.

Керченские ребята были очень обрадованы, когда узнали, что летом 1951 года он вернулся обратно в свой город и ныне работает шофером в тех самых местах, куда выходил он вместе с Володей на разведку.

Славные подвиги Володи Дубинина и его товарищей иной раз, в трудных случаях жизни, помогают нашим пионерам, как повелительный пример мужества и душевной отзывчивости. В начале 1953 года газеты Казахстана рассказали о подвиге двух пионеров — Миши Грачева я Алашбека Джурнашева из поселка Приозерного.

Действуя с большой находчивостью и немалой отвагой, они спасли от огня колхозное имущество, помогли потушить пожар, который заметили первыми, когда шли берегом реки Или на рыбалку.

«Мы поступили так, как сделал бы на нашем месте Володя Дубинин. А он — наш самый любимый герой. И мы решили всегда и во всем поступать, как он», — объяснили потом свой смелый поступок Миша Грачев и Алашбек Джурнашев.

Однажды в Керченский отдел народного образования пришло письмо от девочек чехословацкого города Унгощ, изучающих русский язык. Прочитав повесть о Володе, они узнали о школьной его подруге Светлане Смирновой, тогдашнем председателе пионерского отряда.

«Мы хотели бы завязать переписку с ученицами той школы, которую после войны окончила Светлана Смирнова», — писали девочки из города Унгощ.

Их желание исполнилось: старшеклассницы школы имени Желябова стали переписываться со своими чехословацкими сверстницами. Вскоре из Унгоща пришла посылка для учениц школы имени Желябова. В ней оказались граммофонные пластинки, воспроизводящие чешские и словацкие народные песни, виды страны, фотографии и прочее.

Юные земляки Володи Дубинина и Светланы Смирновой не остались в долгу. Они отправили изучавшим русский язык чехословацким девочкам хорошую библиотечку. А на вопрос, что делает сейчас Светлана Смирнова, сообщили, что летом 1952 года она закончила Московский институт иностранных языков и теперь стала педагогом, так же как ее мать Юлия Львовна.

Светлана живет в одном из городов Украины. У нее теперь уже другая фамилия и сынишка-школьник. Она преподает в школе французский язык, но продолжает учиться и сама: хочет в совершенстве знать еще и немецкий…

Юлия Львовна по-прежнему живет в Керчи, неподалеку от школы имени Володи Дубинина. Она теперь уже на пенсии. Но нередко старая учительница рассказывает ребятам о славном своем воспитаннике, ставшем разведчиком подземных партизан.

Дядя Яша Манто работает в одной из городских столовых. Каждое лето он уезжает поваром в пионерский лагерь. И часто, накормив ребят вкусным ужином, Яков Маркович рассказывает им о Володе, о памятных днях, проведенных в каменоломнях.

Навещает Керчь и Женя Бычков. Он окончил в Ленинграде инженерно-строительный институт, стал архитектором и сейчас работает вблизи города Ленина.

Однажды Евдокия Тимофеевна Дубинина получила письмо от чехословацких ребят.

«Передаем Вам пламенные приветы пионеров и пионерок средней шкоды города Якимова, Карловарской области, — так писал Евдокии Тимофеевне старший пионервожатый Владимир Кубелик. — Наша пионерская дружина хочет носить славное имя Володи Дубинина… Просим Вас написать нам, можем ли мы назвать дружину именем Вашего сына. Володя воевал против фашистов. Мы боремся за мир и своей работой в школе воюем против фашистской политики новой войны. И мы, свободная молодежь Чехословакии, вместе с советскими людьми отстоим дело мира».

Евдокия Тимофеевна ответила молодым чехословацким борцам за мир, что с радостью дает свое согласие на присвоение их пионерской дружине имени Володи Дубинина, а сообщила, что она сама была избрана в состав крымского областного Комитета защиты мира.

… С глубоким волнением слушали на Крымской областной конференции сторонников мира слова Володиной матери:

«Мой сын мечтал стать изобретателем. Он хотел, сделать что-то большое для своего народа, хотел изобрести машины, которые бы облегчили труд человека. Но ему не пришлось осуществить свои мечты, не пришлось увидеть университетские лаборатории… Потому что ему не довелось жить взрослым. Немецкие фашисты пришли на нашу мирную землю с войной, они принесли смерть. Володя погиб четырнадцатилетним… — И, прокляв поджигателей войны, мать юного героя сказала, обращаясь ко всем советским людям, ко всем разумным людям земного шара: — Мы будем до конца отстаивать великое дело мира. Да здравствует мир! Да здравствует жизнь!»

Очень часто мы слышим от наших читателей:

— Вы когда-нибудь видели сами Володю?.. А каким он был?

И мы поняли, как важно ребятам узнать подробнее о герое керченских каменоломен, как хотелось бы своими глазами поглядеть на него, увидеть самим, как он запускал свои модели к мирному небу, как в военные дни проползал под колючей проволокой, чуть ли не под ногами у фашистских часовых, чтобы добыть нужные сведения для партизан подземной крепости.

Теперь вы увидели все это, хотя Володя Дубинин, как известно, погиб 4 января 1942 года, когда наши войска уже освободили от фашистов город Керчь.

… Жгучее и слепящее июльское солнце палит вершину горы. День безветренный. Почти неподвижно пламя в чаше Огня Вечной Славы. В знойную дымку ушел далекий морской горизонт.

И снова, грохая в такт шагу барабанами, ловя солнечные блики раструбами горнов, поднимаются вверх по крутой лестнице, ведущей из города на Митридат, сотни и сотни керченских пионеров.

Вот они выстроились на вершине древней горы. И тогда из белой палатки, установленной близ памятника героям Керчи, выходит мальчик с алым, словно запылавшим на солнце галстуком на груди. И все узнают его мгновенно. И взволнованный шепот стелется по рядам пионеров, выстроившихся на Митридате:

— Володя Дубинин… Вот он!.. Это — Володя.

Все сразу узнали его. Да, вот он такой и на портрете — Володя Дубинин! И он, подняв над головой белокрылую авиамодель, направляется к тому месту, где двадцать с лишним лет назад возносилась над Митридатом рекордная модель Володи Дубинина «С+С»…

И все замерли на Митридате. Показалось, что время повернуло обратно и дало нам увидеть то, о чем мы сами написали в книге, только что вами прочитанной.

— Внимание! Начинаем!

Зажигаются спорящие с солнцем мощные осветительные приборы. Раздаются слова распоряжений. Щелкают деревянные дощечки, на которых написаны белые цифры.

Нет, время не повернуть обратно! Двадцать с лишним лет прошло с того дня, когда на этом самом месте, на вершине Митридата, Володя Дубинин поднял над головой свою дивную модель. На календаре — год 1961. Июль месяц. Приехавшая в Керчь из Белоруссии киноэкспедиция снимает фильм о жизни и подвиге Володи Дубинина.

Съемки шли и на улицах, по которым ходил в школу Володя Дубинин, и в недрах каменоломен, где сражались с захватчиками бесстрашные керченские партизаны.

Бывшие керченские партизаны, сестра Володи Валентина, бывшая учительница его Юлия Львовна охотно делились с артистами и режиссером воспоминаниями о Володе. Часто приезжали на съемки бывший партизанский повар дядя Яша Манто и школьный товарищ Володи Евгений Бычков.

Все боевые сцены, эпизоды из жизни подземной партизанской крепости снимались летом 1961 года в знаменитых партизанских каменоломнях близ Керчи. Места эти овеяяны высокой и трагической славой. Камни тут хранят память о тысячах героев, которые во время Великой Отечественной войны не захотели сдаться фашистам, прорвавшимся в Крым, и ушли под землю.

Прямо в этих каменоломнях, где во мраке подземных ходов белели кости павших, где лежало старое боевое оружие, изъеденное временем и ржавчиной, шли съемки фильма о подвиге юного пионера. И бушевал снова подземный бой, и Володя Дубинин подползал к баррикаде, сложенной из глыб ракушечника, и подносил патроны партизанам… Скатывались вниз с грохотом, рассыпая снопы пламени, бочки с горючим, сброшенные гитлеровцами в каменоломни… Низвергалась с шумом морская вода, которую фашисты пустили под землю, чтобы утопить упрямых смельчаков партизан. Люди по грудь в клокотавшем потоке, неся с собой факелы и оружие, уходили в глубь каменоломен…

И часто во время этих подземных съемок нам начинало казаться, что мы на самом деле вместе с Володей Дубининым находимся в старокарантинской подземной крепости, среди храбрых партизан, а там, наверху, над нами грохочет, пылает война…

А потом на вершине Митридата снимали торжественные заключительные кадры фильма: около полутора тысяч керченских пионеров пришли сюда в этот день, чтобы присутствовать на запуске пионерской ракеты, носящей имя юного героя.

Прозвучали отрывистые слова команды. И вот над строем пионерских отрядов, над белыми рубашками и блузками, над алыми галстуками, над кумачовыми знаменами взвилась, оставляя струю огня и дыма, легкая, стремительная ракета. Она неслась над склоном Митридата, над крышами и деревьями города, простирающегося к синему морю. Она круто забирала вверх, младшая сестра тех могучих ракет, что подняли в космос Юрия Гагарина и других наших космонавтов, — маленькая пионерская ракета с надписью на борту: «Володя Дубинин».

… Так заканчивается фильм о мальчугане из города Керчи, об одном из младших бесстрашных сынов нашей Родины.

Этим мы закончим теперь и нашу книгу.

1964 г. Керчь — Москва