Улица младшего сына. Лев Кассиль Макс Поляновский

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

Часть вторая «ПОДЗЕМНАЯ КРЕПОСТЬ»

Глава I Не взяли…

Стало ли другим Черное море? Разве обмелело оно или остыло? Или Митридат стал ниже? И не таким было, как вчера, июньское небо? Или потускнело летнее крымское солнце?

Нет, все было прежним. И море нисколько не изменилось, оставаясь, как всегда, у берега желтовато-кофейным от мути, поднятой прибоем, а дальше — зеленым, как яшма, и, наконец, сине-стальным у горизонта. И небо было таким же безоблачным, и солнце палило не менее рьяно, чем раньше. Так же нависал над городом Митридат и пахло на улицах рыбой. Все оставалось как будто неизменным, но Володя чувствовал, что все стало иным.

Над вершиной Митридата уже не летали больше белокрылые модели «юасов». Туда теперь вообще уже никого не пускали. По склонам Митридата и на вершине горы расположились батареи противовоздушной обороны города. Снизу хорошо были видны на голубом небе черные контуры орудий: старый Митридат вытянул к небу узкие, длинные хоботы зениток. И так как виден был Митридат с любой улицы, то вооруженная гора нависала теперь над каждым перекрестком как напоминание о войне.

Ничего нельзя было сделать с морем, с небом, с зеленью. Цвета их оставались такими же яркими под ослепительным крымским солнцем. Но теперь все как будто линяло в самом городе и на берегу. Блекли краски города. Весело расцвеченные катера, шаланды, шхуны в порту в несколько дней были перекрашены и стали серо-стальными, как море в шторм. Много людей надело одежду цвета земли и травы. Где-то еще далеко гремевшая война уже пятнала, приближаясь, стены и крыши домов. На складах в порту, на заводских зданиях появились странные, неуклюжие пежины, буро-зеленые кляксы камуфляжа — маскировочной раскраски. Все словно хотело спрятаться под землю, слиться с нею заодно, чтобы не быть приметным. Стены зданий, размалеванные маскировочными пятнами и линиями, расстались с присущими им прежде красками и напитались оттенками почвы, песка, приняли на себя тень оврагов, зеленые пятна кочек.

Ни искорки не вспыхивало по вечерам на море, где всегда возле мола покачивалось столько ярких зелено-красных фонариков и так весело прыгали звездочки топовых огней на мачтах. Перестал мигать неугомонный маячок-моргун. И дик был по ночам весь этот ветреный, слепой и безлюдный простор, ничего теперь уже не отражавший.

Но днем и ночью строгим, иногда колючим, немигающим огнем горели глаза людей; и Володе казалось, что глаза изменились разом у всех в тот памятный день 22 нюня, когда вся жизнь, словно корабль, отвалила от какого-то привычного берега и уже нельзя было сойти обратно. Как будто остался тихий берег далеко позади, а навстречу грозно задувает простор черных и неведомых бурь. Вести, одна тревожнее другой, приходили в Керчь. Фашисты бомбили Севастополь. Рассказывали, что уже в Симферополе объявляли воздушную тревогу, — а ведь это было совсем близко…

В первые дни войны, жадно слушая радио, чуть не влезая с головой в репродуктор, Володя все ждал, когда же сообщат, что врага остановили, опрокинули, что он бежит, все бросая, и наши войска с красными знаменами уже ступают по улицам сдавшихся фашистских городов. «Стой, погоди, — говорил он своим товарищам, — это они только сперва так, пока наши не собрались. А вот завтра увидишь…» Но начинался новый день — завтра, а радио все не приносило желанной вести. Напротив, с каждым днем сообщения становились тревожнее. Враг все глубже вторгался в просторы Советской земли.

Отец целые дни проводил в порту. Туда уже нельзя было пройти без специального разрешения. У ворот стояли часовые. Случалось так, что Володя подолгу не видел отца, который теперь редко приходил ночевать домой.

Когда Володя услышал сообщение Советского Информбюро о том, что враги захватили Минск, он почувствовал, что ему необходимо поговорить с человеком, который хорошо его поймет и поможет уяснить, что же это такое происходит… Он подумал, не пойти ли к Юлии Львовне, но почему-то застеснялся.

Вспомнив своего старого приятеля Кирилюка, к которому уже не раз прибегал в тяжелые минуты, Володя отправился к нему. Но не пели уже голосистые чижи возле подъезда гостиницы, перечеркнувшей полосами газетной бумаги все свои стекла. Исчез и сам Кирилюк.

Володя неуверенно тронул вертящуюся дверь и, подгоняемый ею, оказался в прохладном сумрачном вестибюле. На стульях, на диванах сидели, разговаривали, лежали, дремали военные, моряки, всюду были сложены чемоданы, баулы. Знакомый швейцар, увидя Володю, крикнул:

— Давай, давай отсюда тем же манером, как въехал!

— А Кирилюк где? — спросил Володя.

— В народное ополчение ушел добровольцем… И чижей всех отпустил в бессрочную…

Мрачный вернулся Володя домой. Он стал с подозрительным старанием прибирать у себя на столе, откладывая вещи в сторонку. Заметив в глазах его странный и решительный блеск, ничего доброго не предвещавший, Евдокия Тимофеевна озабоченно спросила:

— Ты, Вовка, чего это задумываешься, а? Ты уж, пожалуйста, сейчас без глупостей…

— Знаешь, мама, — проговорил Володя, останавливаясь перед матерью и ожесточенно оттирая щеку плечом, — вот уже четырнадцать лет мне скоро, а как-то жизнь у меня проходит без толку.

— Как же это — без толку? — возмутилась мать. — Учиться стал хорошо, в Артек ездил, все тебя хвалить стали, а ты — «без толку»!

— Да это все так, детское, понимаешь… То все не я сам как-то. То все больше для меня кругом делали. Ребята-пионеры по учению нагнать помогли, ты с папой тоже — со своей стороны… Гороно в Артек посылал. А вот я Сам, понимаешь, мама, сам я еще ничего такого не сделал.

— Да кто ж в твоих годах может особенное такое сделать? Учись хорошенько, помогай нам по дому управляться, а будет задание от пионеров — сделай как следует. Вот и будет твоя помощь. Чего ж тебе еще?

— Э, мама, — досадливо отмахнулся Володя, — не о том разговор идет. Ну когда финская война шла, я еще, так-сяк, сидел дома. Один раз, правда, мы с Донченко чуть не убежали, да война уже кончилась. А теперь, видно, длинная война будет… Весь народ воевать пошел, кругом мобилизация… Кирилюк, птицелов, и тот в ополчение пошел, а я тут должен оставаться… Вот как придет папа, я сейчас же к нему попрошусь… Или пускай сам меня на флот пошлет. А то убегу, и все.

— Да как же тебе не совестно матери это говорять-то? Да если я отцу скажу…

— А я ему сам скажу.

Пришла с комсомольского собрания Валентина. Ее тоже теперь целые дни не было дома. Она пришла усталая, ступая натруженными, отяжелевшими ногами, бессильно опустилась на стул, стянула с крючка на стене полотенце, стала обтирать распаренное лицо, запылившуюся шею.

— Ты бы умылась сперва, — заметила ей мать.

— Обожди, мама… Отдышаться дай. Мы сегодня с нашими ребятами целый эшелон выгружали. Комсомольский субботник у нас был. Уж устали так устали! Я сюда шла, руками себя под коленки взяла, да и подымаю ноги: не идут, да и все тут…

Володя посмотрел на нее с неудовольствием. Он видел, что сестра гордится своей усталостью, даже выставляет ее как будто напоказ: вот, мол, смотрите, как я потрудилась.

— А завтра… — продолжала, обмахиваясь полотенцем, Валя, — завтра, мама, все наши комсомольцы, да еще с завода Войкова и с обогатительной фабрики получают направление от горкома в Рыбаксоюз — сети сушить и чинить. Надо женщинам там помочь, раз у них мужчины в армию пошли.

Володя уже внимательно слушал сестру, осторожно присев на табуретку возле стола.

— Вам хорошо! Вы уже комсомольцы. Вас везде посылают, — позавидовал он.

— А вы что же, пионеры, дремлете? — отвечала она. — Вон на вокзале железнодорожные ребята сегодня, я видела, лом собирали. Сейчас дела всем хватит, а ты все с альбомчиком возишься.

Володя покраснел.

— Прежде всего, это не альбом, а дневник. Если уж взяла без спросу и позволения у меня, так хоть бы поглядела как следует. По себе судишь, видно. «Альбом»! Я туда сообщения Информбюро переписываю. Чтобы у меня получилась потом, когда война кончится, вся история, с первого дня. Если не можешь понять, нечего хватать то, что тебя не касается.

Володя сердито вышел из комнаты, сбежал по лестнице во двор.

Через несколько минут он уже был под окнами дома, где жил его приятель Киселевский. Володя громко свистнул и тотчас же услышал, как кто-то забарабанил из комнаты пальцами в окно. Киселевский махал ему рукой, приглашая зайти, но Володя показал пальцем на землю, зовя приятеля выйти во двор.

Когда Киселевский вышел, Володя сказал ему:

— Ты про Тимура читал?

— Это как он и его команда действовали?

— Ну да, Гайдара. Помнишь, как они там организовали, чтобы помогать, если у кого на фронт отец ушел? Давай мы тоже так.

— А я не знаю как…

— Да я и сам тоже не очень знаю, только хочется что-нибудь такое делать. А то я тебя просто предупреждаю, Киселевский: убегу я, и все.

— Куда это ты убежишь?

— На фронт — вот куда!

— Ну и заберут тебя по дороге, — уверенно изрек Киселевский. — Просто ничего на свете не бывает…

Да, мало на свете дел, которые делаются просто! Казалось бы, чего проще: узнать в военкомате адреса, но которым были посланы мобилизационные повестки, зайти прямо в те дома, поздороваться, отдав салют по-пионерски, и сказать: «Здравствуйте! Мы пионеры, у нас есть тимуровская бригада, вот мы из нее. Мы хотим вам помочь. Скажите, что вам надо?» Да ведь не выйдет так. Начнут отнекиваться: спасибо, мои, ничего не надо. Это — на хороший случай. А возможно, еще и посмеются: тоже, мол, нашлись помощники! Пожалуй, могут и выгнать: дескать, вас еще тут не хватало! А если делать все тайно, как делал гайдаровский Тимур, по теперешнему военному времени совсем могут выйти неприятности. Наскочишь еще на комсомольский истребительный отряд, и заберут тебя, да еще скажут, что ты ходил по чужим дворам и лестницам, подсматривал что-то. Кругом все говорили о шпионах. Да и сам Володя мечтал изловить какого-нибудь диверсанта и присматривался ко всякому подозрительному встречному.

Нет, тайно сейчас уже нельзя было действовать. И тогда Володя отправился за советом к Юлии Львовне.

Очутившись на знакомом школьном дворе, где стояла каникулярная тишина, Володя почувствовал, как ему хочется, чтобы скорее начались опять занятия. Ему казалось, что если каждое утро снова будут звонить звонки и день будет подчиняться школьному расписанию, а каждая минута заполнится делом, занятиями, и кругом сойдутся свои ребята-одноклассники, и в пионерской комнате будут сборы, и Жора Полищук, которого теперь не сыщешь, будет им рассказывать о войне, — может быть, и на душе станет спокойнее. Но тут же он подумал, что садиться за парту, готовить и отвечать уроки сейчас, вероятно, никак нельзя. Не пойдет сейчас учение в голову: все мысли заняты одним — войной.

Все же, когда Юлия Львовна, как всегда, спокойно, только чуть подрагивая бровями, выслушала Володю и заговорила с ним своим обычным размеренным, строго и певуче звучащим голосом, он испытал некоторое успокоение.

— Дубинин, дорогой, — сказала Юлия Львовна, — я понимаю, как тебе не сидится сейчас. Только ты не спеши: это война большая. Конечно, им нас не одолеть никогда — в этом-то я твердо убеждена, — но силы нам надо беречь. Силы у нас будут прибывать с каждым днем. Такие, как ты, там, на фронте, не требуются, уверяю тебя. А что касается помощи здесь, то вот это дело хорошее. Я — за это! Светлана уже собиралась пойти к тебе, обойти всех ребят и начать работу.

— Как ее только начать вот?

— Я не помню, у кого это я читала… «Самое трудное дело — это начать. Преодолеть его можно только одним способом: начать».

И они начали.

Первым оказался дом военного моряка Сырикова, отца того самого Илюши Сырикова, который любил задавать вопросы на беседах Володи с малышами и как-то спросил, как учится сам Володя. Увидев входивших пионеров, Илюша, который был дома один, сперва оробел и долго не хотел пускать ребят из передней в комнату, а потом увидел Володю, узнал его и сказал:

— А ты у нас про Чкалова объяснял. Ты мне сделаешь корабль, как обещал?

В тот же день с Володиного стола исчез один из лучших миноносцев. Через день в неизвестном направлении уплыл крейсер, искусно выточенный Володей из полена. Не прошло и пяти дней, как флотилия на столе подверглась опустошению. Вся Володина армада — все его корабли, вплоть до великолепного линкора «Красный Спартак», все эсминцы, тральщики, подводные лодки, вырезанные из коры, — все пошло в ход, все отдал щедрый Володя ребятишкам, чьи отцы ушли в армию. И, едва завидев под окном или через раскрытую калитку красный галстук дежурного пионера, ребятишки кричали:

— А где пионер Володя? Он придет сегодня? А когда он прядет опять?

Случалось и так, что к вечеру прибегала Светлана Смирнова, застенчиво говорила Евдокии Тимофеевне:

— Позвольте, пожалуйста, вашему Володе сегодня еще на Пироговскую сходить. Там такой Сережа есть Стрельченко, у них отец танкист… Так он все плачет и просит, чтобы Володя ему корабль починил. Никак не укладывается спать. Уж ко мне мать его приходила…

И Володя шел на Пироговскую.

Он вставал теперь чуть свет, чтобы услышать первое радио. Вскакивал с постели. Сон сваливался с него вместе с простыней, которой он укрывался. Неслышно ступая босыми ногами, подбегал к громкоговорителю. Стоял, залитый лучами еще низкого утреннего солнца, маленький, под орех разделанный артековским загаром, с выцветшими волосами, теплый со сна.

При каждом движении сестры или матери махал на них рукой, чтобы они не шумели, и слушал, слушал утренние сообщения Совинформбюро. Не моргая, смотрел он в черную воронкообразную тарелку, из которой доносились размеренные слова диктора…

Володя чувствовал, что ему необходимо посоветоваться обо всем, что он думал эти дни; нужно было непременно свидеться с отцом. Но Никифор Семенович уже неделю не выходил из управления порта.

— Мама… — сказал Володя. — Как хочешь, мама, но только я сейчас в порт схожу к папе. Уж как-нибудь там пробьюсь…

После вчерашнего короткого дождя утро было необыкновенно ясное. Дома, деревья, столбы отбрасывали резко очерченные тени.

Володя не успел выйти со двора, как перед самой калиткой навстречу ему покатилась маленькая черная тень. Он услышал заливистый лай, и сейчас же что-то теплое, мохнатое кинулось ему на грудь, мокро лизнуло в нос.

— Бобик, Бобик! — закричал радостно Володя, отбиваясь и хохоча.

А Бобик все прыгал на него, норовя непременно лизнуть в лицо. Володя слегка отпихнул собаку и выскочил на улицу, чтобы встретить отца, точным вестником прибытия которого было появление Бобика.

И действительно, тут же, за калиткой, он увидел отца. Никифор Семенович очень осунулся за эти дни. Загорелое лицо его казалось истомленным, в глазах с красными веками догорал тот сухой, воспаленный блеск, который бывает обычно у людей, еще не ложившихся спать со вчерашнего дня. Володя сразу же перевел свой взгляд немного повыше и увидел на морской фуражке отца уже не прежний значок торгового флота, а так называемый «золотой краб» с красной звездочкой — герб Военно-Морского Флота.

— Папа, ты что? Уж мобилизовался?

— На флот ухожу, сынок. Сегодня отбываю. Проститься с вами зашел… Вот то-то и оно… Ну, а у вас как тут? Что мама, Валя?..

Через полчаса мать уже принялась собирать Никифора Семеновича в дальнюю военную дорогу. За долгие годы совместной жизни с Никифором Дубининым, с которым встретилась она когда-то в санитарном поезде, Евдокия Тимофеевна поняла, что спорить с мужем, удерживать его, отговаривать — бесполезно.

Уже не раз отправляла она его в опасный путь, провожала в бой, снаряжала в плавание. И каждый раз, будучи не в силах подавить тяжелый страх за мужа, она гордилась невольно этим сильным, спокойно-смелым человеком, для которого голос сурового мужского долга был зовом собственной совести. Она знала, что ей предстоят трудные дни, полные тревог, самых страшных опасений, тяжелых и неотгонимых мыслей, — знала, как ей будет трудно, но чувствовала: так надо, и иначе сейчас быть не может.

И Володя, который ждал, что мать заплачет и станет упрашивать отца, чтобы тот не ходил добровольцем в военный флот, с уважением поглядывал на потускневшее, замкнутое, словно какой-то пеленой закрывшееся лицо матери. Она укладывала в чемодан вещи отца, книги, бритвенный прибор, семейную фотографию.

Валентина выгладила белье отца, аккуратно сложила чистую тельняшку.

Володя пристроился на диване возле отца, который перебирал книги, бумаги, откладывая часть из них в сторону. Улучив удобную минутку, Володя шепнул Никифору Семеновичу:

— Папа… у меня к тебе большая просьба. Только ты выслушай.

— Слушаю, Вова, — откликнулся отец, продолжая перекладывать бумаги.

— Папа, только ты по-серьезному слушай, а условимся, что без шуток.

— Какие тут могут быть шутки? — Отец сдвинул книги в сторону. — Ну, высказывайся, в чем дело?

— Папа, прошу тебя, будь человеком, возьми меня с собой!

— Вот, вот! — донеслось от стола, где была мать. — Только и слышу от него все дни. А тут еще убежать грозился.

— Куда это? — удивился отец.

— На военный флот. Буду юнгой у тебя. Плавать я умею — это раз. В тир я ходил — значит, стрелять научусь скоро — это два.

— Во-первых, если дело на счет пошло, так у тебя получилось пока не два, а полтора, раз еще только обещаешь научиться, — отвечал отец. — А главное, тебе там делать нечего. Ты дома тут больше пригодишься, я так считаю. За хозяина станешь. Мужчина!

— Ну тебя, папа, опять ты смеешься, а я серьезно…

— И я, Владимир, совершенно серьезно.

— Действительно, очень ты нам нужен, — присоединилась Валентина и тихо прибавила: — Полтора моряка.

— А ты помалкивай, ни два, ни полтора! — отрезал Володя.

В сенях залаял Бобик. На лестнице послышались шаги. В дверь постучали. Володя пошел открывать. Он вернулся тотчас же в залу, еще из передней крича:

— Дядя Гриценко приехал! И Ваня!

— А, добро пожаловать! На проводы угодили, в самый раз…

Пока Иван Захарович Гриценко, молчаливый, застенчивый человек, от которого сразу запахло на всю квартиру рыбой и табаком, присев на диван, неспешно беседовал с Никифором Семеновичем, Володя в уголке тихонько разговаривал со своим старым приятелем:

— Слыхал, Ваня, что по радио говорили?

— Ясное дело, слыхал.

— А я себе в дневник записал.

— А я и так помню, без записи.

— Да и я помню. Только это для истории потом будет, У меня все записано от Совинформбюро.

— Покажи.

— После покажу, там не все разборчиво; я карандашом. А как чернилами обведу, покажу. Ну, как у вас там, в Старом Карантине?

— У нас там ничего особенного не заметно, а вот в Камыш-Буруне кругом маскировка понаделана, так fie узнаешь теперь…

— Так, — спрашивал тем временем дядя Гриценко у Никифора Семеновича, — значит, обратно подаешься? В военный флот? По молодой своей привычке…

— Да, на свой боевой, Черноморский, — отвечал Никифор Семенович. — Четырнадцать лет прошло, как демобилизовался. Я сразу заявление подал, чтобы идти добровольно, да в порту дела задержали. Никак не отпускали. Ну, уж сегодня я всем заявил, что больше дня не останусь тут. «Давайте, говорю, отпускайте, как хотите». Отпустили, Имею про себя думку: попрошусь на свой миноносец. — Он наклонился к Гриценко, заговорил тихо: — Иван Захарович, по родству, по дружбе, пригляди тут… Поручаю тебе моих — все семейство. Имею на тебя надежду.

— Будь уверен, Никифор. Воюй, плавай со спокойной душой. О твоих позабочусь — так не бросим, в случае чего.

— И за Вовкой, прошу, присмотри, у него все думки насчет фронта замечаются. Прыткий больно. Ты уж тут твердой рукой…

— Про то не думай — придержим.

Вечером Дубинины вместе с обоими Гриценко провожали Никифора Семеновича. Отец держался браво, был он уже по-военному подтянут; во всей его повадке снова проступила та лихая молодцеватость, которая свойственна военным морякам. Он поглядывал то на дочь, то на сына, улыбался с некоторым смущением, как человек, который чувствует себя в центре внимания, рад этому, но в то же время стесняется, что доставил людям столько хлопот и волнений. Он старался отвести взор от бледного, неподвижного лица жены, но все время чувствовал на себе неотрывный взгляд ее глубоко запавших за день, остановившихся глаз.

Два раза ударил вокзальный колокол. Стали прощаться.

— Ну, счастливо тебе воевать, чтобы не хуже, чем в девятнадцатом, — пожелал дядя Гриценко, тряся руку Никифору Семеновичу. — Ни пуха тебе, ни пера, завтрашний адмирал!

— Счастливо и тебе оставаться… Будь здоров, бывший пулеметчик… Может, и тебе выйдет старое вспомнить. Еще до генерала дойдешь, — отшутился Никифор Семенович и, показав глазами на своих, добавил тихо: — Уговор ваш насчет моих не забудь!

— Насчет этого не сомневайся, — отвечал Гриценко. — А вот ты погоди шутковать… Ты про меня как сейчас сказал? Бывший пулеметчик? Что ж, было дело; приходилось и в германскую и в гражданскую. В случае чего, если и до меня черед дойдет, мой год выйдет, возражений не имею — я строчить из «максима» не разучился. За первого номера хоть зараз сойду.

Залился кондукторский свисток. Все, кто был на перроне, невольно подались к вагонам, словно провожающие хотели схватить поручни вагона и удержать поезд хоть еще немного у вокзала.

— Ну, главный отправление дает, — сказал отец. — Будь здорова, Дуся!

Он крепко обнял Евдокию Тимофеевну, туго свел брови, еще раз крепко и порывисто поцеловал жену, осторожно снял ее руки со своего плеча. Потом он звонко расцеловался с Валентиной, нагнулся, поймал Володину ладонь, крепко стиснул ее, а другой обхватил сына, потянул к себе, почти приподнимая — и у Володи, который привстал на цыпочки, на мгновение из-под ног ушел перрон.

— Расти, мальчуган, — глухо проговорил отец и крепко поцеловал его в губы.

Володя почувствовал знакомый запах трубочного табака, легкий привкус сливяной настойки, которой мать угостила отца на прощание. Володя успел шепнуть:

— Папа, ну будь же человеком! Ну, возьми меня с собой…

Сперва позади них, а затем под самыми ногами раздался собачий визг и скулеж, и Бобик запрыгал между Никифором Семеновичем и Володей, взлетая всеми четырьмя лапами в воздух.

— Скажи ты на милость, — засмеялся Никифор Семенович, — удрал-таки. Вот морская душа! Почуял, что я в рейс ухожу. Ну, ясно, как же без него можно?.. Возьми-ка его, Вова, на руки да держи покрепче, не то, гляди, за мной увяжется, угодит под поезд.

— Не пойму, как он с квартиры выбрался… Верно, в чулане стекло высадил — ведь я его заперла, — сказала мать.

Паровоз сипло прикрикнул на всех, словно сам уже ушел вперед и подзывал издали отставших. Никифор Семенович еще раз быстро поцеловал жену и вскочил на подножку вагона. Бобик, увидев это, стал рваться из рук подхватившего его Володи.

Так и стоял Володя на перроне, прижимая к себе лаявшего и жалобно скулившего Бобика. Он даже не смог помахать рукой вслед поезду, который уносил на войну отца. Сразу на перроне стало тихо и зияюще пусто. Вот поезд ушел, открыв вторые пути и далекие привокзальные виды, словно обнажилась вся боль разлуки. Кто-то позади плакал причитая. Евдокия Тимофеевна медленно повела рукой по лицу, сгоняя прокравшуюся слезу.

Все тихо уходили с перрона. Володя шел последним, неловко неся на руках затихшего и все оборачивающегося в сторону ушедшего поезда Бобика. Выйдя из вокзала, Володя поставил собаку на лапы:

— Пойдем, Бобик. Не взяли нас с тобой…

Глава II Сердце горит

Через три дня Володя застал дома мать заплаканной.

— Ты что, мама? — встрепенулся он.

Евдокия Тимофеевна мотнула головой в сторону репродуктора:

— Расстроилась я, Вова… Передавали сейчас про летчика одного нашего. Его из орудия подожгли, бензин у него загорелся в воздухе, так он взял самолет на фашистов… И сам с ними взорвался… Вот до чего их ненавидел! А молодой, наверное. Мог бы, поди, с парашютом соскочить, а не захотел. На смерть решился. Фамилию вот не разобрала, капитан какой-то — Поспелов, кажется…

Володя слушал мать, закусив губу, и перевел дыхание только тогда, когда она кончила. Он сейчас же помчался на улицу Ленина, где расклеивались ежедневно сообщения Совинформбюро. И там он, мусоля от волнения карандаш, отчего на губе у него образовалась темная полоска, переписал в свой дневник:

«Героический подвиг совершил командир эскадрильи капитан Гастелло. Снаряд вражеской зенитки попал в бензиновый бак его самолета. Бесстрашный командир направил охваченный пламенем самолет на скопление автомашин и бензиновых цистерн противника. Десятки германских машин и цистерн взорвались вместе с самолетом героя».

Володя переписал аккуратно эти строки сообщения, потом дома обвел их чернилами.

Вечером он прочел их Светлане Смирновой. И, прочтя, добавил:

— Вот так бы и Чкалов на его месте сделал, если бы живой был! Знаешь, я уверен!

Однажды вечером к нему прибежала Светлана. У нее было очень расстроенное лицо.

— Володя — сказала она, — ты очень устал?

Володя, у которого все тело и руки ныли после работы на огородах, где пионеры помогали семьям фронтовиков, спросил:

— А что?

— Помнишь, ты на Пироговскую ходил кораблик чинить? Им извещение пришло: отец в танке сгорел. Такое у них там творятся, прямо я и не знаю, что делать… Маленький этот… Я даже не думала, что он понимает… А он как вцепился в мать, так и не отдерешь прямо. Давай вместе туда сходим!..

Евдокия Тимофеевна, убиравшая наутро залу, удивилась пустоте на Володином столе. Она не сразу поняла, чего тут не хватает. Корабли давно уплыли отсюда, но Евдокия Тимофеевна хорошо помнила, что вчера еще стол был чем-то занят.

— Володя, — позвала она сына, — не могу я никак припомнить, что у тебя вчера тут на столе было… Недостает чего-то…

Володя вскинул на мать немного смущенный взгляд из-под ресниц:

— Модель тут стояла… которая из Артека…

— Пускать ходил?

— Ну да, есть у меня время, как раз… Я ее на Пироговскую снес. Мальчишке тому подарил, у которого отец в танке сгорел. Он все ревел, ревел… Меня, мама, такая жалость взяла! Я уж его и так и эдак… Ну никак, понимаешь! Плачет, и все. Я тогда принес модель да как запустил ее! А он так руками в ладоши — хлоп-хлоп! И засмеялся сразу. А как в руки ее взял, так затрясся весь. Ну, я ему и отдал. Пускай…

— А не жалко было? — спросила мать и наклонила голову, с лаской оглядывая сына. «Совсем как Никифор: что свое — все отдаст», — подумала она.

— Было немножко, — признался Володя, — только мальчонку того еще больше жалко было… Ну, и ладно про то, — неожиданно прервал он сам себя и нахмурился. …Занятия, как всегда, начались 1 сентября. Обычно в этот день все здание школы, отвыкшей за лето от шума, оглашал бурный гам. А сегодня ребята тихо собрались в большом зале. И директор Яков Яковлевич произнес коротенькую речь.

— Друзья, — сказал он, — сегодня, как и в прошлые годы, мы начинаем занятия. Мы встречаем этот большой для каждого советского учителя и школьника день в не совсем привычной обстановке. Я вижу по вашим лицам, я чувствую по той серьезности, с какой вы сегодня пришли сюда, что вы сами понимаете, какие тяжкие испытания выпали сейчас нашей Родине. Враг хочет не только отнять у нас землю и лишить миллионы людей жизни… Он вознамерился уничтожить все, что мы завоевали под славным знаменем Ленина. Мы завоевали для себя право на труд, свободный вольный труд. Фашисты хотят сделать труд снова проклятьем для человека, а нас превратить в своих рабов. Мы провозгласили и утвердили право человека на отдых, на обеспеченную старость. Фашисты умерщвляют беззащитных стариков, убивают детей. Мы как великое достижение Октябрьской революции закрепили за каждым нашим человеком право на образование. Фашисты хотят отнять у нас свет знания, ввергнуть нас во тьму животного невежества. Но мы, ваши учителя, гордые тем, что нам доверено осуществить право каждого из вас на овладение знанием, заявляем на весь мир: как бы ни гремели пушки, они не заглушат голоса учителя, который будет всегда раздаваться в этих стенах, пока они стоят…

Потом выступали комсомольцы-старшеклассники. Когда Яков Яковлевич уже собирался дать команду: «По классам!» — поднял руку Володя. Все оглянулись на него с удивлением. Володя в школе был застенчив и редко выступал на больших собраниях.

— Что ты хочешь сказать, Дубинин? — спросил директор.

— Мне хочется… Можно мне прочесть стихотворение про летчика Гастелло? Я из журнала «Огонек» выучил.

— Ну что же, прочти, — разрешил директор. — Тише! — прикрикнул он на пионеров, которые недоуменно переговаривались, посматривая на Володю.

Никто не ожидал этого от Дубинина. Володя вышел на середину зала, где стоял директор, поправил алый галстук и неожиданно звонким, заставившим всех сразу притихнуть голосом прочел стихи, которые он нашел вчера в «Огоньке» и сразу заучил наизусть:

Только в час, когда моторы стали,
Он пошел в последнее пике…

Володя посмотрел на пионеров, отыскал глазами Светлану Смирнову, которая слушала его с вытянутой от внимания шеей, приподнявшись на носки.

Нужно так любить свою Отчизну,
Вовсе забывая о себе,
Чтобы и в огне, прощаясь с жизнью,
О ее заботиться судьбе…

Все слушали его — старшеклассники, с физиономий которых быстро сошла привычная надменность, и малыши, восторженно взиравшие на своего любимца, и Юлия Львовна, рядом с белой головой которой особенно черной казалась шевелюра Ефима Леонтьевича, и директор Яков Яковлевич, и Мария Никифоровна, географичка, и физик Василий Платонович, и друзья Володи: Аркаша Кругликов, Миша Донченко, Володя Киселевский и Светлана Смирнова. Все слушали его. И голос Володи крепчал с каждым словом:

Не впервой нам силу мерить силой,
Будет в прах развеян вражий стан!
Над твоею огненной могилой
Мы клянемся в этом, капитан…

Он кончил, и кто-то из малышей захлопал, но тотчас же спрятал руки, испуганно посматривая на соседей: может быть, не полагалось по случаю войны, да еще после таких серьезных стихов, аплодировать? Но Юлия Львовна, протянув к Володе тонкие руки, несколько раз громко ударила ладонью о ладонь. И тогда все зааплодировали бурно, рьяно, восторженно.

Всем, конечно, захотелось получить эти стихи на память. Когда Володя проходил на свое место, ему со всех сторон шептали: «Дубинин, дай списать стихотворение…», «Перепишешь мне на память?»

Так и начались в школе занятия. Как прежде, звонил звонок, входили в класс учителя с картами, скатанными в трубку, с журналами под мышкой, с чучелами птиц, гипсовыми слепками и различными приборами в руках. За партами все вставали, потом садились, начинался урок.

Все как будто шло своим порядком, давно заведенным и прочно укоренившимся. Но Володе часто на уроке начинало казаться, что все это не настоящее, все это теперь лишь изображает школьные занятия. И Василий Платонович, объясняя рычаг второго рода, смотрит в окно и думает, наверное, о том, о чем думает и он сам, Володя: о войне, о фронте, который становится все ближе и ближе. И во время какой-нибудь письменной работы, когда в тишине класса слышался только сосредоточенный шорох перьев о бумагу или легкий скрип парты под потянувшимся учеником, на Володю находило вдруг страдное оцепенение: он не мог собрать мыслей. Ему начинало казаться диким и невозможным, что в то время, когда на страну навалилось такое страшное бедствие, они сидят как ни в чем не бывало в классе, водят перышком, что-то складывают, вычитают, выносят за скобки, упрощают… А он слышал в разговорах, читал в сводках и сообщениях, что враг уже идет на Крым. Володе, казалось странным, почему не только в школе, но и в городе все шло обычным порядком: люди ходили на работу, торговали магазины, продавались бычки на базаре…

Мог ли он знать, что за этим видимым для всех, привычным ходом жизни зрело уже другое, трудное, пока еще творимое втайне дело, которое должно было в близком будущем помочь борьбе народа и приблизить ее страстно ожидаемый исход!

Володя не знал, что дело это секретно делают люди, среди которых было много знакомых, друзей отца, не раз бывавших у них дома в гостях.

Мог ли кто думать, что скромный, молчаливый дядя Гриценко на Старого Карантина посвящен в эту тайну, о существовании которой Володя даже не догадывался! Откуда было знать Володе, что несколько раз уже встречавшийся ему на улице худощавый пожилой человек в черных очках, палкой нащупывающий дорогу, не кто иной, как товарищ Андрей, известный под этим именем лишь двум-трем партийным руководителям города? Он по поручению партии и руководил тем тайным делом, которое постепенно подчиняло себе все подготовительные оборонные работы на заводах и предприятиях, в каменоломнях и учреждениях. Но никто, даже из людей, выполнявших эти задания, не знал, что под кличкой «Андрей» действует приехавший из Симферополя для организации большевистского подполья — на случай, если враг прорвется в эти края, — старый большевик, опытный подпольщик Иван Андреевич Козлов, только что перенесший тяжелую операцию глаз, полуслепой, но не пожелавший в тяжелые для Родины дни оставаться в больнице…

Обросший бородой, согбенный, он терпеливо стоял вместе со всеми в очередях у магазинов, катил к себе домой полученный бочонок с соленой камсой; постукивая палочкой по плитам тротуара, осторожно пробирался среди прохожих на улицах. Кто бы мог догадаться, что этот такой неприметный человек с мешком за плечами уже в пятый раз за свою жизнь уходит в большевистское подполье, чтобы организовать сопротивление врагу! Знал об этом только секретарь городского комитета партии товарищ Сирота, которого Володя прежде не раз видел в Доме пионеров и однажды даже показывал ему свою скоростную модель. Володя и сейчас часто встречал товарища Сироту в порту, издали видел его у зенитных батарей на Митридате. Секретарь горкома партии стал председателем городского Комитета Обороны. Но никто (а в том числе, конечно, и Володя) не подозревал о связи, которая существовала между действиями энергичного, быстро двигавшегося товарища Сироты и медлительным старичком в черных очках, который иногда прохаживался вдоль набережной, нащупывая палочкой дорогу…

Между тем на заводе Войкова и на железорудном комбинате рабочие уже готовили два бронепоезда. Все перестраивалось на военный лад. В Камыш-Буруне и по всему побережью мобилизовали весь рыбацкий флот. На катерах и шаландах устанавливали пушки. Маленькие рыболовецкие суда превращались в военные корабли. Даже на консервном заводе делали теперь гранаты, а на табачной фабрике изготовляли котелки, траншейные печки, оборудовали походные хлебопекарни.

Володя заметил как-то вечером, что исчезло яркое зарево, которое обычно полыхало над заводом имени Войкова. Там, за заводом, была шлаковая свалка, и когда ночью выливали ковши со шлаком, то на десятки километров вокруг все озарялось розоватыми отсветами. Володя не зная, что коммунисты завода вместе с комсомольцами дни и ночи работали, возводя вокруг завода высокие стены из кирпичей, которые замаскировали свалку, и что самолеты Черноморского флота специально подымались по ночам над Керчью, проверяя, не видны ли с воздуха каленые горы шлака. Володя не знал также, что все наиболее ценное оборудование уже вывозится из города на Урал, а по ночам через пролив — на рыбацких баркасах, на самодельных плотах из бочек, сбитых дощатыми настилами, — переправляют сотни тысяч голов скота, перебрасывая его на Тамань.

Не знал Володя и того, что в Керченский горком уже сыплются заявления от коммунистов и комсомольцев, от беспартийных граждан, которые просят зачислить их заранее в партизанские отряды, если понадобится организовать такие. Товарища Сироту осаждали старые партизаны 1919 года:

— Мы к тебе, товарищ секретарь! Давай зачисляй. Пришло времечко и нам старые кости размять. Давай задание.

В разных районах создавались продовольственные запасы, склады оружия, в каменоломни спускались бетонированные ванны для хранения питьевой воды. Везде — я на заводе Войкова, и на Камыш-Бурунском комбинате, и на Судостроительном — были созданы возглавленные коммунистами, смелыми и решительными людьми, группы подрывников.

Но откуда было знать все это школьнику?

Люди, которым Коммунистическая партия доверила это трудное, опасное задание, умели хранить тайну и делать до поры до времени свое дело незаметным для всех.

Все чаще и чаще стали взвывать над Керчью сирены воздушной тревоги. И тогда над Митридатом с треском лопались мелкие облачка зенитных разрывов.

Двадцать седьмого октября, когда Володя вместе со всем классом решал контрольные письменные задачки по физике, за окнами школы завыла, забираясь все выше над городом, будто взбегая на вершину Митридата, портовая сирена. Заголосили пароходы. Ветер принес далекие выстрелы зениток, словно где-то откупоривали множество бутылок одну за другой.

Дверь класса резко открылась, вошла Юлия Львовна.

— Простите, Василий Платонович… В городе воздушная тревога, — сказала она. — Ребята, книги оставьте в партах, а сами сейчас же выходите из класса и спускайтесь в убежище. Спокойно. Без толкотни. Места всем там хватит. Дубинин! Ты что, считаешь себя неуязвимым? Почему ты остаешься?

— А я не остаюсь, Юлия Львовна. Только я в убежище не пойду.

— Как это так — не пойдешь? Ты разве не знаешь приказа по городу: «В случае тревоги немедленно укрываться»?

— А я в дружину записался… Мое место, может быть, как раз на крыше, а не в подвале.

Чудовищный грохот, тяжкий, все под себя подминающий, ударил по городу сверху, словно сам Митридат рухнул на Керчь. В классе посыпались стекла из окон. Юлия Львовна схватила Володю за руку и почти насильно вытащила его в коридор.

Когда Володя выбежал на улицу, он невольно остановился, подавленный ужасом. Осколки камня и стекла, кирпичная крошка покрывали мостовую. А посреди улицы, перед самым зданием школы, лежал смятый, разорванный и какой-то исполинской силой принесенный сюда огромный пароходный котел. Одним концом он врылся в землю, другим выворотил полстены у соседнего здания. С моря продолжали доноситься гулкие раскаты взрывов. Запах гари — тревожный, наводящий жуть — стелился вместе с дымом вдоль улицы. На Митридате часто били зенитки. Над портом клубился черный, обагренный снизу отсветами пламени, словно кровью подтекавший, дым.

Володя бросился бежать к порту.

По дороге он узнал, что фугасная бомба с немецкого бомбардировщика «юнкере» попала в только что прибывший пароход со снарядами.

Произошел взрыв, и сила его была столь чудовищна, что котел парохода зашвырнуло с моря в центр города…

Больно было смотреть на обезображенные улицы. За какие-нибудь десять минут бомбы поковеркали много домов, вырвали деревья. Акации валялись прямо на мостовой. Одна из них сползла в зияющую воронку посреди улицы. В разбитой витрине магазина, всаженная туда взрывной волной, свалилась на осколки стекла убитая лошадь. Печально звенели порванные провода, свисавшие со столба, который, падая, уперся концом в выбитое окно двухэтажного дома. Дул холодный, пронизывающий ветер, отдававший копотью.

Володя услышал какой-то странный, цокающий звук, словно кто-то над самым ухом его стучал быстро и часто одной костяшкой домино о другую. Он прислушался; холодея, почувствовал, что от этого противного, где-то уже в нем самом раздававшегося цоканья его начинает всего трясти, и вдруг понял: это просто-напросто у него стучат зубы…

Ночью вновь объявили тревогу.

Быстро одевшись, Володя вылез на крышу. Где-то в вышине, пока еще далеко, небо сверлил ноющий, противный звук, чем-то напоминавший Володе жужжание бормашины в зубоврачебном кабинете, куда он однажды попал.

Город притаился во мраке осенней ночи. Черная громада Митридата высилась над затемненными домами. И вдруг на склоне горы несколько раз подряд блеснул какой-то колючий свет. Он погас, снова зажегся, три раза мигнул, потух. И вдруг в том же месте на какую-то долю секунды вспыхнул ярко-красный огонь. Прошло несколько минут, и вспышки белого и красного света возобновились.

Через минуту Володю, бежавшего по улице к штабу ПВО, задержал патруль — два моряка и милиционер:

— Ты чего бегаешь? Не слыхал тревоги, что ли?

— С Митридата фашистам сигналит кто-то! — заторопился Володя и потянул милиционера за угол, откуда был хорошо виден склон Митридата.

Пришлось подождать некоторое время; а сигналов-то как раз и не было, и патрульный уже хмуро посматривал на Володю. Но вот у вершины Митридата опять остренько сверкнул несколько раз подряд белый свет, сменился красным и погас.

— Как твоя фамилия?.. — быстро спросил милиционер. — Дубинин? Владимир? Стой, значит, здесь и следи, откуда свет будет, а мы моментом доложим дежурному.

Патрульные побежали за угол. Володя остался один. Свет на Митридате опять зажегся было, но после короткой, словно оборванной вспышки пропал и больше уже не возобновлялся. Володю очень тянуло сбегать самому на Митридат и узнать, что там произошло, но он помнил наказ патрульного и терпеливо стоял на месте, пока не объявили отбой…

Фашисты бомбили теперь Керчь почти ежедневно. И днем и вечером взвывали сирены, улицы пустели. Тяжелые удары сотрясали город. Потом, после отбоя, на улицах появлялись бледные, растерянно озиравшиеся люди, смотрели на знакомые улицы — и не могли узнать их, искали свои дома — и не находили…

После очередной бомбежки, во время которой Володя таскал на своей улице малышей в убежище, но сам не оставался там, он, едва дождавшись отбоя, сказал себе, что надо решительно действовать, то есть отправляться на фронт. Там, по крайней мере, если придется погибнуть, то смертью храбрых на поле боя.

Много людей входило и выходило из дверей дома, на котором была прибита табличка: «Военный комиссар города Керчи».

Володя долго бродил по коридорам, где сновали военные. Никто не обращал на него внимания, все были заняты своим делом. Пахло тут, как пахло во многих военных учреждениях: сапогами, кожей, ремнями, махоркой и какой-то дезинфекционной жидкостью. Наконец Володя разыскал дверь, на которой была дощечка: «Военный комиссар». Он постучался один раз, второй, и так как ему никто не отвечал, то приоткрыл дверь и вошел в кабинет. В глубине комнаты за столом, на котором не было ни одной бумажки и вообще ничего не было, кроме чернильницы, сидел плотный человек с круглой стриженой головой. В петлицах у него были майорские «шпалы». Комиссар, отвернувшись к подоконнику, на котором стоял телефон, внимательно слушал, изредка отрывисто поддакивая.

— Так… Да… Есть… Пойдет… Хорошо… Все? Действуйте!.. Тебе что? — обратился комиссар к Володе.

— Товарищ комиссар, разрешите… — начал Володя.

— Это надо было вон там говорить, у дверей.

— А я с той стороны стучался…

— С той стороны не вышло, так ты на эту перебрался! — усмехнулся комиссар. — Ну, с какой стороны ни явился, выкладывай скоренько, с чем пришел!

Володя выпрямился, сдвинул каблуки, хотел отчеканить совсем по-военному, но от волнении сбился:

— Товарищ комиссар, разрешите… У меня к вам просьба: запишите меня, товарищ комиссар…

— Куда тебя записать?

— На фронт. Ведь добровольцев берут.

Комиссар, который уже успел вынуть из стола какие-то списки и водил по ним пальцем, словно Володя уже перестал интересовать его, не спеша поднял голову.

— Школьник? Учишься? — спросил он.

— Учусь в седьмом классе. В школе имени лейтенанта Шмидта. Сейчас почти отличник.

— Занятия в школе идут?

— А что с того?

— Рассуждать тебя я пока как будто не просил. Тебя спрашивают: занятия в школе идут?

— Уже второй месяц, как идут, товарищ комиссар. В эту минуту Володе уже не очень хотелось, чтобы занятия шли.

— Так, — промолвил комиссар, — оч-чень хорошо, что занятия идут. Вот пусть они и идут. Понял? Кстати, как тебя величать-то?

— Дубинин Владимир Никифорович. Год рождения тысяча девятьсот двадцать седьмой.

— Ты что, капитана Дубинина, что ли, сын? — полюбопытствовал комиссар и уже не так сурово посмотрел на Володю.

— Так точно! — по-военному ответил воспрянувший Володя.

— Как же, знаю твоего отца. А как он на твои намерения смотрит?

— Я у него уж просился, а он не взял, как на флот уезжал, — с неохотой признался Володя.

— Не взял? Так, — отчеканил военный комиссар. — А ты, Владимир Никифорович, значит, решил действовать в обход, с тыла зашел, так сказать. Вот что я тебе скажу, парень… Есть добровольцы, а есть — я их так называю — самовольцы. Разницу чувствуешь? Вот как по-твоему; ты кто?

Володя молчал.

— Военную дисциплину понимаешь? — спросил комиссар.

— Понимаю, товарищ военный комиссар.

— В каком классе, говоришь, учишься?

— В седьмом «А».

— Команду как выполнять, знаешь?

— Конечно, знаю.

— Так вот, слушай мою команду: правое плечо вперед, кругом, в седьмой класс «А» ша-гом… арш!

И Володя, повинуясь этому голосу, привыкшему командовать, очень растерянный, нашел в себе все-таки силы, чтобы не осрамиться перед комиссаром, и, повернувшись через левое плечо кругом, по-военному отчеканивая шаг по паркету, вышел в коридор.

Когда он прикрывал за собой дверь, комиссар крикнул ему вдогонку:

— Пррямо!.. И приказываю всем заготовить срочно побольше круглых пятерок. Действуй!..

Потерпев неудачу в военкомате, Володя направился в городской комитет комсомола.

В большой комнате толпилось много народу. Парни лет семнадцати-восемнадцати, все уже в пилотках, разбирали оружие. Это были комсомольцы из истребительных батальонов. Володя с азартной завистью следил за ними. Он видел, как легко вскидывали они винтовки, продевая плечо под ремень, как укладывали в патронташи обоймы и особой, солдатской походкой шли к дверям. Увидев знакомого, Володя поздоровался с ним, подошел поближе и почтительно погладил его винтовку:

— Дай подержать.

— Иди, иди, не балуй! — сурово оборвал его тот и отставил винтовку в сторону.

— А кто здесь инструктор по военной работе? — спросил Володя.

Ему показали в угол комнаты. Самого инструктора не было видно: столько народу навалилось со всех сторон на его стол, что-то расспрашивая, требуя, размахивая руками. Володя подошел сперва с одного бока, потом зашел с другого, навалился на чью-то спину и, косо съехав с нее, неожиданно оказался притиснутым к самому столу. За столом сидел очень маленький комсомолец с давно не стриженными и как-то странно, пятнами, выгоревшими волосами. Он устало моргал глазами и большим пальцем чесал макушку, отвечая налево и направо обращавшимся к нему комсомольцам.

— Товарищ инструктор… — успел сказать Володя. Инструктор на мгновение взглянул на него, но тотчас же его отвлекли сбоку. Наконец он повернулся опять к Володе:

— Ты что хотел?

— Товарищ инструктор… Я вам что скажу… только погодите!.. Вы сперва мне ответьте. Я к вам насчет военной работы зашел.

— Ко мне, кстати, насчет только этого и приходят, мальчик, — ответил инструктор.

— Какой я мальчик! — обиделся Володя. — Вы сперва поглядите как следует. Мне уже две недели, как пятнадцатый год пошел.

— Года твои, конечно, почтенные, только ты давай поскорей. Что тебе требуется?

— Я пионер, активный, почти уже комсомолец, скоро переходить буду, если, конечно, примут… В общем, я хочу, чтобы вы меня направили на фронт кем угодно.

— Э-э, я думал, ты и правда за делом! Думал, понимает пионер, какой у нас момент, а ты… — Инструктор только поморщился.

— Разве это не дело? — наседал Володя. — Хорошенькое «не дело», если человек на фронт хочет!

— Дорасти еще надо. А пока — не дело.

У Володи был такой несчастный вид, что инструктор сказал:

— Слушай, малый… Хлопец ты хороший, вижу — патриот. Если действительно дела ищешь, у меня для тебя дело найдется. Ты из какой школы?.. Лейтенанта Шмидта? Ага! Вот, есть для тебя и для ваших ребят работка. Бутылки нам нужны.

— Бутылки? — переспросил Володя недоверчиво.

— Да, да бутылки… Что смотришь? Не для ситро и не для лимонада — гранаты из них будем делать. Зальем в них горючую жидкость, а на фронте ими по немецким танкам бить станут. У немца сейчас танков много. Понятно тебе? Стеклянная артиллерия.

— А, это я слышал! — обрадовался Володя.

— Ну вот тебе и будет задание от комсомола. Займись. Кстати, как твоя фамилия?

— Дубинин.

— Стоп! Валя Дубинина тебе кем приходится?

— Она мне сестра.

— Ну вот, по ней и равняйся. Полезная девушка. Дело свое делает… Так я на тебя надеюсь, Дубинин. Сдавать будешь нам, сюда.

— А на фронт — никак? — на всякий случай еще раз спросил Володя.

— Ну, лыко-мочало… — протянул инструктор и заговорил с другими.

Шел урок синтаксиса. Аркаша Кругликов разобрал написанные на доске сложносочиненные и соподчиненные предложения.

— Дубинин! — вызвала вдруг Юлия Львовна. — Дубинин, где ты?

Володя Киселевский, припав к парте, зашептал что-то вниз. Из-под парты поднялся красный от натуги Володя.

Все обернулись к нему, шепча:

— Дубинин… Вовка… вызывают тебя.

— Ты там что… задремал под партой, Дубинин? — спросила Юлия Львовна. — Иди к доске.

Володя поднялся, сделай шаг от парты. И в ту же минуту раздался грохот и звон. Из ящика его парты выпали на пол и покатились по проходу бутылки.

— Что там у тебя случилось? — рассердилась Юлия Львовна.

— Дубинин бомбит класс! — крикнули сзади.

— Юлия Львовна, — насупившись, проговорил Володя и стал незаметно откатывать ногой бутылки к своей парте, — это нечаянно выпало… Это стеклянная артиллерия… Будущие гранаты. Мы собираем по заданию горкома комсомола.

— Ну хорошо, а зачем же ты их в класс натаскал?

— А куда же мне их деть, раз их сюда принесли? Это ребята из второго класса, с которыми я в прошлом году занимался. Я им тоже задание дал, они мне и таскают.

— Нет уж, давай, Дубинин, условимся так, что ты класс в бутылочный склад превращать не будешь. Найди себе другое место. А после уроков зайди ко мне на квартиру: я тебе там добавлю твоей артиллерии. У меня тоже найдется немножко посуды.

Полную кошелку бутылок получил Володя у Юлии Львовны. Вообще сбор в этот день был удачный: из кармана пальтишка торчали горлышки бутылок, раздобытых второклассниками, гремели за пазухой, перезванивались в кошелке, стукаясь одна о другую, бутылки всех видов и калибров. Довольный Володя, громыхая на всю улицу, шел домой.

Он был на углу Пироговской, когда объявили воздушную тревогу.

Впервые Володя забеспокоился так сильно: очень уж хрупкое и легко бьющееся добро тащил он. Обидно будет, если все разобьется. И Володя помчался домой. Бутылочный перезвон сопровождал каждый его шаг. Влетев во двор, уже пустой и словно вымерший, Володя свалил все бутылки в один мешок и потащил его к убежищу. По дороге он столкнулся с Алевтиной Марковной, которая несла огромный узел и тоже торопилась в укрытие. Она закричала:

— Володя, мама беспокоится, не хотела без тебя в убежище пойти! Хоть покажись ей, пусть успокоится.

Но Володю сегодня не надо было уговаривать. Он волочил свой тяжелый, громыхающий мешок, осторожно спустил его по кирпичным ступеням подвала и оказался в подземном укрытии. Там тускло горела желтая электрическая лампочка в проволочной сетке. В чахлом свете ее Володя разглядел людей, сидевших у сырой стены, притихших ребят, горестно сгорбившихся старух. Кислая духота подвала, ощущение подземелья, жуткое ощущение земной толщи, которая нависла над головой и вот-вот рухнет, удручали Володю. Нет, скорее на поверхность, на свет, на воздух! Володя бережно уложил в дальнем углу свой драгоценный мешок с бутылками — теперь они были в сравнительной безопасности, — а сам стал пробираться к выходу.

— Бегает тут взад-вперед! — заворчали на него.

— Без дела бы не бегал! — огрызнулся Володя.

— Знаем мы твои дела…

И сейчас же из сумрака подвала послышался голос матери:

— Вовочка, это ты там? Иди, сынок, сюда, родной, скорее! Одна я тут, и Вали нет — в горкоме, видно, задержалась… Что же это будет такое?

— Я здесь, мама, я сейчас… — говорил Володя, пробираясь к матери.

— Ну умница, что спустился, спасибо тебе, золотко, — говорила мать, и Володя почувствовал, что лучше не говорить о бутылках. — Сделай хоть мне одолжение, посиди ты со мной, не вылазь наверх. Прошу тебя! — уговаривала мать.

— Разве только если для тебя.

Тяжелые вздрагивания земли сообщали о падавших где-то фугасках. В укрытии было тихо, все прислушивались. Только в уголке плакал ребенок.

— Я не могу, мама, я пойду, — не выдержал Володя.

— Да ты ж обещал посидеть.

— Ну, посидел, а теперь пойду. Я ж не сказал, что до отбоя тут буду.

Гулкий, все сотрясающий удар отдался во всех уголках подвала. С потолка что-то посыпалось. Люди заговорили наперебой, но тихо, испуганно, многие шарахнулись к выходу. Володя тоже вскочил было, но мать схватила его за руку:

— Сиди, Володя… Сиди, прошу тебя! Володя с осторожной, но настойчивой силой молча высвобождал свою руку.

— Скажите ему, люди добрые, чтобы не бегал! — обратилась к соседям мать. — Может, вас послушает!

Какой-то гражданин в двух пальто, надетых одно на другое, сидевший на большом чемодане, с огромным узлом на руках, заметил Володе:

— Действительно, сидел бы уж, как все дети сидят. Смотри, какой герой!

Володя отвернулся от него, бросив через плечо:

— Герой не герой, а на узлах сидеть не буду… Такой здоровый дядька забился в щель, как таракан, а там, может быть, пожар тушить надо. Вам, видно, своего города не жалко.

— А я, кстати, приезжий, — невозмутимо ответил гражданин на чемодане. — Между прочим, какой у вас дерзкий мальчик! — добавил он, обращаясь к Евдокии Тимофеевне.

Опять накатившимся издалека гудящим ударом грузно тряхнуло землю над головой и под ногами. Мать выпустила руку Володи, и он, воспользовавшись этим, бросился вон из подвала, крикнув уже с лестницы:

— Мама, я быстро, не волнуйся!

Едва он выбежал со двора на улицу, как до него донеслись слова, от которых все в нем внутри тяжко осело. Прошли двое военных, переговариваясь на ходу:

— На Пироговской школу имени лейтенанта Шмидта разнесло. Прямое попадание.

— Да, нам звонили из районного штаба… Народу, говорят, много побило.

Володя бросился на Пироговскую. Сокращая путь, он карабкался по крутогору, мчался проходными дворами, перерезая кварталы. Он поднялся на Пироговскую и, задыхаясь, бежал против ветра, который нес навстречу гарь и какие-то бумажки. Его обогнала пожарная автомашина с колоколом. Когда Володя подбежал к зданию школы в, расталкивая толпу, подобрался ближе, он увидел, как из окон класса, где еще несколько часов назад он сидел за партой, вылетели рваные лоскутья пламени. Угол здания обвалился, обнажив часть физического кабинета и учительской. Над кучей битого стекла, из которого торчали медные части каких-то приборов, зацепившись за погнутый железный прут, висело чучело ястреба. Тяга пожара шевелила его, и одноглазый ястреб, казалось, медленно парил над руинами школы.

На развалинах работали дружинники из десятого класса и пожарные. Одни разворачивали баграми груды кирпича, другие спешили куда-то с тяжело провисавшими, накрытыми сверху носилками. Высокий топорник в жестком брезентовом костюме и каске защитного цвета упрямо наступал на огонь, держа пожарный ствол наперевес, и хлестал трещавшим водяным бичом пламя, словно пытался укротить его зверство.

— Подержи, пожалуйста, Дубинин, — услышал Володя над своей головой.

Он оглянулся и увидел Юлию Львовну с двумя глобусами в руках. Она была бледна — так бледна, что седые волосы сливались с цветом лица ее. Но еще больше поразило и испугало Володю то, что Юлия Львовна, всегда такая прямая, никогда не сутулившаяся, так высоко несшая в класс свою белую голову, сейчас вся словно обвисла, сгорбилась, И она показалась Володе совсем уже старой.

— Подержи, прошу тебя, — сказала Юлия Львовна и, не глядя, сунула в руки Володе большой учебный глобус, треснувший электроскоп, помятое сегнерово колесо и несколько книг, обтрепавшихся по краям, — видно, все, что она успела спасти из огня.

Володя машинально прочел название верхней книги: «И. С. Тургенев, Записки охотника».

— Неужели… неужели им долго будет позволено делать это?! — говорила учительница и смотрела в огонь, пожиравший школу. — Неужели человечество может все это долго терпеть? Когда же, когда же с ними покончат?! Навсегда… со всеми!

И Володя понимал, кого подразумевает Юлия Львовна под словами «им», «с ними»…

— Сырикова убило, Илюшу… из второго класса, — говорила учительница, все так же не глядя на Володю, продолжая вперившимся в огонь взглядом следить за гибелью своей школы.

Потрясенный, Володя едва не разронял все, что было у него в руках. «Мне тоже сегодня „отлично“… по физкультуре… Мы приседания делали», — вспомнилось ему.

— Мама, пойдем домой, — упрашивала пробившаяся к ним Светлана. — У нас тоже все стекла побило, всю посуду…

— Ах, какая все ерунда: посуда, стекла… Вот что страшно, вот где ужас, вот где преступление!.. Смотри: книги горят. Этого нельзя вытерпеть…

Она тряхнула головой, словно отгоняя одолевавший ее кошмар.

Рухнула крыша, и столб пламени, мечущий искры и увенчанный косматой шапкой дыма, взревел над зданием школы. Поднятые гудящей силой тяги, летали книжки. Роились брошюрки и школьные тетрадки. Как бабочки с огненными крыльями, кружились раскрытые учебника. Иногда вдруг в клубах дыма появлялись тяжело махавшие тлеющими страницами большие книги, то возносившиеся, то вдруг низвергавшиеся в огонь.

Напрасно Володя и Светлана тянули за руки Юлию Львовну и уговаривали ее пойти домой. Учительница стояла возле горящей школы, не чувствуя подыхающего жара. Медленно распрямляясь, запрокинув голову, на которой жаркий воздух пожара шевелил белые волосы, она смотрела на одно из самых кощунственных, противных человеческому уму зрелищ — на книги, гибнущие в огне.

Часто потом вспоминалась она Володе вот такая, залитая зловещими отсветами пожара, обхватившая руками глобус, с глазами, полными горького гнева, отражающими пламя — и как будто не то, что бесновалось перед ней, а другое, палившее ее изнутри…

Школа сгорела.

Но на другой день в привычный час, к девяти утра, у пожарища собрались почти все школьники. Ребятам не верилось, что нет у них больше школы и не будет занятий. И даже самым отчаянным лентяям, для которых праздником был каждый «пустой» или пропущенный урок, вдруг стало ясно, что первым, главным делом, дававшим содержание и устойчивость каждому дню, была все-таки школа и все, что с ней связано. Каникулы, праздники, воскресенья — все это было хорошо именно лишь потому, что представляло собой желанный роздых, о котором мечталось в трудные будничные дни.

А теперь вынужденная, навязанная врагом праздность казалась постылой, обидной, крадущей у жизни что-то очень большое и драгоценное.

И, как ни строга была Юлия Львовна, как ни побаивались ребята Якова Яковлевича, каким требовательным ни прослыл Василий Платонович, какой бы придирой ни считалась Мария Никифоровна, вдруг все школьники поняли, что эти люди давно уже стали родными, близкими, что без них в жизни и не обойтись…

Володя вместе с другими ребятами стоял возле пожарища. Сквозь пустые окна школы глядело низкое осеннее небо. Ветер гремел листом кровельной жести, свисавшим с карниза. В лужах на мостовой мокли обрывки бумаги, рваные страницы тетрадок. На разлинованных листочках виднелись размытые, крупно написанные буквы. То были диктанты, классные работы по арифметике, задачки, формулы…

Потом из школьного двора вышли директор Яков Яковлевич и Юлия Львовна.

— Дорогие друзья! — сказал Яков Яковлевич и поправил повязку на руке, обожженной вчера на пожаре. — Дорогие мои друзья! Наша школьная семья осталась без крова. Гитлер начал с того, что жег книги, и вот он продолжает свое черное дело. Но человеческое знание, науку и все то, что советская наша школа заложила в ваши сердца, закрепила в вашем мозгу, нельзя сжечь, друзья, нельзя разбомбить! И мы будем учиться. С помещением сейчас очень трудно, в городе все занято для военных нужд, по мы как-нибудь разместимся. Будем, если надо, заниматься по домам на квартирах у преподавателей. Классные руководители сообщат вам завтра о порядке занятий.

Несколько дней занимались на квартире у Юлии Львовны, иногда — просто во дворе, если не шел дождь, а в плохую погоду — теснясь в коридоре, на кухне и в комнатке учительницы. С каждым днем ребят приходило все меньше и меньше. Керчь проводила эвакуацию. Налеты участились. Вскоре пришла страшная весть: гитлеровские полчища вторглись в Крым, расползались по полуострову. Сдерживая их жадный натиск, советские войска отходили на Симферополь и Керчь.

Глава III Орлик и Соколик

После неудачи, постигшей Володю в военкомате, где его пристыдил военный комиссар города, скомандовавший: «Шагом марш — в школу!» — пришлось было на время оставить всякие мысли о том, чтобы попасть на фронт. Но потом прежняя беспокойная, неотвязная и жгучая тяга стала вновь постепенно овладевать Володей. Теперь же, когда школа была сожжена фашистскими бомбами, а перенесенные в другие помещения занятия прекратились как-то сами собой, он уже не мог найти себе оправдания для своего пребывания дома, где, как ему казалось, он был вынужден бездействовать. Надо было что-то предпринимать. Но пионерский вожатый Жора Полищук, с которым привык всегда советоваться в важных делах Володя Дубинин, ушел в истребительный батальон. И Володя лишился своего комсомольского наставника. Сестра Валентина с утра до ночи работала в порту или на вокзале: комсомольцы помогали эвакуации города. Да и не решался Володя делиться с Валентиной своими мыслями о фронте. Оставалось одно: съездить в Старый Карантин и посоветоваться с Ваней Гриценко. Испытанный друг, он бы понял Володю! Да и сам Ваня, должно быть, тихонько помышлял уже о том, как бы «двинуть из дому поближе к делу»…

Приехав в Старый Карантин на попутном грузовике, который долго вилял по шоссе, объезжая новые воронки от авиабомб, Володя не застал приятеля дома. Ваня был человеком хозяйственным и не сидел без дела. Мать сказала, что он поехал за кукурузой для тетки Марии Семеновны, родной сестры Володиного отца. Володя немножко удивился тому, что Ваня Гриценко, не очень-то долюбливавший прижимистую тетю Марусю, взялся возить ей кукурузу. Впрочем, время было военное, и многое изменилось в Старом Карантине.

Пришлось идти к тетке Марусе, которая жила тут же, в поселке. Но, едва Володя свернул в проулок, где жила Мария Семеновна, он услышал позади себя стук колес и голос Вани.

— Эге-гей! Посторонись! Дорогу давай… Протараню…

Володя отскочил к обочине, но, обернувшись, понял, что попал впросак: нечего было так поспешно отпрыгивать с дороги в сторону… Разболтанный полуфурок с вихлявшимися во все стороны колесами еле-еле влекся облезлой клячей. Ее ребристая спина с остро проступавшим хребтом напоминала прохудившееся днище опрокинутой старой лодки. И напрасно Ваня, сидя ухарски, боком, на краю повозки, чмокал губами, дергал за вожжи и даже дрыгал свесившимися через край полуфурка ногами, оглашая окрестности лихим ямщицким присвистом. Лошадь, в которой Володя сразу узнал хорошо знакомую ему теткину старую клячу, так медленно переступала худыми, узловатыми ногами, словно, прежде чем сделать шаг, долго соображала, какой именно конечностью следует сейчас двинуть.

И все это — и мирно тарахтевший полуфурок, груженный початками кукурузы, и сонный шаг лошади, и беспечный вид Вани, — все показалось Володе до обиды будничным, нарочито тыловым, возмутительно далеким от тех дел и мест, куда так рвалась его собственная душа.

Не дожидаясь приглашения товарища, Володя вскочил в повозку и сел рядом с Ваней:

— Что, Иван? Кукурузу возить заставили? Дело!

— Здоров! — мрачно, словно не слыша насмешки в голосе друга, откликнулся Ваня и покосился на приятеля. — Ты бы… слушай, Володька… слез лучше. А то и так нагрузка коню…

— Вот так конь-огонь! И на месте не удержишь: того и гляди, «оверкиль» вверх копытами, — сострил Володя и, спрыгнув с полуфурка, пошел рядом с ним, держась рукой за передок, обитый железной полоской.

— Какая ни есть, а лошадь! — степенно проворчал Ваня и, отвернувшись, добавил: — В боевой обстановке и такая пригодится.

Володя насмешливо присвистнул:

— Это где же, у тебя тут, в Старом Карантине, боевая обстановка? Початки с кукурузника возить?

— Много ты понимаешь!.. У тебя одна привычка — смешки строить. А у меня, возможно, свой план. Володя снизу внимательно посмотрел на друга:

— Это какой же план?

— А такой план, что я сидеть больше тут не собираюсь.

Володя мигом очутился снова в повозке рядом с Ваней, заглядывая ему в лицо:

— Ваня, ты пойми, слушай… И я ж за тем приехал. Не могу я больше тут отсиживаться! Школу разбомбили, занятий нет. Пионеры наши многие уже поуехали. А я все дома торчу. Уж и в военкомат ходил, и в горком комсомола, и везде… Ну не берут — и все тут!

— Вот то и главное, что не берут. А у меня план есть один. Такой план, Вовка, что уж непременно возьмут. Ты что думаешь? Я для чего это тете Марусе кукурузу возить взялся? — Ваня огляделся по сторонам и наклонил голову к Володе: — Чтобы конь меня признавал, чтобы он привык ко мне. Соображаешь теперь? Я уж его и подкармливаю для поправки… У тебя, кстати, Вова, не найдется книжки по уходу за конями… ну по животноводству, короче сказать?

— Погоди, Иван… Ты можешь мне толком, как человек, сказать? Ничего я у тебя не пойму.

И тогда Ваня, еще раз поглядев во все стороны, тихонько поведал Володе свои план. Лошадь тетки Маруси он уже приручил к себе. Только надо ее хорошенько подправить, а когда конь войдет в полную лошадиную силу, Ваня на нем доскачет до Старого Крыма, где в лесах собираются, говорят, партизаны. Пешего, возможно, они и не примут, но уж боец с конем — это такое пополнение, что никто не откажется.

— У меня на тот случай и сухари уже припасены в сарае, — заключил Ваня и вдруг спросил: — Ты небось думаешь: как коня звать?

— Что, я не знаю разве? Филькой его звать.

— До войны он Филька был. А теперь я его переназвал: он теперь у меня Соколик. А тетка про то и не знает даже… И знаешь, Вова, он уже привыкать стал. Отзывается. Гляди!.. Эй, Соколик! — крикнул Ваня. Но бывший Филька и ухом не повел. Тогда Ваня незаметно потянул вожжу, заворотив голову клячи. — Вот видишь? Оглядывается, как по-новому назовешь… Молодец, Соколик! Рысью марш!

Тут Соколик, совершенно сбитый с толку, неожиданно остановился.

— По-кавалерийски он команду еще не всю понимает, — объяснил Ваня. — Привык по-домашнему… Ну, пошел, черт! — крикнул Ваня, и Соколик, понятливо мотнув головой, двинулся с места.

Но Володя, ни слова не говоря, слез с полуфурка и, даже не обернувшись в сторону Вани, сердито зашагал прочь.

— Ты куда? Погоди, Володя!

— Нечего мне с тобой тут делать, — отозвался тот, не останавливаясь. — Об одном себе только думаешь, а до товарища тебе и дела нет.

— Да ты обожди! — крикнул смущенный Ваня, придержав Соколика. — Я ж тебя сколько времени не видал… Откуда я знал!

— Должен был меня достаточно знать! — бросил на ходу Володя через плечо, сердито вздергивая его и потирая подбородком.

Ваня, повернув лошадь, попытался нагнать обиженного друга. Он и сам уже почувствовал, что поступил не совсем хорошо. Но напрасно теперь он нахлестывал своего Соколика… Не догнать было широко шагавшего Володю.

— Да стой ты, в самом деле! — закричал Ваня.

Володю это не остановило, но зато Соколик мгновенно и охотно стал как вкопанный. Бросив вожжи, Ваня спрыгнул с повозки и, доверившись двум собственным ногам более, чем четырем копытам своего коня, бросился вдогонку за Володей:

— Обожди, Володя! Стой! Есть план…

— Слыхал я уже твой план.

— Да нет, стой… я насчет тебя соображаю. Можно еще одного коня достать. Только ты заранее решай — поедешь со мной до партизан или нет.

— Какой может быть вопрос!

Володя остановился разом, тяжело переводя дух и с надеждой глядя на Ваню.

— Ну так ты знай, Вовка, что я все-таки товарищ тебе! Есть и для тебя конь. Только он немножко покорябанный. Его после бомбежки с конного двора списали. А по-моему, так зря совсем. Вполне справный конь. Только одна нога осколком чуть перебита, а остальные три совсем даже целые…

— А где тот конь? — так и загорелся Володя.

— Да тут он, возле каменоломен бродит. Беспризорный… Только где ты его поставишь? Вот вопрос.

— Ну, тогда и у меня есть план, — сказал Володя. — Вези меня, Иван, туда, а я того коня к тетке Марусе отведу. Она жадная, скопидомка — от дарового коня не откажется, можешь быть спокоен. А я ей скажу, что мы с тобой сами и кормить и выхаживать станем. Поехали?

Старый шахтерский конь, известный на каменоломнях под кличкой Лыска, пострадал накануне при налете. Осколком авиабомбы ему повредило переднюю левую ногу. Будь мирное время, Лыску начали бы лечить, выхаживать. Но теперь всем было уже не до того. Старый Карантин и Камыш-Бурун частично начали эвакуацию, скот угоняли и переправляли через пролив на Тамань. Где ж тут возиться со старой, покалеченной лошадью! И Лыску списали со двора, как выразился Ваня Гриценко.

Держа на весу перебитую ногу, старый шахтерский конь одиноко пасся среди высохших зарослей татарника на одном из холмов близ каменоломен. Когда мальчики подъехали на своем полуфурке к району каменоломен, начинавшемуся тут же, за околицей поселка, Лыска как бы дремал, скорбно покачиваясь на трех ногах.

У Володи, всегда очень бережного в обращении с животными, все лицо повело так, словно и его самого проняли мозжащая боль и тупая тоска одиночества, проступившие в облике раневой, заброшенной лошади.

— Лыска! — негромко позвал Ваня, когда мальчики, спрыгнув с полуфурка, приблизились к коню.

Лошадь тяжело подняла голову с белым пятном на лбу и устало посмотрела на мальчиков.

Володя, наклонившись к распухшему, продолжавшему медленно кровоточить колену Лыски, осторожно сгонял осенних мух, жадно облепивших рану.

— Да не так сильно перебита… Ваня, ты дай ему початок поглодать пока, а я сейчас соображу перевязку.

Пока Лыска, благодарно тыча шершавыми губами в Ванину ладонь, деликатно выкусывала длинными желтыми зубами зерна из гнездышек кукурузного початка, Володя, присев на корточки, поплевал на свой носовой платок, потом задумался на минутку, что-то соображая; достал из кармана бушлатика мятую тетрадку, куда записывал тимуровские поручения, вырвал из нее десяток чистых листков, приложил их осторожно к ране и, плотно обмотав платком, натуго перевязал мелко дрожавшее колено Лыски.

— Мани на себя, чтоб пошла! — крикнул он Ване. Отойдя на шаг, Ваня протянул Лыске свежий початок. Лошадь, осторожно переступая, двинулась за угощением.

— Видал? — торжествовал Володя. — Из такого коня толк будет… Я ему еще лубок из дощечек сделаю, дадим ему усиленное питание — тогда и увидишь: почище твоего Соколика станет! Зачисляй меня с ним в твою кавалерию, Ванька!.. И объявляю тебе, Иван, что с этой минуты он тебе больше уже не Лыска. Забудь!

— А как же его записать велишь? Володя посмотрел на Ваню, потом на коня:

— Пиши — Орлик!

Тетка Мария Семеновна шумно и гневно выразила свое удивление, когда к ней во двор вслед за груженным кукурузой полуфурком, который тащила лошадь, по невежеству теткиному еще именуемая ею Филькой, заковыляла, тыча губами в груду початков на повозке, худоребрая, хромая коняга с перевязанной коленкой.

— Хлопцы, куда же вы глядите оба! Чужая худоба приблудилась, кукурузу мою поганит, а они глядят себе! Небось половину сожрала… Геть отсюда! Кыш, холера!

И она замахнулась на Лыску хворостиной. Но тут перед ней очутился Володя.

— Здравствуйте, тетечка Марусечка… — начал он, и Ваня подивился, откуда у Володи взялся этот неизъяснимо ласковый голосок. — Мама вам кланяется, от Вали тоже привет. Велели узнать, как вы живете и как здоровьичко ваше.

— Какое тут может быть здоровье! Перемогаюсь кое-как. Покоя минуты нет. Вот послала Ваньку за початками, сам напросился. А гляди… Да что же вы смотрите?! Гоните вы ее, за ради бога, со двора, пока не все сожрала! Геть отсюда!.. Ой, Ванька, кончусь я когда-нибудь совсем через тебя…

— Тетечка, тетечка, вы ее расстраивайтесь, — заговорил опять Володя, невозмутимо глядя прямо в малиновое, потное лицо бушевавшей тетки. — Вы погодите серчать. Вы лучше принимайте коня. Это же мы вам привели. Насовсем.

— Да на кой шут мне одер такой нужен?! Где вы его взяли? Приблудный, что ли?

Володя принялся терпеливо объяснять:

— Нет, тетя, вы послушайте… Там коней и всю скотину эвакуируют. Еще ничего такого нет пока, но на всякий случай. А которые остаются, тех населению раздают, чтоб не пропадали. И совсем задаром дают. А мы увидели и думаем: «Надо нашей тетечке хозяйство добавить. Женщина она добрая».

Ваня тут издал какой-то странный звук, словно собирался прочистить нос, но Володя показал ему за своей спиной кулак и продолжал:

— И ведь главное, тетечка, совсем задаром и даже без расписки. А вам в хозяйстве все же прибавление.

Тетка, недоверчиво прислушиваясь, подошла поближе к лошади и придирчиво оглядела ее:

— Что же вы такую захудалую-то выбрали? Не могли для родной тетки постараться? У нее вот и нога не годится. Подобрали падаль…

— Не нравится — ваше дело! — решительно отрезал Володя. — Слышал, Иван? «Падаль»!.. Давай, Ваня, коня со двора, пусть другие люди забирают, которые понимают… Мы, тетя, и так еле отбились, пока сюда коня вели. Пристают все: дай и дай им коня… Нет, главное, Иван, слышал? «Падаль»! Была бы падаль, так и не назвали бы так, как ее зовут… Идеи, Орлик! Пристрою тебя к добрым людям — коленку тебе подлечат, так уже не Орлик будешь, а полный Орел… Пошли, Иван!

И Володя потянул коня к воротам.

— А ну, геть, отойди от коня, не хватайся за чужое добро! — заторопилась тетка. Она была в замешательстве, и ей было уже жаль отказываться от дарового коня. — Раз привели во двор, так уж тут я сама буду дело решать — кому лошадь оставить: себе или соседям. Чем только я кормить-то его стану?

— Вы насчет этого, тетя, не беспокойтесь. Это уж мы с Ваней позаботимся для вас… Верно, Иван?

— Что ж, не поможем разве? — подтвердил Ваня. — О том не думайте, тетя Маруся. Вова даже книжки обещал достать по уходу за конями. У нас дело пойдет по последним данным науки.

— Знаю я вашу науку! — проворчала тетка, но уже по-хозяйски выдернула репей татарника из свалявшейся гривы коня и похлопала его по худой, костлявой спине. — Орлик? Ну, нехай будет Орлик…

Так сама тетя Маруся утвердила за Лыской новое имя. А приятели наши укрепились в своем решении вместе отправиться к партизанам в Старокрымские леса, как только окрепнут их боевые копи — Соколик и Орлик.

Но для осуществления этого превосходного плана нужно было еще немало потрудиться. Во-первых, коней надо было усиленно кормить. Во-вторых, следовало как можно скорее вылечить раненую ногу Лыски-Орлика. Кроме того, необходимо было запастись продуктами на дорогу и добыть хоть какую-нибудь сбрую — о седлах мечтать уж не приходилось.

Так как друзья решили с самого начала поставить дело на научную основу, то Володя прежде всего решил разыскать нужную для этого дела литературу по коневодству. Библиотеки в городе были закрыты, но после долгих поисков Володя раздобыл где-то старую, пропахшую подвальной затхлостью и мышами толстую книгу, изданную, как было указано на обложке, в 1892 году — лет почти за сорок до появления на свет Володи. Называлась эта книга внушительно и роскошно: «Заводовая книга чистокровных и скаковых лошадей в России». У мальчиков не было сомнения, что книга эта может быть чрезвычайно полезной при перевоспитании на новый боевой лад Фильки-Соколика и Лыски-Орлика.

Правда, ничего практически нужного для своих коней мальчики не почерпнули. Но зато теперь окружающие стали замечать, что в разговоре между Ваней и Володей, который почти ежедневно наведывался в Старый Карантин, стали густо звучать специально коневодческие словечки — рысистость, подуздок, шенкеля, аллюр — и названия вроде: першерон, жмудка, орловец, ахалтекинец, брабант… Точно определить по этой книге породу Орлика и Соколика не удалось, хотя Володя утверждал, что его Орлик, несомненно, потомок чистокровных орловцев с благородной примесью араба, а Соколик — тот, скорее всего, донец с уклоном в першерона. Приятели чуть было даже не повздорили из-за этого, так как по-Ваниному выходило, что Соколик его — чистопородный ахалтекинец.

Тем не менее оба приятеля усердно добывали фураж, собирая у пристани клочья сена, свозя на двор тетки Маруси кукурузные объедки, картофельные очистки. Они доставали и резали солому, сами обваривали ее кипятком, присыпали полову, отруби. Не подозревавшая об их хитрых планах тетка Маруся не могла нахвалиться мальчиками.

И действительно, лошади заметно подобрели, а раненая нога у Орлика перестала гноиться и начала подживать. И когда Володя поочередно с Ваней выводил Орлика из сарая на прогулку по двору, то конь уже осторожно ступал на больную ногу.

— Погоди, он у меня скоро заскачет! — говаривал Володя. — Недаром я его Орликом сразу назвал. Порода орловская во всем видна. Да с такими конями нас, Иван, в Старокрымском лесу примут знаешь как? Еще спасибо скажут. Будь спокоен.

В душе-то своей Володя был не очень спокоен. Тяжело было думать о том, что придется оставлять мать и Валентину в такие трудные, опасные дни. Да и неизвестно еще было, как обернется дело, когда они прискачут с Ваней на своих добрых конях в Старокрымские леса. Примут ли их партизаны? Не отправят ли домой с позором?

Володе частенько вспоминался один пренеприятный случай, который произошел с ним и Ваней Гриценко несколько лет назад. Они ловили тогда бычков в запретной зоне близ Старой крепости. И в Керчи, и в Камыш-Буруне, и в Старом Карантине все хорошо знали, что купаться и рыбачить в районе крепости запрещено. Но так заманчивы были рвы, башни и старые стены старой турецкой крепости, о которой среди черноморских мальчишек ходило столько легенд!.. И они с Ваней пошли ловить бычков туда, куда ходить не полагалось. А кончилось дело тем, что обоих забрал патруль. Мальчиков привели на пограничную береговую заставу, которая, как оказалось, и находилась в Старой крепости. И командир сказал, что обоих как штрафников пошлют на трое суток чистить картошку. Правда, в конце концов все обошлось хорошо. Моряки-пограничники посмеялись над «штрафниками», угостили их пирожками и отпустили домой. Но на прощание, когда Володя, уже осмелев, попросил показать ему пушки, командир строго сказал:

«Никаких тут пушек нет! Запомни. И вообще мой совет тебе: никому о сегодняшнем чрезвычайном происшествии не рассказывай. Ты пионер?.. Ну и отлично! Значит, должен уметь хранить военную тайну. А теперь — марш домой!.. «

Чего доброго, я в Старокрымских лесах его и Ваню встретят командой: «Марш домой!»

И, чистя самодельной скребницей Орлика, Володя заглядывал в добрые, таившие какую-то ласковую и усталую печаль глаза коня:

— Ух ты, Орлик мой, конь ты, лошадь!.. Эх, и поскачем мы с тобой! А потом — шашки к бою, в атаку — марш! Как Чапаев!.. И погоним вон фашистов из Крыма! Тпру, Орлик! Стой, стой, не толкайся… Потерпи, Орлик, уже скоро…

В потайном уголке сарая ничего не подозревавшего Ивана Захаровича Гриценко были припрятаны переметные сумы, ловко скроенные из старой мешковины умелыми руками Володи. Они были набиты сухарями, и в каждой имелось еще по небольшому кулечку с гречкой.

Все было готово для ухода в Старокрымские леса к партизанам. И надо было спешить: сводки с фронта с каждым днем становились тревожнее. Фашисты рвались в глубь Крыма. Они приближались к Симферополю. Опасно было откладывать отъезд хотя бы на один день. И Володя примчался в Старый Карантин, чтобы твердо договориться с Ваней об уходе к партизанам на другую же ночь.

Но Ваня встретил его на этот раз чем-то странно озабоченный. Трудно было представить себе, что это тот самый уравновешенный, неспешный и обычно легко уступавший приятелю Ваня, с которым вчера еще Володя договаривался о последних приготовлениях к побегу. Когда Володя сделал ему в комнате знак, чтобы вместе выйти во. двор и поговорить возле сарая, Ваня нехотя поднялся, как-то необычно пожал плечами и только потом двинулся за товарищем. Во дворе между друзьями произошел разговор, который совершенно ошеломил Володю.

— Ты слышал? — начал Володя, когда они подошли к сараю. — Уже у Симферополя бой…

— Ну, слыхал, — негромко откликнулся Ваня.

— Значит, ждать больше нечего. Завтра же ночью давай уходить: у нас ведь все с тобой готово. Кони выдержат. А я прощусь утром с мамой и Валентиной — конечно, ничего не скажу, только записку им оставлю на столе, чтобы после не беспокоились. Ночевать буду у тети Маруси. А ты в полночь подойдешь — я лошадей выведу. Ну, а дальше, как мы договаривались…

— Ничего из этого не выйдет, — тихо проговорил Ваня.

— Что? Как это не выйдет?

— Не выйдет.

— Добрый день, здравствуйте! Видели его? Ты что?

— Ничего у нас с тобой не получится, — повторил Ваня тихо и раздельно.

— Да ты что? Раздумал? Или больной? Как это по получится, когда все готово — в кони и продукты!

— Не поеду я, Вова, — совсем уже твердо, хотя по-прежнему тихо сказал Ваня. — Да и тебе не советую.

— Ты что же? От слова своего отступаешься? Договаривались, готовились, а ты?.. Это знаешь как называется? Главное, еще крутит! Брось, Иван! Я же вижу — перетрусил мальчик… Так прямо и говори.

Ваня взглянул на него:

— Я говорю то, что есть. Не поеду я. Не могу.

— Все время мог, а сейчас вдруг занемог! Эх ты, друг-товарищ! Где же ты раньше был? Зря я с тобой все это затеял. Только время потерял. Давно бы уже там был без тебя. « — Володя чуть не плакал от обиды и огорчения. — Ведь это как назвать стоит? Я прямо даже не знаю… Говори прямо: струсил, да?

— Если хочешь, можешь считать, что струсил, — сказал Ваня, и его спокойствие совсем сразило Володю.

— Нет, Ваня, ты все-таки подумай… Может, поедем все-таки, Ваня?

— Не могу я, Вова.

— Да что это за «не могу» такое у тебя вдруг выскочило?

— Выскочило.

— Так скажи толком.

— Не могу.

— Заладил! Чего не можешь?

— Сказать не могу.

— Тьфу тогда на тебя и на твое «не могу!» — закричал в отчаянии Володя и, сжав кулаки, подошел почти вплотную к Ване. — Трус ты — вот кто! Трус! Молчишь?

Ваня отвернулся и молчал.

— Ну и молчи! И запомни мое слово, последнее: я еще день обожду, а ты решай. Может, твое «не могу» из тебя выскочит. Тогда я видно будет, кто ты: Соколик сам или стал клячей, хуже старого Фильки.

Володе очень хотелось сказать своему товарищу что-нибудь еще более обидное и хлесткое. Он привык к тому, что Ваня обычно уступал, признавая его главарем. Но было сегодня в Ване нечто такое, что заставило вспыльчивого и обычно резкого на слово Володю замолчать. Он только посмотрел еще раз внимательно на Ваню Гриценко и внутренне подивился странной, почти таинственной перемене, которая произошла со вчерашнего дня в товарище.

Володя вдруг почувствовал, что Ваня стал за один день как будто намного старше его. И то новое, уверенное, суровое, еще непонятное Володе, но почему-то ставшее доступным Ване, сегодня уже не собьешь никакими настояниями, не сломишь самыми колкими обидами.

Между друзьями пролегла какая-то тайна, известная лишь Ване, но пока еще для Володи неведомая.

Володя должен был признаться себе, что на этот раз Ваня чем-то взял верх над ним. И он примирительно сказал:

— Ладно, Ваня. Я поехал домой, но ты все-таки подумай как следует.

Но в душе он понимал, что Ваня уже подумал и решения своего на этот раз не переменит. Однако что же заставляло Ваню, обычно уступчивого и охотно подчинявшегося Володе, обрести внезапно такую твердость?

Мучимый этой загадкой, Володя вернулся к вечеру в затемненную, притихшую, словно замершую под черным крылом Митридата Керчь.

Глава IV Тайна дяди Гриценко

Шли дни. Однажды после обеда возле дома, где жили Дубинины, остановилась грузовая машина, крытая поверх кузова брезентом. Из кабины высунулся и тяжело спрыгнул на мокрую мостовую дядя Гриценко. Володя, услышав шум подъехавшей машины, выглянул в форточку:

— Дядя Ваня приехал! Мама, Валя, к нам дядя Ваня приехал!

Дядя Гриценко торопливо прошел с Евдокией Тимофеевной в дом, на ходу поздоровавшись со всеми.

— Ну как ты, кума, решаешь? — заговорил он, отмахнувшись рукой от стула, поданного Володей. — Эвакуироваться будешь или тут останешься? Дело ведь такое, что, пожалуй, и у нас незваные гости будут. А я Никифору обещал, в случав чего, вам подсобить.

Евдокия Тимофеевна поглядела на Володю, на Валю, окинула взглядом комнату, сказала неуверенно:

— Прямо, Иван Захарович, голова кругом. И так решаю и эдак, а никак в одно мысли не сведу. Ехать, если, так тоже ведь: пролив-то бомбят… А оставаться — как оно еще будет?

— Ну, так вот, — сказал Гриценко, — я говорить много не горазд. Только так: вам оставаться в городе — тоже конец. Узнают, что Никифор партийный, партизанил тут, — жизни вам не дадут. Подавайтесь-ка лучше вы до меня, в Старый Карантин. Там вам поспокойней будет, да и Нюше с вами веселее, а то лежит все, совсем заболела.

— А Ваня там останется? — спросил Володя.

— Да там, конечно, где ж ему быть… — начал было дядя Гриценко, но почему-то замолк, пожевав губами, и другим уже тоном добавил: — А может, и не совсем там, но это уж видать будет.

И Володе показалось, что дядя Гриценко что-то скрывает от него.

— Ну вот и решайте, — сказал Иван Захарович, — а мне еще на базу съездить надо, в Рыбаксоюз. Коли решите, так зараз же собирайтесь, вещички там какие сложите… и дожидайтесь. Я завтра, а то послезавтра еще раз в городе буду да и вас захвачу.

Пока дядя Гриценко договаривался с матерью, Володя выскользнул незаметно на улицу. У ворот стоял грузовик. Шофер дремал в кабине. Володя осторожно поставил ногу на тугую толстую шину в прямоугольных наростах, схватился за край борта и заглянул в кузов, под брезент. В кузове лежали какие-то длинные, плоские ящики. Сквозь щели одного из них что-то поблескивало. Володя перелез через борт, отогнул брезент, сел на корточки возле ящика. «Э-э, — подумал он, — да там вроде как винтовочки! Вот так база Рыбаксоюза! Ай да рыбак дядька Гриценко!»

Открытие так увлекло его, что он не слышал, как из дому вышел Гриценко, только почувствовал, что качнулась машина, услышал, как хлопнула дверца кабины. Сейчас же взвыл стартер, включенный шофером. Под кузовом стрельнуло два раза, потом зафырчало, и машина прянула вперед, разом взяв большую скорость. Володя от неожиданности даже повалился на спину: отвороченный брезент накрыл его, и он долго барахтался в нем, не будучи в силах выбраться. Когда он поднялся, машина катила по направлению к восточной окраине города. Грузовик шел так быстро, что соскочить с него на ходу было уже невозможно, а стучать в кабину и просить, чтобы машину остановили, Володя не мог: попало бы ему от дяди Гриценко за самовольство. Надо было ждать ближайшей остановки, чтобы незаметно соскочить.

Но грузовик катил и катил без остановки. Высунувшись еще раз из-под брезента, Володя увидел, что они едут по дороге к Старому Карантину. Значит, схитрил дядя Гриценко; ни на какую базу Рыбаксоюза не надо было ему ехать. Просто он не хотел задерживаться и допускать в машину кого-нибудь. Хитрит что-то старый. Да и про Ваню как-то вкривь объяснил.

Грузовик ходко катил по шоссе. Володя притулился на одном из ящиков, укрывшись брезентом.

Минут через двадцать машина остановилась. Мотор перестал работать. Грузовик качнулся, опять хлопнула дверца кабины с правой стороны, где сидел дядя Гриценко. Володя осторожно высунулся из-под брезента и увидел, что грузовик стоит возле входа в каменоломни. Он сразу узнал это место я вышку над главным стволом, где ходила обычно клеть подъемника.

Но то, что разглядел Володя сегодня, не походило на когда-либо виденное тут. У клети, которая только что поднялась из недр и была довольно хорошо видна под навесом, царило небывалое оживление. Подъезжали брички, возы, машины, телеги. С них непрерывно снимали какие-то ящики, бочки, сундуки. Володя увидел, как с одного из подкативших грузовиков стащили такие же плоские, длинные ящики, как тот, на котором он сидел. Потом подъехала телега, с которое сняли чугунные котлы, чаны, кастрюли. Какой-то человек тащил в одной руке свернутый ковер, а в другой — туго завязанный круглый узел, из которого торчал гриф балалайки.

Володя решил, что жители Старого Карантина прячут от бомбежек свое имущество в подземных укрытиях.

— Емелин! — услышал Володя голос дяди Гриценко. — Пойди до Жученкова, доложись, что мы прибыли с добром, — пускай народ высылает принимать. А я тут побуду, только сверну в сторонку.

Машину снова качнуло, хлопнула дверца с левой стороны. Как только шофер отошел, Володя спрыгнул на землю. Дядя Гриценко обернулся и только руками развел:

— Тю! Стой! То ты иль не ты? Откуда ты выскочил? Самолетом, что ли? Вот не пойму…

— То уж моя военная тайна, — отвечал Володя. — Дядя Ваня, а что это тут грузят?

— А ну, геть отсюда! — рассердился дядя Гриценко. — Ему мало, что зайцем приехал, так еще все знать надо. Ходи отсюда живо!

Кто-то позвал Ивана Захаровича, и он, махнув рукой и прошипев Володе «Кышь отсюда, чтобы тебя видать не было», — побежал под навес. В это время из-под земли поднялась на поверхность клеть, и из нее вышел Ваня Гриценко. Он снял кепку с головы, обил ею с колен пыль известняка и появился во дворе каменоломен.

— Ваня, гляди сюда, — тихонько позвав его Володя, — Не видишь, что ли? Я это.

Увидев Володю, с которым он не встречался со дня их размолвки, Ваня кинулся было к нему, но на полпути остановился и двинулся дальше степенной в независимой походкой.

— Здорово, Вова-корова!

— Здорово, Ванька-встанька!

— Ты чего это тут? Тебя кто пустил?

— А я не спрашивался, меня дядя Ваня сам на машине привез.

— Ой, и скажешь же ты!..

— Сам спроси, раз не веришь. Я с ним на грузовой — на винтовках сидел. Что?

Ваня посмотрел на него очень сердито:

— Ну, и все равно ты ничего не знаешь, и нечего тебе знать. Выкатывайся отсюда!

— Это с какой же радости я выкатываться буду? Я к тебе в гости приехал.

— В гости домой ходят, а сюда тебя никто не звал.

— Да чего ты, Ванька, жабры топыришь, как барабулька? Говори уж, я ж и так все видел. Тут, наверное, подземный склад военный будет, да?

— Ну, считай, что склад, раз ты все видишь. Они подошли к воротам шахтного двора. У входа их окликнул часовой — парень в комбинезоне, с винтовкой на ремне.

— Это со мной! — крикнул ему в ответ Ваня, — Батя из города захватил.

Володе было очень обидно, что Ваня так пренебрежительно кивнул в его сторону. Подумаешь — «со мной»! Но пришлось смириться, потому что часовой внимательно оглядел его и сказал Ване:

— Ты зря тут лишнего народа не води у меня, а то, гляди, и самого не пропущу в другой раз.

Когда они отошли от каменоломен, Володя загородил дорогу Ване:

— Слушай, Ваня, ты мне друг или кто? Говори все. Не скажешь?.. Ну и не надо. Только имей в виду, ты мне больше не товарищ с этого дня. Настоящий человек, если друг, то уж все доверяет. Ты мое слово знаешь. Я тоже все-таки пионер. А уж лишнего болтать не имею привычке. Помнишь, сколько про ту надпись в шурфе не говорили?.. Скажешь или нет? Ну?

— Да что пристал! Зря серчаешь, — бормотал Ваня. — Не могу я тебе про то сказать. Я бате зарок давал, под честное пионерское.

— Так это — кому не говорить? Кому-нибудь! А я что? Кто-нибудь тебе или товарищ? Не хочешь, просить не буду.

— А ты никому не скажешь?

— Что я, правил не знаю?

— Ни словечка? — Да ни звука!

— Под честное пионерское, говоришь?

— Под честное пионерское!

— Ну, гляди, Вовка! Если скажешь где, живой не будешь, так и знай.

Володя уже дрожал от нетерпения.

— Ну, так я тебе скажу тогда, — шепотом произнес Ваня, озираясь во все стороны. — Ты меня, Вова, видишь, возможно, последние разы. Наши в каменоломни уходят. И меня берут. Зачислили! — подчеркнул он гордо.

И Ваня рассказал, что уже несколько дней идет тайная подготовка к переходу партизанского отряда в подземные каменоломни. Если немцы придут в Старый Карантин, партизаны скроются под землю и будут оттуда вести борьбу с фашистами. Туда, в каменоломни, уйдет и дядя Гриценко, записавшийся в партизанский отряд. А тетя Нюша, мать Вани, останется с Дубиниными в поселке.

Попутная машина в город должна была идти вечером. Было уже темно, когда дядя Гриценко, усталый, весь в известковой пыли, пришел к себе домой. Вова ожидал его на крыльце. Он схватил его обеими руками за рукав куртки и зашептал в самое ухо:

— Дядя Ваня, постой минутку… мне надо с тобой поговорить.

— Ну, заходи в хату, там поговорим. Что ж тут, на холоду-то да в потемках…

— Там не годится. Мне надо с глазу на глаз.

— Эге, понял я тебя, — добродушно сказал дядя Гриценко и, присев на ступени крыльца, стал сворачивать цигарку. — Это ты насчет того, чтобы дома тебе не попало от матери? Ладно, добре. Возьму грех на себя, скажу — завез.

— Да нет, дядя Вана… Совсем не про то.

Володя огляделся. В поселке сгущалась темнота. Кое-где в окнах появились огни, но сейчас же невидимые руки опускали черные шторы.

Поселок затемнялся.

— Дядя Ваня… — зашептал Володя, — дядя Ваня, я все знаю… Я знаю, к чему вы тут готовитесь… Дядя Ваня, ты должен мне помочь. Дядя Ваня, ты ведь сам обещал папе, что позаботишься обо мне. Вот и выполняй! Имей в виду: я тоже хочу быть в вашем партизанском отряде.

Бедный дядя Гриценко даже отшатнулся и разом встал с крыльца, замахав обеими руками на Володю.

— Що? — переспросил он, озираясь и, как всегда от волнения, начиная говорить с украинским произношением. — Який такий партизанский отряд? — Он опять махнул на Володю. — Да ты що! Ты с чего взял? Вот еще сообразил! Выдумки какие…

— Никакие не выдумки. Бросьте, дядя! Я все знаю. Немцы уже близко, вы уходите туда, вниз. И я хочу с вами, со всеми вместе. Я от тебя не отстану, дядя Ваня, все равно. А если не возьмут меня в отряд, сам приду. Я ведь многие ходы там у вас знаю. Помнишь, мы с Ваней лазили, а ты меня еще вытягивал оттуда? Мы еще там вашу с папиной расписку на камне отыскали. Помнишь, мы тебя просили рассказать потом, как вы там с папой были в девятнадцатом году?

Трудно было говорить с дядей Гриценко: он больше отмалчивался, а если и отвечал, то крайне односложно.

— Ну, были там, — проговорил он, — воевали. А что в того? Не мы одни были. Народ…

— Ну и я хочу там, где народ. Люди воюют, а я что же — смотреть только должен? Нет уж, спасибо вам! Дядя Ваня, ну дядечка Ванечка, будь же человеком! Раз в жизни прошу — помоги!

— Да цыц ты, перестань ты болтать про отряд! Чтоб я слова такого не слышал! Узнал — забудь. Ясно?

— Ясно, я же понимаю, раз военная тайна.

— Именно, что тайна, а ты шумишь! И откуда только ты все вызнал, чертенок! А-а-а! Стой! Стой! Погоди! Понял я… Это тебе Ванька сказал. Ну, ладно же, будет ему от меня за то!

Дядя Гриценко затянулся, прикрывая раздувшийся огонек ладонью, затем аккуратно потушил цигарку, притоптав на земле.

— Ну, добре, Вовка, поговорю насчет тебя с командиром. Может, так и вернее будет, чтобы тебе с нами уходить. Пошли пока в хату, повечеряем, а то машина в город пойдет. Пора тебе до дому.

Когда Володя, наспех поев, уже собирался уходить из домика Гриценко, хлопнула дверь, и из темноты двора вошел в горницу, щуря блестящие черные глаза, огромный, необыкновенно красивый и на диво хорошо сложенный человек в сапогах, короткой куртке, перехваченной поясом, и фуражке, сбитой на затылок. Он был так высок, что, входя, наклонился, чтобы не зацепиться головой за притолоку. Блеснули чистые белые зубы, когда он заговорил:

— Вечер добрый, Иван Захарович! Не помешаю?.. Здравствуйте, хозяюшка! Как здоровьичко?.. Лучше?

— Присаживайтесь, милости прошу, Александр Федорович, — сказал дядя Гриценко, подставляя гостю крашеную табуретку. — Может, покушаете с нами?

Гость, широко шагнув, легко кинул под себя табурет и сел:

— Нет, спасибо, ел недавно, да и некогда. Я на полминуты. Завтра опять тебе в город придется съездить. Там по распоряжению товарища Андрея… Понятно?.. — Он взглянул многозначительно на Гриценко. — Звонили, что орехов и стручков обещают. Понятно?.. Чей хлопец? — спросил он, кивнув в сторону Володи.

— Да с городу родственник, племяш вроде. Кореши они у меня с Ванькой моим. Дубинина Никифора — может, слышали? — сын.

— А-а… знаю. На флот который ушел, — протянул гость и посмотрел на Володю, как показалось тому, внимательно и одобряюще.

— Пристал, чтобы тоже его к нам взяли, — искоса поглядывая на гостя, проворчал дядя Гриценко. — Ну до того пристал, прямо как татарник к собачьему хвосту, — не отцепишь!

Гость кинул быстрый, настороженный взгляд на Володю:

— А откуда знает? Ведь из Керчи сам?

— Да с машиной сегодня увязался, шутенок, — смущенно пробормотал дядя Гриценко. — Оплошка моя. А уж тут разве скроешь от него? У него глаза приметливые, это ужас просто! Подо все подбираются. Все у него на заметку идет.

— Мал уж больно, — проговорил высокий. — Так-то парень, вижу, ничего, да мал.

— Где ж я мал?! — Володя сразу взвился на скамейке. — Это я только ростом так задержался, а мне уж в августе месяце на пятнадцатый год перешло.

— Да ты на цыпки-то не становись, — сказал дядя Гриценко, заглядывая под стол на ноги Володи. — И так ты парень собой видный, что говорить.

Гость рассмеялся хорошо и раскатисто. Так блеснули его белые зубы, такую славную возню учинили смоляные искорки в глазах гостя, под тесно сведенными прямыми бровями, что даже Володе самому сразу стало весело.

— Ну, доброй ночи вам, — промолвил гость, вставая. Он потянулся, хруст пошел по его большому и сильному телу. Ударил фуражкой о ладонь, с размаху надел ее на голову, попрощался и в дверях вдруг совсем по-мальчишески, озорно подмигнул Володе: — Ладно, поглядим. Мать-то отпустит?

И, наклонившись, не дожидаясь ответа, распахнул дверь, шагнул в черный провал ночи.

— Дядя, это кто был? — спросил Володя.

— Эх ты, не разобрался! — сказал Ваня, все время смирно сидевший поодаль. — А тоже говорит, я все знаю…

— Ну ты, цыц! — пригрозил ему отец. — Болтать больно стал! — Он помолчал, посмотрел на Володю, потом покачал головой: — Да ладно уж, скрывать тут нечего. — И он сказал с солдатским уважением: — То сам командир был наш Зябрев Александр Федорович!

Вернувшись в город, Володя наутро пошел проститься с Юлией Львовной и Светланой.

— Здравствуй! Мама дома? — спросил он у Светланы, входя в темную кухоньку учительской квартиры.

— Дома я, дома! — раздалось откуда-то из-под потолка, и Володя, взглянув наверх, увидел Юлию Львовну: она стояла на лесенке, прислоненной к стене. Володя, еще не приглядевшись со света, не заметил ее. — Электричество вот чиню, — объяснила Юлия Львовна сверху. — После той бомбы все у нас разладилось. Отовсюду дует, двери не закрываются. И вот опять с пробками что-то… Полчаса уже бьюсь.

— Юлия Львовна, вы оттуда слезайте, — предложил Володя, — я вам это в два счета…

— А умеешь? Мне помнится, ты больше занимался обратным: пережигал пробки, оставлял всех в темноте.

— Это когда еще я неученый был совсем.

— Ну, действуй, ученый, — сказала Юлия Львовна и легко спустилась с лесенки.

Володя мигом взлетел на верхнюю ступеньку. Пристроился удобнее. Пощупал пробки в предохранителе, вытащил из кармана, где у него хранилась всякая техническая мелочь, тоненькую проволоку, навертел на карандаше «жука». И вмиг вспыхнула, мигнула разок и засияла лампочка в коридоре, осветились комнаты, где до этого было темно — из-за фанеры, вставленной в окна вместо выбитых стекол. Медленно налились огнем спиральки на электрической плитке, и Володя так величественно сошел с лесенки, словно был оратором, спускавшимся с трибуны, либо статуей, сошедшей с пьедестала.

— Вот и весь разговор!

— Смотри, какой ты мастер, Дубинин! — похвалила Юлия Львовна. — Мастер — золотые руки.

— Ну, пустяк дело-то, — поскромничал Володя.

— Ну, как тебе сказать… Все-таки это еще одно лишнее доказательство, что учение — это свет, и даже электрический, а неучение — тьма, и во всей квартире, — пошутила Юлия Львовна. — Правда, Светлана?

— Я это тоже умею, — Светлана обидчиво повела плечом, — только ты мне никогда не даешь доделать.

— Да я что-то не верю в твои технические таланты.

Володя, гордый тем, что его технический талант был по достоинству оценен, уже привинчивал оторванный шпингалет на окне. Потом он подстрогал ножом порог, и дверь стала закрываться, как прежде. Он законопатил щель в другом окне, исправил поломанный табурет, нашел какие-то неполадки в отлично действовавшей плитке и вообще развил такую бурную деятельность, что Юлия Львовна вежливо взяла у него из рук электрическую плитку и сказала:

— Ну, захлопотался совсем! Спасибо тебе, Дубинин.

А Володя все откладывал разговор, ради которого он, собственно, и пришел сегодня к учительнице. Он топтался у стола, оглядывая потолок с треснувшей и кое-где отвалившейся после бомбежки штукатуркой, искал, чем бы еще можно было заняться тут. Ему хотелось оставить здесь добрый след…

Светлана заметила его замешательство:

— Что ты сегодня, Володя, такой?

— А что, какой? Самый обыкновенный.

— Ну брось, пожалуйста, я же вижу. Володя спросил тихо:

— Света, а вы с мамой никуда не уезжаете?

— А куда ж нам ехать? На Тамань, говорят, уже опасно: пролив бомбят. Вчера шаланду с эвакуированными утопили. Нет, мы уж тут как-нибудь с мамой…

— А я с нашими сегодня в Старый Карантин перебираюсь, к дяде Гриценко, — с трудом, очень виноватым тоном сообщил Володя. — А потом я сам, может быть, должен буду уехать… к бабушке…

— Значит, все-таки эвакуируешься? — спросила Светлана так, как будто у нее отнялся голос. Но тут же, с легким превосходством, закинув голову, подчеркивая нарочно, что она ростом выше Володи, взглянула на него как бы сверху. — А сколько разговоров было! Ну и эвакуируйся, пожалуйста… только не надо было разные громкие слова говорить: «Я тут! до конца! что бы ни было!.. «

— Светлана, Светлана, — вмешалась в разговор Юлия Львовна, — что за тон? Кто дал тебе право так разговаривать? Конечно, им надо эвакуироваться. Если сюда придут фашисты, они же узнают, что Володин папа коммунист, в прошлом красный партизан, сейчас во флоте. Надо думать, что говоришь.

— Я думаю! — закричала Светлана. — Я думаю, что говорю! А вот он не думал, когда говорил раньше… Пускай, пускай… пускай уезжает!

И Светлана вдруг отвернулась, зажав свою маленькую, обмотанную толстой косой голову в сгиб остренького локтя, и уткнулась в кухонную стенку.

Никогда еще Володя не видел председательницу штаба отряда в таком состоянии. Он беспомощно поглядывал то на Юлию Львовну, то на вздрагивающий Светланин затылок со светлым, золотистым пушком под разобранными надвое косами. Эх, если бы знала Светлана, куда он собирается «эвакуироваться», к какой бабушке он едет!.. До чего же ему хотелось сейчас сказать ей про каменоломни, про партизан, про все, что он узнал вчера! Но говорить об этом он не имел права никому, ни за что!..

— Перестань, Светлана, перестань сейчас же! — Юлия Львовна подошла к дочке и обняла ее. — Что ты за плакса стала в последнее время! И нечего тут реветь. Ну, чего ты? Можешь мне объяснить? Что ты так расстроилась, дурашка?

Светлана молчала, вытирая глаза тыльной стороной руки. Она и сама не могла бы объяснить, что ее так расстроило; просто ей стало вдруг страшно за всех и за себя и сделалось обидно, что Володя Дубинин, всегда такой храбрый, ничего не боявшийся Володя Дубинин, которого она считала способным на настоящий подвиг, вдруг, как самый обыкновенный мальчик, похожий на сотни других, послушно уезжает с мамой подальше от опасности. Но, конечно, мать права: Дубининым надо уехать отсюда.

Она успокоилась, поправила косы, повернулась к Володе и увидела, что он неловко держит в руках что-то обернутое газетной бумагой.

— Что это у тебя? — полюбопытствовала она, моргая длинными, слипшимися от слез ресницами.

Володя быстро развернул сверток, скомкал бумагу и, поискав, куда бросить ее, засунул к себе в карман. На ладони у него оказался прелестный маленький грот из морских ракушек и камешков. Вход в гротик был закрыт вырезанной из плотной золотой бумаги решетчатой дверцей. Сквозь нее проглядывала укромная, крохотная пещерка.

— Это Пушкинский грот называется, — пояснял Володя, — я в Артеке сам его сделал. С натуры. Там такой есть грот, называется грот Пушкина.

— Неужели сам сделал?.. Смотри, мама, вот прелесть-то!

Володя поставил гротик на стол, а сам отошел чуточку в сторону.

— Это я вам, — сказал он вдруг почему-то очень грубым голосом, — на память вам. Вот… Там внутри лампочка зажигается. Надо только в штепсель вставить.

И, вытянув издалека руку, не приближаясь к гроту, чтобы показать, что он уже ему больше не принадлежит, Володя вставил вилку провода в штепсель. Внутри грота вспыхнул красный свет.

— Чудо какая славная вещица! — заметила Юлия Львовна. — Ах, Дубинин, бить тебя надо, да некому! Как бы ты мог учиться, первым бы отличником был…

— Юлия Львовна, я в последнее время как будто…

— Я ничего не говорю, Володя, но ты бы мог еще лучше успевать.

— Юлия Львовна, как война кончится, я вам тогда докажу.

— Ну ладно, подожду, Володя. А гротик этот мы со Светланой возьмем пока что на хранение. Ведь ты столько потрудился тут.

— Нет, нет! Не на хранение, а совсем. Это вам на память от меня.

— Ну спасибо тебе, Дубинин… Светлана, что же ты не благодаришь?

— Спасибо, Володя, — проговорила рассеянно Светлана. — А я сейчас подумала: ведь совсем недавно ты приходил прощаться, когда в Артек уезжал. Помнишь? После «Аленького цветочка»? Неужели это недавно было? И спектакль, и Первое мая… Кажется, как будто уж сто лет с тех пор прошло…

И Володя тоже подумал, как далеко ушли в прошлое Артек, яркие ракеты над морем, безмятежные лагерные дни.

— Ну, мне идти пора, — сказал он. — До свиданья, Юлия Львовна, счастливо вам оставаться. И тебе, Светлана, тоже…

Неловко, не глядя, он сунул руку Светлане.

Юлия Львовна подозвала его в себе:

— Подойди сюда… Вот так. Будь здоров! Ты все-таки себя побереги немножко. Думай о матери. Да и меня иногда вспоминай. А кое-когда заглядывав в учебник, чтобы не отстать. Помнишь, как… да нет, ты этого помнить не можешь. Так на старых детских книжках был» написано: «Бойтесь, дети, лени, как дурной привычки, и читайте в сутки вы хоть по страничке». Ну, ты хоть по полстранички повторяй. Хорошо? Ну, смотри, а то получишь у меня после войны «плохо»! — Она сделала попытку улыбнуться. — И дай-ка я тебя, Дубинин, поцелую.

Володя неуклюже качнулся вперед, и учительница, взяв длинными пальцами за виски буйную головушку своего питомца, крепко поцеловала его в лоб, а потом легонько толкнула ладонью также в лоб, как бы дав направление — в дорогу…

Володя, откашливая что-то царапавшее у него в горле, выбежал из квартиры учительницы. Юлия Львовна, прислушиваясь к его удалявшимся быстрым шагам, сказала Светлане:

— Нет, очень хорошо, что его укроют подальше. Если они придут, такому тут несдобровать. Ах, отчаянная голова! Сколько у меня с ним хлопот было, а вот люблю его, галчонка большеглазого.

— И совсем он уже не так похож на галчонка, мама, — впервые заступилась за Володю Светлана.

— Ну, извини. Сами же вы прозвали Дубинина за его глаза Вовчик-птенчик…

А Володя шел по Приморскому бульвару: ему хотелось в последний раз посмотреть на море с родного берега. День стоял пасмурный, холодный. Берег Тамани был скрыт мглою. На бульваре валялись осколки разбитых вазонов. Большой каменный лев над балюстрадой был почти обезглавлен. Осколком бомбы у него снесло добрую половину морды. В глубине деревянной раковины для оркестра сбились перевернутые мокрые скамьи.

Володя спустился к самой воде. Казалось, что море узнает его: небольшие волны прыгали навстречу, стараясь лизнуть соленым языком Володю в лицо, подползали к его ногам, ластились. Совсем как Бобик…

И Володя, вздохнув, вспомнил про своего верного песика. Несколько дней назад Бобик увязался на берегу за военными моряками, и они сманили собаку к себе на сторожевой катер.

Побыв немного наедине с морем, Володя пошел в город. Он прошел еще раз мимо того места, где сидел птицелов Кирилюк, прошагал по всей улице Ленина, дошел до угла Крестьянской, поднялся по знакомой лестнице купеческого сына Константинова, постоял на Пироговской, у обезображенного здания, где была раньше школа, и отправился домой: надо было собираться.

Глава V Прощай, белый свет!

Большая грузовая машина неслась по шоссе из Керчи в Старый Карантин. В кабине рядом с водителем сидел Володя и, гордый доверием, которое ему было оказано, по знаку шофера то и дело брался за медный шпенек на щитке и тянул на себя, давая «подсос» мотору. А в кузове поверх груза, тщательно накрытого брезентом, среди узлов, сундуков и всякого домашнего добра, сидели Евдокия Тимофеевна, Валя и дядя Гриценко.

— Нет, Дуся, ты решайся, — говорил дядя Гриценко. — Вовку, в случае чего, я с собой заберу в каменоломни. Я уж с командиром отряда нашего толковал. Разрешает. Он Никифора знает. И Ванька мой там тоже будет заодно. А я уж за ними обоими пригляжу. Ты не сомневайся на этот счет.

— Да ведь Вовочка-то у нас еще глупый, — сокрушалась Евдокия Тимофеевна. — Как он там один будет? И какая от него польза вам?

— Насчет пользы нам — это разговор потом уж пойдет. На сегодняшний день не о том речь. О нем самом забочусь. Как такого наверху оставлять, если немцы придут? Ты что, характера его не раскусила? Мало тебе с ним хлопот было в мирное время?

— Так-то оно все так… Да как-то боязно… Как же он там без меня?

— Ты сама без него тут держись, а за него не бойся.

— Ох, страшно мне, Иван Захарович, боязно мне все-таки!

— Тут за малого тебе еще страшнее будет. А так без него дурной час переживете и Нюше моей дом сберечь поможете. Ей одной не справиться. Хворая она у нас… Да к тому же, в положении она: к весне прибавления ожидаем. Где ж тут! И под землю ее брать нельзя: не сдюжит здоровьем. А то бы я вас всех вниз позабирал…

В первых числах ноября в домике дяди Гриценко, где теперь жили Дубинины, дрогнули стекла, звякнула посуда. Тяжелые удары, глухие и как будто вязкие, донеслись со стороны Камыш-Буруна.

Дядя Гриценко вернулся к ночи из каменоломен бледный, озабоченный. Он долго выковыривал из ушей известковые крошки. Потом тихо подозвал к себе Ваню и Володю:

— Ну, хлопцы, будьте наизготовке. Немец к Камыш-Буруну подходит, не сегодня-завтра вниз подаемся. Так чтоб все было у вас в полной исправности. Чтоб как будет приказ, так раз — и там. И никуда без моего на то разрешения не отлучаться.

Володя и Ваня, которых сейчас еще не пускали в каменоломни, целые дни проводили на шахтном дворе, помогая взрослым: выгружали продовольствие, ящики с патронами, мешки с мукой, тащили в клеть матрацы, подкатывали бочки. Мальчикам нравилось, что дело обставляется так хозяйственно. Чего только не спускали под землю через боковые штольни! Чьи-то сундуки, баян в чехле, одеяла, связанные кипами, шкафы… Но больше всего, конечно, ребята были довольны, когда, отогнав их подальше от главного ствола, шахтеры-камнерезы опускали вниз какие-то тяжелые, тщательно прикрытые брезентом или плащ-палатками предметы, в которых разве только совсем ничего не смыслящий в военном деле человек не угадал бы пулеметов.

Иногда из недр каменоломен поднимался наверх Зябрев. Мальчики, еще издали узнавая его большую и ладную фигуру, бросались навстречу, и командир на ходу подмигивал им своим веселым черным глазом из-под круто взлетавшей длинной брови:

— Гей, пионеры! Действуете?

— Товарищ командир, — тихонько спрашивал у него Володя, — мы скоро вниз полезем?

— Не лезь поперед батьки в пекло, — отшучивался командир. — Еще насидимся внизу, и наверх попросишься.

— Ни за что в жизни не попрошусь!

— Ну и глупо сделаешь. Я лично там всю жизнь сидеть не собираюсь.

И командир шел к маленькой зеленой «эмке», издали крича шоферу:

— Емелин, давай в город скатаем! В горком меня забрось, к товарищу Сироте.

С моря стали наползать холодные, плотные, как мокрый войлок, туманы. Они заплывали в долины, скрывали окрестные возвышенности, и казалось, что пространство, оставшееся для жизни, с каждым днем становилось все теснее, все уже. За туманом немолчно грохотали орудия. Звуки войны становились все явственнее, приближались…

Шестого ноября дядя Гриценко, уходя утром в каменоломни, вынул из нижнего ящика комода свернутый красный флаг и велел Ване влезть на крышу.

— Вовка, ты ему тоже подсоби. Прилаживайте, ребята, покрепче. Завтра праздник. Нехай люди видят… Да повыше, хлопцы, чтобы издали горело! Чтобы помнили, как поселок наш кличут: Краснопартизанский! С того самого девятнадцатого года. И во веки веков!

Володя и Ваня подняли над черепичной крышей домика шест с флагом. Сверху хорошо был виден весь поселок, и мальчики заметили, как там и здесь над крышами Старого Карантина стали появляться красные праздничные флаги. Море дышало тяжким туманом, словно за крутыми берегами закипало какое-то варево. Стена тумана, поднимавшаяся за Камыш-Буруном, закрывала все окрестности, но за этой стеной слышались выстрелы, орудийные залпы, доносилось татаканье пулемета, сухой стук автоматов. Иногда что-то со свистом проносилось над головой по направлению к городу, и вскоре оттуда немедленно перекатывался над всей округой бухающий удар.

А над белыми домиками Старого Карантина ветер трепал яркие алые флаги, и люди негромко, но многозначительно и с доброй надеждой в голосе поздравляли друг друга:

— Флаги-то играют…

— С наступающим праздником!..

— Эх, не так, думалось, праздник встречать будем! Ведь двадцать четвертая годовщина…

— Немчура проклятый! Навязался на нас, погубил нашу мирную жизнь!

— А флажки-то, глянь, развеваются…

— Которые потрусливее, те без флагов сидят, схоронились за ставенками.

— Да много ли таких? Раз-два и обчелся. Я сейчас шел по поселку, так везде флаги колыхают.

К вечеру два разведчика отряда, Важенин и Шустов, вернулись из Камыш-Буруна. У входа главного ствола каменоломен их встретил стоявший тут на посту с винтовкой Гриценко.

— Что нового-хорошего принесли, разведчики?

— Нового немного, хорошего еще меньше, — отвечал Важенин.

— Немцев у Камыш-Буруна не видать?

— И видать и слыхать, — мрачно бросил разведчик.

— В Эльтигене уже. Наши там заслон сделали. Задержали немного, — объяснял пожилой разведчик Шустов. — Они, вишь, на Керчь рвутся. Объявили уже, нахвастались, что к завтрашнему дню там будут. Дескать, хох, к годовщине Октябрьской революции германская армия заняла город Керчь, один из крупнейших промышленных центров Крыма… И тому подобное. Видели мы их листовки. Знаем. Ну, наши-то им этого пирога к празднику и куснуть не дадут. Только у них тут, в этом месте, скопление сил большое, да автоматы у каждого.

— И танков хватает, — заметил Важенин.

— Командир здесь? — спросил у Гриценко Шустов.

— Вниз ушел, в штаб.

Оба разведчика двинулись к стволу шахты, где ходила клеть.

… Тишина была в затемненном поселке, только со стороны Камыш-Буруна, откуда прежде, бывало, глухо доносился мягкий рокот прибоя, слышались выстрелы и раскаты взрывов.

И вдруг на темной улице, недалеко от входа на шахтный двор, внятно раздалось:

— Говорит Москва!

И у последнего громкоговорителя, еще не снятого со столба, в темноте собрались жители поселка. Хлопали калитки, двери: люди выбегали из домов. Володя и Ваня также бросились туда.

Гул взрывов, пушечной пальбы и частых винтовочных выстрелов со стороны моря и Камыш-Буруна нарастал. Люди прикладывали ладони к ушам трубкой, чтобы лучше было слышать передачу из Москвы. Когда раздавался какой-нибудь уж слишком громкий взрыв поблизости, досадливо отмахивались. И в холодный ветреный мрак военной ночи, сквозь треск и грохот близкого боя, вошли из дальней дали несшиеся слова октябрьской Москвы:

»… продвигаясь в глубь нашей страны, немецкая армия отдаляется от своего немецкого тыла, вынуждена орудовать во враждебной среде, вынуждена создавать новый тыл в чужой стране, разрушаемой к тому же нашими партизанами, что в корне дезорганизует снабжение немецкой армии, заставляет ее бояться своего тыла и убивает в ней веру в прочность своего положения…»

И люди, стоявшие в темноте у столба под рупором, в эти минуты, казалось, не слышали зловещего грохота приближавшегося боя, не слышали свиста проносившихся невдалеке снарядов… Они внимали только словам Москвы да слышали еще биение своих разгоряченных сердец, заново согретых великой надеждой.

Москва замолчала. Шорох необозримого пространства потек из невидимого в темноте рупора. Уже стали расходиться люди, но опять что-то звонко щелкнуло в громкоговорителе, и женский голос, такой громкий, что чувствовалось — это говорится где-то рядом, — медленно и печально сообщил:

«Внимание! Говорит районный радиоузел. Всем, всем! Граждане, через пять минут мы временно оставляем поселок Камыш-Бурун. На этом узел свою работу заканчивает до освобождения от захватчиков. Смерть немецким оккупантам!»

Щелкнул рупор. Из него, казалось, расползалась мертвая, черная пустота. Она закралась во многие сердца, и даже у самых смелых в эту минуту похолодело в груди. И захотелось людям скорее к свету, к теплу огня и прочной человеческой дружбе, чтобы ощутить рядом со своим плечом крепкое плечо верного боевого товарища и не чувствовать себя потерянным в этом мрачном, опустевшем мире, в который уже входили свирепые обидчики.

У входа в каменоломни, где чуть-чуть мерцал прикрытый сверху широкой ладонью командира карманный фонарик, партизаны обступили Зябрева. Пролезли туда и Ваня с Володей. Мальчики услышали чистый и звучный голос командира:

— Сейчас вернулась наша разведка — Шустов и Важенин. Враг у Камыш-Буруна. Назначаю на завтра уход вниз. Сообщить немедленно всем, кто размещен или живет в поселке. У всех ходов поставить усиленные караулы. Завтра на рассвете, в семь ноль-ноль, взорвать вход в главный ствол. Товарищу Жученкову обеспечить согласно указаниям…

— Уже обеспечено, — раздался в темноте деловито-мрачный голос Жученкова.

— Еще раз повторяю: проверить, кто из личного состава еще наверху. Всем приказываю на рассвете перейти в каменоломни. И с того часу ни одного человека на поверхность не выпускать без моего разрешения. Всем ясно? Есть вопросы?

Володя, по-школьному подняв руку, тянулся к командиру:

— Разрешите?

— Кто это тут? — Командир наклонился и осветил фонариком лицо зажмурившегося Володи. — А-а, пионер, что скажешь?

— Разрешите нам сейчас пойти с Ваней?

— Кто же вам запрещает, вы ж пока еще на поверхности. Вот спустимся, тогда уж кончено дело, шабаш: сиди и не высовывайся.

— Товарищ командир, мы вот что хотели… Мы там в поселке склад один приметили. Там раньше часовой стоял, а теперь никого нет. Мы полезли туда посмотреть, а там гранаты лежат. Надо их захватить сюда, а то они фашисту достанутся.

— Хо, ты глазастый! Не зря про тебя Гриценко говорил. А то верно гранаты? Глаза-то у тебя не больно велики со страху? Может, там баклажаны или веретена лежат?

— Да нет же, самые настоящие гранаты, «ЭФ—1». Что я, не знаю! Вот спросите Ваню.

— Ну, раз сам Ваня подтверждает — все! — усмехнулся в темноте командир. — Против такого авторитета я, конечно, уже пас! Вы дорогу сможете показать?

— Ну конечно же! Мы бы сами притащили, да тяжелые больно.

— Нет уж, сами-то не надо. Сейчас я направлю с вами людей, только вы живенько управляйтесь. Чтоб одна нога здесь, другая — там. А заодно, хлопцы, вы там передайте в поселке, чтобы наши все к рассвету сюда подтягивались. У дяди Гриценко список есть, а Ваня, как местный житель, адреса найдет. Ну, марш!

— Пошли, местный житель, — съязвил Володя.

Последнюю ночь спал Володя на поверхности земли, в домике Гриценко.

Несколько раз ночью мать подходила к его постели, на которой он спал рядом с Ваней, поправляла одеяло на мальчиках, зажимала кулаком себе рот, чтобы не застонать, не заплакать от томившей ее тревоги. А когда в пазах синих бумажных штор затемнения еле засквозили первые проблески рассвета, дядя Гриценко уже сполз со своей койки, затопал босыми ногами по хате, поднял шторы, пуская в комнату холодную, стылую муть начинавшегося утра. Потом он растолкал крепко спавших мальчиков:

— Давай, хлопцы, пора!

Мальчики, позевывая, одевались. Дрожь пробирала их со сна. Евдокия Тимофеевна и Валя уже растопили плиту, грели чай. Тетя Нюша оставалась в кровати: она совсем занемогла в последние дни. Мальчики умылись во дворе под рукомойником студеной водой, разом согнавшей дремоту, вернулись в дом, сели за стол. Евдокия Тимофеевна не отходила от сына, а тетя Нюша тихо говорила с постели:

— Пей, Вовочка… когда еще теперь тебя угощать придется. Кушай, родной… Ванечка, бери, бери содовые пышки, насыпай в мешочек, не для кого нам теперь беречь-то… Ох, детки, детки…

Мальчики, сосредоточенно сопя, жевали холодные лепешки, оставшиеся с вечера, и прихлебывали горячий чай, разлитый в блюдечки.

За окном туман начинал отползать, небо тронуло розовым. И опять, все громче с каждой минутой, заработала близкая машина войны.

— Кончай, хлопцы, чаи гонять! Люди ждут. Надо приказ исполнять.

— Как же ты там, Вовочка, будешь? И представить себе не могу, — приговаривала Евдокия Тимофеевна.

— Да не беспокойся ты, пожалуйста, за меня, мама, хватит тебе уж! Ты вот лучше, мама, себя тут побереги да запомни, что тебе дядя Ваня вчера наказывал. Ты как будешь говорить, если кто про меня спрашивать станет?

— Да помню я, помню, Вовочка… Скажу: «Володя к бабушке уехал».

— Вот помни: к бабушке. Смотри не проговорись. Это ведь военный секрет, тайна, понимаешь?

— Да понимаю я, Вовочка, — покорно, сдерживая слезы, отвечала мать. — Ах, Вовочка, Вовочка! Ты хоть себя там веди поосторожнее, не рискуй зря.

— И ты, Валентина, смотри никому не сболтни, куда я ушел. Тоже должна понимать.

— Ладно, не учи, пожалуйста! Загордился уж совсем. Дядя Гриценко отозвал Володю в сторону:

— Что это у тебя с сестренкой разговор все какой-то нескладный получается? А между прочим, она тебе старшая сестра. И девушка во всех смыслах на деле-то покрепче вашего брата будет.

— Это в каком смысле? — обиделся Володя.

— А в таком, что зря языком не болтает налево-направо. Знает про себя и молчит.

— А про что ей молчать?

— Про то. Про то, чего вам и знать не полагается.

Володя, ничего не понимая, посмотрел на Ивана Захаровича. Но он знал, что много у дяди Гриценко не выпытаешь.

— А разве она тоже? — спросил он вполголоса.

— А ты как полагаешь? — проворчал Иван Захарович. — Дивчина-то она — вам с Ванькой поучиться. Комсомол! И ей с нами бы хотелось — а нет, остается. Потому что долг свой знает, порядок понимает. Не то что Ванька — сразу тебе бухнул.

— Дядя Ваня, — встрепенулся Володя, — а у нее что же — тоже, значит, задание?

— Какое такое задание? Что значит — задание? Что за слова такие! — рассердился дядя Гриценко. — Ты знай про себя и молчи. Лучше посуди, кто тут с тетей Нюшей да с мамой твоей наверху останется. Надо же за мамками нашими присмотреть.

Но Володя видел, что дядя Ваня опять что-то скрывает от него.

— Она тоже, значит… — тихо проговорил он. — Да, дядя?

— А ты как полагал?

— Ай да Валендра! — протянул пораженный Володя.

— То-то вот и оно, — заключил дядя Гриценко.

Валя, собирая вещи отбывавших, вышла в сени, чтобы взять мешок из ларя. Володя юркнул за ней. В сенях было темно, но мальчик слышал, как стукнула крышка ларя, и чувствовал, что сестра рядом.

— Валентина, — начал он шепотом, — ты, может быть, на меня обиделась за что-нибудь, что я не так сказал?.. Брось! Я же тебя уважаю, в общем. Это так только, по привычке. — Он осторожно сжал в темноте ее прежде такую мягкую, а сейчас погрубевшую, обветренную руку. — Это что у тебя, Валя, руки какие стали?

— Цыпки у меня пошли, стирать много приходилось в последнее время. Мы ведь в госпитале помогали, — объяснила Валя, не убирая руки.

Володя обеими руками крепко стиснул ладонь сестры. Он очень уважал сейчас эту сестрину руку, обветренную, заботливую, в цыпках.

— Валя, — проговорил он тихо, — давай тут простимся. Не люблю я, когда при всех… Начнут обниматься да глазами моргать… А ты на меня не злись.

— Эх, Володька, Володька! Всю жизнь мы с тобой ругаемся, а как тебя нет дома, так я места не нахожу. А уж мама… Ты, Володя, там поосторожнее все-таки, прошу тебя.

— Ладно! — сказал Володя. — Ты за мамой тут лучше гляди. Если начнет обо мне чересчур беспокоиться, ты ее успокаивай, мысли от меня отвлекай.

— Да, отвлечешь! Глупый ты еще, Вовка!

— Ну, ты все-таки старайся.

— Хорошо. Постараюсь.

Обнялись в темноте. Володя неловко ткнулся в шею и подбородок рослой сестре, а она крепко обхватила его за плечи и расцеловала в обе щеки. Потом Володя, немножко посопев во тьме, осторожно спросил:

— Валя, а тебе тут тоже задание дали?

И почувствовал, что сестра сразу отодвинулась от него.

— Ну, лишнее болтать не время! Пойдем, Володя, собираться надо.

… Потом дядя Гриценко велел всем присесть, как перед дальней дорогой. И все тихо сидели: кто на скамейке, кто на койке, кто на табуретке, а тетя Нюша — на кровати. И все глядели прямо перед собой. Осеннее утро, ясное, прихваченное первым морозцем, освещало побледневшие лица обеих матерей и Валентины…

У входа в каменоломни часовой, пропустив дядю Гриценко и мальчиков, заговорил с ними:

— Ну, хлопцы, всех недостающих собрали? Вы что, последние, что ли, пришли? — Он заглянул в список, который держал в руках, — Нет, еще двух не хватает. Вон спешат…

Две девушки с небольшими узелками в руках бежала к каменоломням.

Часовой остановил их:

— Стойте, голубки, стойте, девушки! Не спешите так, отметиться сперва требуется.

— Что ж ты — память сегодня заспал, что ли? — осадила часового смуглая высокая девушка с задорными и смелыми глазами. — Вчера за ручку — здравствуйте-прощайте, а сегодня и признавать не хочешь? Пропусти, бюрократ!

— Не пущу, — сказал часовой, хотя и покраснел немилосердно. — Раз приказ дан проверить, так и проверю, хоть личности ваши мне и знакомые. Как фамилия?

— Ты слыхала, Нинка, что-либо подобное? — возмутилась смуглянка, оборачиваясь к подруге, полной светловолосой девушке лет шестнадцати.

— Ну что ты с ним связываешься, — сказала та. — Отметься, и все… Вы посмотрите там в списке. Я — Ковалева Нина. А это Шульгина Надя.

— Нехай сама скажет, — упрямился часовой. — Я с чужих слов не принимаю.

— Тьфу ты, в самом деле, убиться! — разозлилась уже не на шутку Надя Шульгина. — Я сразу вижу: бюрократ. Ну, погоди, только попадись мне там, внизу! Я тебя живым в камень вгоню!

— Будете оскорблять, — вовсе не пропущу.

— Видала ты, Нинка?.. Ну ладно, отмечай: Шульгина Надежда Захаровна. Вон, в конце написано. Поставили вас тут, чересчур грамотных!

Часовой отметил девушек в списке и пропустил их, а потом оглянулся на мальчиков и многозначительно кивнул: дескать, меня не собьешь.

Девушки прошли к навесу, где была клеть. Полненькая, светловолосая оглянулась, схватила вдруг порывисто за руку подругу:

— Ох, Надя, до чего ж все-таки страшно вниз уходить! И день сегодня, смотри, какой ясный… И ведь праздник… А нам с тобой в подземелье лезть…

— Ладно тебе уж!.. Полезай в кузов, раз груздем назвалась.

Решительно отведя плечом подругу в сторону, Надя шагнула в металлическую клеть, поднявшуюся из шахты.

— Идем, Нинка! Брось — перед смертью не надышишься.

Полненькая впрыгнула в клеть, прижалась к рослой подруге, обвела большими печальными глазами небо:

— Эх, прощай, солнышко ясное, прощай, белый свет!.. И клеть провалилась в шахту.

— Ну, хлопцы, залазьте и вы в середку, — сказал часовой. — Теперь полный сбор, в аккурат. Приказано никого больше ни туда, ни сюда не выпускать… А немец-то, слышь, как разоряется? Совсем вроде рядом, будто он за тем домом. Вот садит… Ну, давай, не задерживай!

Мальчики подошли к краю шахты. Перед ними был черный, казавшийся бездонным колодец. Оттуда, из невидимых недр каменоломен, шел какой-то особый, подземный запах, доносились приглушенные, еле различимые стуки. Володя заглянул еще раз вниз, и внезапно ему стало не по себе. Он оглянулся. День разгорался свежий, приправленный первым морозцем, радующим дыхание и кожу. Небо было ясным, розовым. Скоро должно было взойти солнце.

Правда, где-то совсем рядом уже громко били пулеметы, дымок и гарь нес с собой поднимавшийся утренний ветер. Но все-таки страшно было уходить в неведомый подземный мрак, отказываться и от чистого воздуха, и от солнца, и от неба.

Когда из колодца опять всплыла и остановилась перед мальчиками холодная, отпотевшая железная клеть, Володя вдруг почувствовал, что сейчас, ступив на ее пол, он сделает какой-то очень важный, все и, может быть, навсегда решающий шаг. Как много хорошего, светлого ушло из его жизни за последнее время! Где-то далеко позади остался Артек, звонкокрылые модели, простор, открытый с вершины Митридата, школьные товарищи, Светлана Смирнова… Теперь вот покидали его, оставаясь на поверхности, оборвавшееся детство, мать, Валя… А он должен был шагнуть в железную клеть и низвергнуться под землю, где на жутковатой глубине ждала его совсем иная жизнь.

Володя и Ваня оба разом ступили в клеть. Раздался свисток. Клеть дрогнула. Пол ее стал уходить из-под ног мальчиков, стремглав проваливаясь. Они схватились друг за друга.

Резкая граница света и тьмы пронеслась перед самыми их лицами. Мрак объял их. Дыхание глубин легким сквознячком заструилось навстречу снизу.

Через полчаса, когда на шахтном дворе уже не оставалось ни души, страшный взрыв грохнул у входа в главный ствол.

Высоко взлетели балки, доски, камни. Землю в этом месте вспучило и разворотило. Сдвинутые глыбы ее завалили ствол. Медленно осела известковая пыль.

Наверху теперь было безлюдно и тихо.

Земля поглотила отряд.

Глава VI Подземная крепость

Так Володя уехал к бабушке…

Когда клеть доставила мальчиков на глубину каменоломен, там еще горел электрический свет. Серовато-белесые, пористые, шероховатые стены из ракушечного известняка подпирали тяжелый, каменный, гладко отесанный свод, через который проходил ствол подъемника. Слева и справа видны были рельсы, которые терялись в сумраке пересекавшихся здесь подземных галерей. Партизаны откатывали вагонетки, груженные ящиками, тюками, узлами. Заканчивались последние приготовления перед окончательным переходом отряда на подземное положение. И, глядя на яркий свет электрических лампочек, на прочные, надежные стены подземелья, на деловито катившиеся вагонетки, Володя сразу успокоился и подумал, что ничего особенно страшного тут пока нет: «Прямо как в метро».

Мальчики несколько минут вертелись возле главного ствола, не зная, куда им приткнуться. Все были заняты делом, и никто не обращал на них внимания. Но вот из галереи, сгибаясь, чтобы не задеть головой проводов и деревянных креплений, быстрым шагом вышел командир:

— Давайте весь народ сюда! Быстро! Пока свет есть, а то каждую минуту выключить могут.

И со всех сторон стали собираться к подъемнику люди. Тут были пожилые шахтеры каменоломен, старокарантинские и камыш-бурунские рыбаки, рабочие железорудного комбината в своих синеватых спецовках, уже обмелившихся о стены подземелий. Среди партизан Володя заметил нескольких пожилых женщин и двух молоденьких девушек, которых встретил возле часового. Были тут также ребята: маленькая девочка лет четырех, державшаяся за руку мальчугана — на вид первоклассника. Подошли еще двое мальчиков, в одном из которых, постарше, Володя узнал Толю Ковалева, приятеля Вани Гриценко.

— Давайте, товарищи, проведем перекличку. — Командир вынул из кармана список. — Важенин Влас Иванович!

— Есть, — отозвался партизан, которого вчера Володя видел возвращавшимся из разведки.

— Гриценко Иван Захарович!

— Я! — браво, по-солдатски отвечал дядя Гриценко.

— Гриценко Иван Иванович!

— Ну, что ж ты? — прошептал Володя и подтолкнул Ваню, который от волнения, что его назвали Иваном Ивановичем, не мог собраться с мыслями. — Да вот он! — крикнул за него Володя.

— Ты что, сразу онемел? — спросил командир. — Ты привыкай к порядку. Вызвали — разом откликайся.

— Тут, — тихо пискнул Ваня.

— Ну, вот теперь слышу, что тут, — усмехнулся командир и продолжал перекличку. — Так… Дубинин Владимир Никифорович!

— Здесь! — оглушительно крикнул Володя.

— Сильно сказано. — Командир покачал головой и весело взглянул в сторону Володи. — Так… Ну, Жученков тут, Зябрев тоже налицо.

Перекличка продолжалась, и Володя все время вертел головой, стараясь разглядеть и запомнить откликавшихся партизан. Ваня, уже всех хорошо знавший, давал ему шепотом пояснения:

— Шульгин — это той Надьки отец, которая с часовым схватилась.

— Лазарев Семен Михайлович — налицо, — называл командир.

Ваня пояснял:

— Это начальник штаба, а до войны был всех каменоломен начальником, которые и в Аджи-Мушкае и тут. А Жученков — вон черный такой — это наших каменоломен начальник.

— Лазарева Акилина Яковлевна!

— Это начальника жена, тетя Киля. Ее все знают.

— Любкин Ефим Андреевич!

— Ох, отчаянный, веселый! Я с ним уже знакомый.

— Манто Яков Маркович!

— Это вон тот длинный. Он повар. Смешной! Увидишь.

Так Володя узнал почти всех людей, с которыми ему предстояло теперь жить под землей. Тут были целые семьи: Ковалевы, Шульгины, Емелины, Лазаревы. Многие не захотели расстаться со своими мужьями и отцами и предпочли суровую подземную жизнь, лишенную света и свежего воздуха, существованию на земле, захваченной врагом.

— Сейчас, — сказал командир, закончив перекличку, — все должны окончательно разместиться по указанию товарища Жученкова, как было намечено командованием отряда. Закрепленное за каждым место прошу не менять. Семейных тоже просил бы обосноваться там, где им отведено, и уж больше не кочевать. Иначе у нас тут будет табор. Понятно? И сейчас же прошу, товарищ Лазарев, выставить караулы во всех секторах, в первую очередь, на секторе «Волга», и поставить охрану у штаба. Вообще, товарищи, объявляю, что с этой минуты мы перешли на военное положение. Прошу помнить, что мы ушли сюда не укрываться, а воевать. Это, — он показал на землю, обвел пальцем помещение, — это фронт. Линия нашей обороны. Ну, вот и все. Вот еще Иван Захарович хочет сказать вам два слова.

От стены отделился коренастый, чрезмерно плечистый человек с крупной головой, которая как будто от тяжести ушла немного в плечи. Весь он словно был сразу, единым махом, вырублен из одного куска. На нем был светлый комбинезон под цвет ракушечника, и сам он, казалось, только что вышел из камня. Он сделал два медленных шага и стал. Глаза его были опущены. Когда он поднял их, Володя невольно обрадовался и удивился: такой спокойный, зоркий свет был в этом взгляде, оказавшемся неожиданно пронзительным, словно способным пробиться сквозь камень.

— Это Котло, комиссар, — сообщил Володе Ваня.

Комиссар сказал:

— Я очень коротко, товарищи. От нас всех ждут не слов, а дела. Нас тут около полусотни. Не так много, но и не так уж мало, если каждый будет помнить, что он советский человек, гражданин такой страны, какой еще никогда на свете не было. Нас ждут трудности. Подготовились мы, правда, хорошо. Все нам дали: и оружие и питание. Но экономия, конечно, прежде всего: сколько нам тут придется воевать, сейчас сказать трудно. Партия поручила нам, коммунистам, возглавить это партизанское подполье под землей, на которую вот-вот вступит враг. Что он несет на нашу землю, с чем он явился, вы знаете. Повторять не стану. Но покоя ему не будет на нашей земле. Мы, пока живы, отсюда не дадим ему покоя. Временно наши войска уходят из района Керчи, возможно, и из самого города. А мы остаемся. Мы остаемся, товарищи, тут. Командир уже сказал вам, и очень хорошо сказал, что мы сюда спустились не отсиживаться, а воевать. Это наша подземная крепость. Будем действовать отсюда. Тихой жизни не обещаю, но в победе нашей уверен. И верю твердо, верю в вас, дорогие вы люди… товарищи… верю, что каждый из вас — и старый и малый, и коммунисты и беспартийные товарищи, и комсомольцы и пионеры наши, — каждый все сделает для того, чтобы долг свой перед Родиной выполнить. И когда пробьет час, придет нам срок выйти наверх и увидеть снова там, наверху, над землей нашей, красный флаг, так люди поклонятся нам с добрым уважением, а народ скажет: «Вот это доподлинно советские люди живут в Старом Карантине. Недаром на них крепко надеялись». Так оправдаем же эту надежду!

Стоявший возле комиссара круглолицый и белобрысый Любкин закричал: «Ура!» — но комиссар квадратной своей ладонью закрыл ему рот:

— Ты, горластый… Нет, давайте уж «ура» про себя покричим. А то сверху оцепление мы сняли, — неизвестно, кто там наверху возле ствола шатается. Нам лишний шум ни к чему. И давайте, раз сердце того просит, тихо, без крика, скажем Родине нашей: «Ура!»

И полсотни людей, зажатых в подземных камнях — и пожилые, и совсем еще юные, и дети, — все вместе трижды тихо произнесли:

— Ура… Ура… Ура…

Володе показалось, будто сердце у него обмыло теплой волной.

Трижды мигнул свет. И трижды екнуло в груди у Володи, когда лишь на мгновение все вокруг становилось непроглядно черным. А как же будет, когда станция наверху перестанет работать и свет под землей совсем исчезнет?

— Товарищи, не задерживаться. Это нам дают сигнал со станции, — послышался сдержанный голос комиссара. — Фонари, карбидки готовы? Зажечь и немедленно всем расходиться по местам. Товарищ Жученков, Владимир Андреевич!.. У тебя все готово? Давай, пока ток есть, действуй! Засеки время. Даю тебе двадцать минут, чтобы люди до места дошли. Проверь все и рви… кончай.

Мальчики только успели войти в одну из подземных галерей, как свет потух.

И тьма, плотная, первозданная, бесконечная, как будто надавила на глаза чем-то плоским и черным и уже не отпускала больше. Володя в темноте схватился за рукав Ваниной куртки. Сперва он ничего не мог рассмотреть. Потом впереди закачался какой-то слабенький отблеск, глаза немного пообвыкли. Володя заметил где-то вдали свет, а по стенам и низкому своду штрека протянулись очень длинные перемещающиеся полосы совершенно черных теней. Они, как гигантские ножницы, сошлись и разомкнулись.

— Ну идем, что стал? — сказал Ваня. — Ты привыкай. Володя шагнул за Ваней и тут же набил шишку на лбу, стукнувшись о каменный выступ.

— Ты держись посередке, к стенке не жмись, — учил его более опытный Ваня. — Ну стой, я карбидку зажгу. Эх, не хотел зря газ тратить!

Они остановились. Ваня умело налаживал шахтерскую лампочку, которую он, оказывается, нес в руке, покачал насосиком, чиркнул спичкой. Из лампочки высунулся, как карандаш из вставочки, остренький штифтик пламени, который становился то длиннее, то короче, и освещал вокруг небольшое пространство: неровности тоннеля, низкий потолок из камня. Но дальше свет сразу терялся в темноте, уходил в нее, как вода в песок. Впереди все было теперь еще более черным, недоступным для взгляда.

Так они шли. Володя чувствовал, что галерея опускается вниз. Вскоре Ваня привел его в небольшую пещеру, вырубленную в стороне от одного из подземных коридоров, и посветил в уголок.

— Вот мы тут с тобой жить будем, — сказал он. — Давай сюда твои вещи.

Володя, глаза которого постепенно привыкли к полумраку, разглядел что-то вроде неуютной каменной лежанки, а на ней большой матрац-сенник. Над лежанкой в стене была вырублена небольшая ниша, в которую можно было вставить фонарь или лампу.

Потом Ваня повел приятеля по нешироким каменным ходам, чтобы показать ему подземную крепость. Оказалось, что в ней три этажа — так называемые горизонты. Под землей на месте выбранного известняка остались длинные коридоры — штреки. Они пересекались в разных направлениях, образовав лабиринт, тянувшийся на несколько километров. С земли сюда вели наклонные штольни и вертикальные колодцы — шурфы. Сейчас мальчики находились на втором горизонте, метрах в тридцати пяти под землей. Здесь был сектор «Москва». Ваня показал издали на часового, стоявшего возле каменной ниши, из которой светил фонарь. Тут же, возле часового, в каменных гнездах, укрылись два пулемета, дулами обращенные в разные стороны — вдоль галерей. За спиной часового высились четыре шкафа, сдвинутых в ряд по два. Посередине оставался проход, завешенный плащ-палаткой. То был вход в штаб. Оттуда, сверх завесы и из-под нее, сочился свет. Доносился звонкий голос командира. Был еще третий — нижний — горизонт, совсем глубоко, метрах в шестидесяти под землей. Там находился склад боеприпасов. Большинство партизан жили на втором горизонте.

Володя заметил провода, протянутые вдоль стен по полу каменных коридоров. Иногда где-то раздавались сиплые гудки. Ваня объяснил, что в подземной крепости установлена телефонная связь. Телефоны имеются на всех караульных постах — и в секторе «Волга», и в секторе «Киев», самом близком к поверхности и потому наиболее опасном, — и все они соединены со штабом. В сектор «Киев» мальчиков не пустили. Часовой велел повернуть им обратно.

— Ну, тогда пошли на камбуз, — предложил Ваня. — Может, нас дядя Яша Манто угостит чем-нибудь с новосельем…

Ваня уверенно шел впереди, освещая лампочкой путь. Володя еле поспевал за ним: он много лет не бывал в каменоломнях, а на такую глубину ему вообще не доводилось попадать. Он шел, невольно втягивая голову в плечи, и ему казалось все время, что он непременно стукнется обо что-нибудь макушкой: с каждой минутой ощущение чудовищной каменной толщи, нависшей над головой, становилось все сильнее.

В боковой галерее что-то шумно шевельнулось и неуверенно, хрипло промычало. Потом Володя услышал мерное хрумтенье жвачки.

— Ваня, это что там?

— Дяди Яшин зверинец! — весело откликнулся издали уже ушедший вперед Ваня. — У нас тут, брат, целый скотный двор имеется. Запаслись всем, будь спокоен!

Потянуло запахом сухого сена и навоза, таким мирным, домашним и странным в этой подземной опасной темноте.

Прошли еще метров сто, сделали поворот, и на Володю пахнуло кухонным чадом, запахом жареного мяса. Впереди забрезжил свет, донеслись женские голоса, стук посуды. Через минуту мальчики оказались в большом подземном помещении, на сводах которого плясали красные отсветы пламени, весело горевшего в очаге. Тетя Киля и девушки, которых Володя видел утром на шахтном дворе, хлопотали в углу за деревянным столом. Над плитой низко склонился необыкновенно длинный и громоздкий человек, с засученными рукавами, в белом колпаке и холщовом фартуке.

— Добрый день, дядя Яша, с праздником вас! — сказал Ваня и подтолкнул локтем Володю, словно предупредил его, что сейчас обязательно выйдет что-нибудь смешное.

— Надеюсь, что день, — это во-первых! Надеюсь, что добрый, — это во-вторых! — отвечал дядя Яша. — Лично я уже третьи сутки тут копчусь и не имею никакого понятия о дне и ночи… Ну, заходите, хлопчики, заходите! А кто это с тобой, Ваня? «Откуда ты, прекрасное дитя?»

Володя уже собрался было обидеться, но Ваня быстро заговорил:

— А это Дубинин Володя. Помните, дядя Яша, я вам говорил. Он электричество хорошо знает. Он вам сразу динамку наладит.

— О-о! — сказал дядя Яша, разгибаясь у плиты, и тут же схватился за голову, стукнувшись о потолок. — Так. Соприкоснулся… Отметим: восьмой раз и тем же местом. Я не знаю, неужели нельзя было вырубить помещение камбуза немного повыше либо взять себе, в крайнем случае, шеф-повара пониже? Абсолютное противоречие получается. И я отвечаю за это своей собственной головой. И зачем теперь динамо, когда у меня и так все время электрические искры из глаз сыплются… Но-но! Что там в углу за женский смех! Не обращайте на них внимания, мальчики. Скоро, хлопчики, обед — такой, какого вы никогда не имели на земле, а уж под землей — ручаюсь, не едали…

— Дядя Яша, а что сегодня на обед? — спросил Ваня.

— На первое суп пейзан а ля партизан. На второе — фрикасе на чистом овсе. А на третье — всем вам, пионерам, будут пампушки с колотушками. Могу по знакомству вторую порцию устроить.

— Ой, дядя Яша, скажете уж! — восторгался Ваня.

Володя тоже хохотал от души. Ему сразу понравился дядя Яша. Он встречал его и раньше. Якова Марковича Манто, шеф-повара из спецстоловой, спортсмена, гонщика, балагура, звали в Керчи «Яша с мотоциклом». У него был собственный мотоцикл, один из первых личных мотоциклов в городе, и дядя Яша все свободное время проводил в кожаном седле своего оглушительно чихавшего сизым дымом стального коня, на котором он казаковал взад и вперед по улицам Керчи. Конь у дяди Яши был капризный. И частенько бывало, что Яков Маркович должен был, обливаясь потом, сам тащить его под уздцы в гору, а ему помогали восхищенные мальчишки. Самые предприимчивые из них тут же незаметно ложились на седло животом и ехали за счет других, подпиравших машину со всех сторон, и все вместе они очень дружно мешали дяде Яше.

В первые же дни войны дядя Яша отдал себя и свой мотоцикл в распоряжение истребительного батальона. Зябрев, хорошо знавший Манто, предложил ему вступить в партизанский отряд. Жена и ребенок дяди Яши давно эвакуировались, и он с большой охотой принял предложение Зябрева. Он потребовал только одного условия: чтобы и машину его партизаны разрешили взять под землю. Он не мог допустить, чтоб его стального мустанга оседлали фашисты.

Мотоцикл с красным флажком стоял теперь за выходом из камбуза, в тупичке подземной галереи.

— Слушай, хлопчик, — сказал Володе дядя Яша, — это верно, что ты такой крупный спец по технике, физике, электричеству и психотерапии?

— А я даже не знаю, что это за психотерапия, — признался Володя.

— Отставим психотерапию, — сказал дядя Яша, осторожно повернув голову, — оставим себе физику и электричество. Ты имеешь понятие о лампочке и батарейках для карманного фонаря?

— Конечно, имею… Только у меня их сейчас пет.

— Значит, понятие ты имеешь, а фонаря у тебя нет? А я имею, понимаешь, хлопчик, мотоцикл. И на нем, как тебе известно, есть динамо. И вот я себе замыслил, что от этого мотоцикла ты мне тянешь провод. На конце ты берешь и делаешь патрон. Вкручиваешь в этот патрон лампочку. Лампочку эту мы вешаем в штабе. Я здесь запускаю мотор, динамо крутится, току ничего не остается делать, как бежать по проволоке. И в штабе вспыхивает свет. Что? Плохо, по-твоему? То-то! У дяди Яши голова не только для шишек… Полундра, горит! — закричал он и бросился к плите, откуда уже шел прогорклый чад. Дядя Яша принялся что-то быстро снимать с огня, ворча! — Вот имей дело с вами! Придут, начнут говорить так, что слова не вставишь, а потом отвечай за все дядя Яша. Акилина Яковлевна, суньте им по пончику, и чтоб я их больше тут не видел.

И вдруг гулко скрежещущий обвальный грохот потряс все подземелье. Плотная волна воздуха хлестнула мальчиков по коленям. Из очага выпыхнул огонь и дым. У Вани задуло лампочку. Все заволокло известковой пылью. Дядя Яша бросился прикрывать кастрюли. Девушки и тетя Киля с вопрошающим испугом поглядели на него. У мальчиков застряли во рту непрожеванные пончики.

— Давайте без психотерапии, — невозмутимо сказал дядя Яша. — Как говорится, лифт остановлен на ремонт. Жученков взорвал клеть. Все в порядке. Все наши дома!

Надо было устраиваться.

Мальчики расправили на своей лежанке сенник, постелили одеяла. Чтобы не пачкаться об известковые стены, над каменной кроватью прибили газеты. Их укрепили при помощи спичек, воткнутых в дырочки, которые пришлось специально пробуравливать в ракушечнике. Над головами пристроили цветную картинку «Морской бой» из журнала «Пионер». Вещи убрали в баульчики, а под подушкой своей Володя стопочкой сложил книжки, захваченные из дому.

К тому времени книг у него осталось немного. Почти все раздарил своим подшефным малышам во время тимуровских обходов. Сохранились только самые любимые книжки. Их он и захватил с собой под землю. Тусклый свет фонаря освещал благородный профиль Спартака на книжке Джованьоли с обмахрившимися углами и Чапаева, летящего на коне, в крылатой бурке, распластавшейся в воздухе, на обложке книги Фурманова. Были тут еще «Полтава» Пушкина, брошюрка о Чкалове, учебник синтаксиса, взятый из уважения к советам Юлии Львовны, и «Том Сойер». Последнюю книжку Володя сначала не собирался брать с собой, но потом вспомнил вдруг о приключениях Тома в пещере, где тот заблудился в подземном лабиринте. Кто знает… Может быть, понадобится эта книжка в каменоломнях для каких-нибудь справок. Мало ли что будет…

Отдельно была вложена в клеенчатую корку от старой общей тетради взятая с этажерки отца очень обтрепавшаяся книжечка, без обложки и названия. Начиналась она на первой странице словами, когда-то поразившими воображение Володи и навсегда запомнившимися: «Призрак бродит по Европе…»

Первый день прошел незаметно в хлопотах по устройству, в осмотре подземной крепости. Не будь Вани, Володя уже раза три заблудился бы непременно — так запутаны были расходившиеся во все стороны подземные ходы каменоломен.

Под землей было не то что душно, но все как-то стесняло грудь, — может быть, просто сознание того, что над головой миллионы пудов земли и узкое, мизерное пространство, по которому двигались люди, сдавлено со всех сторон камнем. Кое-где на стенах едва заметно поблескивали жилки сочившейся воды. Сырость была на всем — на стенах, на одежде, на одеялах. Все металлическое как бы отпотевало, делалось влажным. И в этих душноватых потемках, в сыром заточении предстояло жить не один день и не одну неделю, а возможно, и не один месяц…

И все же у Володи совсем не было того тягостного униженного состояния, которое он пережил в бомбоубежище, где сидел с матерью, со стариками и ребятами, прислушиваясь к судорогам почвы, вызванным падением фугасок. Там было покорное, беспомощное ожидание, а здесь Володя видел часовых возле подвешенных к потолку фонарей; пулеметы, которые, как два железных грифона, сторожили вход в штаб; тщательно укутанные ящики с патронами. Он слышал щелканье винтовочных затворов, которые смазывали партизаны. Он чувствовал сам: нет, это не убежище, это крепость, это грозная собранная сила, которая нарочно притаилась и ушла под камень, но готова постоять за себя и за тех, кто остался наверху во власти врага. И, несмотря на зябкую дрожь, пробиравшую его от непривычной сырости, Володя почувствовал строгую гордость, что и его приняли в семью этих сильных и дружных людей, на которых, как сказал комиссар, крепко надеется народ.

Увидев, что Ваня Гриценко успел уже где-то закоптиться и явно отлынивает от умывания, Володя усмотрел в этом беспорядок, недопустимый в военной обстановке.

— Ты что это, Иван, распускаешься? Койку свою не заправил… Ходишь чумазый, лохматый… А ну, приберись! Пионер должен быть всегда в порядке. Что на земле, что под землей. Разницы нет. Где твой галстук? Под подушкой разве ему место?

Сам он уже давно аккуратно повязал алую косынку и концы ее бережно спрятал под куртку, чтобы не замаралась в копоти, летевшей от факелов и фонарей. Еще раз поглядев на приятеля, он вдруг крепко взял его за плечо, посадил Ваню на каменную лежанку и стал своей расческой приводить в порядок его спутанные волосы. Ваня мотал головой, дергался, а Володя неумолимо приговаривал:

— Терпи, терпи, Иван! Приучайся к боевому порядку.

— Ой! Пусти, Володька, дерешь очень! И не командуй. Больно важничаешь! Командир какой нашелся!

— Кто командир, там видно будет. А пока терпи! В это время за спиной Володи блеснул свет фонаря, послышался знакомый голос Зябрева:

— Дельно, Дубинин! Молодцом! Действуй дальше так.

Командир поднял фонарь, осмотрел пещерку, прибранную лежанку, книги, сложенные аккуратной стопочкой, и остался доволен.

— И за порядок хвалю. Все на месте, как положено. Видно, что пионеры живут — в полном смысле этого слова. Таким можно дело доверить.

После ужина, получив от дяди Яши Манто добавочную порцию пончиков с повидлом, мальчики забрались к себе на лежанку и, гордясь возникшим теперь родством со славой их отцов, оба по очереди красным карандашом написали на стенке: «В. Дубинин. И. Гриценко. 7. XI 1941 г. «. Потом укрылись отсыревшими одеялами и потушили фонарь. Они лежали некоторое время молча, прислушиваясь. Тьма, какой никогда не бывает на земле даже в самую темную ночь при зашторенных окнах, подступила вплотную к их лежанке. Невесомая и в то же время непроницаемая, она навалилась на одеяло, она стояла в открытых глазах, как черная, непрозрачная вода. Где-то в верхних галереях перекликались голоса. Легкий гул слышался в отдаленных ходах подземелья. Потом и он затих. Тьма и тишина окружили ребят.

— А что там, на земле-то, сейчас? — шепотом спросил Володя.

— Может, бой идет, — отвечал Валя. — Разведчики завтра другим лазом пойдут, все вызнают.

Некоторое время они молчали в темноте. Хотелось спать.

— Ваня, давай мы попросимся тоже в разведку?

— Ну да, так тебя и пустят… — протянул Ваня, зевая.

— А ты скажи, что все ходы и лазы знаешь. Ты скажи, что мы с тобой тут уже лазили, когда еще маленькими были. Скажешь? А, Ваня?

Но Ваня, сморившийся за день, уже спал.

Проснулся Володя от света фонаря, который поднес к самому лицу спящих ребят дядя Гриценко.

— Хватит вам. Уже все повставали, вам дядя Манто каши не оставит. Ану, геть, продирай очи быстро!

Сверху доносился какой-то неровный, судорожно возникающий гул. На мгновение он пропадал. Затем слышался опять. Иногда со стены вдруг осыпалась струйка известковой пыли.

— Давай, лежебоки, пошевеливайся! — продолжал дядя Гриценко, сдергивая с мальчиков одеяла и ладонью сметая с лежанки осыпь ракушечника. — Вставайте, водичкой сполоснитесь. Задание для вас есть боевое…

Ребята мигом вскочили с лежанки.

— Дядя Ваня, а какое задание? — полюбопытствовал Володя, заправляя рубашку в брюки.

— Узнаешь на месте, какое задание.

— А от кого?

— Известное дело, от кого. От командования. Ты бы спрашивал поменьше.

Мальчики бросились в боковой штрек, где были прилажены к стенке рукомойники, наскоро плеснули в лицо водой, вытерлись одним полотенцем, дергая его концы в разные стороны. Через минуту они шли за Гриценко, который нес фонарь. Вскоре все очутились в помещении подземной кухни, где их приветствовал дядя Яша Манто, уже облаченный в белый фартук. Не поднимая головы в колпаке, чтобы не стукнуться о низкий свод, он с громом поставил перед мальчиками на стол два котелка с кашей и горячими консервами.

— Ну вот тебе помощники, Яков Маркович, — проговорил дядя Гриценко. — Прикомандированы к тебе, в твое распоряжение. Покорми да и ставь на место, к делу.

Мальчики быстро поели, получили по чашке горячего чаю и по куску хлеба с джемом, быстро справились и с этим, поблагодарили, вытерли рты и вскочили, ожидая боевых приказов.

— Ну как, хлопчики, — спросил дядя Яша, — укомплектовались? Или еще порцию дать?

Мальчики поблагодарили и отказались.

— На здоровьичко, — сказал дядя Яша. — А теперь получайте задание. Предупреждаю вас, хлопчики: задание боевое. Прошу слушать мою команду. Заключается она вот в чем. Что такое сухарь, прежде всего?

— Ну, хлеб сушеный, — отвечал Володя.

— Именно сушеный, но никак не мокрый. А мы имеем в соседнем штреке десять ящиков заготовленных сухарей, и вчера я обнаружил, что от этой проклятой сырости, которая мне въедается в кости, печенку и селезенку, сухари уже начинают киснуть, мокнуть и, более того, даже плесневеть. Так вот, их надо перебрать. Которые заплесневели — отложить отдельно. Которые еще сухие — убрать в другое место. Занятие это, конечно, не вполне интересное, но что делать, хлопчики! Воевать — это вообще малоинтересное занятие. И интереснее, конечно, жить наверху, чем тут, внизу. Однако мы с вами спустились сюда. Ну что, я должен вас агитировать, что ли? Вы же сами — сознательные хлопчики. Забирайте фонарь — и пошли.

И весь день пришлось Володе, Ване, а потом и присланным им на подмогу Толе Ковалеву, Жоре Емелину и Вове Лазареву перебирать сухари. Это было очень скучное и неприятное занятие. Часть сухарей размокла. На других появилась зеленоватая, с белым пушком плесень. В тусклом свете фонаря сухари были похожи на давно не чищенную, позеленевшую медяшку. Ребята молча сортировали сухари, откладывая в сторону хорошие, не тронутые еще подземной сыростью. Порченые выкладывали на железные противни для просушки на плите. Совсем размокшие бросали в приготовленные чистые ведра.

Иногда в штреке появлялась громогласная Надя Шульгина.

— Ну вы, воробьи! — зычно говорила она. Голос ее не мог приглушить даже камень, со всех сторон обступавший партизанскую кладовку. — Клюй поживее! Возитесь, прямо до убийства…

Полненькая и большеглазая подруга ее, Нина Ковалева, молча принимала противни, таскала ведра, приносила их порожними обратно. И только изредка просила:

— Вы бы, ребята, поаккуратнее. Толик, — показывала она братишке, — ну зачем же ты в хорошие сухари зелень такую бросаешь?

Мальчики работали молча. Иногда они прислушивались к тяжелому громыханию, которое доносилось сверху через сорокаметровую толщу камня. Им очень хотелось узнать, что там происходит сейчас, на земле.

Да и занятие, порученное им, казалось делом унизительным, не мужским, кухонным: в самом деле, стоило ли добиваться, чтобы тебя приняли в партизанский отряд, и уходить под землю, а потом сидеть вот так и мирно перебирать сухари? Наконец Володя не выдержал и, заявив, что он сейчас вернется, отправился на камбуз. Там тоже шла работа: женщины мыли посуду, скоблили столы, сушили на противнях отсыревшие сухари и галеты.

— Дядя Яша, — негромко начал Володя, подойдя к шеф-повару, — ну что же, долго мы так будем? Дайте какое-нибудь другое задание. Там, наверху, наверное, уже бой, а мы сухарики с места на место перекладываем.

Дядя Яша, сидевший на табуретке, взвился довольно быстро, но тут же замедлил свое выпрямление и с опаской поглядел на потолок.

— Мне странно слышать такие слова, — сказал он. — Я привык слышать, что пионер говорит: «Всегда готов!» И вместо этого я слышу, что пионер не желает выполнять боевое задание. Кушать он готов, а помочь людям, чтобы им было под землею что кушать, он не готов.

— Какое же это боевое задание, это можно и маленьким поручить, а я уж… да и Ваня…

— Ты слышал, есть такое выражение: боепитание? Имеешь представление? Конечно, большей частью это говорится о снарядах, патронах и тому подобном. Но надо заряжать не только пушки и винтовки. У человека должны быть заряжены и ум, то есть мозг, и сердце — как говорится, сознание. То — духовная пища. Этим питанием командует наш комиссар. Мне командование поручило, чтобы люди у меня были сытые, чтобы кровь у них во всех жилках от этой проклятой сырости не пропадала, чтобы руки, ноги были в силе. Так это что, по-твоему, не боепитание? Слушай, мальчик, не будь дитя! Мне просто странно слышать все это. На, лучше возьми пончик с повидлом, а эти отнеси твоим товарищам. И помни, что больше пользы, когда рот кушает, а не болтает. Ну, — сердито закричал он, увидя, что Володя собирается возразить, — не порть мне характер! Исчезни!

И Володе пришлось исчезнуть.

… К ночи вернулись с поверхности разведчики отряда Влас Важенин и Иван Гаврилович Шустов. Незадолго до рассвета они вышли наверх из каменоломен через один из далеких лазов и тем же ходом вернулись сейчас обратно. Усталые, с хмурыми, осунувшимися лицами, они молча прошли в штаб, не отвечая на вопросы партизан, которые, сторонясь в штреках, уступали им дорогу. Напрасно Володя и Ваня вертелись у них на дороге, забегали вперед, спрашивали:

— Дядя Шустов, а что там, наверху, сейчас? Там что — бой?

Разведчики безмолвно шагали к штабу, иногда только Важенин бросал на ходу:

— Не спеши… Узнаешь, как время придет. А ну, дай пройти!

Потом из помещения штаба, куда прошли оба разведчика, вышел Зябрев. Собравшиеся возле штаба партизаны с тревогой вглядывались в лицо командира, на котором лежали резкие тени от фонаря.

— Товарищи, — сказал командир, — над нами, — он показал пальцем на своды, — над нами идет бой. Камыш-Бурун горит. Приказываю перейти на осадное положение. Враг на нашей земле. Значит, он может сунуться и под землю. Проверить посты, усилить караулы! Все остальное — прежним порядком.

Ребята тревожно переглянулись. Володя поднял голову и долго смотрел на низкий свод из серого камня, по которому носились всполошенные тени от фонарей. Трудно было представить, что там, наверху, по знакомой с детства земле уже ходят чужаки. И земля от этого, верно, содрогается так, что даже здесь, на глубине сорока метров, чувствуется ее глухое негодование.

Его вывел из тяжелого оцепенения голос Зябрева: — Ну, за чем дело стало? Жученков, Манто! Отправляйте своих людей на участки для работы.

И люди стали расходиться молча, еще ниже пригибая голову, будто и своды подземных лагерей опустились, стали ниже под тяжестью чудовищного зла, глухо рычащего на их родной земле, там, наверху…

Глава VII Внизу и наверху

Половину следующего дня мальчики провели также в работе под началом дяди Яши. Кончили возиться с сухарями, пришлось перебирать сухие грибы, перетаскивать ящики с консервами на более удобное место.

Гул наверху все усиливался. Ребята пытались пробраться к одному укромному лазу, чтобы выглянуть наверх, но часовой в верхнем горизонте не пустил их, да еще пригрозил, что позвонит в штаб. Пришлось вернуться.

Когда шли обратно на нижний горизонт, из-за поворота одной галереи вдруг показался незнакомый человек. Мальчики мигом юркнули за угол бокового хода.

— Гэй, хлопчики! — донесся к ним голос из темноты. — А ну ходите до меня, а то я тут блукаю-блукаю, нияк не могу на волю выйти!

— Молчи! — прошептал Ваня, прикрывая ладонью свет фонаря.

— Надо нашим сказать сейчас же, — решил Володя.

И оба со всех ног кинулись обратно к часовому, который не пустил их на верхний горизонт. Часовой тотчас же позвонил в штаб. Оттуда пришли Иван Захарович Гриценко и Шульгин.

— Кто здесь ходит? — крикнул дядя Гриценко в темный коридор, где слышались шаги неизвестного.

— А с кем имею честь? — донеслось оттуда.

— А ну слушай! — рассердился Гриценко. — Я с тобой шутковать времени не имею! Выходи сюда, на свет, к фонарю. Тогда вот и будешь иметь честь.

Очевидно, хозяйский, спокойный тон дяди Гриценко подействовал на неизвестного, и через минуту в свете фонаря показался молодой остроглазый парень со знаками старшего сержанта в петличках, в плащ-палатке, наброшенной на плечи, и расстегнутой гимнастерке, под которой была видна тельняшка. В руке он держал автомат.

— Слухайте, деды, — примирительно сказал подошедший, — я сюда зашел, а обратно ходу не знаю. Я с нашими от немцев отбивался, а патроны у меня все… и гранату остатнюю кинул. Еле ушел. Загнали они меня сюда, к чертям в пекло.

— А ты насчет чертей полегче, а лучше доложи как полагается, кто такой! — строго приказал дядя Гриценко, медленно поднимая винтовку.

— Старший сержант роты морской пехоты Сосюра Степан… Прибыл без вашего приказания! — Он усмехнулся и покачал головой, поморщившись. — Ну некуда мне, деды, деваться, некуда! Может, вы мне дорожку скажете, как на волю выйти? Там же наши погибают…

— А ну идем с нами! — скомандовал дядя Гриценко и добавил слегка подобревшим голосом: — Выходит, вроде в нашем полку прибыло.

Так партизанский отряд пополнился еще одним человеком — комсомольцем Сосюрой.

Через полчаса в штаб привели еще одного заблудившегося под землей. Это был моряк, интендант Александр Бондаренко. Вместе с бригадой морской пехоты, действовавшей на поверхности и отбивавшейся от наседавших гитлеровцев, он держал оборону возле одного из входов в каменоломни. Во время боя у него отказал автомат. Бондаренко отстреливался из пистолета. Фашисты отрезали его от товарищей; они окружили одинокого, но продолжавшего отстреливаться офицера. Бондаренко увидел среди камней спасительный ход, скатился в него и оказался в каменоломнях. Здесь он сейчас же начал приводить в порядок свой автомат. Тут его и застали обходившие галереи партизаны. В штабе тщательно проверили документы Сосюры и Бондаренко и предложили обоим пока остаться в отряде. Они с полной готовностью согласились. Истомленные бессонными боевыми ночами, обросшие, тяжело дышащие, оба еще неуверенно осматривались в подземелье. Глубоко запавшие глаза их доверчиво и внимательно смотрели в лица собравшихся партизан.

— Словом, пополнение прибывает, — радушно заключил Зябрев.

После обеда Манто подкатил свой мотоцикл к штабу и пристроил его в одной из маленьких тупиковых галерей. Володя помог ему тянуть провод в штаб. Вскоре, два раза стрельнув выхлопом и этим едва не вызвав тревогу в каменоломнях, мотоцикл дяди Яши весело затрещал, и в штабе над столом зажглась яркая электрическая лампочка, ввернутая Володей в патрон, пристроенный на потолке. И командир Зябрев, и комиссар Котло, и начальник штаба Лазарев, и главный подрывник Жученков, находившиеся в тот момент здесь, в штабе, — все хвалили Манто и его молодого помощника.

— От имени командования выражаю благодарность, — сказал Зябрев. — Освещение — лучше не надо! Только давайте-ка его выключим сейчас, а то от твоей электростанции, Яков Маркович, звуку больше, чем свету. Очень уж тарахтит движок твой. Нам до поры до времени давать знать о себе врагу — дело излишнее.

Воспользовавшись хорошим настроением командира, Володя, собравшийся было уже уходить, вернулся к столу, за которым сидел Зябрев.

— Можно мне сказать вам, Александр Федорович? Мы вот все — и Ваня, и я, и еще Толя Ковалев, — все, кто уже пионеры, мы сегодня решили, что вы нас должны послать в разведку. Мы ведь тут знаем все ходы… Сегодня даже лазили… И нас наверху не заметят совсем… И мы решили…

— Это кто же так решил? — поинтересовался командир.

— Ну, мы все так решили…

— Ага, — серьезно протянул командир, — вы решили? Ну, тогда все. Зови сюда всех, кто решал.

Через минуту Володя привел в штаб Ваню Гриценко и Толю Ковалева.

— Так, — сказал командир, оглядывая всех троих мальчиков. — Вот Дубинин Володя сообщил мне, будто вы решили, что мы должны вас послать в разведку. Верно это?

— Верно, — в один голос подтвердили Ваня и Толя.

— Вы решили, а мы, значит, должны? Так? — переспросил командир. Он встал и обратился к комиссару: — Ну, Иван Захарович, слезай со своего места. И ты, товарищ Лазарев, вставай. Наше дело теперь очень упростилось. За нас все решают. Нечего нам с вами и головы ломать… Прошу вас, товарищи, — сказал командир, поворачиваясь к ребятам. — Это я вам говорю, Володя, Толя, Ваня. Вот садитесь сюда. Ну, что ж стоите? Садитесь сюда.

Командир поднялся, подошел к ребятам и стал их подталкивать к табуреткам, которые стояли возле стола. Ребята слегка упирались, но сильные руки командира сграбастали их всех троих и перенесли к тому месту, где только что сидели сам командир, комиссар и начальник штаба. Затем Зябрев, все так же сохраняя серьезное выражение на лице, усадил всех на табуреты. Котло, Лазарев и Жученков уселись в стороне на койках и с любопытством следили за действиями командира.

— Ну, Дубинин Володя, — сказал Зябрев, — раз вы уже все решили, так действуйте. Вот ты, Дубинин, теперь командир, и ты отвечаешь за каждого из нас, за каждую из пятидесяти живых душ. Что бы ни случилось в каменоломнях, за все ты в ответе с этой минуты. За каждого человека с тебя спрос будет. И ответ тебе придется держать не только перед собственной совестью, но и перед всем народом, перед партией. Понял? Принимай дела. Вот тут все записано. Раз вы все так просто сами решили, так вам, верно, это дело проще дается, чем нам вот с товарищем комиссаром и начальником штаба.

В штаб, приподняв плащ-палатку, — висевшую у входа, заглянул Важенин. Он увидел командиров, сидевших на койках, и трех мальчуганов, которые хотя и восседали за командирским столом, но сейчас совсем не походили на начальников и, видно, не знали, куда им деваться. Важенин стал осторожно пятиться, убирая голову из-под завесы, но командир уже заметил его:

— Давай, давай, Важенин, заходи!

— Товарищ командир, — сказал Важенин, входя, — там, на секторе «Киев», движение какое-то в верхней штольне. Надо бы держать усиленный пост да так дело организовать, чтобы им питание туда носили, прямо на место, чтобы никто не отлучался. А потом, хорошо бы нам оружейную мастерскую поставить. От сырости затворы заедает… Потом я еще хотел сказать, товарищ командир…

— Вот ты со всем этим к нашим пионерам обращайся, — отвечал командир, — они за нас все решать взялись…

Володя и два его приятеля сидели за столом потупив голову: уши у них горели от конфуза. Они уже не чаяли выбраться отсюда. Володя впервые наглядно представил себе, какое это трудное и непомерно тяжкое бремя — быть в ответе за стольких людей, руководить ими, решать самые большие дела и тотчас же совсем малые, знать, что на тебя надеются люди и доверяют тебе свою жизнь, свою судьбу, свое дело. На одну лишь минуту и, конечно, ради шутки и поучения посадил его командир на свое место, а место это уже жгло Володю. Каково же было вот этому высокому, красивому человеку с черными блестящими глазами, который ни на минуту не снимал с себя такого бремени!

А Важенин, ничего не понимая, переводил взгляд с ребят на командира и обратно.

— Что же ты человека держишь, ответа не даешь? — спросил командир.

Володя встал за столом, оправил рубашку:

— Александр Федорович… ну что вы над нами смеетесь? Мы же не командовать хотели, а в разведку только просились.

— Значит, установим первое: с командованием ты пока что не справляешься. Вот человек к тебе пришел с простым делом, а ты не можешь дать распоряжение, а решать брался.

— А откуда же я знаю, Александр Федорович, насчет того, что он спрашивает?

— Верно, и я полагаю, что тебе знать про это неоткуда. Но беда, друг мой, что и в разведке-то ты пока не очень силен, как я подозреваю. И вряд ли ты так уж все хорошо знаешь о положении на поверхности, чтобы за нас все самому решать.

— Так мы ведь только попросились.

— Позволь, позволь! Вот свидетели есть. Ты как сказал? «Мы решили, что вы должны»… Это значит — вы решили, а мы должны. Так, что ли? Нет, брат, не так! Решать командование будет. — Он шагнул к столу, протянул над ним руку и легонько ладонью смахнул Володю с его места. — А ну-ка, герои, с чужого коня среди грязи долой! Не справляетесь, вижу. Давайте уж мы сами как-нибудь будем без вас разбираться да решать.

Зябрев посмотрел в переконфуженные лица мальчиков и вдруг залился своим заразительно-раскатистым, звучным смехом. Захохотал гулко комиссар, негромко засмеялся Лазарев. И тут смех разобрал всех присутствующих. Уже начал хихикать Толя Ковалев, и неуверенно улыбнулся, а потом фыркнул Ваня Гриценко.

Но Володя вдруг оттолкнул его в сторону, резко провел подбородком по плечу, рванулся к выходу. Важенин, раскинув руки, хотел было перехватить его, но Володя мгновенно нагнулся и проскочил под локтем Важенина.

— Обиделся малый, — сказал Зябрев.

— Ничего, простит, — добавил комиссар.

— Можете идти, ребята, — обратился командир к оставшимся мальчикам. — Скажите вашему Дубинину, чтобы зря не расстраивался. Если нужда придет — и вас отправим в разведку. Только прямо скажу: это уж в самом крайнем случае. А сегодняшний разговор вы запомните. Может быть, вам теперь яснее будет, кто должен решать, а кто обязан выполнять.

Выбежав под добродушный смех командиров из штаба, Володя едва не сбил с ног часового, стоявшего у входа, и бросился по направлению к своему штреку. Ему хотелось убежать подальше, побыть одному, чтобы в темноте отошли горевшие щеки. Но за поворотом тоннеля он чуть было не столкнулся с шедшими навстречу людьми. Свет фонаря на мгновение ослепил его, он зажмурился, но тут же разглядел партизан Шустова, Колышкина и еще двух, уже знакомых. Пятый, светлоглазый, совсем молодой, с лейтенантскими кубиками защитного цвета на петличках, в шинели, вымазанной белым, был незнаком. Лицо у него обросло редкой щетиной, он шел, неуверенно ступая, втянув голову в плечи, сгибаясь больше, чем требовалось, — как ходят люди, впервые попавшие в шахты. Володя прижался к стене, пропуская идущих. По обрывкам фраз, которыми обменивались партизаны и незнакомец, Володя понял: случилось что-то очень важное; и он повернул обратно к штабу, куда, должно быть, партизаны вели незнакомого лейтенанта. Он слышал, как Шустов говорил впереди:

— Тут спуск маленько, не зашибитесь, товарищ лейтенант.

А тот усталым, осевшим голосом допытывался:

— А долго еще идти-то? С дороги не собьемся?

— Как можно сбиться, товарищ лейтенант, тут каждая пупырочка на камне нам знакомая. Недалече осталось.

Володя бесшумно шел позади, жадно прислушиваясь к доносившимся до него словам.

Он не знал о том, какая трагедия разыгралась только что над каменоломнями.

Вторую неделю отступала с боями рота морской пехоты под командой старшего лейтенанта Петропавловского. Командование поручило морским пехотинцам прикрывать отход советских войск из Камыш-Буруна. Враги теснили роту со всех сторон; она была отрезана от моря и рассечена на части. Но ночью все, кто уцелел, снова собрались вместе, решив держаться до последнего патрона и выполнить приказ хотя бы по славной морской поговорке: «Погибаем, но не сдаемся!»

Недалеко от поселка Старый Карантин немцы окружили оставшихся в живых морских пехотинцев — их было всего лишь сорок два человека. Местность тут была холмистая, изрытая какими-то ходами, зиявшая провалами; обороняться здесь было удобно. Но что могли поделать сорок два человека, измученные многодневными беспрерывными боями, отрезанные от своих, потерявшие надежду на спасение и теперь думавшие лишь о том, как бы с честью умереть и подороже отплатить врагу за свою гибель! Командир роты старший лейтенант Петропавловский и политрук Корнилов лежали на дне котлована, по краю которого бойцы держали круговую оборону. Возле них две женщины — военфельдшерицы Надя Юштина и Марина Савина — перевязывали одного из тяжелораненых. Немцы подползали со всех сторон. Уже совсем близко, всего в двадцати пяти метрах, не дальше, застрочил немецкий автомат. Кто-то из бойцов в сгущавшейся темноте швырнул на звук гранату. Раздался взрыв, пискнули в воздухе осколки. Автомат умолк, но тут же ударил другой, с противоположной стороны.

— Слушай, командир, — хрипло проговорил Корнилов. — Сергеев сообщает, что патроны на исходе. Связь с КП батальона вчера еще потеряна. Да, наверное, и батальона самого уже нет. Что думаешь делать?

— Мое мнение такое, Георгий Иванович, — негромко отозвался Петропавловский, — дело мы свое как будто на земле сделали…

— Ты что ж, на небо уже стал собираться?

— Зачем на небо? Есть еще третья возможность: не на земле, не на небе, а под землей. Помнишь, что нам в поселке Мариенталь сказали? Тут как раз где-то под нами каменоломни. В народе слух ходит, что там партизаны засели. Что бы нам туда, а, политрук?

И лейтенант Сергеев с двумя моряками был снаряжен в разведку. Петропавловский еще засветло приметил, что на одном из склонов котлована зияет какая-то черная дыра. Сергеев вместе с сопровождавшими его бойцами проник в нее и оказался в полуобвалившейся штольне. Решено было с наступлением полной темноты всему отряду укрыться в этой галерее и забаррикадировать вход в нее глыбами распиленного известняка, валявшимися у входа внутри штольни.

Немцы, как только стала спускаться ночь, начали освещать местность ракетами. Ракеты взвивались в черное небо и, хищно изогнувшись, заглядывали в котлован сверху. Мертвенный бенгальский свет их надолго заливал весь котлован, который при этом становился похожим на лунный кратер. Лица людей делались бледно-зелеными, словно ракеты обескровливали их. Моряки хоронились за камнями, припадали к земле и ползли к штольне. Вскоре весь отряд без потерь втянулся в отверстие подземного хода. Сейчас же принялись возводить стенку, оставив в ней бойницы для пулеметов и винтовок. Сергеев, собрав все спички, которые имелись у его товарищей, прихватив двух бойцов, пошел по наклонной галерее в подземелье. Оставшиеся с надеждой смотрели ему вслед. Сперва они видели еле заметные мутные вспышки: это Сергеев жег спички, освещая дорогу под землю. Потом пропали и эти отблески, затихли вдалеке шаги, но долго еще сидели люди, всматриваясь вниз и прислушиваясь к черной тишине, которая стояла в разверзавшемся перед ними подземном лабиринте…

Теперь слышно было только, как стонал раненый боец, от которого не отходили обе женщины, да иногда кто-то громко вздыхал или еле слышно бранился про себя. Загорелись огоньки цигарок. В их слабо раздувавшемся розоватом свете глаза с трудом различали бойцов, сидевших с пулеметом у амбразуры в стенке, сложенной из глыб ракушечника и закрывавшей теперь выход на поверхность. Один пулемет на всякий случай направили в глубь штольни: еще неизвестно, кто явится оттуда, из безмолвия и мрака подземелья.

Между тем Володя и его друзья так и вертелись возле штаба, снедаемые любопытством. Через завесу, отделявшую штабное помещение от штрека, до мальчиков доносились звучный голос командира, сдержанный бас комиссара, тихий, прерывающийся и хриплый голос незнакомца. Потом оттуда выбежал Шустов, исчез куда-то и вскоре вернулся с Манто, который нес, оставляя за собой аппетитный запах, дымящийся котелок с торчавшей из него ложкой. Мальчишки давно бы приникли к плащ-палатке ушами, которые чуть не шевелились от жгучего любопытства, по часовой сердито отгонял их, приговаривая:

— Ну, что уши наставили? Чего надо? Ходи мимо подалее, а то сейчас комиссару скажу.

Наконец завеса откинулась. Вышел командир отряда, за ним комиссар. У обоих были фонари в руках. Не взглянув даже на ребят, все пошли по галерее в сторону «Киева». Володя хотел было последовать за ушедшими, по из темноты раздался бас комиссара:

— Это кто там шлепает? А ну вернись сейчас же! Слышу ведь…

Прошло очень много времени. Наверное, целый час, а может быть, и два. Но вот мальчики услышали со стороны «Киева» катившийся по подземелью рокот, отзвуки множества голосов, звяканье металла. Ребята сперва даже перепугались и вскочили, когда из боковой галереи, примыкавшей к штреку, где они находились, вывалилась несметная, как показалось в темноте, толпа. Она заполнила весь штрек; трудно было разглядеть в полумраке и тесноте, кто тут свой, а кто пришедший. Володя заметил прежде всего смуглого командира с твердо размеченными и резкими чертами лица. Он был весь увешан оружием, под мышкой у него были две винтовки. На груди висел один автомат, другой он нес в свободной руке. Из-под бушлата, слегка оттопыривая его полу, торчала желтая деревянная кобура пистолета. На плечи командира была наброшена пятнистая плащ-палатка, разрисованная точно так, как рисуют местность в военных макетах. Володя сразу вспомнил военный кабинет Дома пионеров. Потом пришедшие расступились и пропустили вперед тех, кто нес носилки, на которых недвижно лежал человек, накрытый плащ-палаткой. Позади носилок шли две женщины с клеенчатыми сумками, и одна из них тихо сказала обладателю разнообразного оружия:

— Политрук, что мы тут делать будем? Пропадать здесь, что ли?

— Спокойно, Марина, спокойно, — тихо отвечал ей человек, увешанный оружием.

— Ох, политрук, жутко тут что-то! Верно, никогда уже отсюда не выйдем…

— Ну, тихо, Марина… Все будет хорошо — выйдем. Он еще что-то сказал, но все заглушил зычный голос Зябрева:

— Вот, товарищи, и прибыли. Пока вам больше идти некуда. Придется стать на якорь у нас. Раз такая судьба, будем воевать вместе. Товарища комроты и политрука прошу ко мне в штаб. Вызовите Манто. Лазарев, распорядись, чтобы людей накормили. Где Жученков? Пусть разместит их в четвертом и пятом отсеках, там у нас есть свободное помещение. Располагайтесь, товарищи. Как говорится, в нашем полку прибыло.

Пока в штабе шло совещание вместе с командирами вновь прибывшего неожиданного пополнения, мальчишки, во главе с Володей, носились по всем штрекам, сообщая о новости. Впрочем, она опередила их, что очень огорчило ребят, так как никого удивить не удалось. Все уже слышали о том, что население подземной крепости увеличилось на сорок два человека. Зато мальчики получили полное удовольствие, когда разводили вновь прибывших на отведенные для них места. Приятно было, размахивая фонарем, шагать по подземным галереям, подбадривать робко ступавших позади, спотыкавшихся с непривычки, еще не освоившихся с повой обстановкой бойцов.

— Вы идите смелее, дядя! Идите, тут прямо!.. А сейчас голову наклоните, а то зашибетесь. Вот тут у нас, между прочим, кладовая, а здесь семейный штрек, а тут вы будете. А как вещи сложите свои, так мы вас в камбуз поведем. У нас дядя Манто шеф-повар.

Шеф-повар с подоткнутым фартуком уже орудовал в своем камбузе; он нещадно стукался головой о потолок, уже не чувствуя боли, кричал на своих помощниц, производил вслух какие-то вычисления по части рациона и приваркам, причем твердил, что за все он, дядя Яша, должен отвечать своей головой, которая к тому же от этого проклятого потолка вся в шишках…

В «девичьей», как называли партизаны маленький каменный тупичок, где спали Надя Шульгина и Нина Ковалева, девушки гостеприимно устраивали прибывших женщин. Через несколько минут оттуда уже слышались смех, звонкие словечки Нади Шульгиной, взвизгивания смешливой Нины Ковалевой и такой шумный разговор, будто там было по крайней мере человек двадцать, давно уже хорошо знающих друг друга.

Усталые бойцы располагались на ночь, снимали оружие. Мальчики с уважением принимали в руки тяжелые и грозные принадлежности воинов, ощущая в руке вес, прочность, упоительный холодок этих желанных предметов боевого оснащения. Окончательно их покорил политрук, обладатель самого разнообразного оружия. Володя мигом подскочил к нему, как только он вышел из штаба:

— Ух, дядя, сколько у вас всего!

— А ты что тут делаешь? — спросил политрук Корнилов. — Тоже партизанишь?

— Эге… Дядя, а где вы его набрали столько? Я гляжу, тут и немецкие у вас есть. Вон тот автомат немецкий, я знаю. Системы «Шмайсер». Вот здорово!.. Гляди, Ваня, видишь?.. Дядя, откуда у вас?

— Это мне гансы на хранение сдали, — отшутился Корнилов.

— Какие гансы? — удивился Володя.

— Да те, которых я на тот свет спровадил.

— Вы сами?

— Частично сам, а кое-кого товарищи подсобили… Так кто же ты будешь? Тебя как звать?

— Вова… — Он досадливо поправился: — То есть Володя… Владимир. Фамилия — Дубинин.

— Ну добро, Вова, то есть Володя. Ты мне покажешь, где наши люди расположились? А то я в темноте у вас тут еще не разберусь.

— Это я сейчас. Идемте за мной. Я уж тут все знаю. Мы с ребятами в темноте привыкли. А вас как звать, дядя?

— Корнилов Георгий Иванович. Можно еще: дядя Гора, а можно и просто: товарищ политрук. Ну, пошли…

По дороге, ведя за собой Корнилова, Володя то и дело останавливался и, приподнимая фонарь, просительно заглядывал в лицо политруку:

— Дядя… товарищ политрук, у вас вон сколько оружия! Подарите мне один пистолетик.

— Нет, это так не годится, Вова. Оружие в боевой обстановке не раздаривают.

— Ну, тогда дайте я хоть понесу вам, а то ведь вам тяжело, наверное…

— Ничего, справлюсь. Вот завтра мы зарегистрируем все оружие, тогда уж будем распределять, что кому…

— А нам, ребятам, достанется?

— Если будешь хвататься за оружие, так достанется по первое число. Убери руки и запомни: с оружием не балуются и зря его не трогают. Стрелять-то ты умеешь?

— Умею, дядя! Я в тире стрелял, у нас в Доме пионеров. Пойдемте, я стрельну, а вы поглядите.

Володя схватил политрука за руку и собрался потащить его куда-то в поперечную галерею.

— Что ты, дружок, куда ж тут стрелять-то — тьма-тьмущая кругом. Эдак мы с тобой людей напугаем да и подстрелим еще кого-нибудь ненароком.

— А я вас к выходу поведу, дядя, я тут все ходы знаю. Мы подползем… с вами-то меня караул пропустит!.. Подползем, и я в фашистов выстрелю. Ну хоть разок, ладно?

— Чересчур ты, видно, прыткий. А ведь фашисты тоже стрелять умеют, — напомнил политрук. — А что, если промажешь?

— Раз промажу, другой раз попаду. Я поближе стрелять подлезу, и потом — раз, раз, раз, подряд! Уж один-то разок не промахнусь. А, товарищ политрук?

— Нет, брат, так стрельбе не обучаются. Вот погоди: если можно будет оборудовать здесь где-нибудь тир, сделаем мишени, тогда и подзаймемся с тобой. А до этого не советую тебе с оружием играть. Это плохая игрушка.

Враг, окруживший роту Петропавловского, загнав моряков в котлован, уверился в том, что деваться последним защитникам поселка уже некуда: западня прихлопнулась, из нее не вырваться. Оцепив ложбину, где попали в окружение советские моряки, гитлеровцы решили подождать до утра, чтобы с рассветом окончательно расправиться с остатками отряда. Они то и дело освещали ракетами котлован, прочесывали его очередями из автоматов и пулеметов. С вечера моряки перестали почему-то отвечать на огонь. Ночь прошла тихо, а утром обнаружилось, что отряд окруженных советских моряков исчез. Немцы были озадачены: куда мог деваться целый отряд, который они преследовали уже несколько дней? Как он мог пропасть вместе со своими ранеными, пулеметами? Не сквозь землю же провалился?

Но когда обследовали тщательно весь котлован, оказалось, что дело обстояло именно так: отряд ушел в землю.

Вскоре фашистам стало известно, что под их ногами, в каменоломнях, скрывается, по слухам, целая армия партизан. Говорили, что, выполняя приказ командования, часть советских войск, соединившись с партизанами, ушла под землю, чтобы оттуда наносить удары гитлеровской армии. Немцы попытались было войти в штольню, через которую ускользнул от них отряд морской пехоты. Однако едва они приблизились к стенке, сложенной из сероватых глыб известняка, чуть ли не из каждой дырки брызнуло огнем: застрочили пулеметы, ударили автоматы. Пришлось залечь, разрушить каменную баррикаду гранатами, затем подвести мины и взорвать стенку. Но метров через сто в глубине штольни путь преградила новая стена, из-за которой партизаны расстреливали каждого, кто приближался к ним в узком коридоре.

И немцы вскоре отказались от попыток проникнуть в глубь каменоломен через эту штольню, но поставили у входа часовых.

Весть о первой атаке, предпринятой немцами и отбитой партизанами, мгновенно распространилась среди обитателей подземной крепости. Люди в это утро давно уже настороженно прислушивались к далеким выстрелам, которые доносились со стороны «Киева», многократно повторяемые подземным эхом.

Недалеко от штаба на стене появился первый номер «Боевого листка». В нем коротко сообщалось, что попытка врага проникнуть в подземную крепость отбита, но всем следует быть начеку, так как противнику теперь известно, что под землей скрываются партизаны, и он постарается проникнуть в каменоломни. Под этим сообщением был помещен приказ командира о зачислении в отряд сорока двух человек из роты Петропавловского и об объявлении благодарности за образцовое проведение ряда хозяйственных работ Наде Шульгиной, Нине Ковалевой, Володе Дубинину, Толе Ковалеву и Ване Гриценко.

Мальчики ходили гордые и издали следили, какое впечатление производит приказ на партизан, читающих его.

К вечеру (время дня здесь, под землей, узнавали лишь по часам) часовые на верхнем горизонте позвонили в штаб и сообщили, что в одной из галерей, недалеко от выхода на поверхность, появился человек, который на чисто русском языке вызывает жителей подземелья наверх. Это было у входа широкой пологой штольни, которую шахтеры называли «уклонкой». Командир отряда Зябрев, комиссар Котло, Лазарев и Корнилов немедленно отправились туда. Они поднялись в полной тишине к «уклонке» и остановились внизу, прислушиваясь.

— Эй, граждане, — кричал кто-то сверху, — выходите сюда, наверх, ничего вам не будет! Ну что вы там хоронитесь? Господин комендант приказали всем из каменоломен наверх выходить! Им известно, кто вниз ушел. Господин комендант приказали выходить вам. От них ничего вам плохого не будет. Господин комендант вас и так всех наперечет знают. Можем, если желаете, по списочку… Гражданин Лазарев!.. Жученков!.. Зябрев!..

— Вот гадина, паразит!.. — прошептал Лазарев. — И голос какой-то знакомый… Слышал я его не раз… Кто же это нас продает?..

— Александр Федорович! — продолжал кричать неизвестный у входа в «уклонку». — Василий Андреевич! Семен Михайлович!..

Зябрев в полной темноте, спрятав фонарь за камни, повел Котло и Лазарева вверх по «уклонке». Все шли, стараясь двигаться совершенно бесшумно, прижимаясь к стенкам. Впереди сперва слабо, а потом все ярче забрезжил свет, и вскоре стало видно полукруглое отверстие выхода.

На фоне неба был резко обозначен силуэт человека, который, не унимаясь, продолжал выкрикивать имена партизан. За ним можно было рассмотреть несколько фигур с автоматами.

— Эх, удобно их всех на прицел взять! Одной очередью снять всех можно, — сказал на ухо Зябреву Корнилов.

Но командир, быстро вскинув руку, резко тряхнул его за плечо.

— Нельзя, никак нельзя! Там, в других ходах да в выемках, много жителей еще прячется. Они во время бомбежек и боев убежища там себе присмотрели. Если сейчас этих прохвостов прикончить, так столько бед мирному народу можно наделать… А так пускай себе выходят. Как ты считаешь, комиссар?

Котло утвердительно положил свою тяжелую ладонь на спину Зябреву.

— Но голосок этот мы запомним, — еле слышно пробормотал он.

— А вниз идти не решаются, — усмехнулся Зябрев. — Побаиваются все-таки. Это хорошо… Часовые пусть тут начеку будут. И караулы надо усилить. Слышишь, Семен Михайлович?

Они спустились в нижние галереи, но долго еще до них доносился надсадный, охрипший голос в «уклонке»:

— Эй, люди, граждане! Зря таитесь… Выходите, никто вас не тронет…

Поздно вечером в каменоломни вернулись разведчики Важенин и Шустов, выходившие на поверхность через одну из дальних штолен. Они прошли в штаб. Вскоре Зябрев вызвал туда всех командиров; когда все собрались, он сообщил:

— Положение на сегодня таково: гитлерье, видно, уже хорошо знает о нашем отряде. Вот разведчики наши сообщают, что всех, кто жил рядом с каменоломнями, выселяют. Район под наблюдением. Мужчин арестовывают всех без разбору.

— Да, еле выбрались, — подтвердил Важенин.

— А женщин немцы не арестовывают в этой местности? — спросил Зябрев.

— Нет, пока что ходят, — отвечал Важенин.

— Придется подумать, кого из наших женщин можно отрядить в разведку.

Через полчаса Надя Шульгина уже ходила по столовой и дразнила Важенина:

— Что, дядя Влас, кончилась твоя разведка? Полезай в нору, давай мне дорогу. Думаешь, только вы, мужчины, одни храбрые? А выходит, уже не годишься. Мой черед настал.

— Ладно ты! — отшучивался Важенин. — Язычок у тебя что твоя касса в магазине: тебе одно слово серебром, а ты сдачи десяток медью.

— Верно, дочка, — посоветовал Шульгин, — ты б свой язычок-то тут оставила, а то как бы его наверху прикусить не пришлось.

— А я наверху притворюсь, вроде будто глухонемая, — смеялась Надя.

Володя весь вечер ходил вокруг Нади Шульгиной, с завистью поглядывая на нее: вот повезло девушке — в разведку отправляется! Это действительно настоящее боевое задание. Это не сухарики перебирать.

Но не удалось Наде Шульгиной пойти в разведку: едва вышла она наверх через одну из старых штолен, как сейчас же раздался грубый окрик на незнакомом языке. Девушка метнулась обратно в штольню. Затопали тяжелые ботинки по камням. Надя что было духу помчалась в глубь штольни, свернула в боковой коридор. Провожавшие разведчицу комиссар и Важенин увидели у входа фигуру немецкого солдата с автоматом. Важенин уже вскинул винтовку, но комиссар схватил его за руку: выстрел мог привлечь внимание врага. Ясно было, что вход этот уже и так контролируется, но не следовало убеждать немцев, что именно здесь скрываются партизаны. Пусть думают, что тут одно из бомбоубежищ, откуда еще не вышли на поверхность находившиеся там жители поселка…

Надо было попытаться выпустить разведчицу через другой, более отдаленный вход.

Отправились туда.

Здесь Важенин сказал:

— Погоди-ка, Надюша, выходить. Сперва лучше я сам погляжу, что у них там творится.

Он пополз к выходу, выглянул наружу и сейчас же увидел стоящих неподалеку гитлеровцев. Они копались в земле, зарывали что-то, Важенин бесшумно втянулся обратно в лаз.

— Не состоится дело, — доложил он комиссару, — с этого боку уже минировать начали. И часовые тут везде понаставлены. Нет хода.

— Так. Положение осложняется, — пробормотал комиссар. — Быстро они, однако, все дорожки нам перебежали. Кто-то нас наверху предает… Ну, Надя, ты не печалься, — попытался утешить он огорченную девушку. — Погоди, тут торопиться нельзя, сообразим что-нибудь.

Несмотря на то что каждый выход на поверхность грозил гибелью, партизаны продолжали предпринимать небольшие вылазки. Они выискивали далекие, незаметные с поверхности, полуобвалившиеся ходы и выползали через них наверх. Ходили в разведку переодетые в гражданское платье Дерунов и Рофейчик. Проникали на поверхность опытные разведчики Макаров и Важенин. Им приходилось несколько раз сталкиваться в отдаленных верхних галереях с гитлеровцами, которые рыскали там в поисках незащищенных ходов в партизанское подземелье. Иногда у разведчиков возникала перестрелка с фашистами. Обычно в таких случаях гитлеровцы отступали, спеша унести ноги из пугавшей их тьмы, населенной невидимыми и бесстрашными противниками.

Неожиданно отличным разведчиком оказался интендант Бондаренко. Вместе с Рофейчиком и Деруновым он хаживал в самые отдаленные уголки каменоломен, куда уже много лет ни одна живая душа не заглядывала. Бондаренко рассчитывал найти там какой-нибудь не замеченный неприятелем выход на поверхность либо встретить кого-нибудь из жителей, еще не выбравшихся из убежищ, где люди прятались от бомбежек и артиллерийского обстрела.

Однажды Бондаренко действительно удалось найти один лаз в старой, заброшенной шахте. Он был таким узким и тесным, что плечистому Бондаренко с великим трудом удалось протиснуться через него. Как раз в этот момент над отверстием лаза проходила одна из жительниц поселка. Увидев неожиданно голову Бондаренко, появившуюся из-под земли возле самых ее ног, женщина обмерла от страха, но Бондаренко сумел быстро успокоить ее, и она, наклонившись будто затем, чтобы рвать траву для козы, которая паслась неподалеку, и глядя в сторону, завела разговор с партизаном. От этой женщины Бондаренко узнал о положении в поселке, о прибытии новых гитлеровских частей и о том, что фашисты выпытывают у жителей, не знают ли они точно, где скрываются партизаны.

Пока комиссар и Важенин пытались — и все неудачно — вывести Надю Шульгину на поверхность, Володя со своими приятелями не терял времени даром. На самом нижнем горизонте шахт, на глубине шестидесяти метров, политрук Корнилов устроил нечто вроде тира. Здесь собрались молодые партизаны и несколько моряков из роты Петропавловского. В длинной тупиковой галерее два фонаря, поставленных на пол возле стен, освещали деревянные щиты с наклеенными на них мишенями из газетной бумаги. И тут оказалось, что Корнилов — настоящий снайпер. Пулю за пулей всаживал он из винтовки в самое черное «яблочко» мишени, наведенное чернилами, но этого было мало…

— Володя, будь другом, собери-ка пустые гильзы да поставь их вон там на камешек, сбоку от мишени.

Володя кинулся исполнять просьбу политрука. Затем вернулся на линию огня. Отсюда с трудом можно было разглядеть едва мерцавшие в слабом свете фонаря медные гильзы, поставленные, как кегли, на камень возле мишени.

— Ну вот, теперь гляди, — сказал Корнилов, отстегнул клапан кобуры, вытащил пистолет с длинным дулом и высокой мушкой, поднял его к плечу и округлым движением сверху навел оружие на цель.

Бац! — одна гильза исчезла. Корнилов повторил движение. Бац! — погас блеск второй гильзы. И дальше, уже не взмахивая пистолетом, держа его на вытянутой руке, политрук несколько раз нажал собачку. Громко хлопал выстрел, пистолет словно откидывал черный затылок и в сторону, как семечко, сплевывал гильзу. Рука Корнилова оставалась неподвижной, а гильзы возле мишени пропадали одна за другой.

— Ой, вот это так здорово! Уж это правда, что здорово! — закричали мальчики.

Политрук, играя грозным своим искусством и воинской сноровкой, подал Володе коробок спичек и крикнул:

— А ну-ка, пусти его вдоль потолка!

Володя подбросил коробок спичек так, как просил Корнилов. Тотчас же раздался выстрел, мальчики кинулись поднимать и, вырывая друг у друга простреленный коробок, вручили его политруку.

— Да, — сказал Володя, — вот если бы я так стрелял…

— Ну что ж, — сказал Корнилов, — раз ты мечтаешь об оружии, надо сперва изучить его, потом овладеть делом, техникой, как говорится, а затем уж можешь получить оружие в свои руки… Ну, давайте сюда, ребята. Вот это, видите, обыкновенная боевая винтовка, образца 1891 года. Винтовочка русская, самая надежная. Теперь давай разберемся в ней. Это вот затвор…

И трое мальчишек низко склонились над щелкнувшим затвором винтовки, которую держали крепкие и точные руки Корнилова. Урок был прерван появлением Колышкина. Он спустился в галерею, еще издали крича:

— Дубинина Володю, Толю Ковалева и Гриценко Ваню — в штаб! Живо!..

Когда мальчики вошли в штаб, командир сидел на своем месте за столом, но комиссар, обычно малоподвижный, быстро ходил из угла в угол своей тяжелой, немножко валкой и грузной походкой. Взглянув искоса на ребят, он отвернулся, покусывая губу, на мгновение остановился, а потом опять стал расхаживать взад-вперед.

— Ну, Иван, Анатолий да Владимир, — сказал командир, и черные глаза его быстро оглядели мальчиков, — как жизнь подземная идет?.. Ничего? Хорошо. А у меня к вам дело, ребята. Садитесь! Вы мне скажите такую штуку. Недавно вы хвастались, что все ходы и выходы знаете. Верно это?

— Кой-какие знаем, — скромно признался Володя.

А Ваня добавил:

— Мы только главный ход не знали, потому что нас туда не пускали, а которые сбоку — там везде лазили.

— А сейчас найдете эти ходы?

— Почему же не найти…

— Ну, так я вам сейчас скажу, в чем дело, — продолжал командир. — Пытались мы сегодня разведку выслать — не вышло. Все большие ходы под наблюдением у немцев. Мы уж везде пробовали. Вон комиссар Иван Захарович сам ходил. Я вот и подумал: может быть, вы, ребята, знаете какой-нибудь такой ход, что его с земли и не видать совсем. Есть ведь, верно, такие?

Володя привскочил:

— Стойте, дядя Саша… то есть Александр Федорович… стойте! — Он повернулся к Ване: — Ваня, помнишь, где я провалился, когда мы надпись нашли? (Ваня закивал головой.) Есть, дядя Саша, есть! Мы одно место знаем. Там сверху хода вовсе не видно. Мы сколько раз с Ваней туда лазили.

Комиссар перестал ходить и подошел к столу.

— Это провал такой есть недалеко от главного хода, — продолжал Володя, — там еще когда-то корова дяди Василия споткнулась, хлопнулась туда и ногу поломала.

Зябрев рассмеялся:

— Ну, если корова ногу повредила, так, верно, там и сам черт ногу сломит… Только вот не гуляют ли и там немцы? А? Как по-твоему?

Тут заговорил Шустов:

— Эге, постойте-ка… Я то место чуток знаю. Та дырка на подъеме горы выходит. Оттуда, если и выйти наружу будет нельзя, зато далеко всю местность просмотреть можно. С того места весь наш Старый Карантин как на ладошке. Вот только не знал я, что в ту дырку отсюда попасть можно. Я так считал, что провал такой, и все. А они вон что вызнали… Вы только, часом, не брешете, хлопцы? Что-то дырка больно узка. Там ведь все обвалилось давно. Кошка не пролезет.

— А мы пролезем, — упрямо сказал Володя. — Товарищ командир, дядя Саша, вы нам позвольте… Вы, конечно, сами решайте, мы только просимся, — торопливо прибавил он, вспомнив урок, полученный здесь в прошлый раз.

— Ну как, Иван Захарович, ты считаешь? — спросил Зябрев у комиссара. — Придется, пожалуй, согласиться, а?

Комиссар нахмурился, грузно прошагал еще раз из угла в угол. Потом подошел к ребятам и скрестил руки на груди:

— Вот, ребятки, и пришла нужда… Сами понимаете, неохота вас выпускать. Но нам воевать надо, а для этого нужно иметь точные сведения. Все нам надо вызнать: как у них там наверху, у немцев, положение, где войска расквартированы, где штаб, куда движение наблюдается — в какую сторону… Словом, задание вам потом все в точности разъяснят. А нам все это знать вот как нужно! — Комиссар провел ребром ладони по горлу. — Партизан наших сейчас наверх снаряжать нельзя; немцы всех мужчин в этой местности немедля хватают, потому что пронюхали уже про нас и кто-то им про нас наболтал… Из всех заброшенных штолен, где убежища были, людей тоже повыгоняли. Значит, взрослым тут никак нельзя появляться. Понятная картина? А у других известных нам выходов везде часовые стоят. К тому же минируют немцы эти выходы. А вас могут не заметить, да если и увидят, подумают: ну, бегают себе мальчишки… Только вы, конечно, особенно на глаза не лезьте. Берегите себя, ребята! Зря не рискуйте. Это я вас просто лично прошу.

Комиссар посмотрел на мальчиков, махнул рукой и сел на табурет, заскрипевший под его тяжелым телом.

Зябрев поглядел на него, заметно подмигнув ребятам:

— Вон, тревожится за вас комиссар. Да и у меня душа, признаться, не на месте. Так что вы, орлы, поосторожнее там. Вам Иван Гаврилович Шустов даст все указания. Он человек опытный. Вы все его советы запомните. И, пожалуйста, не своевольничать. Ясно? Сейчас девять часов утра, — командир посмотрел на часы, — через полчаса пойдете… Ты, Иван Гаврилович, доведешь их до выхода; сам сперва поглядишь, как там все. Если заметишь, что поблизости скопление какое-нибудь, ребят не выпускать. Подождем более удобного момента… А вам, ребята, если удастся благополучно выйти наверх, наказываю вернуться обратно с донесением в семнадцать ноль-ноль. Шустов вас будет ждать у входа. Смотрите не заблудитесь, когда обратно пойдете, лаза своего не потеряйте, а главное, Ивана Гавриловича слушайте, как родного папу и как родную маму вместе. Смотри, Вова: полагаюсь на тебя. Парень ты, видно, сообразительный. Назначаю тебя командиром группы. Пойдет с тобой сегодня Толя Ковалев, Он место знает.

Ваня Гриценко с надеждой поглядел на командира, поймав его взгляд.

Но тот продолжал:

— Ты, Толик, слушай Вову: у него догадки много, глаз быстрый. Это я уж заметил… А ты, Ваня, парень солидный, человек понимающий. Тебе пока рано наверх показываться. Тебя многие знают… Ну, валяйте, орлы! Желаю вам хорошего дела, успехов, удачи — словом, всего наилучшего.

— И в поселок сегодня не соваться, — проговорил комиссар, подходя к ребятам. — Нам сегодня важно на первый раз выяснить обстановку тут, прямо над нами, и возле каменоломен. Слышите, ребята? Мы на вас надеемся с командиром.

— Сделаем как надо, вы не беспокойтесь, — сказал Володя, у которого все внутри прыгало и пело от возбуждения. — Сделаем, будьте уверены!

— Если б мы не были уверены, так и не посылали бы вас…

— А сейчас, Иван Гаврилович, — сказал Зябрев, — своди-ка их живо к Манто на камбуз, да пусть им там выдадут всего, сколько в них влезет, чтобы у них в животах не крутило и не бурчало, когда они наверх вылезут… Вообще давайте, ребята, условимся: без шума собирайтесь и тихонько — наверх! И пока об этом никому ни слова.

Нелегко было обоим разведчикам промолчать, когда Акилина Яковлевна, неторопливо угощая их, поинтересовалась, куда это они так спешат.

— На особое задание, тетя Киля, — сказал Володя и добавил: — Секретное.

— У всех секреты завелись — не дай тебе боже, — заворчала Акилина Яковлевна. — Девчат звала — у тех тоже секреты какие-то. Знаю я ихние секреты… С этими докторицами красоту у себя в «девичке» наводят, фестончики да фасончики из газеты, да ковры на стеночку… До того все у нас загруженные стали, что и покушать некогда. Десятый час, а никто еще завтракать не пришел. И Манто сам куда-то задевался.

— Война, дорогая, с аппетиту сбивает, — усмехнулся Шустов. — По мирному расписанию кушать никак не приходится… А вы, хлопцы, чего горячку порете? Жуйте как следует, чтобы больше уместилось. Даром, что ли, для вас тетя Киля свой ресторан открыла? Садитесь чин чином к столу — что вы стоя-то?

— Стоя больше влезет, — сказал Володя, торопливо жуя и давясь пирогом, который нарезала мальчикам тетя Киля.

Позавтракав, поблагодарив тетю Килю, маленькие разведчики и их наставник пошли в штрек, где обитал Шустов. Там Иван Гаврилович не спеша проверил свою винтовку, вдел в ее ремень плечо, взял гранату, сунул за голенище матросский нож — самое верное оружие в подземной тесноте. Потом Шустов взял в руки лампочку-шахтерку. Со стороны показалось бы: собрался мирный горняк выйти на работу, осталось лишь прихватить ему с собой обушок.

Володя и Толя уважительно разглядывали вооружение старого разведчика.

— Эх, — не выдержал Володя, — а нам бы хоть ножик перочинный дали, а то идем с голыми руками!

— Я думал, ты малый сообразительный, а в тебе еще, оказывается, глупости хватает! — рассердился Шустов. — Ты вот прикинь: хорошее будет дело, если тебя немцы зацапают, а при тебе оружие будет? И тебе крышка тогда, и нас накроют с тобой. Думать надо, дорогой! Я, когда наверх хожу, тоже все это добро дома оставляю. Мирный гражданин, и все тут. Это я сегодня кое-что из хозяйства прихватил, чтобы было чем угостить, если в штольне с непрошеными гостями встретимся.

С завистью смотрел на своих товарищей Ваня Гриценко. На первый раз он должен был лишь проводить Володю и Толю к знакомому лазу. Вылезать на поверхность сегодня было для него опасно: Ваню слишком хорошо знали в Старом Карантине. Всех бы удивило его быстрое возвращение. Ведь считалось, что Гриценко с сыном эвакуировались из поселка.