Улица младшего сына. Лев Кассиль Макс Поляновский

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

Глава VIII Первая вылазка

Шустов еще раз внимательно оглядел разведчиков, проверил все их карманы — не осталось ли там чего-нибудь такого, что может в случае неудачи выдать врагу связь ребят с партизанами. Но в карманах у мальчиков были только сухари, переложенные ломтиками сала. У Володи, правда, нашелся карандаш и лоскуток бумаги. Шустов и это отобрал. Потом он поднял с пола зажженную шахтерку, мотнул головой, приглашая следовать за ним, и двинулся в темноту, которая расступалась перед ним, как бы пропуская разведчиков, и тотчас же смыкалась позади них.

По наклонной пологой штольне разведчики поднялись в верхний ярус каменоломен. Путь под землей был извилистым и путаным. Слева и справа к узкому тоннелю, по которому двигались разведчики, примыкали коридоры, похожие один на другой. Они уходили в черную бесконечность. Иные были загромождены плитами нарезанного ракушечника, который не успели поднять на-гора. Во многих местах партизаны уже успели возвести искусственные стены, проделали обходные пути, вырубили тупики-ловушки, чтобы затруднить врагу проникновение в глубь подземной крепости. На десятки километров протянулась под землей сеть узких галерей, тоннелей, штреков — горизонтальных и наклонных, крутых и пологих, пересекающихся друг с другом и готовых сбить с толку всякого неопытного человека. Однако Шустов и его юные разведчики уверенно шагали в безмолвии каменных ходов. Только иногда старый разведчик говорил:

— Здесь, примечай, хлопцы, — поворот. Вот этот знак из трех камней в память возьми. Отсюда в обход…

И он освещай лампочкой условные знаки, выложенные из камней. Тот, кто не был посвящен в тайну этих знаков, даже внимания не обратил бы на них, но партизаны уже выучили свою каменную азбуку и сразу разбирались, в какую сторону надо идти, где свернуть, чтобы обойти стенку, перегораживающую тоннель. В некоторых местах приходилось отклоняться в сторону на добрую сотню метров, чтобы потом снова вернуться к галерее, ведущей к лазу.

Наконец впереди забрезжил желтоватый свет. Послышался голос караульного:

— Стой! Кто идет?

— «Винтовка». Что отзыв?

— «Воронеж», — донеслось из тоннеля.

За караулом был еще один пост охранения, где снова Шустов уже совсем тихо сказал: «Винтовка», — а ему почти на ухо прошептали в темноте: «Воронеж». Тут уж начинались широкие галереи верхнего горизонта, близкие к земле. Откуда-то сочился слабенький сизый свет. Шустов стал говорить шепотом. И от того, что говорил он теперь еле слышно, а держался очень сторожко, и от неверного света, слегка размывавшего темноту, и от сознания того, что уже совсем близко земля, по которой ходят фашисты, у Володи стало как-то очень зябко на душе. Он впервые почувствовал, что дело предстоит опасное и неизвестно еще, чем оно кончится.

— Ну, где тут ваш лаз? В какую сторону подаваться? — шепотом спросил Шустов.

Ваня Гриценко взял его руку с лампочкой, приподнял ее над своей головой, отведя чуточку в сторону, вгляделся и шепнул:

— Вовка, узнаешь место? По-моему, нам вон туда теперь надо. Помнишь, тут как раз будет тот шурф, где наши папани расписку оставили, он только весь завалился…

Теперь впереди пошли Ваня и Володя. Шустов велел надеть на лампочку кожаный чехол, чтобы прикрыть ее свет. Шли гуськом, держась за плечи того, кто был впереди. Мягкий ракушечник скрадывал звук шагов. Двигались почти бесшумно. Но вот Ваня остановился и попросил у Шустова разрешения на миг приподнять «затемнение» на лампочке. Шустов разрешил, и на секунду перед глазами разведчиков предстало нагромождение огромных глыб камня. Здесь, должно быть, недавно произошел обвал. Дальше можно было пробираться лишь ползком. Володя и Ваня, заметив лазейку между камнями, как ящерицы, юркнули туда один за другим.

Страшно было карабкаться в узком пространстве, распластавшись в тесных расщелинах камня, готового, казалось, вот-вот расплющить разведчиков. Еще хуже пришлось Шустову. Он, кряхтя, пробивался за ребятами, стараясь не упустить при этом из левой руки Володину ногу и чувствуя, что за правую его ногу цепляется Толя Ковалев, замыкавший эту ползучую колонну. Впереди, сверху, теперь уже яснее пробивался свет; стали слышны отдаленные раскаты пушечного грома. Проползли еще минут пять, и вот над головой засквозила небольшая щель, полуприкрытая обвалившимся камнем. Потянуло свежим воздухом. Ветер с поверхности дул через щель, как бы разгоняя темноту подземелья. Шустов потянул Володю за ногу, и тот, поняв сигнал, остановился.

— Теперь давайте-ка, хлопцы, я сам погляжу, что там и к чему, — тихонько объявил Шустов и, наказав мальчикам никуда пока не уходить, оставаться на месте, бесшумно подполз к заложенному камнем отверстию.

— Дядя Шустов, — шепнул ему вдогонку Володя, — так то же и есть этот самый наш лаз… Верно, Ваня, узнаешь?

— Ясно, он, — тихо отозвался Ваня Гриценко. — Дайте хоть глянуть через него, раз уж наверх не берете.

— Тихо ты там! — прошипел Шустов и осторожно выглянул в отверстие входа.

Перед ним в сером тумане осеннего дня расстилалась невзрачная панорама Старого Карантина. Шустов сейчас же определил, откуда открывается такой вид, и сообразил, что щель, к которой они подползли, находится на крутом скате горы. Осторожно отвалив камень, прикрывавший отверстие, Шустов выглянул наружу. Ему хотелось узнать, заметят ли его немцы. Если откуда-нибудь сбоку или с вершины горы начнут по нему стрелять, значит, ребят отсюда выпускать нельзя.

Где-то совсем поблизости били орудия. Земля гудела, тревожно отзываясь на тяжелые залпы.

Володя не мог больше вытерпеть ожидания. Он бесшумно подполз к знакомому отверстию лаза и разглядел за плечом Шустова сперва склон горы, а потом, дальше, — главный вход в каменоломни. Там маячили фигуры людей в темно-зеленых шинелях. «Неужели фашисты?» — подумал Володя, жадно высматривая все, что можно было разглядеть через небольшое жерло каменной лазейки. У него сразу пересохло во рту. Володе еще не верилось, что он своими глазами и так недалеко от себя видит врага. Он хотел что-то сказать Шустову, но заметил, что старый разведчик, сощурившись от напряжения, вглядывается в другую сторону. Володя тоже стал смотреть в этом направлении.

Он увидел, что возле одинокого домика, стоявшего немного поодаль от поселка, движутся фигуры в таких же зеленых шинелях. Сворачивая с шоссе, к домику то и дело подъезжали пятнистые неуклюжие автомашины с брезентовыми горбами над кузовом. От дома к новому столбу, которого здесь раньше не было, тянулись провода. По мокрому, отсвечивающему холодным серым блеском шоссе в сторону Керчи мчались грузовики, на которых сидели солдаты в зеленых шинелях.

— Примечаешь? — шепнул Шустов. — Только носа наверх не кажи — лежи тут, не высовывайся. Ну, доложи, что ты приметил?

— Вон к тому домику все машины подъезжают, и народ там толчется.

— То не народ, а фашисты, — строго поправил Шустов. — Ты слова подбирай аккуратнее. Ну, докладывай еще.

— И провода там протянуты, а их раньше не было.

— За это молодец! Глаз у тебя хваткий. Ну, и что с того, раз ты это заметил?

— Ну, значит, верно, у них там контора, что ли, учреждение какое-нибудь…

— Вот то-то… Штаб у них там, возможное дело. Вот это и возьмем на заметку. А внизу-то, гляди, дела какие…

Внизу, под холмом, на околицу поселка выходили с узелками люди, выгнанные врагами с насиженных мест. Солдаты в зеленых шинелях подгоняли их, что-то крича. Видно было, как они тыкали прикладами в спины людей, везших тележки со скарбом, ворошили штыками узлы, что-то вышвыривали из них на землю.

Со стороны Камыш-Буруна к небу поднимались клубы багрово-черного дыма. Длинные языки пламени вились над тем местом, где был Камыш-Бурунский завод, которым так гордились все в округе. А по шоссе все катили по направлению к Керчи грузовики и шли, отражаясь в лужах, грязно-зеленые солдаты. Со стороны Керчи доносилась непрерывная стрельба. В небе набухали облака разрывов. Где-то близко, совсем над головой, сотрясая землю, била артиллерия. При каждом залпе в подземный ход осыпались мелкие камешки. И страшно было из-под земли, через узкую скважину меж камней, наблюдать за этим оглушенным и как бы насильно отчужденным миром, который вчера еще был вместилищем такой понятной, знакомой и, казалось, единственно возможной жизни.

Вдруг Шустов толкнул Володю локтем.

Володя увидел, как из домика с проводами вышел немец в высокой фуражке — должно быть, офицер. Он подошел к стоявшим возле домика солдатам, сказал им что-то и зашагал по направлению к взорванному главному входу каменоломен.

Из домика вытащили два пулемета и поставили их так, чтоб дула были направлены к бывшему шахтному двору, теперь уже разрушенному.

Вдруг что-то шумно и быстро пронеслось, как сперва показалось разведчикам, у них над самой головой. Шустов и Володя разом отпрянули от лазейки, а потом осторожно припали к ней снова.

Они увидели поспешно спускавшегося с горы немецкого солдата. Прыгая с камня на камень, он подскочил к офицеру, откозырял, доложил, должно быть, о чем-то, указывая пальцем в сторону главного входа каменоломен, и потом пошел вслед за офицером к домику.

— Да, у них, видать, тут штаб какой-нибудь либо командный пункт, — решил Шустов.

Опять послышался совсем рядом какой-то странный, срывающийся шорох. Казалось, будто кто-то неверными и медленными шагами ступает немного ниже и левее отверстия лаза.

— Гляди-ка — Лыска! — зашептал подлезший к лазу Толя Ковалев. — Ей-богу же, Лыска.

Три головы, стукаясь одна о другую, втиснулись в отверстие лаза. Действительно, по склону холма, недалеко от разведчиков, ковыляла тощая гнедая лошадь.

Едва глянув на нее, Володя узнал:

— Это Орлик наш!

— Какой еще Орлик… Лыска это, — упорствовал Толя.

— Для тебя, возможно, и Лыска, а нам с Ваней… — начал было Володя, но смолк: не рассказывать же, в самом деле, сейчас историю с конями!

Между тем Лыска-Орлик, припадая на переднюю ногу, конвульсивно подкидывая худой круп, брел вниз, вздрагивая при каждом близком залпе артиллерии, спотыкаясь в понуро оглядываясь по сторонам. Худоребрый, покалеченный, с соломой и сучьями в свалявшемся хвосте, ковылял по холму мирный шахтерский конь, непонятно как попавший в это пространство, полное грома и суровой нелепицы войны.

— Дядя Шустов, честное слово же, нам сейчас лучше всего выйти, — решительно предложил Володя. — Как только тот немец — вон там, что у входа главного, — повернется и пойдет в ту сторону, мы сейчас с Толей вывалимся отсюда и пойдем прямо к Лыске, будто хотим его домой отвести. Он меня узнает, пойдет… А пока будем его вести, так по дороге все разглядим и вызнаем, что вы нам наказывали. Идет?

Шустов молчал. Ему было известно, что немцы хватают каждого, кто появится в районе каменоломен. Правда, до сих пор арестовывали только мужчин. Но кто знает — может быть, и ребята покажутся им подозрительными.

Немецкий солдат, ходивший близ главного входа в каменоломни с ружьем, вскинутым на руку, в эту минуту повернулся спиной к лазу и зашагал в обратную сторону. Шустов покусал ус и, с тяжелым сердцем взглянув еще раз на ребят, сделал им знак рукой.

— Пошли, Толя! — бросил Володя и легко выкатился наружу.

Толя не отставал от него. Оба мальчика исчезли за краем отверстия. Шустов осторожно выглянул — разведчиков уже не было видно: они, должно быть, притаились в выемке, которая темнела пониже лаза. Через минуту оба мальчика, ползком подобравшись к Лыске, присели на корточки возле него. Шустов видел, как они озабоченно разглядывают покалеченную ногу лошади. Издали казалось, что только раненая лошадь интересует этих двух мальчуганов. Если бы Шустов мог подползти к ним ближе, он бы услышал такой разговор:

— Знаешь, Толик, что я тебе сейчас скажу?

— Что, Володя?

— Ты посиди тут возле Орлика, будто ногу его разглядываешь, а я тем временем живенько туда сбегаю, к домику. Ближе-то я лучше разгляжу, что у них там такое.

— Тебя ж погонят.

— Я с подходом. Будто помочь прошу. Скажу: лошадь мучается… А сам все высмотрю пока что… А ты тем часом попробуй-ка Орлика наверх погнать. Надо вызнать, что у них там, наверху…

— А ты скоро обернешься?

— Я вмиг… Ну, что глядишь? Сказано раз — исполняй! Слышал, кажется, что меня командиром группы назначили, значит, делай, что тебе говорят! — сердито добавил Володя и решительно зашагал в сторону домика.

Он шел и нещадно тер глаза рукавами пальтишка, но глаза, как на грех, уже привыкли к свету и сейчас ни за что не слезились. Тогда, громко хныча и продолжая кулаками и рукавом водить по глазам, Володя приблизился к солдату, стоявшему на карауле возле домика. Тот насторожился, взял наизготовку свой автомат, крикнул:

— Эй-эй! Цурюк! — и помахал рукой, как бы сгоняя Володю прочь с тропинки, по которой он спускался.

Но Володя очень естественно хныкал, тем более что ему в эти минуты действительно было очень страшно. Он чувствовал себя без заботливого дядьки Шустова и товарищей ужасно беспомощным и одиноким. И в конце концов немец заинтересовался. Он крикнул что-то непонятное. Володя, не зная, с чего начать, чуть не сказал: «Дядя»… Но тут же решил, что уж больно противно даже ради дела назвать фашиста таким хорошим словом. И он заканючил:

— Жалко Лыску… Ой, как жалко! Наш! Мой! Мейн пферд.

Солдат, конечно, ничего не понял. Он с брезгливым недоумением смотрел на плакавшего русского мальчика. Володя показал сперва на автомат, потом на свою ногу и опять заговорил что-то, показывая теперь уже в сторону Орлика. Солдат посмотрел вдаль, на лошадь, потом уставился на Володю, усмехнулся большим, губастым ртом, в котором тускло блеснули два ряда стальных зубов, и вдруг, сняв с себя автомат, наставил его на Володину ногу. Володя неплохо разыграл испуг и снова сделал вид, будто горько плачет, бормоча: «Ой, жалко Лыску, мучается». И он опять ткнул пальцем в сторону Орлика, которого в это время Толя тянул за челку, стараясь заставить лошадь идти вверх.

Пока Володя объяснялся с караульным, из домика с проводами вышли унтер-офицер и солдат. Унтер тотчас же окликнул караульного, быстро подошел к Володе и, замахнувшись на него прикладом автомата, крикнул: «Вэг!» — и показал рукой, чтоб Володя убирался прочь. Мальчик медленно отошел и направился к Толе. Он уже успел высмотреть все, что ему было нужно. Пока он вертелся возле караульного, входная дверь дома несколько раз открывалась и снова захлопывалась. Цепкий взгляд маленького разведчика успел приметить находившихся внутри домика офицеров, солдат. Через окно можно было рассмотреть телефониста, склонившегося над полевым аппаратом. Кроме того, с места, где стоял караульный, Володя разглядел, где расположены пулеметы и охрана штаба.

Возвращаясь к Толе, который уже подтянул Лыску к вершине холма, Володя нарочно выбрал лощинку, в которой его не мог заметить автоматчик, ходивший у главного входа каменоломен. Отсюда хорошо были видны минометные гнезда немцев и батарея полевых орудий на дальнем холме. Из хоботов содрогавшихся пушек бесшумно выпыхивало пламя: сперва — из одного, спустя миг — из второго, потом — из следующего. И через секунду запоздалые тяжелые, глушащие удары, как кувалдой, били по ушам мальчиков. Тугой воздух отворачивал полы пальтишек, Фашисты вели огонь по Керчи.

— Запомнил, Толик? Гляди не спутай чего-нибудь. А я все, что в домике, разглядел. Определенно штаб. Можно нам теперь домой, а то Шустов там беспокоится. Ты тяни Орлика вниз. Если фашисты спросят, чего мы здесь болтаемся, будем валить на Лыску: скажем, что хотим спасти нашу лошадь.

Мальчики, не спуская глаз с немцев, копошившихся у главного входа, ласково поглаживали измученную лошадь. Она дрожала, шаталась, на перебитой ноге проступила опять и запеклась кровь. Ребята совали Лыске свои сухари, но бедный коняга оставался равнодушным и отворачивал длинную унылую голову с белой пролысиной. Из больших мутных глаз лошади медленно выползали тягучие слезы. У обоих разведчиков заныло сердце, когда Орлик, с трудом подняв голову, взглянул на них и легонько, ласково заржал, приподняв верхнюю шершавую губу. Володя и Толя были так растроганы, что забыли уже о всякой опасности. Они были охвачены теперь только одним желанием — увести лошадь куда-нибудь подальше от опасности.

Оба обмерли, когда услышали совсем рядом шаги и скрип гвоздей о камни. Над головами разведчиков, невольно вобравшимися в воротники пальтишек, раздался грубый окрик. К ним подошел солдат-артиллерист, заметивший ребят, возившихся около лошади. Толя, в первый раз увидевший так близко, вплотную перед собой, живого немца, совсем растерялся. Но Володя, чувствуя себя уже опытным по части необходимых сношений с неприятелем, стал показывать на перебитую ногу Лыски и просить немца, чтобы тот как-нибудь помог бедному животному.

Солдат тупо слушал, очевидно ни слова не понимая, потом вдруг быстро нагнулся, схватил с земли увесистую каменюгу и с размаху, бросил в лошадь. Камень тяжело ударил Лыску по крупу. Лошадь тут же рухнула, перевалилась через голову и покатилась вниз по крутому спуску холма. Володя, стоявший около лошади в тот момент, когда солдат запустил в нее камнем, отскочил в сторону, поскользнулся на осыпи и тоже съехал вниз, а Толик Ковалев, всегда тихий и невозмутимый, внезапно пришел в такую ярость, что сам уже не мог с ней справиться.

— Ты что, гад, коня мучаешь? — с тихим ожесточением глядя на гитлеровца, пробормотал он и, нагнувшись, стал шарить по земле в поисках камня.

Зверский удар тяжелого немецкого ботинка пришелся ему в бок. Толя не успел встать с корточек и кубарем покатился по склону горы, увлекая за собой мелкие камешки, скрипя зубами, плача от боли, обиды и бессилия. Немец, даже не взглянув на мальчика, стал спускаться по другому скату холма.

Володя подполз к товарищу:

— Эх, ты… Здорово он тебя, Толик? Вот собака!

Толя беззвучно плакал, глотая слезы и отворачиваясь. Он лежал ничком и обеими руками растирал ушибленный бок.

— Еще хорошо, скажи, что он сам невооруженный был. Верно, из орудийной прислуги… А то бы он тебя… — сказал Володя. — Не очень он тебя повредил? Дай-ка я пощупаю. Подними рубашку… Эх ты, синячище… У, гад! Пускай скажет спасибо, что нам еще оружия не дали. Ничего, Толик, я его запомню, я его рожу где хочешь, хоть впотьмах, узнаю!

В нескольких шагах от них бился со сломанным хребтом, затихая в предсмертной агонии, Лыска.

— Загубили коня! — сокрушался Володя. — Им дай волю — они все загубят. Только воли-то им и не будет. Верно, Толик? Ну, пошли. Шустов ждет. Эх, прощай, Орлик.

Солдат, ударивший Толю, тем временем поднялся из котлована и, не оглядываясь на мальчиков, прошел к своей батарее.

— Идти можешь, Толик? Ну, пошли тогда.

Но, сказав «пошли», Володя не пошел, а упал на колючую и холодную траву и пополз. Толя последовал за ним. Предосторожность эта не была излишней: фашисты, находившиеся у батареи, и те, что возились у главного входа, не должны были видеть, куда скрылись только что бродившие на склоне холма мальчишки.

… А Шустову уже казалось, что с момента ухода мальчиков прошел не один час. Он места не находил себе от беспокойства. Оба они с Ваней Гриценко не отрывались от щели. Шустов нащупывал нож за голенищем, то и дело поглаживал гранату, припрятанную за пазухой. Он готов был в любую минуту выскочить из подземной норы и броситься на выручку ребятам. Сперва он видел Володю, когда тот приближался к домику с проводами. Его тревожила затея маленького разведчика. Он уже корил себя, что недостаточно толково объяснил мальчикам, как нужно держать себя в разведке.

Что делал Володя возле домика, Шустов разглядеть не мог. Мальчик пошел за угол дома, ко входу. Когда он исчез за поворотом, бедного Ивана Гавриловича начало трясти от волнения: «Ох, зацапают малого, пропал парень!» На миг Володя показался из-за скрывавшей его стены, и Шустову почудилось, что мальчик плачет, трет кулаками глаза.

Когда Володя вышел из-за угла домика и направился наверх, Иван Гаврилович немного успокоился. Но вот оба маленьких разведчика поднялись в гору, и он снова потерял их из виду. Эти сорок минут, проведенные мальчиками на поверхности каменоломен, показались Шустову бесконечными. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не выскочить наружу, не броситься к мальчикам. Услыхав пониже входа в лаз тихий шорох, опытный разведчик насторожился и одним глазком выглянул из щели. Перед ним лежали в сухой холодной траве Володя Дубинин и Толя Ковалев.

— Уф… будьте вы неладны! — шумно, с облегчением вздохнул Шустов. — Погодите, сыночки, родные мои, постойте… Пока не скажу, не лезьте. — Он быстро осмотрелся, поглядел в сторону главного входа, выждал момент, когда немецкий часовой, повернувшись, начал вышагивать в противоположную сторону, и тихо дал команду: — Гуси-лебеди, домой! Ко мне!

Кажется, и секунды не потребовалось для того, чтобы оба разведчика нырнули в отверстие лаза и оказались в объятиях дядьки Шустова. А он прижимал их к себе, бормоча:

— Ух, спасибо, хлопчики, спасибо, что долго не мучили! Совсем мы с Ваней тут было извелись за вас… Ну, главное — все в порядке. Ну, спасибо, родные! Давайте закусите быстренько, да в обратный путь. По завалам пробираться — это вам не снаружи попрыгивать.

Мальчикам не терпелось поскорей рассказать Шустову и Ване обо всем, что они увидели, рассмотрели, вызнали и что у них вышло при встрече с фашистами. Однако Иван Гаврилович, продолжавший вести наблюдение из каменной щели, велел им тихонько сидеть у него за спиной и даже цыкнул на расшумевшихся ребят:

— А ну, тихо у меня! После обо всем доложите. Сказано было: отдыхать — значит, отдыхайте покуда.

А какое тут — отдыхать! Мальчики не чувствовали уже никакой усталости. То состояние внимательной и тревожной настороженности, которое сковывало их движения на поверхности, теперь разом исчезло здесь, под землей. Ощущение опасности, от которой оба так ловко избавились, возбуждало и наполняло сердце веселой, жаркой гордостью. У Толи даже бок как будто перестал болеть. Они оба наперебой шепотом рассказывали Ване о своих приключениях, а тот слушал их с восторгом и завистью. Один только Шустов не отрывался от щели, которую он наполовину уже задвинул камнем, водворив его на прежнее место. Бывалый разведчик, он опасался, что исчезновение ребят с поверхности может быть замечено врагом, и тогда фашисты поднимут тревогу, начнут поиски.

Но наверху все было тихо, только били поблизости орудия немецкой батареи, славшие снаряды в Керчь.

Сменился часовой у главного входа шахты, уходили и возвращались солдаты пулеметных расчетов. К дому, где расположился, должно быть, штаб, два раза приезжал мотоциклист. По шоссе, ведущему в Керчь, продолжали двигаться автомашины с солдатами. Поднимался, розовея в ранних сгущавшихся сумерках, дым над горевшим Камыш-Буруном. На окраине Старого Карантина немцы продолжали выгонять жителей из домов, вышвыривали узлы, растаскивали пожитки шахтеров, живших в поселке. Оттуда слышались резкие голоса гитлеровцев, вскрики и плач женщин.

— Вот фашистские катюги! Сволота — одно слово! — в сердцах говорил Шустов.

Потом он взглянул на часы, вспомнив, что командир приказал разведчикам вернуться с донесением к семнадцати ноль-ноль, отполз от отверстия, еще раз всей грудью вдохнул свежий наземный воздух, подтащил камень, старательно заложил им отверстие в зажег лампочку, прикрыв ее чехлом.

— Ну, двинули, дорогие мои, до дому, — шепнул он мальчикам.

Они молча пустились в обратный путь: через завалы, через путаницу подземных ходов, по непроходимым, казалось бы, темным каменным галереям…

В штабе они застали дежурившего там Жученкова, начальника вооружения подземной крепости. Все другие командиры находились на передовых постах. Там, в галерее верхнего яруса, у всех входов и на пересечениях основных ходов, партизаны закладывали фугасы.

— Ну, посидим здесь, хлопчики, — сказал Шустов своим юным разведчикам. — Раз такое дело, что начальство сейчас занято, а вам, я гляжу, не терпится доложить, что видели, валяйте, дорогие, давайте докладывайте мне.

Мальчики подробно рассказали Шустову обо всем, что им удалось приметить на поверхности. Но о чем бы они ни начинали докладывать, разговор обязательно переходил на Лыску-Орлика. Только и слышалось: «У них там шесть орудий на батарее… а в это время я стал тащить Лыску… а немец как взял камень да как пустит в Лыску, то есть в Орлика… а Орлик как упадет, так и покатился».

Шустов даже огорчился:

— Слушайте, гуси-лебеди мои, я вас про немцев спрашиваю, а не про ту коняку, царство ей небесное.

Все же Шустову удалось получить у ребят все нужные сведения. Старый разведчик похвалил мальчиков, сказал, что из них толк выйдет, что для первого раза с делом они справились. Он заметил, что время уже позднее и пора идти на камбуз, том более что аппетит от свежего воздуха определенно прибыл.

В столовой ребят встретили радостным шумом. Теперь все уже знали, что мальчики выходили наверх для разведки, Со всех сторон посыпалось:

— Го! Герои наши прибыли… Ну как, благополучно?

— Ну, рассказывайте, что там, наверху? Как наш Старый Карантин, не пожгли его немцы?

— А Керчь наша еще держится?

— Погодка-то какая наверху? Солнце видели?

И так как Толя предпочитал набивать рот вкусными пончиками дяди Манто, вследствие чего ответы его были большей частью нечленораздельны, то за все отдувался Володя. Он отвечал, что наверху сыро и холодно, что море скрыто туманом, а солнце в дыму, который расползся на полнеба, потому что горит Камыш-Бурун. Рассказывал он, как фашисты выгоняли жителей с окраин Старого Карантина. Что касается самих гитлеровцев, то так, по внешности, они мало чем отличаются от других людей, только смотрят на все со злостью, сами все дергаются, озираются, ко всему прислушиваются и голову в воротники прячут, будто так и ждут, что им сейчас по шее дадут.

Тетя Киля пыталась дать отпор партизанам, наседавшим на разведчиков:

— Да будет вам, в самом деле, дайте ребятам отдохнуть! Ну что вы к ним пристали?.. Садитесь, мальчики, сюда, кушайте себе спокойненько. Спешить вам теперь некуда. Отоспитесь — тогда и станете рассказывать… Шутка ли, ребята у фашистов в зубах побывали, а вы на них навалились… Ешь, Володя, кушай, дорогой…

Акилина Яковлевна принесла Шустову и мальчикам обед, всячески старалась угостить их получше и все спрашивала, чего бы еще им хотелось покушать. Она так рьяно оберегала покой разведчиков, что даже самые любопытные понемножку отстали от них. Только партизанские ребята Жора Емелин и Вова Лазарев, подобравшись к столу, за которым обедали разведчики, опершись на него локтями, завороженно смотрели на Володю и Толю и двигали ртами, словно помогали разводчикам жевать, а иногда, когда отходила в сторону тетя Киля, тихонько спрашивали:

— А вы того фашиста убили, который каменюгой лошадь зашиб?

— А чем его нам убивать было? — объяснял Володя. — Сухарями, что ли? Когда разведчики наверх выходят, им оружия не полагается. Ничего, пусть только тот фашист к нам сюда сунется — мы ему Орлика припомним!

После обеда разведчиков вызвали в штаб. Узнать о данных разведки пришли все командиры. Дело в том, что штаб еще вчера разработал план ночной операции. Решили устроить вылазку наверх, внезапно напасть на немецкий штаб, разгромить его и отвлечь тем самым на себя силы, которые фашисты собирались подбросить к Керчи. Но чтобы лучше узнать обстановку в Старом Карантине, надо было сперва выслушать донесение разведчиков.

Зябрев приветливо встретил Шустова и Володю, поздравил их с благополучным возвращением, а потом спросил:

— А где же еще один разведчик?

— Тетя Киля повела его в санчасть, — ответил Володя, вставая с табуретки.

— Что это, животик у разведчика заболел, что ли? Перекормила, верно, его тетя Киля.

— И совсем не так, — пустился торопливо объяснять Володя. — Толик от фашиста пострадал. Там гад один в Орлика… ну, то есть в лошадь, в Лыску шахтерского… камнем запустил, а Толик заступился и хотел того фашиста тоже камнем… А фашист как даст ему ногой с размаху…

— Эге, — сказал Зябрев, — это у вас, выходит, была разведка с боем! Здорово! Орлы!

Комиссар скрыл улыбку, появившуюся было у него на лице, и обратился к Володе:

— С камнем против Гитлера воевать глупо, ты бы это как командир группы объяснил своему Толе. Такой нелепой выходкой можно всю разведку провалить…

— Есть объяснить, что нелепо, товарищ комиссар! — отчеканил Володя. — Только мы первые того фашиста и не трогали, он сам… в коня…

— Александр Федорович, — вмешался Шустов, — вы лучше с ним не связывайтесь, а то он опять два часа про того мерина будет рассказывать. Я уж с ним тут бился, бился… Позвольте, я вам сам доложу.

— Правильно, товарищ Шустов, — сказал Зябрев. — Ты давай докладывай об итогах разведки… А ты, Володя, слушай и вникай. Учись, как о разведке надо докладывать. А потом, когда Иван Гаврилович доложит, может быть, и ты что-нибудь прибавишь.

И Шустов коротко, деловито доложил обо всем, что успели узнать он и мальчики во время разведки. Володя с удивлением слушал, как старый разведчик сообщал таг кие подробности, увиденные им, мимо которых, совершенно не замечая их, прошли ребята.

— В домике этом, несомненно, штаб, — говорил Шустов. — Всего вернее, надо думать, командный пункт батальона, усиленного артиллерией. Батарея расположена в четырехстах метрах от главного входа. Батальон — номер четвертый. Это я на номерных знаках мотоциклистов заметил. Телефонная связь идет через поселок. Оборвать будет легким делом…

Когда Шустов кончил докладывать о разведке, Зябрев и комиссар еще раз подробно расспросили Володю обо всем, что он успел рассмотреть в домике с проводами, велели нарисовать на бумажке расположение пулеметных гнезд и где стоит часовой.

После этого Володе заявили, что он свободен.

Когда он вышел из штаба, его нагнал Корнилов.

— Пойдем в санчасть, наведаемся, как твой спутник себя чувствует, — сказал политрук. — Молодцы вы, ребята, — задание выполнили. Ну, а завтра я примусь выполнять свое обещание: будем с вами заниматься в тире. Сделаю из вас снайперов на славу, если только у вас терпения хватит.

В санчасти слышались какие-то крики и возбужденные голоса. Оказалось, что две фельдшерицы и Нина Ковалева никак не могли удержать на койке пострадавшего во время разведки Толю Ковалева. Ему надо было положить свинцовую примочку на кровоподтек, а он молча отбивался, дрыгая ногами, и не давался. Увидев вошедшего политрука, он сел на койке и пробормотал жалобно:

— Товарищ политрук, скажите им, чтоб они меня не лечили. У меня уж прошло все… только с виду осталось. Им делать нечего, вот они на меня и навалились для упражнения.

Но Корнилов, взглянув на огромный фиолетовый, местами зеленый, словно растушеванный химическим карандашом, кровоподтек на боку у Толи Ковалева, строго приказал ему лежать смирно и подчиняться всем требованиям военной медицины. Услышав, что лечить его будут по правилам не простой, а военной медицины, Толя сдался.

— Ну, а мне надо в штаб обратно, — объявил Корнилов, — у нас совещание. Завтра… — Он на мгновение задумался и потом продолжал быстро: — Завтра, если, конечно, все будет благополучно, утром встретимся в тире. Отдыхайте нынче, ребята.

… День 12 ноября 1941 года подходил к концу.

Наверху, на поверхности земли, где сегодня впервые побывали юные разведчики-партизаны, было почти так же темно, как внизу, в глубине каменоломен. С моря задувал холодный нордовый ветер. Зябко ежились немецкие солдаты, поставленные в караул у входа в подземелье.

А глубоко внизу, в медицинском пункте подземной крепости, где все уже пропиталось аптечными и больничными запахами, а стены были завешаны белыми простынями, у койки, куда насильно уложили Толю Ковалева, дежурила сестра его, Нина Ковалева. Ей было очень скучно. Братишка уснул. Она вынула из-под подушки свой школьный дневник, куда недавно еще записывала задания на дом, а теперь заносила все события подземной жизни, подсела поближе к фонарю, стоявшему на белой тумбочке, и стала писать химическим карандашом на разграфленных страницах, где было напечатано сверху: «Предметы», «Что задано», «Оценка (отметка) успеваемости», а внизу «Подпись учителя».

Она писала, старательно выводя буквы, прикусив кончик языка, порой сникала над тетрадкой пригорюнившись. Иногда тяжелая слеза вдруг падала на страницу. Тогда девушка, спохватившись, осторожно снимала ее промокашкой.

Потом она положила карандаш, задумалась надолго и, привалившись к холодной каменной стене, незаметно задремала.

Братишка ее проснулся вскоре и увидел возле своего изголовья на табурете дневник сестры. Мальчишкам уже давно хотелось вызнать, о чем пишет каждый вечер Нина Ковалева. Толик присел на койке и, заглянув через плечо сестры, прочел:

«Сегодня в Старый Карантин выходили наши разведчики: Володя Дубинин и Толик. От них узнала о том, что наш Камыш-Бурун горит. Как обидно! Разве плохо жилось нам в этом городе, в таких прекрасных новых домах, созданных во время пятилетки! Горит завод. Неужели и школа наша, носящая имя Максима Горького, тоже будет разрушена? Как все мы любили это чудесное здание! Все приезжие, кто его видел, говорили, что такой школой гордилась бы и Москва. Но настроение у наших партизан сейчас боевое. Так хочется отомстить Гитлеру за кровь наших братьев и отцов! Наверху немцы, а мы будто живем в другом государстве — под землей. Наши готовятся отомстить врагу, нанести удар… Немец зашиб во время разведки ногой Толика. Он в медпункте. Сижу у его койки, скучаю».

Толя, как и другие мальчики, был уверен, что Нина пишет в свой дневник разные глупости. Он был сейчас удивлен, что сестра его каждый день записывает в тетрадь такие серьезные и важные слова. К тому же Толя был польщен, что в записях сестры нашлось место и его истории с немцем. Он еще раз осторожно взглянул на открытые страницы дневника. Ай да Нинка! Кто бы мог подумать — какая стала сознательная!

В это время из-за занавески, отделявшей медпункт от проходного штрека, донесся тихий шепот:

— Толик, не спишь?

— Нет, — также шепотом, отвечал Толя.

Из-за занавески высунулась голова Володи Дубинина.

— Все у тебя действует?

— Все.

— Ходить можешь?

— Сколько хочешь.

— Ну тогда иди сюда, только тихо.

Толя тихонько слез с койки, на цыпочках обошел сестру и выскочил за занавеску.

— Слушай, — сказал ему Володя и ударил товарища кулаком по плечу. — Слушай, что я вызнал. Сегодня наши ночную вылазку сделают, будут у немцев штаб взрывать, который мы разведали. Я уже целый час везде бегаю — командира или комиссара найти хотел. Их не разыскал, к начальнику штаба подкатился, чтобы нас тоже на вылазку взяли.

— Ну, а он что?

— Ну, он сперва рассуждать начал, говорит: оружие разведчика — это глаза и уши, вам ночью наверху делать нечего. А потом как будто согласился, только велел с командиром договориться окончательно. Вот я и зашел за тобой. Идем командира уговаривать. Ваня Гриценко там уж возле штаба… Сторожит…

Ребята поспешили к штабу. Навстречу им то и дело попадались партизаны и бойцы с фонарями. Они молча, не оглядываясь, проходили мимо и, разминувшись, шагали дальше, пропадая за поворотами штреков, и только качающийся свет фонарей еще некоторое время шарил по каменным стенам, а потом растворялся в темноте. Несмотря на поздний час, в каменоломнях сегодня не замирала жизнь. Гудели телефонные сигналы. Вдалеке стучали чем-то металлическим. Слышался негромкий говор. Голоса звучали сурово и сдержанно; да и в самой походке людей появилась какая-то особая подобранность.

Чувствовалось, что в подземной крепости готовится серьезное дело.

Командир, которого ребята изловили у входа в штаб, сперва и слышать не хотел о том, чтобы брать мальчиков на вылазку, но мальчишки так напирали на него, так слезно умоляли, что он в конце концов как будто сдался.

— Ладно, орлы! — Он лукаво поглядел своими зоркими глазами в лица ребят, осветив их фонарем. — Если вы не очень утомились, возьмем вас. Только нам выступать еще не скоро. Вы отправляйтесь сейчас к себе, ложитесь все вместе, чтобы вас потом искать не надо было, и хорошенько выспитесь. Вам сегодня за день досталось — я вижу, вы носами клюете. Что глаза таращите? Осовели? Мне нужны орлята, а не совята. Операция у нас предстоит крайне утомительная. Ложитесь спокойно. Я за вами пришлю, когда выступать будем. Я считаю, что мы с вами договорились. Верно? Ну, давайте ваши руки.

Командир протянул руку. И руки ребят, как голуби, доверчиво опустились на его широкую раскрытую большую ладонь. Прихватив в нее сразу все три сунутые ему руки, командир крепко сжал их и долго не отпускал. Потом он опять посветил фонарем в лица ребят и сказал:

— Только вот что, орлы: я через полчаса проверить пришлю, легли ли вы. И если у вас хоть какая свечечка там гореть будет, — конечно: никуда ни одного не возьму. Смотрите у меня!

Он отпустил их руки, и ребята, прыгая от восторга, хлопая друг друга по спине, бросились к своему штреку. У поворота Володя оглянулся. Командир, высокий, в расстегнутой на широкой груди стеганке, под которой была видна тельняшка, стоял у входа в штаб и, подняв над головой фонарь, заслонив другой рукой глаза от света, смотрел вслед мальчикам.

Володя как командир группы приказал своим разведчикам лечь к стенке на каменной лежанке, а сам пристроился с краю. Он решил на всякий случай быть начеку: загасил фонарь и лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху. В каменоломнях все стихло. Лишь где-то в далекой галерее по-прежнему раздавался металлический стук, иногда слышались шаги и голоса в штабе. Только сейчас Володя почувствовал, как он устал за день. Легкий, приятный звон плыл по всему телу и отдавался в ушах. В глазах стали роиться бронзовые жучки. Быстро завертелись оранжевые, искрящиеся колеса, как в фейерверке, а подушка под головой провалилась куда-то. И вдруг все тело стало легким, отделилось от сенника и начало плавно парить над бездной, полной бегающих светлячков. И Володя стал опускаться в этот покой, теплые волны которого заливали его с головой. Они ласково мазнули по глазам, ресницы прилипли к ресницам, и стало необыкновенно хорошо.

«Ну и хитрый этот наш командир!» — громко проговорил Володя.

Но ему только показалось, что он произнес эти слова. На самом деле губы его даже не двинулись.

Он спал.

Глава IX Камень на сердце

Время не шло. Его вообще как будто не было.

Володя вскочил оттого, что ему показалось, словно он проспал что-то очень важное — такое, что никогда уже не повторится. Сев на своей лежанке, он прислушался. Рядом ровно дышали Ваня и Толик. Гулко, будто отдаваясь где-то в темноте, стучало собственное, непонятно чем всполошенное сердце. Тревожный ропот доносился из соседних галерей подземной крепости. Что-то случилось…

Володя не знал, сколько времени прошло с той минуты, когда он нечаянно заснул. Трудно было определить время под землей, где всегда было одинаково темно, где люди отвоевали себе у камня узкие пространства, доверху налитые постоянной тьмой, а у этого мрака, у черного пустынного безмолвия отстаивали небольшие оазисы света, возникавшие там, где зажигались фонари или лампочки-шахтерки.

Там, наверху, так легко было определить время, движение которого здесь как будто совсем отсутствовало. Дома ночью били часы на кухне. С рассветом можно было посмотреть на отцовский хронометр, тот самый, что однажды испортил и сам починил Володя. Сестра Валя, всегда боявшаяся проспать, заводила будильник, который имел отвратительное обыкновение назойливо трезвонить тогда, когда больше всего хотелось спать и не было ни малейшего желания вылезать из-под одеяла. По утрам, точно в положенный час, слышался густой бас гудка на заводе имени Войкова, по ту сторону бухты. Он как бы давал тон, и сейчас же в разных концах города хором подхватывали его голос заводские гудки других предприятий. Если было тепло и спали при открытых окнах, а ветер дул с моря, то слышно было, как бьют на кораблях склянки. В полдень раскатывался пушечный выстрел из Старой крепости. Летом в семь часов вечера начинала играть музыка в сквере. Словом, наверху у каждого часа было свое особое, приметное звучание, свое освещение, свои тени: утром длинные, днем короткие, к вечеру снова вытягивавшиеся. Здесь же, под землей, всегда было черно и тихо.

«Неужели проспал, а командир обманул, не разбудил? Вот смеяться над нами будут! Провели, как маленьких!»

От этой мысли Володе стало сразу так жарко, что зачесалось все тело. Он поерзал плечами, спустил ноги с лежанки и услышал голоса в темноте. Доносились лишь отдельные слова, но Володя узнал низкий, глуховатый голос комиссара. Иван Захарович говорил кому-то:

— Товарищи, вы расходились бы по своим местам! Толпиться здесь нечего. Это делу не поможет.

Послышался взволнованный говор многих людей, слова сливались. Слышно было только, что говорят несколько человек сразу, словно перебивая друг друга, но при этом стараются говорить очень тихо.

Опять донесся голос комиссара:

— Хорошие мои, я ж понимаю сам… Но состояние у него безнадежное… Что? Нет, вряд ли в чувство придет… Это только с таким могучим организмом можно было на ногах удержаться. Ведь весь череп разбит…

— Когда несли мы его сверху, мне уже все стало ясно… — сказал кто-то, и Володя узнал голос Корнилова. — Как ни тяжело, надо глядеть правде в глаза: командира потеряли…

Володя растолкал спавших мальчиков, схватил их за рубашки, подтащил к себе, стал трясти. Непослушными стали сразу словно запекшиеся губы:

— Слышь?! Дядю Сашу… Зябрева… Э-эх, ты! Насмерть ранили. А я тут проспал с вами… Ну вас!..

Он оттолкнул от себя ребят, кинулся бегом на голоса в темноту проходной галереи, увидел свет фонарей, налетел на кого-то в полумраке и почувствовал, как большая, обхватившая всю макушку рука легла ему на голову.

— Вот, Дубинин, дела какие у нас, — услышал Володя голос комиссара над собой.

— Что же вы нас не разбудили, товарищ комиссар… Ведь обещались же…

— Эх, друг, что уж тут… Ты еще свое пободрствуешь, а вот командира нашего уже вовек не разбудить. Красавец человек был…

Володю уже тянули за локоть незаметно подошедшие сзади Толик и Ваня. Подошли другие партизаны. Никто не спал, несмотря на ранний утренний час. Все говорили тихо, словно боясь разбудить кого-то. Но из разговоров мальчики узнали, что произошло на поверхности, пока они крепко спали в своем уголке.

А случилось вот что.

Как было задумано командованием отряда, партизаны сделали ночную вылазку на поверхность каменоломен: следовало оттянуть на себя часть вражеских сил, наступавших на Керчь. Кроме того, важно было уничтожить немецкий штаб, обосновавшийся так близко от партизанской подземной крепости. Ясно было, что фашисты готовятся атаковать партизан. И вот ночью ударная группа партизан в тридцать человек поднялась на поверхность через неизвестный врагу лаз, по которому ходили разведчики. Группой командовал сам Зябрев. С ним были также Лазарев, Корнилов, Жученков, Сергеев с десятком комсомольцев — самые надежные и отборные люди.

Иван Захарович Гриценко пулеметом своим, установленным у входа, прикрывал группу.

Фашисты обнаружили отряд, и среди них поднялась невероятная паника.

Гитлеровцы открыли беспорядочную стрельбу. Партизанам удалось в темноте уложить немало фашистов. Домик, где помещался штаб, был разгромлен и взорван гранатами. Партизаны успели нарушить связь с командованием других германских частей. По всей округе Старого Карантина поднялась лихорадочная пальба, взвились осветительные ракеты. Части, подготовленные к отправке в Керчь, где продолжались еще бои за город, бросились на подмогу разгромленному батальону. Ясно было, что они теперь задержатся в Старом Карантине и Камыш-Буруне, а это, конечно, облегчало положение защитников Керчи.

Но дорого обошлась партизанскому отряду эта смелая вылазка. Пулеметная очередь, выпущенная наугад в темноте одним из гитлеровцев, огненным бичом хлестнула шедшего впереди отряда Зябрева. С простреленной головой, с несколькими пулями в плече, он удержался на ногах. Он продолжал подавать команду, руководил действиями отряда и лишь в последнюю секунду, чувствуя, что силы и сознание покидают его, приказал партизанам отходить назад, в свою подземную крепость, и передал командование начальнику штаба Лазареву.

Гриценко точным отсечным огнем своего пулемета не давал фашистам окружить отряд. То слева, то справа возле группы партизан вставала невидимая, но для врага непроходимая стена пулеметных очередей Гриценко.

Отбиваясь от наседавших со всех сторон гитлеровцев, отряд вернулся в каменоломни, неся на руках впавшего в беспамятство командира и пострадавших в схватке бойцов Рябенко, Кужельного и Павленко.

Тихо пробираясь среди партизан, столпившихся в проходной галерее, мальчики подошли к помещению санчасти. Туда никого не пускали. Из-под простыни, закрывавшей вход, доносились хриплые, клокочущие тяжелые вздохи, перемежающиеся с глухими стонами. На минуту из-за простыни высунулась военфельдшер, или, как звали ее, докторица Марина.

— Скажите там, чтоб сюда скорее комиссара и начальника штаба… — торопливо проговорила она и опять скрылась за простыней.

Через минуту в санчасть мимо расступившихся партизан прошли Котло и Лазарев. Наступила тяжелая тишина; потом освещенная изнутри простыня заколебалась, по ней прошла грузная тень комиссара, и он вышел к партизанам. Он постоял минутку, молча снял с головы ушанку. Партизаны, поняв его без слов, обнажили склоненные головы; я Володе показалось, что каменные стены вокруг чуточку сдвинулись и своды опустились на самые головы людей. «Красавец человек», — вспомнил он слова комиссара и шепотом сказал Ване:

— А он вчера меня сам за руку поблагодарил… за разведку.

Вечером партизаны хоронили Зябрева. В одном из тупиков узкого штрека, где было много нарезанных плит ракушечника, сложили подобие каменного гроба. В него был опущен командир. Тело было накрыто плащ-палаткой. Надя Шульгина и Нина Ковалева, заплаканные, опухшие, опустившись на колени, положили у изголовья павшего самодельные, вырезанные из бумаги цветы.

Горели свечи, поставленные у гроба. Володя вглядывался в красивое, но цветом своим теперь походившее на серый известняк, крупное лицо Зябрева. Его душили слезы, но он только гулко глотал что-то время от времени да все смотрел и смотрел на померкшее, окаменелое лицо Зябрева. Ему пока не приходилось так близко сталкиваться со смертью. Дико и страшно было думать, что вчера еще так внимательно и ласково расспрашивавший его командир, сильно и уверенно несший свое прекрасное тело в теснинах подземелья, отныне останется здесь, среди серых камней, сам неподвижный и холодный, как камень. Сейчас гроб заложат сверху вместо крышки тяжелыми плитами ракушечника. Камни лягут на грудь, на остановившееся сердце командира. Потом потушат свечи. Все уйдут из этого штрека. А дядя Саша, командир Зябрев, останется здесь, уже отнятый у жизни, став частью того холодного каменного пространства, душную тяжесть которого вдруг с такой силой ощутил Володя.

Он вначале плохо слышал, что говорил комиссар:

— Товарищи партизаны, товарищи командиры, жены, сыновья, дочери партизанские, мы осиротели! Нет у меня сейчас слов, которые бы годились… нет таких слов, чтобы сказать вам все, что хочется сказать о нашем командире, павшем смертью храбрых. Придет время — скажут о нашем командире настоящие слова. Может быть, и книжки напишут. А наша с вами задача: память его не словами, а делом закрепить. Возьмите тверже в руки свое оружие, товарищи партизаны! Поднимите его выше! Над прахом нашего боевого товарища клянитесь не выпускать это оружие, которое вручил нам народ, и действовать им до полной победы над фашистскими паразитами, что ползут, как вши, сейчас там, наверху, по нашей чистой земле. Клянитесь мстить им за страдания нашей родной земли, за смерть нашего славного командира…

И все, как один, в безмолвной клятве потрясая оружием, подняли его к каменным сводам подземной усыпальницы. Пионеры, у которых не было никакого оружия, вскинули над головой ладони рук, отдавая последний салют командиру. А Корнилов, оглянувшись, принял из рук шагнувшего к нему бойца сверток красной материи, развернул его. И, освещенное качающимся пламенем свечей и фонарями, из рук его словно хлынуло на пол что-то шелковисто-красное, с оборванными, бахромчатыми краями. Это было знамя морской пехоты, которое бойцы уберегли от врага и сохранили, спускаясь в партизанское подземелье. Во многих местах его пробили пули и осколки. Алые края были иссечены на полосы. Бережно, как святыню, Корнилов расправил темно-красную материю и накрыл ею сверху тело погибшего командира. Потом он опустился на одно колено и поцеловал уголок знамени, свисавший с камня. И все партизаны, один за другим, подходили, опираясь на винтовки, склонялись на одно колено и целовали боевое знамя, под которым спал вечным сном Александр Федорович Зябрев.

Долго поддаваться горю было нельзя. Все понимали, что теперь, после дерзкой вылазки партизан, перепуганные гитлеровцы примут все меры, чтобы уничтожить подземную крепость. Каждую минуту следовало ждать незваных гостей. Охрана входов в каменоломни была усилена. В верхних галереях и штольнях заложили дополнительные фугасы. Их можно было взорвать, включив ток небольших батарей, которые находились в ведении бывшего начальника каменоломен Жученкова, ныне командира подрывников и заведующего вооружением.

Командование всем отрядом принял на себя бывший начальник штаба Лазарев, которого хорошо знали шахтеры. Человек хозяйственный, внимательный, всегда уравновешенный, спокойно-неторопливый в движениях, он прекрасно ориентировался под землей и отлично разбирался в людях. Был он старым членом партии и давно уже снискал всеобщее уважение. Может быть, в нем не было той веселой лихости, той смелой, а подчас и дерзкой хватки, с какой брался за дело покойный Зябрев, но сейчас сама обстановка требовала от командира большей осторожности и размеренности действий.

Словом, не было под землей человека, который бы не считал, что уж кто-кто, а Семен Михайлович Лазарев справится.

Личный состав отряда Лазарев знал отлично: еще при организации отряда он сам вместе с Зябревым тщательно подбирал надежных, подходящих для строгого дела людей, взыскательно проверяя каждого человека. По поручению Зябрева, он привлек камыш-бурунских коммунистов, рыбаков и шахтеров. Совместно с Зябревым находили они нужных людей среди беспартийных. И Манто, и Яков Трофимович Гайдаров, и многие другие партизаны, в партии не состоявшие, но не мыслившие своего существования без Советской власти, охотно вошли в отряд по предложению Зябрева и Лазарева, взявших их из народного ополчения. После того как в гарнизон подземной крепости влились остатки роты моряков Петропавловского, Лазарев сам проверил каждого прибывшего, подолгу беседуя с ним с глазу на глаз.

Весь отряд был приведен к партизанской присяге. Каждый скреплял своей личной подписью клятвенное обещание мстить врагу и не щадить сил и жизни для победы народа над захватчиками.

Начальником штаба стал теперь старший лейтенант Александр Николаевич Петропавловский. Кадровый военный — «военная косточка», говорили про него партизаны, — он сумел быстро перевести всю жизнь подземной крепости на подлинно армейскую, фронтовую колею. Он объяснил командованию, что из тактических соображений надо сократить и строжайшим образом ограничить район, занимаемый партизанским отрядом под землей. Новый начальник штаба составил точную карту этого района. Вместе с Жученковым, который отлично знал каждый уголок каменоломни, Петропавловский, держа компас и планшетку в руках, обошел все три горизонта, составляя по азимуту точный и подробный план галерей, который он потом нанес на общую карту.

Были установлены точки постов, места расположения ударных групп и станковых пулеметов. Пулеметы располагались таким образом, что их можно было в случае нужды самым кратчайшим путем перебросить из одного сектора в другой. По предложению Петропавловского внутренний район каменоломен, занятый партизанами, обнесли подземными, специально построенными стенками из ракушечника. Стенки теперь преграждали доступ во все коридоры, которые вели с поверхности в глубь земли. Для того чтобы выйти в верхние галереи на разведку, надо было вынуть определенный, заранее намеченный камень из стены. Кроме того, стены были замаскированы. Извлекать камень, заложенный в проходе заградительной стенки, надо было очень осторожно. За этим каждый раз наблюдал сам Жученков.

От разведчиков Петропавловский требовал сведений точных, не допуская лишних разговоров при сдаче рапортов. Володя на первых порах даже невзлюбил нового начальника, когда тот выставил его из штаба, куда мальчики вошли не спросясь. Но теперь и сам Володя и его юные разведчики, выполняя какое-нибудь задание начальника штаба, рапортовали ему раз от разу все короче и точнее. Они уже не болтали руками при этом, а смирно стояли на месте, и Петропавловский был доволен, что ребята хорошо усвоили заведенный в подземной крепости порядок.

Пионеры обычно несли поочередно дежурство у телефона в штабе. Однажды Петропавловский, застав в штабе дежурившего там Володю, подсел к нему и, пользуясь свободной минутой, завел разговор с мальчиком, к которому он давно уже внимательно приглядывался.

— А я сперва, Володя, думал, что Иван Захарович, пулеметчик наш, твой отец: очень уж он о тебе заботится.

— Он мне двоюродный дядя, — отвечал Володя. — А с Ваней мы всю жизнь дружим. С детства.

— А где отец твой?

— Он у меня моряк. Теперь на Черноморском флоте.

— А мать есть?

У Володи потемнело лицо и так дернулись брови над опустившимися внезапно только что горделиво блестевшими глазами, что Петропавловский невольно подсел ближе и положил Володе руку на плечо.

— Не знаю я, товарищ Петропавловский, — очень тихо сказал Володя. — Надеюсь, что жива. А как она там, кто знает…

— Ничего, будем надеяться, что все обойдется, — успокоил его Петропавловский. — Нам тут, под землей, не сладко, да и там, конечно, теперь жить у фашистов под началом радости мало. У меня, дружок, тоже мать одна осталась… в Ленинграде.

Потом стали вспоминать Керчь, куда Петропавловский приехал из Севастополя в первый же месяц войны. Петропавловский рассказал, как однажды, в ночь на 28 октября, после первой бомбежки он был дежурным по керченскому гарнизону и находился в комендатуре. В Керчи объявили воздушную тревогу. Начался налет, в комендатуру прибежал милиционер и сообщил, что с Митридата кто-то дает сигналы врагу. Петропавловский вместе с патрулем отправился к Митридату и увидел, что на склоне его действительно появляются через равные промежутки времени вспышки белого и красного света. Потом замигали сигналы по азбуке Морзе. Петропавловский хорошо разбирался в морзянке. Он попытался прочесть сигналы, но понял, что они шифрованные. Вместе с патрульными он бросился туда, где вспыхивали сигналы. Однако предатель успел убежать, оставив на месте сигнальный аппарат.

— Хорошо, что вовремя мы это дело обнаружили, — рассказывал Петропавловский, — а то натворили бы нам в эту ночь… Мерзавец, видимо, знал, что у нас в порту тогда имелось. Не успел все-таки свое подлое дело до конца довести. А кто первый заметил, знаешь? Один из ваших пионеров. У вас в Керчи, по-видимому, ребята молодцы. Мне потом милиционер из патруля ПВО сказал, что прибежал к нему какой-то паренек, запыхался весь и говорит: «На Митридате кто-то фашистам сигналы подает. Честное, говорит, пионерское!» Мне милиционер тогда даже и фамилию сказал пионера того. Может быть, и ты знаешь… Погоди. Оглоблин, что ли… Нет. Колодин, кажется.

— А может, Дубинин? — спросил, глядя прямо в глаза начальнику штаба, Володя.

— Стоп! Дай сообразить… Это что же получается? Ну и память у меня стала! — воскликнул Петропавловский и смущенно уставился на Володю, словно увидел его в первый раз. — Значит, ты? Вот так сошлось колечко! А я-то ему рассказываю… и он, главное, слушает!

С этого дня начальник штаба стал окончательно уважать командира группы юных разведчиков.

Наведению под землей твердого, военного порядка много способствовал Георгий Иванович Корнилов. Опытный армейский политработник, он сразу понравился всем, а особенно ребятам, своей подчеркнутой военной выправкой, краткостью и точностью слов. Сам великолепный стрелок, профессиональный военный человек, он во все дела умел вносить четкий боевой распорядок. Делал он это как-то очень легко, без нажима, без подчеркнутого щелканья каблуками и даже без казавшихся кое-кому обязательными словечек «порядок» или «точно». Тем не менее люди невольно прислушивались к его резковатому голосу, тотчас кидались выполнять приказание, данное двумя-тремя броскими словами. Ребята скоро заметили, что партизаны подтягиваются при Корнилове, незаметно начинают подражать ему и сами стараются держаться так же молодцевато, как политрук. Корнилова назначили заместителем комиссара. Ему же была поручена воспитательная работа среди младших обитателей подземной крепости.

На другой день после похорон Зябрева Корнилов пришел в маленький штрек, где на каменной лежанке отдыхали Володя и Ваня Гриценко. Ночь была беспокойная: немцы обстреливали на всякий случай район каменоломен, а к утру бросили в несколько шурфов глубинные бомбы и фугасы. Взрывы обрушили участок верхних галерей, завалили два-три шурфа, но не причинили большого вреда подземной крепости, только вызвали ночью некоторый переполох грохотом обвалов, раскатившимся по всем каменным ходам. Все же дважды ночью объявляли тревогу, и потому мальчики не выспались и сейчас, после работы, отдыхали.

Корнилов сел на край лежанки, удержал рукой пытавшихся вскочить мальчиков:

— Отдыхайте, ребята, отдыхайте. Кто знает, какая ночь будет! Вы сегодня где работали?

— Мы сегодня, дядя Гора, верхний горизонт «Киев» минировали с Владимиром Андреевичем, с его подрывниками.

— Ого! — сказал Корнилов. — Уж если вам Жученков доверяет, значит, вы заслуженными партизанами стали.

— А он нам, дядя Гора, так сказал: «Вас, говорит, Манто мне рекомендовал: хорошо, говорит, сухари перебирали. Ну, значит, и с пряниками для фашистов справитесь». Мы там мины носили и еще потом выдалбливали в камнях дырки. Это все-таки поинтереснее будет, чем крупу пересыпать на камбузе.

Корнилов перелистал книжки, которые выпали из-под подушки у Володи. Отложил их аккуратно в сторону.

— Я к вам вот зачем пришел, — сказал он. — Оба вы пионеры. И Толя Ковалев то же самое. Надо бы нам тут как-нибудь пионерскую организацию наладить. Люди мы все советские, должны везде, хотя бы и под землей, жить по-советски, чтобы все было честь честью. Есть у нас ребята: Вова Лазарев, Жора Емелин. Они как-то в стороне оказываются. Это разве годится? По-моему, нет.

— Так они же малята совсем, — сказал Ваня.

— Верно, дядя Гора, — поддержал его Володя. — У них еще до пионеров нос не дорос.

— Ну, во-первых, у Жоры Емелина дорос. Ему, как я выяснил, десять лет. Вове, правда, восемь, но он так и рвется. И знаешь, если учесть военную обстановку и затем наши особые условия, я бы принял досрочно. А? Как по-твоему, Володя?

— Дядя Гора, а можно их принять кандидатами в пионеры?

— Ну уж этого, брат, я что-то не слыхал. Кажется, в пионерском уставе такого нет. Я думаю, что, если они ребята подходящие, можно их принять. Тогда у нас будет своя пионерия. Ну, скажем, отдельное пионерское звено имени Зябрева при партизанском отряде Старого Карантина.

Володя сразу сел на лежанке, отбросив одеяло.

— Имени дяди Саши? — Глаза его заблестели, он от волнения потер подбородком плечо. — Ох, дядя Гора, здорово вы это решили!.. Правда, Ваня, хорошо?

— Дядя Гора плохо не решит, — сказал Ваня.

— Только у нас даже и галстуков на всех не будет. Где тут материал красный достанешь, под землей-то?

Корнилов задумался, посмотрел в лицо Володи, потом решительно сказал:

— Будут галстуки! Вот ты и Ваня новичкам свои отдадите.

— Ну уж это, дядя Гора, положим. Это уж знаете… — запротестовали оба пионера.

— А вы получите новые, — произнес Корнилов. Какое-то загадочно-торжественное выражение вдруг появилось на его суховатом лице. — Получите, ребята! Обещаю.

Весь следующий день мальчишки были заняты оборудованием красного Ленинского уголка на нижнем горизонте. Жены партизан пожертвовали для этого свои лучшие ковры, захваченные из дому перед уходом отряда под землю. Надя Шульгина и Нина Ковалева развесили красивые многоцветные виды, вырезанные из старых журналов. Володя, устроившись под фонарем, до ночи рисовал цветными карандашами портрет Ленина, скопировав его с журнала. Партизаны то и дело заходили в уголок, чтобы полюбоваться Володиной работой. Сюда же снесли все имевшиеся под землей книги. Володя тоже притащил в уголок книжки, которые хранились у него под подушкой на лежанке. Они уже успели немножко отсыреть и разбухли.

На другой день дядя Яша Манто подкатил сюда сверху свой мотоцикл, надоевший всем обитателям второго горизонта пальбой и газолиновой вовью. Володя укрепил над столом, покрытым газетами, маленькую электрическую лампочку. Манто для пробы завел свой мотоцикл в соседнем штреке. Лампочка, вспыхнув, осветила увешанные коврами и картинками каменные стены, мандолину дяди Яши, обернутую мешком для предохранения от сырости, шашки, груду пожелтевших косточек домино, патефон с картонной стойкой для пластинок, уже расклеившейся от подземной сырости.

Немцы несколько раз предпринимали неуверенные попытки проникнуть в подземное царство партизан, но посты охранения открывали огонь и тотчас же вызывали по телефону подмогу.

Из кромешной тьмы в немцев летели гранаты, и гитлеровцы должны были спешно отступать, с трудом унося ноги на поверхность.

Вечером, воспользовавшись затишьем, Корнилов организовал прием Жоры Емелина и Вовы Лазарева в пионеры.

Командир отряда Лазарев и комиссар Котло заняли почетные места за столом, на котором лежали два пионерских галстука. У входа в уголок толпились партизаны.

Корнилов подошел к столу и откозырял командиру:

— Товарищ командир отряда, разрешите обратиться к товарищу комиссару?

Комиссар и командир встали.

— Обратитесь, — разрешил Лазарев.

— Товарищ комиссар партизанского отряда, прошу принять рапорт особого отдельного пионерского звена имени товарища Зябрева. — Затем Корнилов скомандовал: — Звено, к рапорту построиться! Шесть шагов вперед!

Партизаны у входа в красный уголок расступились, и пятеро мальчиков, шагая в ногу, вошли в помещение уголка и замерли перед столом. Володя отделился от строя, вышел вперед, отсалютовал комиссару. В тишине раздался его громкий голос:

— Товарищ комиссар партизанского отряда! Особое отдельное пионерское звено имени Зябрева при партизанском отряде Старого Карантина прибыло в полном составе для оформления организации. Отсутствующих нет, все здоровы. Присутствует пять пионеров, из них двое только еще сейчас примутся… — Володя сбился, оглянулся на Корнилова, который ободряюще кивнул ему, и поправился: — То есть вступят. Рапортует командир звена и группы юных разведчиков — пионер Дубинин Владимир. Рапорт сдан.

— Рапорт принят, — отвечал комиссар и неслышно спросил командира: — Так, что ль, говорить-то надо? Лазарев, выручай, забыл уж я немножко.

— К принятию Торжественного обещания — звено, смирно! — скомандовал Володя и, четко повернувшись, отшагнул в строй, где снова сделал поворот на месте кругом.

— Емелин Георгий и Лазарев Владимир! — вызвал комиссар, поглядев в бумажку.

Десятилетний Жора Емелин и восьмилетний сын командира Вова Лазарев вышли к столу. Оба облизали пересохшие от волнения губы, подняли руки над головой. Семен Михайлович Лазарев, сам того не замечая, тоже непроизвольно облизал губы, поглядывая на сынишку.

И в тишине подземного уголка, освещенного подрагивающим светом мотоциклетной лампочки, раздались слова пионерского обещания, знакомые каждому школьнику, — торжественные слова, звучавшие прежде там, наверху, в светлых классах школ, в просторных залах заводских дворцов и клубов.

— Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик…

Мальчишеские голоса, произносившие эту священную клятву юных ленинцев, младших сынов революции, казалось, приподымали нависший над головами тяжелый известняковый свод.

— Обещаю, что буду твердо стоять… — громко произносили Жора Емелин и Вова Лазарев прерывистыми от волнения голосами, — за победу коммунизма…

А стоявший позади них крайним справа Володя беззвучно шевелил губами, повторяя каждое слово.

Захваченные светлой, торжественной значительностью этих минут, которых не могли омрачить глухо доносившиеся сверху взрывы, замерли столпившиеся у входа партизаны.

— Обещаю жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином своей социалистической Родины!

Комиссар велел обоим мальчикам подойти ближе к столу.

— Членам Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи Ковалевой Нине, Шульгиной Надежде поручаю надеть на вновь принятых в организацию юных пионеров красные галстуки, — сказал комиссар.

Нина и Надя взяли со стола галстуки и повязали их Жоре Емелину и Вове Лазареву, которые, скосив глаза на их руки, подняв подбородки и не дыша, принимали этот обряд посвящения в пионеры.

— А вам, — сказал комиссар, обращаясь к Володе Дубинину, Ване Гриценко и Толику Ковалеву, — вам, как активным боевым пионерам, я хочу сам надеть вот эти галстуки… — Он взял из рук приблизившегося к нему Корнилова три темно-алых, неровно скроенных, грубо обметанных на живую нитку треугольных куска материи. — Это, товарищи пионеры, галстуки не простые… Это совсем особенные и, я бы сказал, друзья, высокопочетные галстуки. Все вы видели боевое знамя, с которым пришли к нам товарищи моряки. Пули, осколки рассекли его и порвали. Этим знаменем мы укрыли прах нашего командира… Вечная ему слава! Помните, что говорится о красном пионерском галстуке? Сказано, что галстук пионера — это частица красного знамени. И вот мы, ребята, выкроили из знамени морской пехоты, которое не досталось врагу, из отсеченной в неравном бою полосы его мы выкроили вот это — для трех наших пионеров, показавших себя и в работе и в боевой разведке настоящими юными патриотами, достойными носить на груди частицу священного нашего знамени. Подойдите сюда, товарищи пионеры!

И комиссар самолично повязал каждому из трех разведчиков побуревшие, кое-где заштопанные черными нитками, может быть, слишком короткие галстуки, почетнее которых, наверное, не получал еще ни один пионер на свете…

— К борьбе за дело Ленина будьте готовы!

— Всегда готовы!

Когда все трое вернулись в строй, командир Лазарев объявил, что юные разведчики Дубинин, Гриценко и Ковалев показали себя надежными и усердными пионерами, достойными, несмотря на малый их возраст, носить оружие.

Ребята не могли поверить своим ушам. Они стояли, переглядываясь широко раскрытыми глазами. Неужели сбудется их мечта — они получат оружие?

— Начальнику вооружения товарищу Жученкову предлагаю вручить пионерам оружие, выделенное для них! — приказал Лазарев.

Высокий остроскулый Жученков отделился от Труппы стоявших у входа партизан. Под мышкой он нес три странные короткоствольные винтовки. Ложи у них были как у обычных винтовок и затворы ничем не отличались от винтовочных, но дула — в два раза короче. Ребята неуверенно приняли в руки эти винтовки-коротышки, ожидая, что сейчас все начнут смеяться над ними. Но Корнилов, увидев, в каком замешательстве находятся его питомцы, подошел и объяснил, что по его поручению Жученков изготовил для пионеров-разведчиков обрезы по старому, испытанному еще в гражданской войне способу: надпилил аккуратно ствол и, погрузив его в бочку с водой, выстрелил. Ствол разорвало снизу по черту надпила. Обрезы были теперь вполне по росту юным разведчикам. Кроме того, если бы им пришлось участвовать в подземном бою, действовать укороченной винтовкой было бы даже удобнее.

Получив на руки оружие, все три пионера почувствовали себя совершенно счастливыми. Наконец-то они стали настоящими партизанами! Им хотелось немедленно помчаться к одному из выходов наверх и взять на прицел какого-нибудь фашиста. Во всяком случав, они решили сейчас испробовать полученное оружие хотя бы в тире. Корнилов должен был уступить их просьбам: они отправились в тир.

Выяснилось, что при выстрелах обрезы исторгают чудовищный грохот. Казалось, будто над ухом выстрелили из пушки. Из дула-коротышки выбрасывался целый сноп пламени. В темноте каменоломен он был ослепительным. При первом же испытании оружия все трое были слегка оглушены, хотя и не хотели сознаться в этом.

Присутствовавшие партизаны тут же окрестили обрезы «пионерскими пушками-самопалами».

— Ну вот, теперь имеется у нас и артиллерия! — шутили они.

Кроме того, у обрезов оказалась немилосердная отдача. Они наносили мальчикам сокрушительные удары в плечо и так толкали при выстреле, что ребята невольно отшатывались слегка назад. Но все это, конечно, было пустяком в сравнении с тем безмерным восторгом, который испытали все три пионера, щелкая затвором обреза, прижимая тяжелую, гладко отполированную ложу к плечу, нежно, как к скрипке, припадая к ней щекой, старательно прищуривая левый глаз и прицеливаясь правым.

Корнилов долго занимался с ребятами, показывая им, как надо прикладываться к оружию перед выстрелом, как следует находить упор, брать прицел и так далее.

Володя и Ваня положили обрезы под подушки и, уже задремывая, все совали туда руки, нащупывая полированное дерево ложи, холодный и скользкий ствол. Успокоенные этим прикосновением, они в конце концов уснули совершенно счастливые.

Но уже на следующий день им крепко влетело от Корнилова, который нашел, что оружие смазано плохо. Сырой воздух подземелья доставлял много хлопот всем партизанам: стоило лишь один день не смазать тщательно оружие, и на нем тотчас же появлялись подозрительные буроватые пятна. Ржавели ножи и вилки в хозяйстве дяди Манто. Начинали сыреть и тлеть по волокнам одеяла, ковры, наволочки. Неприятный, прелый запах сырой материи шел от коек, противная влажность проступала на всех предметах, от нее першило в горле, люди начинали покашливать.

Но, как бы ни теснил дыхание со всех сторон обступивший, тяжко нависавший над головами камень, как бы ни донимала промозглая сырость, надо было делать свое дело.

И жизнь в подземной крепости шла своим суровым порядком, по расписанию, которое сами для себя установили партизаны.

Глава X Насчет овса…

Дел было много. Люди едва успевали справляться. Беспрерывно слышался стук и металлический лязг в оружейной мастерской, которую устроил Жученков на нижнем ярусе. В любой час дня и ночи можно было застать на камбузе хлопотливого дядю Манто. Неизвестно было, когда он спит, но всегда у него находилось что-нибудь поесть сменявшимся с караула партизанам. Не забывал он собирать объедки и мосольчики для Пирата, комиссарова легаша, которого держали на нижнем горизонте. Пират находился на попечении Жоры Емелина. Самому Котло сейчас было не до собаки. Забот у комиссара прибавилось. Ежедневно под руководством Корнилова и Петропавловского проводились «подземные маневры», то есть тактические учения: разрабатывались всевозможные способы ведения боя под землей, в потемках и тесноте на разных ярусах и у входов в штольни.

Каждый участок возможного сражения был изучен, заранее пристрелян из определенной точки, точно обозначен на особой карте, составленной Петропавловским.

Специальные аварийные команды партизан, в каждую из которых входило три человека, по нескольку раз в сутки вызывались по телефону с постов в верхние ярусы подземной крепости и в дальние штольни. Немцы теперь то и дело бросали в глубокие шурфы-колодцы большие глубинные бомбы и фугасы. Гитлеровцы решили, должно быть, оглушить партизан, завалить их камнями под землей. Эхо частых взрывов днем и ночью раскатывалось в подземных помещениях, мигали фонари, больно закладывало уши.

Иногда гитлеровцы сбрасывали в каменоломни дымовые шашки. Густой черный дом обволакивал подземные коридоры. В нем тонул свет лампешек и фонарей. Люди натыкались в темноте друг на друга, ушибались о стены. Когда дым рассеивался, на земле оставался черный слой сажи толщиной в палец. Сажа прилипала к подошвам, пропитывала одежду, проникала в горло, в легкие.

Люди сплевывали черную слюну, приходилось надевать противогазы, но и они не всегда спасали от черной летучей копоти, проникавшей во все поры.

Партизаны подозревали, что немцы под покровом черного дыма собираются незаметно проникнуть в каменоломни, и каждый раз, когда фашисты сбрасывали шашки, изрыгавшие клубы черного, как тушь, дыма, в подземной крепости объявляли тревогу.

Несколько раз гитлеровцы пытались задушить партизан газами, но у Пекермана, запасливого начальника санитарной части, имелся прибор, определявший присутствие газа. По первой же тревоге все обязаны были надеть противогазы.

Постепенно партизаны свыклись и с этим. Они видели, что мины и бомбы бессильны сделать что-нибудь с подземной каменной твердыней, в которой засел отряд. Стоявшие на постах охранения верхнего яруса слышали, как над их головами немцы бурят поверхность каменоломен, чтобы заложить взрывчатку и поднять в воздух «крышу» подземной крепости. Но от этих взрывов происходили лишь частичные обвалы, не причинявшие большого ущерба партизанам. Однако надо было все время держаться настороже, готовить себя к любой неожиданности.

Лазарев запретил подходить к шурфам и штольням, которые вели наверх. Туда ходили только разведчики Шустов, Важенин, Макаров.

Важенин и Макаров так сдружились под землей, что стали совершенно неразлучными и все делали вместе, сообща: отдыхали, дежурили, обедали, ходили наверх. Важенин был комсомолец. Он пришел в партизанский отряд из истребительного батальона, который был собран в Камыш-Буруне. Батальон этот прославился тем, что захватил в плен двух фашистских летчиков, которые выбросились на парашютах с подбитого немецкого самолета и пытались уплыть в море на резиновой лодке. В этом деле и отличился Влас Важенин. Веселый, находчивый, прямодушный парень, Важенин был желанным гостем на любом горизонте крепости. «Авторитетный комсомолец», — говорили о нем молодые партизаны. «Власок, ласковый телок», — подшучивали пожилые, намекая на излишнюю полноту Важенина, служившую предметом постоянных шуток.

Николай Макаров был более чем вдвое старше Важенина. Очень подвижный, узкоплечий, с суховатым морщинистым лицом, острый на язык, но очень незлобивый, он обладал почти таинственной способностью неожиданно и беззвучно появляться сразу, чуть ли не одновременно, в самых разных уголках подземелья. Только что его видели возле штаба, а через мгновение он уже звонил по телефону с одного из далеких постов, а спустя еще несколько минут дядя Яша, собиравшийся посылать ему обед на пост, вздрагивал, слыша за своей спиной его голос в камбузе. Макаров был необыкновенно гибок и быстр в движениях. До войны он работал в уголовном розыске и теперь любил говорить, что умение двигаться бесшумно и быстро, как кошка, осталось у него от этой работы.

Он и других партизан научил особому шагу разведчиков. Макаров ступая не на полную ступню, а сперва на каблук, мягко затем перекатывая ногу на носок. И шаг у него был действительно совершенно неслышный. Однажды он увидел, что Петропавловский, желая уточнить какое-то показавшееся ему сомнительным место на карте, отправился в опасный район каменоломен. Макаров счел долгом сопровождать начальника штаба. Но он знал, что Петропавловский не любит этого, поэтому применил здесь все свое искусство оставаться неслышным. Целый час неотступно следовал он за Петропавловским, в нескольких шагах за ним, а начальник штаба даже не подозревал, что его везде сопровождает Макаров.

Важенин, перенявший у своего старшего приятеля эту походку, говаривал: «Мы с Макаровым в разведке как на крыльях плывем. Не шелохнемся на ходу».

Друзья проникали в далекие, глухие районы подземелья, в черные подземные пустыни, простиравшиеся по ту сторону стен, что перегораживали коридоры. Находясь вдалеке от сердца подземной крепости и не боясь навлечь на нее врагов, Макаров и Важенин иногда нарочно подымали шум, вызывали переполох на поверхности, заманивали в какой-нибудь расчищенный ими проход фашистов и меткими выстрелами из темноты били их наповал.

Ходил в подземную разведку не раз и моряк, интендант Александр Бондаренко. Во время одной из разведок он обнаружил, что в старой шахте, шурфе № 7, имеются остатки лестницы, которая когда-то доходила по стене до самого шурфа. Она уже давно подгнила и местами разрушилась. Бондаренко все же решил подняться по этой лестнице как можно выше и поглядеть, насколько возможно использовать шурф «семерку» для выхода наверх. Партизаны полагали, что немцы считают этот шурф заваленным! таким он выглядел с поверхности, и над этим местом никогда не замечались гитлеровские солдаты.

Бондаренко провожали к шурфу Лазарев, Котло, Корнилов, Петропавловский и Жученков. Прихватили с собой Володю Дубинина, на тот случай, если придется спешно посылать за подмогой.

Бондаренко смело полез вверх по вертикальной лестнице. Поднимался он бесшумно, но иногда под его ногой с легким шорохом обламывалась подгнившая перекладина. Он поднялся уже до половины, метров на пятнадцать, как вдруг сверху в отверстие «семерки» заглянул гитлеровский часовой. Он, очевидно, лежал на земле и свесил голову в пролом. Первым заметил эту голову Корнилов. Он подал немедленно условный сигнал тревоги. Думать было некогда, и Бондаренко, не теряя ни одной доли секунды, прыгнул прямо в шурф с высоты примерно третьего этажа, успев на лету крикнуть: «Полундра!» — чтобы не задеть кого-нибудь из стоявших внизу.

Бондаренко неминуемо бы разбился, если б не его морская привычка к прыжкам с высоты и умение соскальзывать по трапу, почти не прикасаясь к нему ногами.

Пол в шурфе был, на счастье, гладким, без камней. Спрыгнувшего Бондаренко мгновенно рванули в сторону отпрянувшие вместе с ним Котло в Петропавловский. Начальник штаба своим телом прикрыл подхваченного Володю. И в ту же секунду в шурфе грохнуло: разорвалась брошенная сверху связка гранат. Осколки зачиркали по стенам. Дым и ракушечная пыль закрыли свет. И долго еще что-то рокотало и сыпалось в «семерке».

Но никто из партизан не пострадал: все успели укрыться в поперечном ходе.

День за днем ходили партизанские разведчики по ту сторону подземных крепостных стен. Они приносили малоутешительные сведения: немцы держали под обстрелом все замеченные ими входы в каменоломни. У партизан оставалось все меньше и меньше возможностей не только для связи с внешним миром, но даже для обозрения поверхности района каменоломен. Завалы препятствовали притоку свежего воздуха. Внизу с каждым днем все труднее становилось дышать.

Но горстка непреклонных патриотов, ушедших под землю и оттуда грозивших самонадеянным захватчикам, жила в черной духоте, стиснутой камнем, по всем законам той мудрой и светлой жизни, к которой они привыкли у себя дома, наверху. В свободные от караулов и работы часы Котло и Корнилов вели политзанятия. Жученков и Петропавловский устраивали для молодых партизан учения по военной технике.

Молодежь подземной крепости устроила себе жилье в одном из широких, хорошо укрепленных штреков. Место это молодые партизаны назвали кубриком, но почему-то название это не удержалось, а привилось другое — «общежитие». Так и говорили: «Это у комсомольцев, в общежитии».

Здесь всегда, даже в самые тяжелые дни подземной осады, можно было услышать сипловатые звуки отсыревшего баяна. И царил тут дух того заразительно бодрого товарищества, которое заставляет даже самого робкого человека постепенно смелеть и в конце концов думать про себя: «А ей-богу же, я тоже не из робкого десятка, не хуже других».

Во всех самых опасных делах — и в вылазках, и в труднейших подземных разведках — партизаны-комсомольцы были первыми. Они постоянно просились, чтобы их выпустили в разведку на поверхность, подползали к заваленным выходам и через щели между камнями стреляли в караульных гитлеровцев. Однако комиссар иной раз, вместо того чтобы похвалить особо отличившихся своей бесшабашной храбростью комсомольцев, со своей обычной грубоватой прямотой охлаждал их излишний пыл за «делибашьи», как он выражался, повадки:

— Нам отчаянные не нужны. Не то у нас сейчас положение. Это в стихах хорошо. Как это сказано? «Мчатся, сшиблись в общем крике. Посмотрите, каковы! Делибаш уже на пике, а казак — без головы». А нам нужны бойцы с головой. У нас людей раз, два и обчелся. Так что вы делибашить бросьте.

Котло говорил, как всегда, медленно, тяжело и прочно ставя каждое слово на свое место — не сдвинешь. Но комсомольцы видели, что ворчит комиссар больше для порядка. Хочет этот суровый насупленный человек уберечь каждую молодую жизнь от всяких опасных случайностей. И, пряча улыбки, отвечали комсомольцы:

— Есть, товарищ комиссар! Не будем делибашить!

В «общежитии» часто проводились комсомольские летучки — короткие собрания, на которых молодежь отчитывалась в выполнении заданий всякого рода. Тогда приходили сюда и Надя Шульгина с Ниной Ковалевой.

Их всегда встречали шутками, веселыми приветствиями, какими-то загадочными намеками насчет всяких симпатий и страданий, которые тут же придумывались неутомимыми балагурами. Нина смущалась, а языкастая Надя Шульгина срезала на ходу остряков и заставляла их самих прикусить язык. Но лейтенант Ваня Сергеев, выбранный секретарем подземной комсомольской организации, быстро наводил в таких случаях порядок.

Ваня Сергеев давно уже стал общим любимцем. Он чувствовал себя в подземелье как дома, потому что до войны еще был шахтером в Донбассе, а потом работая на строительстве московского метро. Он умел двигаться под землей без всякой скованности, никогда не задевая при этом каменных выступов и стен. Точный шахтерский глазомер спасал его от неприятностей, которые сыпались на злополучную голову долговязого дядюшки Манто. Красивый, ладный, даже здесь, под землей, высоко несущий голову на богатырских плечах, с неизменной участливо-терпеливой улыбкой на пригожем лице, он появлялся везде, где требовалась помощь очень сильного, спокойного и бесстрашного человека. В движениях молодого атлета даже под землей не переставала жить какая-то пленительная свобода, хотя они и не теряли при этом строевой собранности. Несмотря на несмываемую копоть, осевшую на лицо и голову Сергеева, он был хорош собой. Вскинутые к вискам темные брови и белокурые волосы его заставляли вздыхать украдкой обеих девушек.

Но Ваня Сергеев был человек серьезный, держал своих комсомольцев в строгости и даже намеков на какие-нибудь нежности — или, как он называл, глупости — но допускал.

Когда фашисты почти окончательно замуровали и отрезали от внешнего мира отряд, комсомольцы решили предложить командованию свои услуги и, если надо, погибнуть, но выручить отряд. Старший сержант комсомолец Дерунов, опытный сапер, еще в финскую войну награжденный орденом Красной Звезды, предложил Петропавловскому свой план:

— Вы только приказ отдайте, товарищ старший лейтенант, а я пойду наверх, руками разминирую. Ясное дело, я вам за успех на сто процентов полностью не ручаюсь: в темноте там да на ощупь, без миноискателя, можно, конечно, и загреметь, — а все ж таки прикажите, товарищ старший лейтенант. Надо же людей наших спасать, и вообще действовать нам надо. Вполне возможно, и не подорвусь. А уж если ошибка выйдет, так ведь и то польза: пока то да се, проходик образуется, разведку выслать успеете. Честное слово, товарищ старший лейтенант, прикажите…

У него были необыкновенно чувствительные пальцы. Много раз во время разведок Дерунов в полной тьме непостижимо и точно нащупывал самые коварные минные ловушки, приготовленные гитлеровцами в дальних ходах каменоломен. Дерунов научил и других комсомольцев распознавать припрятанные мины. Он специально занимался также с пионерами-разведчиками. И Володя не раз дивился волшебному чутью, которым были наделены пальцы сапера-комсомольца.

Дерунов тоже был доволен Володей: «Памятливый парень. То, что требуется для сапера. Соображение быстрое, а память долгая. Далеко пойдешь, Вовка, если только с умом ходить будешь».

Уважали партизаны и других комсомольцев: Митю Заболотного, отличного связиста, вечно занятого своими проводами; вежливого, заботливого Жору Жданова, санитара. А дядя Гриценко, сам старый пулеметчик, не мог нахвалиться Ушаковым, который изумлял всех своим необыкновенным искусством стрельбы из пулемета. Он однажды в подземном тире, к восторгу пионеров и к великому смущению Нины Ковалевой, пробуя отремонтированный пулемет, одной очередью вывел на каменной стене пулями: «Нина»…

Ушаков уверял, что он может даже полностью расписаться за себя пулеметом.

Комсомолец Леня Колышкин взял на себя обязанности парикмахера. Петропавловский и Корнилов, люди военные и придирчивые ко всяким нарушениям армейского порядка, требовали, чтобы партизаны следили за собой, держали в порядке одежду, брились. Работы Колышкину хватало. Брил он тщательно, но от постоянной копоти мыльный порошок его становился похожим на порох.

Из этой пещерки, где устроил свою парикмахерскую Колышкин, частенько слышались легкие вскрики и укоры партизан, изнемогавших от чрезмерного усердия подземного брадобрея: «Легче ты! Ты же прямо с мясом дерешь! Ну, дай я хоть послюнявлю. Да хватит тебе, зверь!»

Партизаны ходили с расцарапанными, но чисто выбритыми лицами. Корнилов был доволен.

И никого не удивило, когда в красном Ленинском уголке на нижнем ярусе состоялось отчетное комсомольское собрание, на котором сам комиссар выступил с большой речью о чистоте языка.

— Я примечаю, товарищи комсомольцы, — говорил комиссар, — что некоторые из вас, в целом хорошие ребята, и даже девушки немного распустили свои языки. Некоторые эту привычку принесли с поверхности, а тут уж решили, что в темноте совсем можно распуститься. Так вот, я хочу вам сказать, друзья, что тот, кто сорит языком зря, тот постепенно и думать начинает мусорно. Вот, например, хорошая активная, боевая девушка Надя Шульгина… (Все посмотрели на Надю, которая поспешила скрыться в тень фонаря.) Работящая, энергичная девушка. А считает, что для партизанского будто бы шика обязательно надо через каждые два слова разные штучки вставлять. Только и слышишь от нее: «Ох, вчера у нас шухер был!», «Айда, посидим побаландерим», «Баланду травить», «Убиться можно», «Будьте любовны» и прочее.

Комиссар так смешно и верно передал манеру Нади Шульгиной, что все чуть не покатились со смеху.

— Ай да здорово, Иван Захарович! Вот это подловил ловко! Ну точь-в-точь… Ой, Надюша, прикуси язычок… А комиссар продолжал:

— Товарищи, может быть, и смешным покажется, что я в такой обстановке, когда мы зажаты в осаде и потеряли почти связь с миром, занимаюсь как будто пустяками, так сказать — к изящной словесности вас приучить собираюсь. Нет, друзья. Мы отказались добровольно от солнца, от свежего воздуха, от жизни, к которой привык всякий человек. Отказались, чтобы вести отсюда, из-под земли, борьбу с врагом. Но от того, что в нас заложено, что для нас свято, мы не откажемся даже вот настолько…

И комиссар отмерил краешек ногтя на толстом своем пальце.

Внезапно тяжелый отдаленный взрыв качнул пламя в фонаре. Послышалось еще несколько ударов послабее. Наверху глухо затукали быстрые шаги. Кто-то вбежал в уголок, крича еще из темноты:

— Газовая тревога! Газы!..

— Собрание закрыто. Все по местам по боевому расписанию! — быстро, но в то же время без тени торопливости и не очень громко сказал комиссар. — Бойцы химкоманды, к штабу!

Володя и его пионеры бросились на свое место: им полагалось по тревоге находиться при штабе для несения службы связи.

В штабе беспрерывно гудели сигналы телефонов. С верхнего яруса сообщали, что немцам удалось взорвать завал одного из шурфов и они сбросили в каменоломни бомбы с удушливыми и угарными газами. Застигнутые наверху партизаны сперва не поняли, что происходит, но вскоре почувствовали себя плохо, хотя держались еще кое-как на ногах… Задыхаясь, они обмотали головы снятыми с себя стеганками, но не уходили с постов. Вниз уже натягивало сладковатый, дурманящий угар…

Лазарев, Котло, Корнилов, Петропавловский, быстро надев противогазы, бросились бежать по наклонным галереям к верхнему ярусу. Вскоре туда же побежали военные фельдшерицы — тоже в противогазах.

Через несколько минут все обитатели подземной крепости превратились в странных существ с выпуклыми стеклянными глазами и резиновыми хоботами. Под землей и без того было душно, а теперь, когда лицо плотно облегала тугая резина, люди совсем обессилевали от нехватки воздуха. Некоторые в удушье срывали с себя противогазы, ничком падали на каменный пол, терли глаза, рвали на груди у себя гимнастерки. Володя и его пионеры, все в противогазах, набрасывали на лица изнемогавших мокрые платки, уводили их на нижний горизонт, в санчасть.

Там хозяйничал расторопный Асан Османович Аширов, начальник подземного лечебного пункта. На поверхности земли ему врачевать не приходилось. Но, когда началась война, его отправили на какие-то специальные курсы при штабе противовоздушной обороны, и он там успел пройти санитарную науку и познал кое-какие лечебные премудрости. Под землей все это очень пригодилось. Человек он был заботливый и неутомимый. Если уж принимался кого-нибудь лечить, так больной не знал, как от него отделаться… Аширов следовал за своими пытавшимися от него удрать пациентами в самые отдаленные от лечпункта галереи. Даже на сторожевых постах верхнего горизонта и там нельзя было избежать забот Аширова. И бывало так, что часовой, притаившийся полулежа за глыбой ракушечника, недалеко от поверхности земли, слышал вдруг за собой мягкий, вкрадчивый шорох, ощущал бережное похлопывание по своему плечу и, обернувшись, замечал подползшего Аширова. «Ничего, ничего, дорогой, — говорил Асан Османович, — ты себе лежи, полеживай, неси службу, а я тебе пока что баночки поставлю. Ну-ка, дорогой, заверни-ка со спины стеганочку да поясок сними, гимнастерочку освободи, дорогой. Вот так. Очень прекрасно. Ну, теперь не крути спиной… Так, очень прекрасно, дорогой! Первая присосалась. Ставлю второй номер!.. « И на спине лежавшего часового, как грибы, вырастали стеклянные банки.

Недаром, чуть кто из ребят под землей начинал чихать, тотчас же слышалось со стороны: «Это ты что? Простыл? Насморк схватил. Смотри, к Аширову попадешь…»

А сейчас Аширову хватало работы: подземная санчасть была полна отравленных газами.

Наверху уже возводили защитную стену, замазывали ее цементом, который быстро замешивал в кадке Манто, затыкали промасленными мешками все пазы. В то же время на секторе «Киев» подорвали один из фугасов, чтобы внутрь каменоломен проник свежий воздух.

Немцы сунулись было к этому отверстию, но два метких выстрела Корнилова стоили жизни двум гитлеровцам, которые заглянули в провал.

Обе фельдшерицы, а с ними Надя Шульгина и Нина Ковалева сбились в этот день с ног, ухаживая за отравленными партизанами. Наутро все больные были уже в строю, но с этого дня вышел приказ всем партизанам всегда иметь при себе противогазы.

Мальчики постепенно освоились со своими пионерскими пушками-самопалами. Ежедневные занятия с Корниловым в тире сказались. Конечно, ребятам не терпелось скорее применить свое оружие в настоящем деле, и они были очень обрадованы, когда командование разрешило старшим пионерам стоять вместе со взрослыми на посту охранения — правда, не на самом опасном участке, но все же в одном из важных мест: на верхнем ярусе, где пересекались недалеко от главного ствола многие коридоры.

Выходы всех этих галерей к главному стволу были давно уже заделаны искусственными стенками. Караул располагался за одной из них. Здесь надо было сидеть в полной темноте, не подавая ни звука, и следить, не предпримет ли что-нибудь противник, который взрывом уже расчистил завал главного ствола. Немцы несколько pas бросали в этот шурф бомбы, но крепкие, двойные стенки, построенные поперек галерей партизанами, не обрушились.

Однажды Володя, вооруженный своим обрезом-самопалом, дежурил здесь вместе с дядей Гриценко и старым Шустовым. Оставив Володю подле стенки, в которой имелось отверстие для наблюдения, оба старых партизана отошли в глубь штрека, чтобы покурить. Володя слышал, как они шептались, вспоминая былое.

— Помнишь, Иван Захарович, — доносился до Володи шепот Шустова, — не забыл еще, как девятнадцатого мая, тогда, в девятнадцатом году, наседали тут на нас деникинцы?

— Эге ж, как про то не помнить! Такого не забудешь, — отвечал немногословный дядя Гриценко.

И Володя видел, как во мраке едва заметно возникало маленькое светлое пятнышко и тотчас исчезало: это дядя Гриценко затягивался цигаркой, которую держал прикрытой в кулаке.

— А помнишь, как англичане миноносцы свои подвели да и давай садить по нашим каменоломням? Я так считаю, что снарядов триста выпустили.

— Не меньше того.

— И тоже некоторые газком были заправлены. А?

— Как же то не помнить! А только что толку для них с тех снарядов было?

— Толку не было.

— Эге ж, и теперь не будет.

— Я то и говорю, — соглашался Шустов.

На этом и закончилась беседа двух старых друзей, много лет подряд проведших вместе на земле и на море, где оба рыбачили, и вот теперь опять сошедшихся под землей.

В это время в боковой галерее послышался короткий стук, будто что-то упало. Шустов велел Володе остаться на месте, а сам с Гриценко пошел в поперечный штрек, чтобы узнать, что там происходит. Володя остался один. Как раз в этот час на проверку постов вышли Корнилов и Шульгин. Они шли с затемненными лампами, держа в руках, по подземным правилам, пистолеты с открытыми предохранителями. Когда они вошли в галерею, которая вела к главному стволу, из темноты раздался негромкий голос Володи:

— Кто идет?

Привыкшие действовать в темноте, партизаны уже узнавали друг друга по голосу, и Корнилов, услышав Володин голос, вместо пароля тихо ответил:

— Свои, свои…

Он двинулся дальше, не снимая чехла с лампы и осторожно щупая неровности стены. Неподалеку от него тотчас же послышался шорох и снова настойчиво прозвучал голос Володи Дубинина:

— Стой! Пароль!

Корнилов шагнул было вперед и вдруг почувствовал, как в грудь ему больно уперся холодный ствол.

— Вовка, да ты что! Не узнаешь, что ли?

— Пароль или стрельну! — прозвучало в темноте.

— Фу ты! — уже рассердился Корнилов, но поспешил все же произнести: — «Москва»!

Обрез отодвинулся от его груди, и в темноте близко прозвучал отзыв:

— «Мушка»! Проходите, дядя Гора.

— Ты что это выдумал, Вовка? Ведь так и застрелить меня мог бы… Голоса моего, что ли, не узнал?

— Узнать-то узнал… только вы сами велели всегда по уставу выполнять, на слух не надеяться… а сами нарушаете.

Корнилову очень хотелось сказать: «Ах ты поросенок эдакий, еще учить берется…» Но он сдержался и пробормотал:

— Гм… Это ты, конечно, правильно делаешь.

Из боковой галереи, осторожно шагая через разбросанные камни, вышли Шустов и дядя Гриценко. Они легонько осветили шахтерками Корнилова.

— На посту все в порядке, товарищ политрук, — сказал Гриценко, — происшествий никаких. Немцы сверху камешками лукаются, нервы наши пробуют. Ну и шут с ними!

Сменившись с караула, пообедав, Володя отправился в красный уголок, где он каждый день собирал своих пионеров. Он застал всех ребят уже на месте. Они сидели у стола, на котором стоял зажженный фонарь, и Ваня Гриценко читал вслух про Тома Сойера.

Пахло сыростью от ковров, на которых не двигались круглоголовые тени заслушавшихся ребят. Володя тихо подошел к столу. Ваня читал как раз то место, где Том Сойер вместе с Бекки Тэчер заблудились в подземной пещере и у них догорает последняя свеча.

— «Дети не сводили глаз с последнего огарка свечи, следя за тем, как он тихо и безжалостно тает, — читал Ваня. — Наконец осталось всего только полдюйма фитиля. Слабый огонечек то поднимался, то падал и вот вскарабкался по тонкой струйке дыма, задержался одну секунду на ее верхнем конце, — а потом воцарился ужас беспросветного мрака…»

Тут Ваня остановился, заметив, что все его слушатели, склонившись к самому столу, заглядывают в мутное стекло фонаря и неотрывно, испытующе, со страхом и надеждой смотрят, как там ведет себя подрагивающий, зазубренный, плоский огонек горелки, похожий на бледный петушиный гребешок.

Смотрел туда и Володя.

— Ну что ж, будем дальше читать? — спросил Ваня.

Все зашевелились, вздохнули.

— А они потом выбрались, спаслись? — полюбопытствовал Вова Лазарев, заглядывая через плечо читавшего.

— А ты потерпи и узнаешь, — сказал Ваня, загораживая книгу. — Вот не люблю, когда вперед заглядывают!

— А зачем он туда, в пещеру, полез? — спросил Жора Емелин.

— Ты что же, не понял ничего, когда я прошлый раз читал? — упрекнул его Ваня. — Там же клад был. А они все этот клад искали.

— Ну это, положим, ты путаешь, — вмешался Володя. — Клад они в другом месте искали, а потом уж он тут оказался.

— А какой это бывает клад? — заинтересовался Вова Лазарев, который пропустил два дня чтений, так как у него болела голова от сырости.

— Ну, сокровища всякие.

— А это что — сокровища?

— Золото, значит.

— Часы.

— Ну, почему обязательно тебе часы? Золотые деньги могут быть, кольца, вообще всякие драгоценности.

Видно было, что Вова Лазарев не прочь бы спросить, как это понимать: «драгоценности», но он с опаской посмотрел на Володю и сказал:

— А они ему для чего были?

— Ну, он хотел на них жить богато, поехать куда-нибудь, путешествие сделать…

— В экскурсию? — спросил Жора Емелин.

А Вова Лазарев мечтательно произнес:

— А мы, когда еще войны не было, тоже путешествовали! Меня мама к тете в Ростов возила. А в этом году мы хотели на Кавказ путешествовать. Только вот война стала…

— И мы поехали в деревню, — раздалось из-под стола, и оттуда вылезла четырехлетняя Оля Лазарева.

Так как перед уходом отряда под землю Лазаревы для сохранения тайны говорили всем, будто они эвакуируются к родным в деревню, то Оля до сих пор была уверена, что каменоломни и есть та самая обещанная ей деревня.

— Молчи уж ты! — пригрозил ей брат. — Если пустили тебя сюда, так помалкивай, а то отведу сейчас к матери на второй горизонт!

— А почему в деревне всегда как вечер? — не унималась Оля.

— Слушай, Олька, будешь много спрашивать, я тебя отсюда сейчас…

Оля сделала губы толстыми, вывернула их и приготовилась зареветь. Володя поспешно подхватил ее и посадил к себе на колени:

— Что ты ее гонишь? Пусть сидит слушает, развивается. Пригодится ей в жизни.

Володя отодрал уголок газеты, согнул его раз, другой, третий, повернул, сложил, вывернул, и перед Олей оказался бумажный кораблик.

— А почему всегда в деревне целый день вечер, — опять спросила Оля, — и окошков нет?

— Потому что затемнение у нас тут, — нашелся Володя.

— А мы всегда тут будем?

И все ребята взглянули на своего вожака, — как он ответит. Володя заметил, с какой тревогой ждали от него ответа.

— Зачем всегда? Вот скоро фашистов сверху… то есть, я хотел сказать, из поселка… выкинут, и мы из деревни домой поедем.

— Дома хорошо! Там столько окошков, и все видно, — почему-то шепотом, как о чем-то самом сокровенном, сказала маленькая Оля.

И все замолчали. Всем вдруг так захотелось посмотреть в окошко и увидеть солнце и море и жить снова так, чтобы были не только вечер и ночь, но чтобы и утро было каждый день.

Потом опять заговорили о кладе, который искал Том Сойер.

— Конечно, как свечка у него сгорела, — сказал Толя Ковалев, — так он подумал, что без света ему совсем уж не вылезти.

— Да еще неопытный он был, — объяснил Ваня Гриценко. — Вам с непривычки тоже целый день тут не очень-то весело показалось?

— А что, если бы мы клад нашли? — сказал Жора.

— Какой такой клад? — спросил Володя. — У нас это называется раскопки. Нам учитель Ефим Леонтьевич по истории объяснял, и мы в музей с ним ходили, в лапидарий… Ну, если б нашли такой клад, тоже бы отдали в музей.

— Ясно, отдали бы, — подтвердил Ваня Гриценко. — Что ж, себе бы забрали, что ли?

— А себе ничего совсем не оставили бы? — поинтересовался Жора Емелин. Володя строго пояснил:

— Сперва бы все отдали, а потом бы уж за это нам благодарность объявили или школу нам восстановили.

— А денег бы совсем не дали за это? — спросил Жора.

— Ну, наверное, премировали бы — не в том счастье, — решил Володя. — Меня вон премировали за авиамодели, и я в Артек ездил. Так не за то ж работал!

Жора заявил:

— Я бы только фотоаппарат себе выпросил.

— А я бы еще попросил, чтобы мороженого дали целый ящик! — размечтался Вова Лазарев.

— А то ты мороженого никогда в жизни не ел! — упрекнул его Толя Ковалев. — Живот бы от жадности лопнул.

— А я б сразу все не ел. Я бы порций десять съел сразу, а остальное на погреб бы снес.

Стали думать, на что бы мог еще пригодиться клад. Устроить для всех пионеров праздник? Все равно лучше, чем Первое мая, не выйдет. Ходить каждый день в кино по три раза? А когда же уроки учить? Жить, ничего не делая? Ну что делать тогда? Купить в магазине на Кировской выставленный в окне корабль? Так почти такие Володя без всякого клада сам умел строить.

— Нам и без клада до войны хорошо было, — сказал Жора. — Жили себе — лучше не надо! Мне уж папа фотоаппарат обещал…

— Конечно, — сказал Вова Лазарев, — это у них за границей, в Америке, нужны всякие эти сокровицы.

— Как, как ты сказал?

— Ну, сокровицы…

— Не сокровицы, а сокровища, — поправил его Ваня Гриценко. — Нет, я считаю, сам этот Том Сойер — парень, в общем-то, был хороший, смелый. Только целоваться любил чуть что… А так он потом этот клад со своим товарищем честно пополам разделил в конце книги. А тот был совсем бедный, почти беспризорник. Ему и учиться было не на что. Ведь у них там, за границей, без денег и учиться нельзя.

— Ясно. У них же капиталисты, — солидно заметил Толя Ковалев. — У них там как? — продолжал он убежденно. — У них там — я читал в одной книжке, название только забыл — каждый хочет для себя побольше набрать и друг у дружки отнимают. А у нас же самое главное — это все общее.

— Потому что у нас скоро будет уже совсем коммунизм.

Это сказал Володя, и все повернулись к нему. А Вова Лазарев сперва повторил тихонько про себя: «Коммунизм», — а потом решился спросить:

— А вот как это, Володя, будет, что — коммунизм? Володя, подумав, твердо ответил:

— Коммунизм когда станет, так все у всех будет. «Все у всех!» — повторили про себя младшие пионеры.

— Да, — продолжал Володя, — это значит: каждый будет работать как может, на что он способный, а ему всего дадут, сколько ему нужно. Отказа ни в чем не будет. Всего будет достаточно, потому что техника везде пойдет! И люди станут все развиваться, сделаются могучими и всю природу покорят! Только тут еще дела хватит, папа говорит. Так сразу, легко, конечно, не выйдет. Тут надо еще всем будет потрудиться. И следить, чтоб не разорял никто!.. Я про это книжку читал…

— Володя, а скоро будет коммунизм?

— Да он бы уж, наверное, у нас совсем скоро стал, только война вот… фашисты против. Неохота им, чтоб у нас коммунизм был.

— Я тогда знаю, на что бы клад отдал! — воскликнул вдруг Толя. — В фонд обороны СССР! Чтобы на тот клад танк сделали и назвали от нашего имени «Юный партизан».

И все замолчали, задумавшись. Где-то далеко, должно быть в крайней штольне верхнего горизонта, заглушенно зарокотал обвал.

— Это в секторе «Киев», — прислушавшись, уверенно пояснил Володя и почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо.

Он поднял голову — к нему склонился Корнилов. Политрук уже давно стоял тут, неслышно подойдя по мягкой пыли ракушечника, никем не замеченный в тени. Он слышал конец разговора, но не хотел вмешиваться. Глаза у него странно блестели, и, посмотрев на политрука, Володя понял, он все слышал.

— Ничего, пионеры, — сказал Корнилов, — все будет хорошо. Самый дорогой на свете клад, самое драгоценное сокровище мы еще вместе с самим товарищем Лениным Владимиром Ильичом в 1917 году отвоевали. Это наша свобода, та жизнь, к которой мы с вами уже привыкли. Мы этот клад сейчас с собой под землю укрыли, чтоб фашисту не отдать, и этот клад в верных руках: его с нами по ленинскому завету партия бережет. — А потом Корнилов негромко сказал: — Володя Дубинин, Ваня Гриценко, пройдите в штаб. Вас командир вызывает.

Уже два дня командование отряда изыскивало всякие способы, чтобы установить связь с поверхностью. В поселке Старый Карантин жил один человек, который должен был сообщать подземным партизанам о действиях вражеских войск, о продвижении их к Керчи и о мерах, которые принимаются фашистами против партизан. То был Михаил Евграфович Ланкин, болезненный, тихий человек, работавший прежде комендантом каменоломен. По заданию командования партизан и крымского подпольного партийного центра он остался в поселке. «Куда уж мне, со здоровьишком моим, с места на место мыкаться», — объяснял он удивлявшимся соседям. И при этом покашливал и сам себя стукал сзади кулаком по сутулой, почти горбатой спине.

В Крым он перебрался из амурского города Благовещенска еще совсем молодым — доктора посоветовали. Несколько лет он был смотрителем Павловского маяка — того, что высится между керченской крепостью и Старым Карантином. Здесь он долго жил бобылем, лишь в редких случаях появляясь в городе, и, может быть, привычка к одиночеству сделала его малоразговорчивым, нелюдимым. Когда Ланкин стал комендантом, он перебрался в крохотный домишко на поверхности каменоломен, в поселок, который носил со времен гражданской войны название «Краснопартизанский». Домик Ланкина приютился в выемке горы, откуда вырезали с поверхности камень-ракушечник.

Жученков и Лазарев давно знали Ланкина как человека щепетильно честного, исполнительного, верного своему слову и преданного делу. Еще задолго до ухода партизан под землю они доверили Ланкину тайну отряда. Комендант каменоломен помогал отряду готовиться к подземной жизни. Вместе с Жученковым он подвозил и укрывал в каменоломнях подрывные материалы. Целые дни и ночи он вместе с рабочими механического цеха заряжал гранаты или приспосабливал подземные пещеры для жилья. Покойный Зябрев, который до войны был секретарем партийной организации Камыш-Бурунской электростанции и хорошо разбирался в людях, тоже знал Ланкина. Он полагал, что немногословному коменданту можно довериться во всем. Ланкин был беспартийным и, значит, оставаясь на поверхности после ухода отряда, вызывал бы меньше подозрений со стороны фашистов. Зябрев согласовал вопрос о Ланкине там, где полагается. И вот этот тихий, незаметный, согбенный человек с готовностью принял на себя смертельно опасное задание Зябрева: он остался на поверхности связным между подземными партизанами и подпольным большевистским центром.

Незадолго до войны Ланкин женился. Как только началась организация отряда Зябрева, комендант отослал жену к своей сестре в Старый Карантин, а сам остался в своем домишке, врезанном в гору над каменоломнями. Никто не знал, что в маленьком погребке под домиком коменданта спрятан телефон, провод которого уходил под землю, где на далеком его конце находился другой походный аппарат, — тот, что стоял на командирском столе в штабе партизанской крепости. И ни один человек, который вошел бы в домик Ланкина, даже при тщательном осмотре не смог бы догадаться, что одна из массивных каменных стен, если умело, особым способом, нажать на секретный выдвижной камень, без особых усилий сдвинется с места, открывая ход в погреб, откуда шел узкий подземный лаз в самые каменоломни.

В первые дни после прихода гитлеровцев в Старый Карантин Ланкин несколько раз спускался в верхний горизонт каменоломен и оставлял в условленных местах записки, в которых и сообщал командованию партизан очень важные сведения с поверхности. По ночам он вызывал штаб по телефону. Но затем связь внезапно оборвалась.

Макаров и Важенин, ходившие в разведку наверх, пока это было возможно, узнали, что гитлеровское командование выселило всех жителей из домов, находившихся над каменоломнями или вблизи от них. И, должно быть, Ланкин, как это было предусмотрено на такой случай, переехал к сестре в Старый Карантин. Потом разведчики партизан, попытавшиеся было выйти на поверхность через подполье комендантского домика, убедились, что фашисты взорвали его. Подземный ход оказался заваленным.

Связь с Ланкиным была окончательно потеряна.

Необходимо было связаться с ним, но все попытки взрослых разведчиков выйти на поверхность ни к чему не привели. Фашисты сторожили выходы из каменоломен, патрули шныряли по всей округе.

Скрепя сердце Лазарев и Котло решили опять послать наверх пионеров.

На этот раз в разведку были назначены Володя Дубинин и Ваня Гриценко. Комиссар с расстроенным и, как всегда в таких случаях, немножко виноватым видом долго втолковывал мальчикам задание. Их опять хорошо покормили на камбузе и одели в теплые стеганые куртки. Корнилов, усадив маленьких разведчиков, еще раз проверил, хорошо ли они усвоили задание, и через час Влас Важенин, опытный, юркий, коренастый разведчик, повел их в одну из крайних штолен, которая выходила на поверхность далеко от поселка. Там вчера партизаны незаметно расчистили старый завал и убедились, что немцы не заметили этого. К тому же на противоположном конце каменоломен Лазарев приказал подвести пулемет к одному из лазов и открыть огонь. Это должно было отвлечь внимание немцев, и разведчики могли незаметно выйти на поверхность.

Шедший впереди мальчиков Важенин, оставив в штольне пригашенный фонарь, подполз к выходу и, внимательно осмотревшись, скомандовал:

— Выходите, дружочки, в добрый час!

Отверстие, из которого перед рассветом выбрались на поверхность мальчики, было почти невозможно заметить снаружи. Сама природа искусно замаскировала его. Здесь в одной из глубоких выемок у основания отвесной каменной стены находилось углубление. Если смотреть сверху, оно походило на небольшую яму, но на дне этой ямы было отверстие, открывавшее ход под каменной стеной.

Взрослый человек вряд ли бы смог пролезть через эту узкую дыру, но гибкие мальчишки легко выбрались наверх. Важенин остался сторожить изнутри; к шести часам вечера пионеры должны были вернуться через этот лаз обратно.

Мальчики проползли метров двести по ложбинке, засыпанной рано выпавшим снегом, и, оказавшись за пределами района каменоломен, поднялись, отряхнулись и зашагали к поселку. Оба держали себя так, как учили их командиры. Вид у них был беззаботный — они гоняли ногами круглые камешки, перебегали с места на место. Вскоре ребята оказались на шоссе, которое вело в Старый Карантин. Здесь, если бы кто-нибудь из фашистов и заметил их, это уже не было опасно.

Двигаться мальчикам было не так-то легко: с восходом солнца у них нестерпимо разболелись глаза, отвыкшие от дневного света. Ребята старались щурить их, прикрывали ладонями. И все же белизна снега слепила, вызывала болезненную резь и непрерывное слезотечение.

Володя вспомнил первую разведку:

— Вот еще незадача, Ваня… В тот раз реветь надо было, чтобы немцы думали, будто я это из-за Лыски, — так хоть плачь, а слез не было. А сейчас, когда не нужно, сами текут.

Пришлось посидеть на дне попавшегося по дороге овражка и подождать, пока глаза немного освоятся с дневным светом. Потом мальчики встали и двинулись в путь. Им хотелось узнать, что делается в Керчи. Они забрались на холм, откуда открывался далекий вид на море и город. И вот в дымке ноябрьского дня, в черном дыхании пожаров завиделся вдали Митридат. Керчь горела. Даже сейчас, днем, дымное небо над ней было багровым. Справа, полузакрытый туманом, тянулся пролив. Все было там мертво, ни одно суденышко не показывалось на море. Куда девались все пароходы, катера, танкеры, шаланды, которые обычно бороздили здесь поверхность пролива, оглашая простор гудками, сиренами, черпая ветер широкими белыми ковшами парусов…

Сейчас только тяжелое бухание немецких пушек, от которого словно передергивало всю округу, доносилось оттуда.

Но там, в тумане, по ту сторону пролива, прорисовывались контуры Таманского берега. Там были свои. Там была Красная Армия.

Шоссе казалось пустынным. Изредка в сторону Керчи по укатанному снегу проносилась одинокая немецкая машина — низкая, неуклюжая, запятнанная маскировочной окраской.

Мальчики свернули с шоссе на тропинку, чтобы быстрее пройти в Старый Карантин. В это время со стороны Керчи послышался нарастающий гул моторов. Гул постепенно заполнял все небо. Пионеры увидели, как внезапно, завизжав тормозами, остановилась на шоссе мчавшаяся грузовая машина. С обоих бортов ее из-под тента посыпались немецкие солдаты. Они бежали в разные стороны от шоссе, бросались ничком в ложбинки, плюхались в ямы. А из-за холмов, оглушая всю округу ревом разъяренных моторов, пронеслись штурмовые самолеты. Они оставляли внизу, позади себя, дым, пламя, ад кромешный, меча короткие частые молнии из-под крыльев, на которых мальчики с восторгом разглядели красные пятиконечные звезды. С грохотом, покрывшим все звуки на свете, пронеслись и исчезли в небе краснозвездные машины.

На шоссе догорали обломки взорванного грузовика.

В той стороне, куда унеслись штурмовики, высоко к небу поднялись лохматые черные исполины — головой под облака. Они встали, зашатались, исторгая грохочущий стон, и, разметав огненные лохмотья и космы дыма, медленно рухнули, совсем как вставшие из гроба мертвецы в «Страшной мести» у Гоголя.

— Вот дают им наши! — приговаривал Володя, стоя во весь рост на холме, забыв совсем о том, как должен вести себя разведчик. — Ох дают!

В эту минуту Володе казалось, что сам он неуязвим, самолеты с красными звездами прикрывают его путь сверху, он даже и не думал о том, что любой случайный осколок близко упавшей бомбы мог бы смести его с лица земли.

Вскоре мальчики вышли к восточной окраине поселка. По дороге они успели заметить, что примерно в четверти километра от поселка, недалеко от шоссе, в одной из глубоких выемок немцы устроили походную ремонтную мастерскую. Там, скрытые тенью выемки, незаметные для авиации, притаились машины с зенитными установками. Возле них копошились ремонтники в комбинезонах, перебирали моторы. Слышался лязг металла.

— Эге, — шепнул Ваня, — примечай!

— Ты головой не верти в ту сторону. Иди себе прямо. Я давно приметил.

— Володя, — заговорил вдруг опять Ваня, — ты глянь глазком одним: там, в соседней выемке, дом взорванный видишь?

— Вижу, а что?

— Так имей в виду: там бомбоубежище было, оттуда есть лазок в штольню, к нам ход.

— Ну? — оживился Володя. — Это надо нашим сказать. Они отсюда свободно могут всю ихнюю мастерскую расчесать.

— Вот про то и разговор.

Мальчики уже отошли довольно далеко от ремонтной мастерской, когда их остановил окрик сзади. Они обернулись. Солдат в пилотке и сером стеганом замасленном комбинезоне, с засученными по локоть рукавами, подзывал мальчиков жестами и кричал:

— Эй, рус! Ком! Ком!

— Чего ему еще? — насторожился Ваня. — Заметил, что ли? Может, убежим?

— Идем, раз зовет. Ты давай посмелее. Помни, что комиссар говорил. Держись вольно.

Мальчики подошли к немцу. Солдат сунул в руки Володе ведро, показал на него пальцем:

— Бринг маль эйн эймер вассер. Гешвинд!

— Воды, что ль, принести велит? — Володя вопросительно посмотрел на Ваню.

Солдат показал на ведро, погрозил пальцем, потом согнул его так, словно нажимал гашетку, кивнул на ведро и сделал вид, будто прицеливается воображаемым пистолетом в мальчиков.

— Пук-пук! — сказал он и строго подмигнул: дескать, не вздумайте удрать с ведром — застрелю.

— Принесем? — спросил Ваня.

— А что ж… Приходится, — сказал Володя. И, когда они отошли, шепнул Ване: — Ничего. Зато поглядим поближе, как они там мастерскую устроили. Скажем тогда нашим, как подобраться сюда лучше.

В колонке, которая была недалеко от шоссе, воды не оказалось, пришлось пройти к колодцу на окраине поселка. Увидев двух женщин, бравших воду, Ваня немного поотстал: он боялся, как бы кто-нибудь не узнал его. Володя пошел один. Он надел ведро на крючок, спустил его в колодец, придерживая лоснящийся, наполированный сотнями рук деревянный вал, с которого сматывалась вниз веревка, а потом, с размаху нажимая обеими руками на толстую железную ручку, вытащил полное ведро наверх. Колодезный ворот визжал, как поросенок, но Володя все же расслышал, о чем говорили удалявшиеся с ведрами женщины.

— Одни уходят, других ставят, — жаловалась пожилая женщина. — Чего те не захватили, так эти тащат. До чего жадные, это ужас!

— И ведь никуда от них не денешься, чуть не в каждый дом поставили. Все хапают, а чуть слово скажешь, так сразу начинают орать: «Партизан, партизан!» И на землю — пальцем! Во все колодцы пуляют, все погреба засыпать велели.

Женщины ушли. Володя снял с края колодца полное ведро и подошел с ним к Ване. Они вдвоем понесли ведро к немецкой мастерской. Солдат, пославший их, беседовал с двумя другими немцами, стоявшими возле грузовика с открытым капотом мотора. Мальчики молча поставили перед ним ведро.

— Корош! — сказал немец, подмигнул своим собеседникам, и все трое громко захохотали, глядя на мальчиков.

У Володи стало вздергиваться плечо. Ваня осторожно подтолкнул его сзади. Плечо у Володи опустилось на место. Немец, решив показать, что он благодарен за услугу, протянул мальчикам две сигареты, зажатые между грязными, замасленными пальцами.

Оба разведчика решительно замотали головами. Солдат побагровел, надул щеки и внезапно с размаху ткнул сигаретой в нос Володе. Тот невольно оттолкнул ее рукой. Тогда немец вдруг затопал обеими ногами в толстых ботинках и замахал над головой сжатыми кулаками, делая вид, что сейчас набросится на ребят. Те, мельком переглянувшись, бросились наутек. Они бежали, тяжело дыша от обиды, а сзади доносился громкий хохот трех солдат. Мальчики уже далеко отошли от мастерской, а трое немцев все еще хохотали им вслед.

— Разобрало как, — пробормотал Ваня. — Это они над нами.

— Ничего, поглядим еще, кто потом смеяться будет. Ты видал, сколько в выемках перьев нащипано? Это они кур у людей поотнимали. Значит, они и живут там, возле мастерской, в заваленной штольне. Понятно это тебе?

Не укрылось от внимания разведчиков и то, что происходило вдали, у разрушенного входа в главный шурф каменоломен. Там враги устроили что-то вроде колодезного журавля, при помощи которого они сбрасывали вниз, в подземную крепость, мины. Кое-где на поверхности каменоломен стояли высокие треноги, очевидно для бурения. К юго-западу от каменоломен, на шоссе, которое вело в Феодосию, скопилось много машин; сюда же подвозили орудия. Очевидно, в Старый Карантин прибывали войска. Немцы что-то затевали. Может быть, Ланкин уже знал, к чему готовятся гитлеровцы. Надо было во что бы то ни стало разыскать его.

Мальчики и прежде знали дом сестры Ланкина, в котором теперь жил бывший комендант каменоломен. Они были у него в этом доме накануне ухода отряда под землю, когда Зябрев посылал их оповестить об этом партизан, живших в поселке. Из осторожности они сначала прошли мимо домика Ланкина, заглянули как бы невзначай во двор, но не заметили там ничего подозрительного. Только после этого они вернулись обратно и постучались в дверь.

За дверью раздались шаги, загремел железный шкворень.

— Ну, теперь ты молчи, я буду говорить, как комиссар велел, — успел сказать Володя Ване, и в это мгновение дверь приоткрылась.

Из нее высунулась женщина, простоволосая, в накинутом на плечи платке. Она вопросительно взглянула на мальчиков:

— Вам, хлопчики, чего?

Володя быстро проговорил, как требовалось:

— Мы к вам, тетя, насчет овса. У нас коней кормить нечем, а у вас, говорят…

Женщина быстро оглядела двор, втянула обоих мальчиков за собой в сенцы, захлопнула дверь, заложила ее шкворнем и исчезла в горнице, оставив разведчиков одних.

В сенцах было темно почти так же, как в каменоломнях. Но сейчас же открылась дверь из комнаты, показался невысокий, чуть горбатый человек, в котором ребята сразу узнали Ланкина.

— Заходите, заходите, дружочки. Ну вот, хорошо! А то уж я тревожился. Столько дней никого…

— Мы к вам пришли узнать насчет овса, — многозначительно сказал Володя.

— Да ладно уж тебе, — Ланкин махнул на него рукой, — вы садитесь лучше… Люба, дай оттуда табуреточку… Что ты мне темнишь, не знаю я вас обоих, что ли?

— У нас, дядя, кони не кормлены, а у вас, говорят… — не сдавался Володя.

— Брось ты это, — добродушно сказал Ланкин, — я к тебе, видишь, и так с полным доверием. Я ж тебя там видел. Да и заходили ко мне, когда вас командир посылал. Тебя вроде Вовой кличут. Верно?.. Ну, а уж тебя, Ваня, говорить нечего, еще таким вот помню. Ну, давай быстро, выкладывай все. Как у вас там? Наделали вы немцам дел. Тут такой был переполох, целая ярмарка! Начальство их приезжало. Войска нагнали! Всех, кто от каменоломен близко жил, выселили. И меня с ними. А домишко мой подорвали. Уж я бился, бился, как опять с вами связаться… Ну, а что теперь Александр Федорович затевает?

Мальчики переглянулись. Ваня вздохнул тяжело, а Володя, опустив глаза, перебирал шапку в руке.

— Дядю Сашу похоронили, — проговорил он еле слышно.

— Это как же!.. — Ланкин подался весь вперед, голова его совсем ушла в плечи. Он схватился за нее руками. — Это как же, детки, беда такая случилась? Как же вы там Александра Федоровича-то не уберегли? Ведь человек-то уж очень прекрасный…

Он сразу стал маленьким, сгорбился пуще прежнего.

— Слышала, Люба? — крикнул он в соседнюю комнату. — Ах ты, горе-то какое! Кто бы думал… Ах, беда!.. Кто ж теперь вместо него?

Мальчики передали все, что наказывал Лазарев, рассказали о положении в каменоломнях. Ланкин выслушал это и посоветовал скорей возвращаться в подземную крепость. Он сообщил, что Керчь занята немцами.

Шестнадцатого ноября, когда фашисты были уже на Митридате, рассказывал Ланкин, из города вырвалась последняя грузовая машина. На ней покинули город секретарь горкома партии, командующий военными силами и председатель горсовета.

Немцы обстреляли машину трассирующими пулями. Теперь гитлеровцы везде ищут партизан. Расклеены приказы, в которых всем велят заделать каменными стенами все подземные ходы, катакомбы, даже подвалы и погреба. За неисполнение — расстрел. Опасаются каждой дырки в земле: вдруг оттуда партизаны полезут…

Ланкин сказал также, что гитлеровцы, по его наблюдениям, готовятся к штурму каменоломен. Они тщательно обследуют все лазы. Кто-то из местных оказался, видно, предателем, показал ходы. Немцы подтаскивают артиллерию, ночью освещают ракетами и прожекторами весь район над каменоломнями. Среди фашистов ходит слух, что под землей скрывается целая партизанская армия. Со вчерашнего дня к району каменоломен беспрерывно подвозят орудия, боеприпасы. Над главным шурфом даже звукоуловители поставлены. Весь район по ту сторону шоссе, примыкающий к каменоломням, объявлен запретной зоной. Вокруг расставлены часовые. Сегодня туда привезли бетономешалки — должно быть, хотят наглухо замуровать все выходы, чтобы партизаны оказались в ловушке.

Ланкин повел пионеров на чердак. Здесь у него оказался припасенный, сверху прикрытый соломой, сильный артиллерийский бинокль. Ланкин дал мальчикам по очереди посмотреть в него. Через слуховое окно можно было разглядеть часть района над каменоломнями.

— Вон, видишь? Справа, — пояснил он, — у вас там как раз под тем местом приходится сектор «Волга». Вот они, видно, через ту штольню к вам зайти хотят. Сектор «Киев» отсюда плохо видать, но я вечером выходил, заметил и там скопление. Так что скажи Лазареву: они вас штурмовать будут с обоих секторов. Да и с центрального, видно, собираются нажать на вас. Пусть ваши подготовятся. И вы давайте скорей, а то могут и сегодня… Кто знает…

— А больше насчет овса ничего не надо передать? — спросил Володя, считавший, что разговор звучит уж слишком просто.

Ланкин даже огорчился:

— Опять ты мне насчет овса! Я ему уже полчаса все разъясняю, а он заладил про овес. Ты вот лучше погляди… Как там, с того краю, где вы вылезли, ничего не замечаете? А то как бы вас на обратном пути…

Володя навел бинокль на дальний край возвышенности, где находились каменоломни. В большом светлом круге, в центре которого маячил черный крестик, а рядом стояли нанесенные на стекле палочки делений и цифры, он увидел казавшееся совсем близким шоссе, знакомую местность и… Бинокль качнулся в его руках. Володя не сразу опять смог найти нужную точку. Он ясно увидел, что в том самом месте, где они утром вылезали из-под земли, движутся темно-зеленые фигуры гитлеровских солдат.

Обратный путь был отрезан.

Глава XI Свидание со звездами

Начинало уже смеркаться, когда мальчики окончательно убедились, что возвращение под землю через ход, из которого они вылезли утром, невозможно. Должно быть, немцы днем обнаружили там что-то подозрительное и поспешили принять обычные в таких случаях меры. Маленькие разведчики хорошо рассмотрели издали, что у того места, куда выходил лаз, возятся немцы: подтаскивают колья, волокут колючую проволоку, роют пулеметные гнезда.

— Так, — сказал Володя, обозревавший местность возле каменоломен поверх каменной ограды у крайнего домика в поселке. — Тебе ясно?

Ване Гриценко все было ясно.

— А нас ждут в восемнадцать ноль-ноль, — продолжал Володя. — Положение, а?

— Что же мы теперь делать станем? — растерянно спросил Ваня и, поглядев на Володю, сразу пожалел, что поторопился с вопросом.

Маленький командир «группы» так и сверкнул из-под ресниц своими лучистыми глазищами:

— Видишь, кажется, я соображаю — ну и помолчи! Вот приму решение, тогда и пытай.

Он дернул плечом и потерся о него щекой. Как известно, это было у Володи признаком затруднительного раздумья. Помолчав минутку, Володя не очень уверенно поглядел на своего подчиненного.

— Слушай, Ваня… Ты тут всю местность лучше меня знаешь. Ведь вон там, за тем увалом, еще одна дырка была. Я, когда еще маленький был, тоже туда прятался…

— Это куда еще корова дяди Василия провалилась? Еще бы не помнить! Тебя еще тогда батя с веревкой ходил вытягивать. Это где мы с Шустовым ходили?

— Да нет, не про то я! Слушай толком. Помнишь, там еще ход был… Гляди, вон в той местности, где немцев как раз не замечается, все чисто… Они про тот ход и не догадываются. Пошли туда! Проберемся. Ну? Что стоишь?

Но Ваня в нерешительности мешкал, не трогаясь с места.

— Вовка, — проговорил он смущенно, — я то место знаю… Конечно, сейчас не до того… можешь даже и смеяться, по только лучше б нам туда не лазить.

— Куда это не лазить? — изумился Володя, с негодованием обернувшись к Ване Гриценко.

— Да вот через ту штольню, ведь это же та самая… где огоньки по ночам были. А сейчас, гляди, уже темнеет. Ну, сам знаешь. У нас люди сроду туда не ходили.

— Э, мало куда раньше люди не ходили! Раньше люди на земле жили, а мы вот с тобой которую неделю под землей… И пора бы забыть все эти бабушкины пугалки…

Володя говорил неестественным баском, стараясь придать командирскую твердость своему голосу, что было необходимо не только для поддержания дисциплины, но и для собственного успокоения. Он хорошо помнил, сколько мрачных рассказов ходило об этой штольне с недоброй и таинственной славой. А сейчас дело шло к вечеру: уже смеркалось…

— Ох, Вовка, не надо бы лучше! — опять начал Ваня. — Я и сам не верю тому, что врут, да как-то душа у меня не на месте.

— А ну! — прикрикнул на него Володя, уже окончательно справившийся с собой. Он досадовал, что невольно проявил некоторую робость. — Я, кажется, ясно решил. Подбери свою душу, если она у тебя такая… Иди за мной, живо!

Через полчаса оба маленьких разведчика, не замеченные немцами, пробрались к далекой обвалившейся штольне. За день мальчики порядком иззябли: с моря дул пронизывающий ветер. Сухая снежная крупа, то и дело принимавшаяся сыпать с низкого неба, легонько позванивала в сухих зарослях татарника, между которыми ползком продвигались разведчики. Ребята обцарапались о ломкие стебли с маленькими игольчатыми сосульками. Ледышки кололи щеки, щекотно лезли за шиворот. Мальчики мечтали о том, как они спустятся в уже обжитые подземелья, доложатся командованию, передадут сведения, собранные на поверхности, а потом дядя Яша Манто угостит их горячим партизанским борщом из консервов, а они, хлебая борщ и уписывая мясо за обе щеки, будут рассказывать о своих приключениях во время наземной разведки.

Сырой, промерзший сумрак штольни словно засасывал мальчиков в глубь земли. Оба невольно поглядели друг на друга, когда старавшийся не отставать Ваня торопливо подтянулся к плечу своего командира, который лез впереди. Володя нахмурился и отвел глаза. Обоим было не по себе. Конечно, они давно уже не верили в те россказни о выползающих в штольню мертвяках. Но все-таки ведь недаром же добрые люди старались обходить эту штольню.

Мальчики продолжали ползти по наклонному подземному ходу. С каждым движением вперед зловещий сумрак вокруг них сгущался.

И вдруг они услышали протяжный, полузаглушенный стон.

Мальчики замерли, припав к земле. Стон, похожий на мучительно затрудненный вздох, повторился. Он доносился откуда-то сзади.

— Слышишь, Вовка? Говорил тебе: не надо! — прошептал Ваня.

Володя ткнул приятеля кулаком в плечо, чтобы он молчал. Они прислушались не дыша. И опять позади них, у самого входа в подземное логово, раздалось болезненное, томящее душу: «Уо-о-о!»

— Ты оставайся, лежи тут, а я пойду гляну, — сказал Володя.

Ваня, посмотрев на него, понял, что возражать бесполезно. Володя попятился к выходу. Ваня пополз за ним: не мог он бросить товарища одного в такую минуту. Володя оглянулся и погрозил ему кулаком, но Ваня не отставал. Стоны слышались все громче. До слуха мальчиков донеслось какое-то бессвязное бормотание. Оно слышалось со стороны большого камня, который наполовину прикрывал вход в штольню. Володя подполз поближе и в тени расщелины, темневшей под камнем, увидел человека. Он был очень страшен: огромный, кудлатый, с провалившимися, закрытыми глазами. Остро торчали его скулы. Он лежал, запрокинув голову, под которую был положен вещевой мешок. Под отросшей бородой шевелился, распирая горло, словно распухший, кадык. Сквозь стиснутые оскаленные зубы, обжатые бескровными, серыми губами, время от времени цедился тягучий стон.

Подле стоявшего на камне котелка лежала на земле матросская бескозырка. Володя всмотрелся и с трудом разобрал на ленточке вытисненные давно уже побуревшим золотом два слова: «Береговая оборона».

— Это моряк. Наш, русский, — тихо сообщил Володя, обернувшись назад, к Ване.

Лежавший человек вздрогнул, приоткрыл глаза, уставился на Володю диковатым взором, в котором лихорадочный огонь метался, как в затухающей головне. Судорожным движением он пошарил возле себя, вытащил из-под головы наган и неверной, трясущейся рукой направил прыгающее его дуло в упор на Володю.

— Кто там есть? Стой! С места не тронься… Кончу разом! — хрипло пробормотал он.

— Дядя, вы погодите! — заторопился Володя. — Стойте стрелять. Погодите… Вы кто, дядя?

— Стой, не шевелься… Сыму пулей в два счета, — бормотал моряк, продолжая целить наганом в мальчика. Володя на всякий случай спрятал голову за камень.

— Да что вы, дядя, в самом деле! Вы что? Не в себе? Вы, наверное, раненый, да? Мы вам поможем. Мы — пионеры, разведчики.

— Не смей… паразит! — прохрипел моряк. — Только сунься!.. Я те гранатой… Шиш вы меня возьмете живого!

Пока он бушевал и грозился, бранясь, задыхаясь, Володя из своего прикрытия разглядывал стоявший возле моряка котелок. В нем оставалось немного воды. Откуда она могла взяться? Ведь ясно было, что матрос давно уже не может вставать. Ноги его, недвижно раскинутые, были накрыты плащ-палаткой. Кто же мог доставить воду раненому моряку? Новая для Володи профессия разведчика приучила его же быть осмотрительным. По отсутствию следов на талом и уже опять смерзшемся снегу вокруг, по обрывкам намокшей и заледеневшей газетной бумаги, по ощипанным стеблям татарника видно было, что моряк лежит здесь уже давно. Кто же мог принести ему воды в котелке?

Но тут Володя заметил, что камень, нависавший над расщелиной, где лежал моряк, был влажен, по нему сочились струйки воды. Должно быть, моряк подставлял свой котелок и набирал воду.

— Дядя, не надо в меня целиться, — попросил Володя, осторожно выглядывая из-за своего камня. — И зря вы так кричите. Вы тише будьте, а то ведь немцы услышать могут. Дядя, вы положите наган. Мы же партизаны — честное даю вам пионерское, честное ленинское!

— Чем докажешь? — пробормотал раненый. — Меня на бога не возьмешь. Тут кругом оцеплено… Знаю…

— Да вы положите наган! — взмолился наконец Володя. — А то я тут валяюсь, а вы встать не даете… А я мог бы тем часом за нашими сходить, и мы бы вас к себе вниз взяли. Вы, дядя, зря целитесь. Ну чем я вам доказать могу? Мы ведь когда на разведку идем, у нас все отбирают.

— Пускай тебя что-нибудь спросит, а ты ему докажешь, — подсказал сзади Ваня.

— Дядя, вы меня, правда, спросите что-нибудь, а я вам на все отвечу, и вы увидите, что я не вру. Ну, хотите если, спросите меня что-нибудь про пионерскую организацию.

— Я про пионерскую… — с трудом проговорил раненый, — про пионерскую… Не вылазь, лежи там, а то стрельну!.. Про пионерскую-то я уж запамятовал… А вот ты мне… ох! ты мне, если не врешь, что пионер… ты мне по Конституции скажи, чего знаешь…

— По Конституции? Сейчас! — Володя громко проглотил слюну, пихнул осторожно лежавшего позади него Ваню, чтобы тот, в случае чего, подсказал, и радостно заговорил голосом, которым он обычно отвечал в классе, когда знал задание назубок: — Право на труд, право на отдых… и право на образование… И все народы равные по всяким национальностям. И еще это… самое главное… сейчас скажу: защита отечества — священный долг… Да перестаньте вы, дядя, в меня метиться!

— Сказал верно… Знаешь, — тихо, сквозь зубы, произнес раненый. — Вроде не врешь… Эй, стой, говорю! Не подлазь покамест ближе. А ну, перекрестись… на всякий случай… — неожиданно потребовал он.

Володя обиженно повел плечом:

— Странно, дядя! С какой радости я божиться вам стану, раз я пионер! Что ж я этим докажу?

— Это ты правильно, — устало согласился моряк. — А ну, говори мне, какие песни знаешь наши?

Ваня от удовольствия даже зажмурился и головой закрутил: он-то уж знал, сколько песен помнит Володя.

— Ну, это легко! Я все песни знаю почти, — начал Володя. — Ну, во-первых, «Вставай, проклятьем заклейменный», потом «Широка страна моя родная», еще знаю петь «По долинам и по взгорьям», потом еще «Потому что у нас каждый молод сейчас, в нашей юной прекрасной стране». А еще знаю «Матрос Железняк». Вот как она поется: «В степи под Херсоном высокие травы, в степи под Херсоном курган…» — И Володя тихонько запел свою любимую песню. — «Лежит под курганом, заросшим бурьяном, матрос Железняк, партизан», — с чувством пропел он и, так как раненый не отзывался, осторожно выглянул.

Раненый неслышно рыдал, припав лбом к рукам, сложенным на нагане. Широкие, торчавшие под сукном бушлата худые плечи его тряслись.

— Пионеры… братки-дружочки, родные, помогите… Слабый я, совсем никуда…

И он снова впал в беспамятство.

Мальчики в один прыжок подобрались к нему. Привыкший уже быть осторожным, Володя первым делом высвободил из ослабевшей руки моряка наган, хозяйственно осмотрел его и засунул во внутренний карман стеганки. Оба разведчика участливо склонились над раненым.

— Худущий же до чего! — ужаснулся Ваня. — Прямо чистый скелет.

— Станешь тут скелетом, — сурово отозвался Володя, чувствуя, как у него острая жалость теснит горло. — Сколько он здесь дней лежит? Видишь, немцам не сдался и гранаты к бою приготовил. Вон выложил…

Он торопливо и неловко расстегнул набухший сыростью бушлат на груди моряка. В лицо мальчикам пахнуло дурным, жарким духом; они увидели полосатую тельняшку в пятнах запекшейся крови.

— Слушай, Иван, — сказал Володя. — Пойдешь сейчас вниз один. Доложишь командиру или комиссару, что вот мы обнаружили тут… и тому подобное. Ясно? А я тут останусь, и все. Что же, человека брошу, что ли? А оружие теперь имеется… — Он вынул из-за пазухи наган и спрятал его обратно. — Погоди, документы его возьмешь с собой, чтобы не сомневались.

Володя осторожно извлек из внутренних карманов матросского бушлата слежавшиеся, желтые от сырости бумаги, фотографическую карточку, на которой был изображен красивый плечистый моряк, а возле него девушка в темной юбке и беленькой кофточке. Моряк с девушкой стояли на Приморском бульваре возле широколапых пальм, за которыми виднелся на море большой белый теплоход с двумя трубами.

Потом Володя вынул из кармана матросского бушлата маленькую книжечку, обернутую плотной красной бумагой. Он раскрыл ее и прочел, что было написано на первой страничке. Это оказался билет члена Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи Николая Гавриловича Бондаренко — год рождения 1921-й. И внизу, с карточки, через которую выгнулась, краешком перечеркнув ее, размытая желтовато-фиолетовая, как радуга, печать, в упор смотрел на Володю веселыми прищуренными глазами молодой, пригожий собой матрос. Володя перевел взор от карточки на запрокинутое обросшее, изглоданное болью лицо раненого, потом еще раз посмотрел на фотографию, где был изображен моряк с девушкой. Он узнал на моряке бескозырку с надписью «Береговая оборона».

— Ваня, — воскликнул он, пораженный, — я думал, он уже старый дядька! А он двадцать первого года рождения. Гляди — комсомолец. Ты только посмотри, какой он прежде складный, здоровый был! Видно, натерпелся… Ну, живо давай вниз! Зови наших! Спички у тебя есть? На, возьми мои! Зря не чиркай: дорогу, чай, и так знаешь.

Оставшись один, Володя бережно накрыл раненого плащ-палаткой, застегнул на все пуговицы бушлат на нем, поправил мешок под запрокинутой головой матроса. Сел, прислушался, пощупал матросский наган за пазухой.

Тихо было вокруг. Темнело. Чуть слышно изредка стонал раненый. Володя осторожно приподнял край плащ-палатки: одна нога матроса была разута и обмотана каким-то тряпьем; на другой, невероятно распухшей, неловко отведенной в сторону, лопнул по шву сапог…

Сколько дней пролежал здесь этот молодой, и, верно, совсем недавно еще могучий человек, не пожелавший сдаться врагу на отнятой у нас земле? Вероятно, он был ранен в день последних боев или, быть может, оставался в Старом Карантине, прикрывая отход и переправу наших частей через пролив. А это добрых две недели назад. И все это время он был один, без помощи, без своих, в нескольких шагах от немецких солдат, оцепивших весь район каменоломен. На что надеялся он, раненый, голодающий, по каплям набиравший воду, с отнявшимися ногами, распростертый на холодном камне, в который уходило последнее тепло его тела? Две гранаты, да наган с тремя оставшимися в барабане патронами, да последняя галета и солдатский котелок — вот оно, все его хозяйство… Но, видно, решил моряк, что живой фашистам не достанется. Он уполз сюда, готовый, если его обнаружат враги, не уступить без боя и последнего мига своей жизни. Володя сидел на корточках возле раненого и смотрел в его лицо, исхудалое, почерневшее, но теперь уже не казавшееся мальчику таким старым. Маленький разведчик подтянул к себе котелок, смочил в воде уголок плащ-палатки и стал осторожно обтирать лоб моряка. Матрос вдруг приоткрыл глаза, взор его налился мутным огнем, он задергался, скрипнул зубами, выругался.

— Тише, товарищ Бондаренко, услышат еще! — зашептал Володя, низко склонившись над самым лицом раненого.

— Стой… Ты кто? — забормотал матрос, вглядываясь в Володю. Что-то беспомощное и ласковое вдруг проступило в его успокоившихся, глубоко запавших глазах. Он узнал: — Пионер… Браточек…

Было уже совсем темно, и Володя так продрог, что у него зуб на зуб не попадал, когда наконец из старой штольни бесшумно поднялись к выходу Важенин, Шустов, Корнилов и еще несколько партизан. Снаружи немцы уже пускали осветительные ракеты, и тогда отверстие входа вдруг заполнялось ядовито-зеленым светом, который медленно гас. Володя тихонько подал голос. Через несколько минут партизаны, двигаясь в полной темноте, с величайшими предосторожностями понесли на своих руках раненого моряка. Он то впадал в беспамятство, то начинал судорожно биться и стонать, так что Шустову приходилось зажимать ему рот рукой, иначе могли бы услышать фашисты.

— Дядя Шустов, вы легче, а то он задохнется, — тревожился Володя, — он слабый очень.

Он шел позади, поддерживая голову матроса и неся его бескозырку.

У санчасти толпилось много партизан, уже услышавших, что разведчики обнаружили в одной из штолен раненого советского моряка, который предпочел смерть в одиночестве от голода и ран фашистскому плену.

Пока раненого перевязывали и обмывали на медпункте фельдшерицы, которым помогала Нина Ковалева, стискивавшая зубы и жмурившая глаза, чтобы не видеть чугунно-черных, распухших ног моряка, наши разведчики докладывали в штабе обо всем, что они разузнали. Сведения, принесенные пионерами, были чрезвычайно важны для партизан. Особенно заинтересовались командиры сообщением Ланкина о готовящемся штурме каменоломен, а также сведениями о немецкой ремонтной мастерской, которую заприметили разведчики.

Освободившись и наскоро поев, Володя побежал в санчасть.

Бондаренко лежал, закинув голову на подушку. На нем была чистая, просторная рубаха комиссара, которую он время от времени трогал и расправлял пальцами на груди, словно она ему была тесна. Фонарь, стоявший на белой тумбочке, отгородили фанерой. Лицо Бондаренко почти растворялось во мраке. Военфельдшерица Марина не хотела пускать Володю, но он зашептал: «Тетя Марина, ну как же так… Я же его сам нашел, он же меня знает!.. « — и Марина не могла противиться, только велела быть тише.

Володя на цыпочках подошел к койке раненого.

Сейчас этот человек, спасенный им, был для Володи уже одним из самых дорогих на свете. Тихо, стараясь не дышать, он склонился над раненым, всматриваясь в его исхудалое, но теперь как будто посветлевшее лицо. И вдруг он заметил, что раненый приоткрыл глаза и пристально смотрит на него.

— Стой, ты кто? Мы с тобой где видались? — забормотал он, с трудом отрывая затылок от подушки.

— Товарищ Бондаренко, это я тот самый, который вас нашел. Вы теперь у нас.

— А-а… Пионер… — Серые губы раненого приоткрылись в слабой улыбке. — Спасибо… Это теперь я где? — Он силился подняться на подламывающихся локтях. Взгляд его уперся в каменную стенку. Раненый закинул голову, увидел над собой низкий каменный свод. И вдруг он опять забушевал: — Стой!.. Почему камень? — Он ударил кулаком в стенку. — Это зачем меня завалили? Стой, гады!.. Я еще живой покуда…

Марина и Нина Ковалева бросились к нему, уговаривая успокоиться.

— Вы лежите, лежите спокойно, товарищ, нельзя так, — твердила Марина. — Мы — партизаны, вы у нас. Не бойтесь.

Моряк, бледный, обросший, сидел на койке и чудовищно исхудавшей рукой оттягивал на костлявой шее ворот рубахи, скрипя зубами, затравленно озираясь. Потом горящий взор его опять остановился на Володе. Он на мгновение закрыл глаза, покачнулся; слезы потекли по его серым щекам, а когда глаза его снова открылись, взгляд был уже более ясным и успокоенным.

— Пионер, — еле слышно сказал он, — спасибо тебе… Не дал там подохнуть, как собаке… Теперь если и помру, то честь по чести… По-человечески… А где документы? — вдруг взволновался он, шаря вокруг.

Его успокоили, сказали, что документы целы, находятся у комиссара. Скоро пришел сам комиссар, сел на табурет рядом с койкой, поправил одеяло на раненом.

— Товарищ комиссар, — обратился к нему Бондаренко, — я прошусь к вам. Зачислить прошу… Как встану, так давайте направление на передовую… А документы у вас? Комсомольский билет мой целый? На учет примете меня?

Потом он, совсем успокоенный, решив, что теперь все у него в порядке, тихо заснул.

Военфельдшерица Марина вышла вместе с комиссаром из санчасти. Володя последовал за ними.

— Безнадежен, — услышал он, — гангрена обеих ног. Даже если бы можно было ампутировать, то все равно… А в наших условиях — обреченное дело…

— И никак, ничего нельзя? — спросил комиссар. Марина только головой покачала. Володя подошел к ней, потянул за белый рукав халата:

— Тетя Марина… А может быть, ему кровь надо перелить? Ведь, говорят, помогает. Если надо — берите мою. Тетя Марина, может быть, его как-нибудь все-таки можно вылечить? Неужели он столько мучился — и все зря?

Ночь напролет Володя просидел у койки найденного им моряка. Сменилась Марина. Нину Ковалеву заменила ее подруга Надя Шульгина, прикорнувшая на тюфячке в углу. А Володя все сидел на табуретке, прислушиваясь к каждому стону Бондаренко, давал ему пить, мочил в ведре полотенце и прикладывал к голове моряка; уговаривал лежать спокойно, когда тот начинал припадочно биться на койке. И раненый прислушивался к голосу мальчика, приходил в себя, искал его руку своей рукой, слабо пожимал:

— Пионер… Браточек…

Сознание у него в такие минуты прояснялось.

— Ты из чьих будешь? — спрашивал он Володю. — А батько твой тоже тут, партизан?

— Нет, у меня папа, как вы, моряк, — спешил сообщить Володя. — Жив ли только, не знаю… На флот ушел. А мама в поселке наверху.

Раненый вдруг попросил:

— Слушай, милый, будь такой добрый… ну-ка, постучи мне по ноге… Ну, постучи, просил ведь, кажется! Да посильнее. Не слышу. Ведь прошу же!..

А Володя уже давно несколько раз кулаком ударил его сперва по колену, потом выше.

— Так я же стучу…

— Ничего не чую, — упавшим голосом проговорил Бондаренко. — Эх, браток, кончил я свое плавание… Выше колена уже на том свете. Скоро и с головой туда.

Он откинулся на подушки…

Весь следующий день Володя то и дело бегал наведываться о состоянии раненого. Он отпрашивался несколько раз с работы — в этот день возводили стенку в одной из верхних галерей, на угрожаемом участке, откуда, по сведениям, полученным у Ланкина, ждали вторжения немцев. И весь вечер провел Володя в санчасти. Он сидел на табуретке, качался от усталости и один раз, заснув, чуть но свалился на пол. Наконец Нина Ковалева уговорила его отдохнуть: сама села на табурет у койки, а Володя устроился на ее тюфячке в углу. Он ни за что не хотел уходить к себе. Лежа на жиденькой соломенной подстилке, Володя слышал сквозь дрему, как раненый говорил Нине:

— Хороший у вас народ, сестренка! С такими бы всю жизнь вместе… А пионер этот — ох, видать, боевой… Потом он после долгого молчания вдруг сказал:

— Эх, на звезды ясные хоть одним бы глазком взглянуть еще разок! И все… Ты-то еще наглядишься, сестренка… дружиночка…

Наутро ему стало совсем плохо. Он перестал узнавать Володю, метался на койке, разорвал на себе рубаху, выкрикивал слова команды и проклятия. А к вечеру затих, потом вдруг потянул на себя одеяло, подтащил его к самому подбородку, стал дышать все реже, реже и совсем перестал…

Марина наклонилась над ним со шприцем, взяла за руку и отложила шприц на белую тумбочку.

— Ну что же вы, тетя! Ну почему вы не делаете? — кинулся к ней Володя.

— Теперь уже не поможет, — сказала она…

И тогда Володя понял. Бросившись ничком на тюфячок в углу, он зарыдал так, как, может быть, никогда в своей жизни не плакал. Он вообще редко плакал — во всяком случае, никто не видел его уже много лет в слезах. А тут, как ни уговаривала его Нина Ковалева, как ни гладил по плечу пришедший Корнилов, он бился головой о соломенный тюфячок, который колол ему мокрое лицо. Ничего не чувствовал Володя, кроме страшного, яростного горя, которое рвало сердце и сотрясало все его маленькое напрягшееся тело.

Бондаренко отнесли в тот же подземный склеп, где лежало тело Зябрева, заложенное глыбами ракушечника.

А потом Володя нагнал в галерее Нину Ковалеву, к которой незаметно привязался за эти два трудных дня.

— Нина, — сказал он очень тихо, — хочешь на звезды поглядеть за него? Помнишь, как он тебе вчера сказал?

— О, Володенька, мне хоть бы одним глазочком…

— Ну, идем со мной, только тише. И Ваню возьмем. Он один шурф знает — оттуда видно.

И они втроем — Нина Ковалева, Ваня Гриценко и Володя — узким подземным ходом, который был известен одним мальчишкам, прошли в отдаленный уголок каменоломен.

Ваня велел обождать его у поворота, потушил лампочку, и слышно было, как он осторожно пробирается в темноте дальше. Потом до Нины и Володи донесся его шепот:

— Давайте сюда, только тихо чтоб…

Через минуту все трое, прижавшись друг к другу, затаились во мраке на дне глубокого полуобвалившегося колодца. Прямо над ними, на недосягаемо высоком небе, словно заглядывая в шурф с другого края мироздания, поблескивали крупные, отчетливые звезды. Все трое не отрываясь глядели на далекие миры, свет которых шел, может быть, несколько миллионов лет для того, чтоб, пройдя через бездонные пустыни Вселенной, попасть в полуобвалившийся колодец и порадовать три пары человеческих глаз, смертельно соскучившихся по солнцу, по свету, по звездам… Но вот наверху, у края колодца, раздался какой-то шорох; мальчики разом отпрянули в сторону и потянули Нину Ковалеву в боковой проход. Кто-то из них при этом задел камень, и он покатился в сторону с негромким тупым стуком. «Тихо ты!» — зашипел Володя. Но было поздно: не прошло и секунды, как за ними по стволу колодца, откуда они только что выскочили, пронеслось что-то, резко гремя о неровности камня, и оглушительный взрыв бросил слепящий отблеск на стены галереи, за поворотом которой успели укрыться мальчики и девушка. Воздух словно отвердел внезапно, вторгся в галерею и сбил всех троих с ног. Когда они бежали вереницей по галерее один за другим, держась за руки, их настигла взрывная волна второй бомбы. Но они были уже в поперечном коридоре и потому не испытали теперь сильного толчка.

Так кончилось свидание со звездами.

Глава XII Сражение под землей

Получив от разведчиков все нужные сведения, Лазарев решил действовать. Надо было всякими способами укрепить заблуждение гитлеровцев относительно численности партизан. Пусть враги думают, что под землей, на которой они тщетно хотят утвердиться, скопились несметные партизанские силы. Тогда немцы оттянут сюда с фронта немало своих войск.

Но что мог сделать отряд, насчитывающий лишь несколько десятков боеспособных людей и фактически запертый глубоко под землей?

Для начала был намечен разгром ремонтных мастерских, которые обнаружили юные разведчики.

Накануне Важенин, Шустов, Жученков и Корнилов провели длительную подземную разведку. Надо было найти ходы, ведущие к одной из отдаленных, заброшенных штолен, которая находилась по соседству с выемкой, где обосновались немецкие ремонтники. Даже Жученков, знавший в своем хозяйстве каждый уголок, каждый метр выработанного пространства, сомневался, можно ли под землей пройти к той забытой штольне. Не один километр исходили под землей в этот день разведчики. Долго бродили они в пересекающихся подземных коридорах, пока наконец не обнаружили узкий проход, который соединял основной узел каменоломен с давно заброшенной штольней. Оказалось, что проход этот действительно когда-то был заделан, но стенку почти всю разобрали жители, приходившие сюда за строительным камнем.

Вечером по этому ходу прошла к штольне ударная группа партизан во главе с Жученковым. Володя упросил взять его с собой, но ему не позволяли вылезать из штольни на поверхность. Он и еще двое оставленных в штольне партизан должны были прикрывать своим огнем отход ударной группы, если она будет обнаружена немцами.

Дождавшись темноты, партизаны незаметно вышли из штольни в котлован, где находились ремонтные мастерские. По условному свистку Важенина брошенные разом со всех сторон гранаты накрыли мастерские, стоявшие возле них машины и землянки, в которых жили немецкие солдаты. От разрывов гранат вспыхнуло сразу несколько машин. С грохотом лопнули бидоны с бензином, обдав жидким пламенем землянки, откуда всполошенно выскакивали фашисты, беспорядочно паля во всех направлениях.

Как было условлено, залегшие наверху по краю котлована ударники-партизаны метнули в гущу гитлеровцев вторую порцию гранат. Пронзительный треск их слился со стопами и воплями фашистов. Внезапно раздался взрыв такой силы, что через голову партизан полетели обломки дерева, камни, доски, комья земли. Должно быть, взлетело на воздух небольшое бензохранилище, находившееся в земле рядом с мастерскими.

От бушевавшего на дне котлована пламени стало так светло, что Жученков и Важенин, опасаясь, как бы немцы не разглядели партизан, дали знак к отходу. Гитлеровцы не могли сообразить, откуда на их головы посыпались гранаты. Метатели перед атакой расположились широким полукольцом, поэтому гранаты летели с разных сторон, сбивая с толку гитлеровцев. Когда они немного пришли в себя, все партизаны уже спрыгнули в штольню и быстро уходили к известному только им проходу. Володе очень хотелось пострелять из своего обреза, хотя бы и на глубине штольни, но Важенин удержал его:

— Ты что, парень, соображаешь? По твоим выстрелам они сразу обнаружат, куда мы ушли. А нам этот лаз беречь надо. Пусть себе поломают голову, откуда мы на них свалились. Пускай решают, что хоть с неба, — мне не жалко.

Так и не пришлось в этот раз пустить в дело обрез, пионерскую пушку…

Но через несколько дней она пригодилась.

После разгрома мастерских гитлеровцы стали упрямо лезть в каменоломни. Правда, эти попытки пока не носили серьезного характера. То была больше разведка боем: немцы, готовясь, должно быть, к общему штурму подземной крепости, заранее хотели нащупать основные узлы сопротивления, которые могли им встретиться.

Однажды, сопровождая Корнилова в обходе постов, Володя привел своего наставника в тот самый шурф, где они вместе с Ниной Ковалевой и Ваней Гриценко любовались звездами. Володе не хотелось признаваться политруку в том, что он, нарушив дисциплину, самовольно лазил в этот опасный колодец, но он понимал, что положение подземной крепости с каждым днем становится все более трудным. Было бы непростительно скрывать от командования опасный участок, до сих пор еще плохо огражденный. Корнилов, выслушав Володю, покачал головой:

— Так, отлично! Добро! Звездочеты у нас появились. Думали звезды с неба хватать, а чуть бомбу на голову не схлопотали. Ну, показывай, где ваш телескоп.

Очутившись на дне знакомого ребятам шурфа, Корнилов глянул наверх и вдруг поймал в темноте Володю за руку и шепнул ему в самое ухо:

— Гляди вверх. Видишь, фигура шевелится? Часовой. Володя ясно разглядел на фоне неба плечи и голову человека, наклонившегося над шурфом.

— Думали — телескоп, а оказалось — микроскоп, — еле слышно сказал Корнилов. — На паразитов в трубу глядим…

— Дядя Гора, можно, я стрельну в него?

— Только, чур, без промаха. Не позорь меня. Упрись хорошо. Спокойно.

Володя вскинул обрез, плотно прижал ложу его к плечу и нажал спуск. Грохот пионерской пушки глухо отдался в колодце. Вылетевшее из дула пламя ослепило и стрелка и его наставника. Одновременно с этим они услышали громкий болезненный вскрик наверху. Оба бросились в галерею, спеша скрыться за поворотом. И вовремя: за ними грохнула в колодце бомба.

— Это я ему за дядю Сашу, и за моряка того, и за то, как Толика ногой стукнул, — весь день рассказывал потом партизанам Володя. — Все-таки хоть одного у них подстрелил…

— Если сразу за все — маловато, конечно, — усмехнулся Шустов. — Ну, разве только для почину… тогда так.

Положение становилось все тревожнее. Разведчики, облазившие все ближние и дальние уголки подземной крепости, приносили со всех концов сведения, которые убеждали Лазарева в том, что немцы готовят генеральное наступление на партизан.

Володя, направляясь с поручением на один из передовых постов, обнаружил в большой галерее верхнего яруса подозрительные следы. Он сел на корточки, приподняв чехол с лампы. На мягкой известковой пыли, которая толстым слоем лежала во всех верхних галереях, ясно были видны отпечатки широких подошв, так густо подбитых острыми гвоздями, словно акула пробовала здесь свои зубы. Несомненно, то были следы немецких ног. Володя несколько минут ползал на коленях, водя фонарем над самым полом, разглядывая эти зловещие отпечатки. Неожиданно он обнаружил среди них еще один след: небольшой, но глубоко вдававшийся, словно дамский, каблук, узковатый носок… Это был след, который не мог оставить немецкий солдат. Володя был убежден, что здесь вместе с несколькими солдатами прошел штатский человек. Партизаны носили другую обувь, а женщины из отряда сюда никогда не поднимались.

Володя немедленно сообщил о своих наблюдениях Корнилову. Лазарев самолично поднялся в эту галерею и долго рассматривал следы. Сомнений не было: через какой-то лаз сюда проникали немецкие солдаты и их сопровождал кто-то! Были усилены караулы в этом секторе. Лазарева очень встревожил след человека в сапожках, щегольских, явно невоенного образца, напомнивших ему что-то давно виденное, но забытое.

— Похоже, что какая-то собака, знающая сюда дорожку, немцев водит. Надо будет эту гадину выследить…

Но неизвестный предатель продолжал свое подлое дело.

На следующую ночь три слитных взрыва и долго не смолкавший грохот большого обвала разом подняли на ноги всех партизан. Разобрав оружие, они кинулись на места, где каждому полагалось быть по боевому расписанию. Решили, что немцы начали штурм.

В действительности дело было намного хуже. Фашисты разобрали завал в одном из шурфов и бросили туда одну за другой три тяжелые бомбы. Обвалилась часть галереи, осели глыбы камня. Коридор, где в чанах и ваннах хранились запасы воды, оказался заваленным. Партизанам угрожала смерть от жажды.

В первый раз видел Володя дядю Яшу таким озабоченным. Главный начхоз и шеф-повар подземной крепости пришел в штаб, вытер рукавом лоб, по которому бежали вниз капли пота, как на окне во время дождя.

— Отвечаю, чем хотите, — горячился он, — что немцев безусловно к нам кто-то водит! Как по-вашему, случайно, что именно в этот шурф бросили! Бросьте! Я не дитя. Какая-то гнида наверху узнала, где у нас вода. Да, товарищи, начинается у нас теперь сухомятка…

Так новая, самая злая беда стряслась в подземной крепости. Она обрекала отряд на медленную, мучительную гибель от жажды.

В одном из коридоров, куда гитлеровцы, по мнению Жученкова, не могли проникнуть, имелась резервная цистерна с водой. О ней знали только Лазарев да Жученков. Цистерна была спрятана в одном из незаметных ходов, который остался по ту сторону стенки, ограничивавшей внутренний укрепленный район каменоломен. Решили выйти за стенку и проникнуть к цистерне. Пошли Жученков, Корнилов, Котло, Петропавловский, Дерунов и с ними еще пятнадцать самых надежных бойцов.

Володя и тут упросил, чтобы его взяли для связи.

Дерунов своими тонкими, чувствительными пальцами осторожно извлек из-под низа стены камень, закрывавший специально оставленную лазейку, посветил через нее фонариком, ощупал почву по ту сторону стены и осторожно прополз туда. Володя тоже было юркнул за ним, но был бесцеремонно оттащен за ноги назад. Некоторое время все стояли молча у стены. Через пазы между камнями слабо пробивался свет фонаря, который взял с собой Дерунов. Но через минуту фонарь сапера показался в отверстии стены, а за ним просунулся и сам Дерунов. Сапер сообщил, что за стеной весь коридор минирован гитлеровцами и он сам чуть было не подорвался; а на ракушечной пыли, покрывающей пол галереи, Дерунов заметил рябые от гвоздей следы солдатских ботинок немецкого образца и свежие рубчатые отпечатки женских и детских галош.

Несомненно, фашисты обнаружили этот коридор и, перед тем как самим спускаться, гоняли сюда советских граждан, женщин и детей, проверяя на них, не заминировали ли партизаны подходы к стене. Пробиваться к цистерне было уже бесполезно: она была, вернее всего, уничтожена. А если даже и уцелела, то воду оттуда брать было нельзя: ее, вероятно, отравили гитлеровцы…

У дяди Яши, человека предусмотрительного и заботливого, оказался, правда, припрятанным в другом штреке небольшой резервуар с водой, который он называл неприкосновенным запасом. Теперь все спасение было в этой сбереженной воде, но ее было очень мало. С этого дня каждый глоток стал драгоценным. Ввели строжайший водный паек — по стакану на душу в день. Только больным и раненым разрешалось выдавать немного сверх этой скудной нормы.

Через день новым взрывом вражеской мины был разрушен искусно сложенный дымоход из камбуза. До этого дым очага отводился в одну из верхних галерей и там рассасывался, незаметно выходя на поверхность. Теперь едкий угар, кухонный чад и густая копоть стелились по всем жилым и служебным помещениям подземной крепости. Толстый слой копоти быстро лег на лица: приходилось жить не умываясь. За несколько дней люди стали такими же черными, как их собственные тени на стенах и сводах, которые освещало скупое горение фонарей, задыхавшихся в спертом, непроветренном воздухе. Пришлось отказаться от стирки белья. Копоть проникала под одежду, пропитывала ее. Нечем было мыть посуду; сперва ее вытирали сырыми полотенцами, тряпками, но они скоро так загрязнились, промаслились, что только грязнили посуду. Да и в руки взять их было уже противно… Беспрестанная жажда, нараставшая с каждым днем, мучила людей. Пробовали пить огуречный рассол, сохранившийся в больших кадках. Сперва казалось, что он утоляет жажду, но после него хотелось пить еще нестерпимее. Запах тмина и укропа вызывал тошноту. Только неугомонный дядя Яша продолжал сохранять свою непоколебимую, живительную веселость.

— Роскошная, между прочим, обстановка для жизни, — шутил он, моя руки рассолом, перед тем как взяться за приготовление обеда. — Как говорится, кругом шестнадцать, с огурцом — двадцать. Отчего такое выражение имеется? Кто знает? Никто не знает? Я знаю. Это в некоторые прошедшие времена на базаре цирюльники зазывали таким способом к себе публику. Дескать, постричь, побрить кругом — шестнадцать копеек. Ну, а если желаете с особым удобством, пожалуйте за щечку огурчик — бритва легче пойдет. Опять же при этом остается вам премиально вроде закусочки. Вот за это, с огурцом, уже двадцать… По чтобы огурцами руки мыть — это уже буквально царская жизнь. Мягчит кожу, придает красоту. Прошу не стесняться, пользуйтесь.

И люди невольно улыбались, облизывая сухие, горящие от жажды губы.

Гитлеровцы, осаждавшие подземную крепость, все больше и больше наглели. Уже несколько раз происходили стычки в большой штольне, которую партизаны прозвали «автохозяйством Любкина». Там, в широкой, наполовину обвалившейся штольне, накануне ухода партизан под землю застряла провалившаяся в осевшем грунте грузовая машина. Она заняла почти весь проход. Позади нее партизаны возвели укрепление; здесь имелась даже единственная на всю крепость небольшая противотанковая пушка. Из-за укрепления очень удобно было наблюдать за входом в штольню, который почти целиком загромоздила машина. Гитлеровцы уже несколько раз пытались вытащить грузовик на поверхность, чтобы очистить путь под землю, по каждый раз огонь с поста, которым командовал Любкин, балагур, отчаянная голова, совершенно не считавшийся с опасностью, встречал пришельцев, слепил и оглушал их из темноты провала.

Однажды утром сюда сунулся, пытаясь с двух сторон обойти грузовик, крупный отряд фашистов. Навстречу ему из-под земли ударила партизанская пушка, градом посыпались пули. Одна из них убила офицера, командовавшего отрядом. Гитлеровцы, страшась темноты, которая густо изрыгала огонь и свинец, бросились наутек, уволакивая за собой своих отчаянно вопивших раненых; труп офицера остался подле машины. Любкин вместе со своим напарником Макаровым обыскал убитого, и вскоре в штаб была вызвана Нина Ковалева, слывшая прежде в школе отличницей и, как выяснилось, всегда имевшая не ниже «хорошо» по немецкому языку. С ней пришла в штаб и Надя Шульгина.

Лазарев положил на стол, покрытый отсыревшим и закоптившимся ковром, бумаги офицера, несколько писем на имя Курта Швериха, фотографическую карточку, на которой была изображена полная, светловолосая Минни (так было написано на обратной стороне фотографии). На другой фотографии та же Минни стояла с Куртом на теннисной площадке. Оба были в белых костюмах. Минни, кокетливо закрываясь ракеткой, смотрела через решетчатый переплет ее струн на Курта, а он делал вид, что играет на своей ракетке, как на мандолине…

— Завлекает, интересничает, — сказала Надя Шульгина и хотела еще прибавить что-то, но увидела входившего комиссара и прикусила язык, вспомнив, как ей уже попало за ее словечки.

Явившийся с комиссаром Володя долго смотрел на фотографию.

Ему вспомнилась надломанная поцарапанная карточка — та, что была вложена в комсомольский билет моряка Николая Бондаренко, которого он умирающим подобрал у старой штольни.

Какое-то самодовольство было в развязных, деланных, перенятых с обложки киножурнала позах Курта и его девицы, хотя оба так и пыжились доказать, будто они даже не думали о том, что их фотографируют. Конечно, всего этого Володя не мог бы объяснить, но он думал о том, как не похожи были на эту парочку Николай Бондаренко и его севастопольская девушка, с откровенной и застенчивой старательностью снявшиеся у «моментального» фотографа на Приморском бульваре.

Потом девушки вместе с Володей, старавшимся припомнить все, что он учил на уроках немецкого языка, стали разбирать инструкцию, которая была обнаружена в бумажнике убитого гитлеровца.

— «Зих эрбармен», — разбирала Нина Ковалева. — «Зих эрбармен»… Что бы это значило? Правда, Надя, у нас такого слова и не проходили?

— Это у нас не проходили, — заметил Лазарев, — а у них в школе, должно быть, крепко затвердили именно вот так, в таком смысле! Ведь тут что получается? Смотри. — Он стал читать перевод, который Нина записывала на отдельном листке: — «Никто из германских офицеров, находящихся на завоеванной нами русской территории, не имеет права…» Здесь вдет это самое «зих эрбармен» и дальше, видишь: «местным населением». Значит, все ясно. Заполняй пропуск. Пиши: «не имеет права себя»… ну, словом, сжалиться, проявить жалость к местному населению. Вот что означает «зих эрбармен»… Ах, мразь паршивая!

В бумажнике офицера нашелся также приказ на русском языке, подписанный комендантом города Керчи. Это был тот самый приказ, о котором рассказывал Ланкин. Володя и Ваня уже видели его расклеенным в поселке. «Во всех домах и улицах щели и входы в катакомбы должны быть немедленно заделаны прочными каменными стенками. За неисполнение — расстрел», — грозил приказ.

— Ох, боятся нашего брата! — заключил Любкин. — Мы им из-под земли пятки жжем.

— Приказ помечен днем взятия Керчи, — сказал комиссар. — Поспешили сейчас же… за партизан взялись… Вряд ли история нашей гражданской войны их этому научила. Тут опять похоже на то, что кто-то успел немцам сообщить или о нас, или об аджимушкайских товарищах. Вот они теперь и празднуют труса.

Любкин посмотрел еще раз на фотографии, вынутые из офицерского бумажника. Потом ловко продел круглое плечо в ремень винтовки.

— Ну, пойду к своему автохозяйству. Дай-ка только адресок этой фрейлины запишу. Возможно, удастся лично привет ей от покойничка передать. А что, граждане? Я лично рассчитываю, что в Берлине побываю…

Густо запел зуммер телефона в штабе. Лазарев взял трубку. Он слушал долго и внимательно, изредка поддакивая:

— Так. Понимаю. Дальнейшее сообщите. — Он положил трубку, повернулся к комиссару: — К сектору «Волга» и к центральному входу движки подвезли с приводами к динамо-машинам. Видимо, электростанции. Кабели тянут. Хотят к нам явиться с полным освещением. Надо приготовиться. Где Петропавловский?

Тотчас же явился начальник штаба Петропавловский, за которым сбегал кто-то из партизан. Быстро собрались и другие командиры. Пришел голубоглазый стройный лейтенант Ваня Сергеев, и сразу же Надя Шульгина сделала вид, что приход лейтенанта совершенно ее не интересует. Явился Жученков — очень смуглый, еще более похудевший и почерневший за эти дни, но спокойный, сосредоточенный, словно перебирающий что-то в памяти. А может быть, и правда командир подрывников проверял в уме все участки, в которых он заложил взрывчатку для встречи гостей. Сел возле стола, предварительно всем откозыряв. Корнилов, как всегда аккуратный, даже побрившийся. Он как-то ухитрялся бриться без воды. Когда все собрались, Лазарев, не вставая со своего места, начал:

— По полученным мною сведениям, немцы сегодня собираются к нам. Ко всему, что было уже сказано и решено у нас, хочу прибавить немногое. Напомню, что немцы по-прежнему считают, будто нас тут видимо-невидимо, следовательно, на нас будут брошены изрядные силы. То, что мы их оттянули на себя, очень хорошо. Это и есть наша задача. Но то, что враг имеет численное превосходство над нами примерно раз в тридцать, — это, уж конечно, для нас не так чтобы чересчур приятно было… Вывод из этого делаю один: значит, каждый из нас должен в бою заменить собой тридцать человек. Не меньше, товарищи! Говорю вполне серьезно. Убежден, что нам это под силу.

И Лазарев еще раз подробно разъяснил давно уже выработанный командованием план. По его мнению, немцы не рискнут углубляться в темноту штолен небольшими группами: в каменоломне каждый поворот коридора для противника — грозное и неизведанное препятствие. Лазарев предполагал, что гитлеровцы будут держаться вместе, чтобы не потерять друг друга во мраке, Это и должны использовать партизаны. Оставаясь невидимыми для наступающих, они могут нанести в узких, хорошо уже изученных галереях огромный урон противнику.

— Крупные силы врага мы будем вынуждены встречать мелкими, разрозненными группами. Каждая группа действует самостоятельно, сообразуясь с обстановкой. Действовать надо так, чтобы фашистам померещилось, будто им противостоят на каждом участке десятки, даже сотни наших народных мстителей.

Володя сидел в сторонке и старался остаться незамеченным, так как боялся, что его отсюда выгонят. Он уже несколько раз от волнения собирался потереться подбородком о плечо, но останавливался на полдороге, захваченный дерзкой хитростью услышанного им командирского плана. Он смотрел на Лазарева, переводил глаза на Котло, но оба — и командир и комиссар — выглядели такими спокойными, держались так деловито и говорили столь неспешно, будто распределяли обычные дневные задания — кому картошку чистить или сухари перебирать. Это наполняло душу Володи безмерным восторгом и гордостью. Он был влюблен в этих сильных, справедливых, мужественных людей, знающих, что они умеют за себя постоять. Он чувствовал, что готов сам, если нужно будет, погибнуть за таких людей.

— Каждый начальник караула, — продолжал Лазарев, — несет ответственность за свой сектор обороны. Задержать врага при первой попытке к вторжению — вот основная задача постов на сегодня. Иногда стоит пропустить врага подальше, а потом отсечь в темноте. Имейте в виду, товарищи; резервов у нас нет, надейтесь только на себя. К тому же предупреждаю: нам придется еще брать у вас людей для переброски на секторы, где возникнет напряженное положение. Уточняю. Комиссар идет в караул «Москва» на центральном направлении; товарищ Корнилов — на «Волгу». Лейтенант Сергеев берет на себя «Киев». Я буду в карауле «Передовой». Начальник штаба Петропавловский остается тут, в штабе: будет поддерживать связь с караулами, информировать меня. В качестве связных использовать пионеров — Дубинина, Гриценко, Ковалева. Связным быть пока здесь, остальных ребят — на нижний горизонт. Все ясно? Есть вопросы?

— Пить зверски хочется, — сказал Сергеев, — во рту сухота, плюнуть нечем.

— Хорошо, — согласился Лазарев. — Если немцы начнут штурм, выдать каждому сверх нормы по стакану воды. Сообщите Манто… Комиссар, хочешь сказать что-нибудь? Добавишь?

Котло медленно встал, слегка наклонив голову и расправляя свои широкие плечи, словно хотел подпереть ими тяжелый каменный свод, все принять на себя. И Володя, всегда немного робевший перед ним, в который раз подивился, как это может такой суровый с виду человек смотреть на людей с какой-то особой, доверчивой лаской.

Видно было, что каждый из присутствующих очень дорог Котло и комиссар желает ему добра. Только массивные складки возле тяжелого, решительного рта говорили о том, что комиссар никому не простит сегодня ни малейшей слабости — никому!

— Все ясно, — сказал он, — говорить не о чем. Твердо верю, что каждый сделает все возможное, а если понадобится, то и невозможное…

Два взрыва, каких еще не слыхивали в каменоломнях, два свирепых громовых удара такой силы, словно раскололась над головой вся твердь земная, вынудили комиссара замолчать. Каменный пол заколебался под ногами. Плащ-палатка, висевшая у входа, поднялась, как от ветра. Облачко известковой пыли влетело в помещение штаба и заволокло его мутью. Все вскочили, кроме командира.

— Ну вот, кажется, и началось, — спокойно привставая, сказал Лазарев. — Начальникам караулов можно расходиться по своим местам. Желаю успеха, товарищи!

Поправляя на ходу свои шахтерки, подвинчивая фитили в фонарях «летучая мышь», покидали штаб начальники караулов. Слабо загудел один из телефонов. Лазарев поднял трубку:

— Я — центральная. Да, Лазарев. Слушаю. Так. Где? В старом шурфе? Вся стена? Сейчас вышлю. — Положив трубку, он кивнул Володе: — Беги быстро в санчасть, скажи: в старом шурфе стеной завалило Сердюкова и Носкина. Одну из докториц немедленно туда. Потом пусть доложат мне. А ты сейчас же обратно. Не вздумай туда соваться. Слышал?

— Есть не вздумать соваться!

— То-то! Ну, товарищ лейтенант, я пошел на «Передовой». Держи со мной связь.

Гул еще нескольких мощных взрывов прошел по подземным галереям. Где-то глухо прогремели три-четыре отдаленных удара.

— Шурфы бомбят. Хотят отвлечь наше внимание от входов, — сказал Петропавловский. — Это своего рода артиллерийская подготовка.

Опять грохнуло. Потом где-то застучали, отдаваясь эхом в ходах и переходах подземной крепости, выстрелы. Раскатился треск залпов, затараторили пулеметы, и с этой минуты все под землей заполнилось кисловатым запахом взрывчатки, тяжелым гулом частых взрывов, дымом и пылью, разъедавшей глаза, забивавшейся в рот и ноздри.

Немцы начали генеральный штурм каменоломен.

Да, это был страшный день. Тот, кто пережил его, никогда о нем не забудет, но вряд ли сможет точно восстановить в памяти все, что пришлось испытать защитникам подземной крепости в те долгие, гибельные часы, иногда сливавшиеся в какой-то один длительный, душный, грохочущий кошмар…

Немцы повели наступление одновременно по всем входам. Взорвав завалы, они подтащили к входам штольни пулеметы и противотанковые пушки и открыли огонь в темноту подземелья. В шурфы полетели мины, взрываясь на глубине, разрушая каменные стенки и баррикады, возведенные партизанами. Немцы не жалели взрывчатки. Из некоторых шурфов, как из жерла вулкана, вылетали обратно на поверхность расколотые взрывами камни. Гитлеровцам приходилось отбегать в сторону, чтобы не оказаться жертвами собственных же мин.

Когда Володя спешил обратно из санчасти в штаб, взрывные волны несколько раз сшибали его с ног или больно приплющивали к каменной стене. Во время падения он разбил стекло фонаря. Рывком взбудораженного воздуха огонек в горелке загасило. Володя двигался в полной темноте, слыша со всех сторон накатывающийся грохот штурма. Внезапно кто-то тихонько заплакал возле самых его ног. Он наклонился и почувствовал, как маленькие задрогшие руки цепляются за него во мраке.

— Я бою-у-усь… Я к маме хочу… Я потерялась… — услышал он и узнал маленькую Олю, дочку командира.

Он подхватил ее на руки и пошел, выставив локоть и плечо вперед, чтобы не ушибить девочку о какой-нибудь выступ стены.

— Ты это кто? — спрашивала Оля по пути.

— Я — Володя Дубинин.

— А-а-а… Я тебя не узнала. Темно. Я нюхала, нюхала и не узнала. Теперь все похоже пахнут: огуречиками и как лампа, когда коптит.

Медленно пророкотал далекий обвал.

— Сегодня гром гремит какой, — сказала Оля. — А дождик будет? Вот бы был, а то мы уже весь чай выпили… Мама не дает больше.

Володя вбежал в штаб, передал Олю забредшему сюда ее братишке и попросил у Петропавловского, чтобы тот позволил мальчику доставить сестренку на нижний ярус, к тетке Киле. Петропавловский разрешил и тут же дал Володе новое задание.

Надо было немедленно пробраться в «автохозяйство Любкина» и предупредить его о том, что туда двинулись гестаповцы — их заметили с одного из наблюдательных постов верхнего яруса.

— Только будь осторожен: это ведь почти на самом верху. Подбирайся потихоньку, а то можешь напороться, — предупредил Петропавловский.

Но Володя уже выбежал с пригашенной шахтеркой, которой он заменил разбитый фонарь, по направлению к далекой штольне. Он бежал, спотыкаясь, карабкаясь через рухнувшие камни. Обрез больно стукал его по плечу. Володя очень спешил. Каждое мгновение было дорого: требовалось вовремя предупредить Любкина о грозящей ему беде.

Задыхаясь от бега, он наконец выбрался в большую наклонную штольню. Примерно в полутораста метрах от входа с поверхности ее перегораживала стена, возведенная партизанами. У бойниц этой стены, которые слабо просвечивали в темноте, и должны были находиться Любкин и Макаров. Володя еще издали прошептал: «Шепетовка… Шепетовка…» — и, услышав нужный отзыв: «Штык», — вскарабкался к подножию баррикады.

— Это ты, Вовка, что ли? — узнал его Любкин.

— Ну да, я. Вам начальник штаба велел передать, что к вам опять фашисты спускаются, целая рота…

— Что это, опять фрицев на автомобиль потянуло? — усмехнулся Любкин. — Ну что ж, коли кататься охота, такси свободно. Прокатим. И счетчик заведем. — И, припав к бойнице, он вложил в нее дуло автомата.

То же сделал и Макаров, его молчаливый напарник.

Володя подобрался к свободной амбразуре и заглянул в нее. Сейчас же он почувствовал, как кто-то схватил его сзади за шиворот и оттащил от стены. Он услышал над своим ухом сердитый шепот Любкина:

— А тебя сюда звали? Тебе было что приказано? Доложить и обратно. Без тебя управимся.

— Дядя Любкин, — умоляюще зашептал Володя, — я только самую малую минуточку погляжу и, если пойдут, разок пульну.

— Я вот тебя сейчас так пульну, что второго раза не попросишь!

Объемистый кулак Любкина заслонил амбразуру перед носом Володи и тут же исчез, потому что Любкин, что-то услышав, бросился к своей бойнице. Володя осторожно выглянул в отверстие амбразуры.

Впереди, не более чем в полутораста метрах от стены, черная труба штольни выходила на поверхность. На фоне ослепительно светлого неба хорошо был виден контур разбитого грузовика. Слева и справа от него оставались узкие проходы. Они отлично просматривались от баррикады. Если бы даже кошка вздумала заглянуть здесь в каменоломни, с поста Любкина ее немедленно бы заметили, но всякий, кто проник бы сюда с поверхности, ничего, кроме сплошной, все сгущавшейся в глубине тьмы, не разглядел бы.

Вдруг Володя увидел, что по обеим сторонам грузовика, четко печатаясь на фоне светлого неба, возникли человеческие фигуры. Сперва одна — слева, потом вторая — справа, а за ними еще и еще. Фигуры эти неуклюже обходили машину, протискивались в узких проходах и спускались в штольню, осторожно двигаясь по наклонному, но не крутому ходу.

— Любкин, — прошептал Макаров, напряженно всматриваясь через свою бойницу, — у тебя глаза получше… Разберись хорошенько! Обознался я, что ли? По-моему, бабы идут.

Любкин сунул голову в бойницу, поглядел еще раз и откинулся:

— Ни черта не пойму, ей-богу… Какое-то женское шествие. Что за номер?

Володя теперь тоже ясно разглядел, что машину медленно и робко обходили женщины. Как же они могли проникнуть сюда? Ведь немцы с этой стороны никого близко к каменоломням не подпускали. Но тут он увидел, что, когда женщины уже прошли машину и оказались в темноте штольни, слившись с ней, за ними на светлом пятне входа появились совсем иные фигуры. В них уже безошибочно можно было узнать гитлеровцев.

— А, что затеяли, катюги! — ахнул Любкин. — Тебе понятно, Макаров?

— Очень даже все ясно. Бабами прикрылись. Что же делать будем, Любкин?

— Не выйдет им это… Давай, Макаров, пропусти женщин поближе, до поперечного хода, а сам гранаты готовь. Оба приготовили гранаты и отскочили назад от стены.

— Слушай, Вовка, — торопливо сказал Любкин, — отойди от бойницы, а то как бы тебя осколком оттуда не шарахнуло. Ты пока оставайся тут. В случае чего, беги. А мы боковым ходом сейчас сообразим.

Володя, еще ничего не понимая, остался у стены; он слышал, как Любкин и Макаров отбежали немного назад, и шаги их внезапно заглохли, будто они оба исчезли. Володя не знал о существовании боковой штольни, которая углом подходила к устью большого хода, смыкаясь с ним недалеко от грузовика. Она имела соединительный коридор и позади стены. В него-то и юркнули Любкин и Макаров.

Между тем по ту сторону стены Володя уже услышал русскую речь.

— Что делают, что делают, паразиты проклятые! — приговаривали женщины, мешая слова с прерывистыми, приглушенными рыданиями. — За бабьей спиной воевать вздумали…

— Шумите, бабы, шумите! Надо голос подать, чтобы слышали, кто идет…

И тотчас, немного приглушенный сводами подземелья, тонко прозвенел полный отчаяния женский голос:

— Товарищи партизаны, за нами немцы… штыками нас в спину гонят! Стреляйте, товарищи, хоть в нас бейте, только сволочь эту отсюда живой не выпускайте!

Кто-то из шедших позади немцев направил на женщин луч электрического фонарика, чтобы обнаружить кричавшую. Узкий конус света скользнул по каменной стене, и женщины увидели узкий проход в боковую штольню. А немцы, по-видимому успокоенные тем, что до сих пор партизаны, обычно немедленно стрелявшие из темноты, на этот раз молчат, зажгли еще несколько фонариков и уверенно двинулись под уклон штольни. И в тот же миг из-за угла бокового прохода в упор по фонарикам ударили две автоматные очереди. Одновременно с этим раздался зычный голос Любкина:

— Бабы, вались наземь, ползи в сторонку, хоронись за угол! Давай живо, гражданки!

Несколько фонариков мигом потухло, лишь один продолжал еще гореть, но уже валяясь на земле. Мгновенным ослепительным швырком распарывая тьму, там взорвалась граната, пущенная Макаровым. Всполошенные крики и стоны гитлеровцев хорошо были слышны Володе, пока их не заглушил второй взрыв. Это пустил гранату Любкин, чей автомат, выставленный из-за угла бокового хода, сейчас же пошел косить метавшихся в проходе фашистов.

Володя, отскакивая от амбразуры и снова припадая к ней, слышал, как бьют о внешнюю сторону каменной стенки пули стрелявших наобум гитлеровцев. Он просунул в бойницу свой обрез и нажал гашетку. Грохот пионерского самопала заполнил, казалось, всю штольню. Немцы, уже не пытаясь отстреливаться, на четвереньках выползали из штольни. Двое из них, стремясь обогнать друг друга, застряли в узком проходе между машиной и каменной стеной. Они хватались за выступы камня, отпихивали один другого назад. Меткая граната Любкина, разорвавшись, досталась обоим поровну.

Теперь в штольне не оставалось ни одного живого гитлеровца.

— А вы, гражданочки, — крикнул в темноту боковой штольни Любкин, — вы пока понемножку выбирайтесь наверх, только не все сразу! А мы посторожим…

— Дорогой, вы бы нас к себе взяли!.. — закричала какая-то женщина из темноты.

Любкин подтолкнул Макарова локтем.

— Куда это — к нам? Поверили в немецкие сказки про партизан? Да тут у нас и нет ничего, просто мы с товарищем добровольно охотимся, и все, — соврал Любкин и добавил на ухо Макарову: — Как можно их брать? Кто их знает, кто такие… Всякое может быть. Ничего, они теперь легко выйдут. Немцы с этого края не сунутся сегодня.

Оба оказались снова около стенки. Володя, слышавший возле себя этот разговор, собирался уже вступить в него сам, но тут позади, из глубины каменоломен, донеслись глухие звуки разрывов и оружейной пальбы.

— Эге, кажется, дело-то на второй ярус уже переехало, — встревоженно проговорил Любкин. — Слушай, парень, — обратился он к Володе, — беги в штаб, доложи начальнику, что у нас тут вышло. Скажи: Любкин, мол, полагает, что на этот участок больше не сунутся. Хорошо бы нас куда-нибудь поближе к делу перекинуть… А сюда можно кого-нибудь послабже… Ну, валяй! Похлопочи там за нас…

Володя мчался по темным галереям в штаб, иногда останавливаясь и приподнимая чехол лампы, чтобы осмотреться и проверить, правильно ли он идет. Запутаться в этой сети подземных путей было очень легко даже и привычному человеку, а сегодня еще сбивал с толку непривычный гул, грохот, доносившийся со всех сторон. Володя бежал, прислушиваясь к нему. Он еще не знал, что немцы уже вторглись в каменоломни на разных участках, что не было ни одного известного гитлеровцам входа, через который бы они не вели атаки. Иногда до Володи уже доносились странные выкрики, взывающие голоса, невнятная, хриплая, захлебывающаяся речь. Лишь несколько позднее он узнал от партизан, что немецкое командование подпоило своих солдат для куражу, чтобы не так было страшно идти в таинственную тьму подземелья.

Небывалое подземное сражение, страшная битва вслепую разыгралась на всех ярусах подземной крепости. Вой шел уже несколько часов, но ни одного партизана немцы пока еще не видели. Однако, куда бы ни проникали гитлеровцы, везде они наталкивались на яростное сопротивление. Оставаясь невидимыми, неуловимыми, почти недосягаемыми, таясь в кромешной темноте, загадочные обитатели подземелий преграждали дорогу в недра каменоломен меткой пулей из мрака — в упор, неожиданным броском гранаты — наверняка, внезапным ударом ножа — из-за поворота каменной галереи. Немцам порой начинало казаться, что они воюют с призраками, населяющими эту таинственную каменную пучину. И не было числа и счета этим призракам; они появлялись на каждом шагу: внезапно наносили удар в лоб — навстречу, тотчас же возникали позади — отрезая выход на поверхность, и в этот же миг разили пришельцев сбоку, словно из толщи стены…

Командование гитлеровцев теперь окончательно уверилось в том, что под землей действует многочисленная армия партизан. Сотни солдат были брошены на штурм подземной крепости. Ни один из немецких генералов и офицеров никогда бы не поверил, отмахнулся бы, как от вздорной шутки, если бы ему сказали, что натиску двух с половиной тысяч солдат отборного, специального полка, вооруженного автоматами, минами, торпедами, пулеметами, противотанковыми орудиями, прожекторами, электростанциями, звукоуловителями, противостоит горстка смельчаков в девяносто два человека, включая в это число женщин и ребят, до четырехлетней Оленьки Лазаревой… Да, самая исступленная фантазия не породила бы ничего более жестокого и противоречивого, чем эта битва под землей, в допотопной пещерной тьме, с применением новейшей военной техники XX века. Гитлеровцы волочили за собой под землю электрические кабели, вперяя в зловещую темноту шахт лучи мощных прожекторов, спеша покончить раз навсегда с этим проклятым смертоносным мраком. Вопя во всю глотку, паля наобум из автоматов, чтобы заглушить страх и скорее разделаться с гнетущим безмолвием недр, они упрямо лезли в глубь каменоломен.

Глава XIII В пылающих недрах

Если бы во время этой битвы, происходившей под землей, можно было приподнять восемнадцатиметровую крышу каменоломен или сквозь толстые пласты почвы и известняка увидеть то, что происходило в галереях этой неприступной крепости, — наблюдателю представилась бы совершенно необычная картина. Он увидел бы, что иногда многолюдная группа немцев, вооруженная автоматами, не может пробиться в узкий коридор, который защищает один партизан с пистолетом и гранатами.

Он разглядел бы, что кое-где противники находятся на расстоянии всего лишь двух-трех метров друг от друга, причем защитники подземной партизанской твердыни спокойно стоят за углом штрека, пропуская мимо себя на расстоянии нескольких дюймов поток трассирующих пуль, которые оставляют цветной нитевидный след в темноте. И стоят партизаны, сращенные с камнем, во весь рост, по маскируясь, не припадая к земле, хорошо зная, что ни на один волосок не продвинется в их сторону цветной пучок вражеских пуль, потому что направление их полета ограничено узким коридором и пуля не свернет за угол.

Подивился бы наблюдатель, поднявший крышу подземной крепости, каменному спокойствию хозяев подземелья, иногда чуть насмешливому мужеству их, молчаливой ненависти, которая заставляла партизан забывать об опасности. Понял бы он, как искусно и расчетливо партизаны ведут бой с сотнями фашистов, изощряющихся в применении всевозможной военной техники.

Но никто не мог приподнять пласты земли и камни, и под их толщей, в узких подземных тоннелях, в вековой темноте, куда тщетно вонзались лучи прожекторов, встречая на пути каменные стены и завалы, уже много часов кряду шла жестокая битва.

Володе как связному пришлось побывать в этот день на самых различных участках боя. Обвалы и взрывы кое-где нарушали телефонную связь между караулами. Тогда посылали на эти участки пионеров. Быстроногие мальчишки, давно уже изучившие все коридоры и каждый поворот галерей, знали теперь каменоломни не хуже самого Жученкова. Они носились из яруса в ярус, передавая приказы, принимали донесения, вызывали помощь из санчасти и пробовали совать свой нос в такие места, где получали любовно, но увесисто по затылку.

Когда Володя по распоряжению начальника штаба явился для связи в верхний ярус, находившийся тут Лазарев дал ему поручение, которое сперва несколько обидело маленького разведчика.

— Иди-ка сюда, Володя, — тихо подозвал он мальчика. — Прими-ка ты этого жителя нашего да снеси куда-нибудь к шутам подальше.

В этом штреке было почти совсем темно, и Володя не сразу понял, что ему передает командир. Он почувствовал лишь барахтанье чьих-то лап. Мокрый теплый язык лизнул его в шею, и под ухом кто-то ласково заскулил.

— Пиратка это комиссара, — пояснил Лазарев. — Отвязался, носится везде, хозяина ищет… Замри, дурень! Цыц, говорю!

— Вот скаженна собака, — проговорил оказавшийся по соседству дядя Гриценко. — До чего бессознательный пес, ну без всяких понятий! Цыц! Еще выболтает немцам наше местонахождение.

— Живо, Дубинин! — скомандовал Лазарев. — Бери собаку и отведи куда-нибудь поглубже.

Но не так просто было унять собачью радость. Пират вырвался из рук Володи; прыгая вокруг него, старался достать языком до его лица, звонко лаял и повизгивал. Володе пришлось обхватить собаку поперек туловища, прижать к себе ее морду и тащить на нижний ярус. Оба считали себя глубоко оскорбленными: Володя — тем, что в боевой обстановке, когда он оказался на передовом посту, его заставили таскать какую-то собаку, а Пират — возмущенный столь бесцеремонным обращением. На счастье Володи, он встретил на пересечении галерей Толю Ковалева, который спешил в штаб.

— Стой, Толик! — скомандовал Володя. — Прими Пиратку и давай его живо на нижний ярус. Сам командир велел, а мне надо туда возвращаться…

Когда он, с трудом переводя дыхание от быстрого бега по крутым подземным переходам, снова вернулся к Лазареву, командир и находившийся при нем дядя Гриценко прислушивались к странным звукам, доносившимся из-за стенки, которая преграждала здесь доступ в штольню с поверхности.

— Тихо, — еле слышно, в самое ухо Володе, шепнул Лазарев и показал на стенку. — Держись в сторонке. Там — слышишь? — они стенку разбирают.

Шум за стеной становился слышнее. Лазарев совсем загасил и без того едва горевшую лампочку. В полном мраке слышно было только, как осыпались камни стены. Кто-то снаружи пытался разобрать ее. Вдруг под самым потолком возникла полоса света. Еще несколько камней упало из-под свода штольни. Лазарев и Гриценко подтолкнули друг друга в недоумении. В отверстии у верха стены появился фонарь «летучая мышь». Немцы с такими никогда не ходили. Партизаны насторожились, замерев неподвижно, придержав дыхание, чтобы как-нибудь не выдать своего присутствия. И вдруг до их слуха ясно донеслась из-за стены немецкая речь. Потом кто-то отчетливо произнес по-русски:

— Никого там нет. Ясно…

Лазарев нащупал в темноте плечи дяди Гриценко и Володи и, повелительно нажимая на них, отвел их обоих за угол, в поперечную галерею. Оттуда можно было хорошо наблюдать за всем, что происходит у стенки. Свет фонаря, проникавший сквозь дыру в стене, был хорошо виден. Лазарев приказал держать отверстие на прицеле и по первому же его знаку открыть огонь. Володя заерзал в темноте от волнения и тут же получил легонько по макушке от дяди Гриценко.

Лазарев громко крикнул:

— Кто?

Из-за стенки никто не отозвался. Фонарь задрожал в отверстии стены, но продолжал оставаться там. Лазарев, тоном угрозы еще громче закричал:

— Кто, спрашиваю?

Из-за стенки неуверенно откликнулся дребезжащий голос:

— Это я, Миронов.

— Тебе чего здесь надо?

— Да я, понимаете, за этим… за строительным камнем спустился, сараюшку сложить… А тут кругом пальба началась. Боюсь теперь обратно наверх выйти. Пропустите низом, прошу, дорогие граждане!

— Нашел подходящее время за камнем ходить, — сказал Лазарев. — Ты кому же хоромы собираешься строить? Миронов промолчал. Лазарев спросил его:

— Погоди… Миронов Сидор?

— Он самый, — откликнулся уже развязней Миронов. — А это кто?

— Так это ты на модных каблучках у нас тут гуляешь, гостей за собой водишь? — грозно спросил Лазарев, вдруг отчетливо вспомнив одного из поселковых жителей, щеголеватого Миронова, служившего когда-то в Керчи приказчиком у миллионеров Месаксуди: тщедушный, плюгавенький, он, чтобы казаться выше, носил всегда ботинки, стачанные по особому заказу — с непомерно высоким каблуком. Вот чьи следы отпечатались недавно на песке в галереях верхнего яруса! — Ты один? — спросил Лазарев.

— Один, один, совсем одинешенек! Попал, понимаешь… — неуверенно проблеяли за стеной.

— Так. Значит, один? И никого с тобой нет? Испуганный тоном Лазарева, Миронов плаксиво зачастил:

— Ну да, никого! Говорю ж, я один. Вы только, граждане, стрелять не вздумайте, пожалуйста. Один я…

— Ты-то предатель один. Предателей у нас немного. А фашистов сколько привел, пес паршивый? — настойчиво и хмуро спросил Лазарев. — Никого, никого… Ой, не стреляй!.. — Зачем же стрелять… На одного тебя тратиться не станем, — с холодным, колючим, как штык, спокойствием произнес Лазарев.

И, неожиданно выскочив из-за угла галереи в штольню, он оказался под отверстием в стене. Володя слышал, как он опять пробормотал: «Зачем стрелять… Подохнешь и так со всей твоей компанией». И, поднявшись во весь рост, он бросил в пролом стены гранату. Сам он кинулся в сторону и лег. Фонарь Миронова вылетел из дыры. Раздался взрыв. Из отверстия в стене повалила известковая пыль, мутно клубившаяся в слабом свете, который теперь шел через отверстие. По ту сторону стены послышался топот многих ног, крики. Дядя Гриценко и Володя несколько раз выпалили в сторону пролома. Слышно было, как немцы бегут к выходу. Но вдруг там, за стеной, раздался такой грохот, что по сравнению с ним все взрывы, которые были в этот день, показались пустяком. Воздушная волна докатилась до коридора, где сидел Володя, и крепко встряхнула его.

— Эге ж, добре! Это Владимир Андреевич, — сказал дядя Гриценко.

— Да, узнаю его голос, — согласился Лазарев.

Дядя Гриценко не ошибся. Жученков, которого в отряде называли пиротехником за «фейерверки», устраиваемые им врагу, подготовил фашистам ловушку у выхода из штольни. У него на всех основных ходах была заложена взрывчатка. Он ее искусно замаскировывал, а где-нибудь в стороне за поворотом выводил под камнем зачищенный конец провода, который шел к запалу. Достаточно было присоединить к этому проводу переносную батарейку, соединить контакты — и у выхода рушился взорванный камень, заваливая все. Сейчас, находясь в боковой галерее и следя оттуда за продвижением немцев, которых предатель Миронов вел к караулу «Передовой», Жученков приготовился взорвать заряд и ждал удобного случая для своего «фейерверка».

Взрыв был так силен, что самого Жученкова, который находился в боковой штольне, метров за сорок от стены, отбросило в сторону. Каменная белесоватая пыль окутала всю галерею, и, когда Жученков вышел к Лазареву и зажег свой фонарь, он был похож на мельника. Лазарев, Володя и дядя Гриценко — все судорожно кашляли: в темноте они наглотались испорошенного ракушечника.

Жученков боковыми коридорами, в обход защитной стены, провел командира и Володю к месту взрыва. Пыль и дым постепенно осели. Володя, приглядевшись, был поражен: перед ним под обломками камня, осыпанные густой белой пылью, в разных местах лежали убитые гитлеровцы. Их было очень много. Ни один из тех, кто проник в штольню за Мироновым, не добрался до выхода. Осветив фонарем один из углов обвалившейся штольни, Володя вздрогнул от отвращения: из-под рухнувшей глыбы известняка торчала нога в узком ботинке с непомерно высоким каблуком.

— Неплохо сработано, — сказал Лазарев. — Ну, сюда уж сегодня вряд ли кто сунется: здесь все завалило. Не пожалел ты товару, Владимир Андреевич!

— Для милого дружка и сережку из ушка! — отвечал Жученков, сплевывая набившуюся ему в рот пыль. — Жаль только, камня лишнего накрошил. У меня тут богатое залегание. На Дворец культуры намечал оставить. Известняк — первый сорт: что цвет, что структура! — Он поднял обломок камня, пощелкал ногтем. — Красота камень! А пошел на такую мразь…

Лазарев приказал Володе отправиться в штаб, сообщить Петропавловскому обо всем и ждать его дальнейших распоряжений. Когда Володя вбежал в штаб, Петропавловский, прижимая к уху трубку телефона, слушал донесение, а в другой руке держал трубку второго аппарата.

— Послушай, Дубинин, что там? — Он сунул в руку Володе согревшуюся трубку.

Володя прижал трубку и услышал далекий, надсадный голос:

— Штаб? Это штаб? Это кто? Дубинин? Вовка? Слушай, это говорит Крупеня, который на секторе «Волга». Слушай, скажи начштабу: немцы сбросили в шурф бочки с горючим, а потом — мин штуки три. Взрыв, понимаешь… От горючей смеси обшивка ствола занялась. Пожар получается. А тут склад у нас, баталерка как раз рядом… Ты доложи скорей.

Володя быстро сообщил все Петропавловскому, который продолжал отдавать какие-то приказания на другой сектор. Услышав о пожаре, Петропавловский крикнул в свою трубку: «Минуту!» — и, оторвавшись от нее, бросил Володе:

— Скажи, сейчас примем меры — помощь пришлем. А ты, Володя, передай это и беги за Манто. Пускай всех своих людей туда гонит.

Володя передал Крупене то, что ему сказал Петропавловский, и услышал в трубку:

— Какие меры? Воды нет! И нас на карауле двое. Ежели уйдем от хода, немчура полезет. Они уже совались сюда, да мы отогнали. Отойдем — опять полезут… Чего, чего?.. Пришлете помощь, говорите? Скорей давайте! Кого? Повара? Яшу Манто? На кой черт повара? Ну ладно, пусть повар идет, скорей только… А то сгорим тут.

Через несколько минут в дымной галерее, которая примыкала к подземному продовольственному складу, были уже Манто, Володя, Ваня Гриценко и тетя Киля. Прибежал сюда и комиссар, обладавший удивительной способностью вовремя, словно по наитию, попадать в самые опасные участки, где требовалась срочная, решительная помощь. Склад уже окутало дымом. Свет фонарей расплывался в мути. Впереди горели деревянные подпоры шахты, столбы и доски крепления. Едкий дым стлался по галерее: ему не было выхода. Стена, отделявшая галерею от вентиляционного шурфа, через который фашисты сбросили мины, мягко рухнула, но шурф сверху завалило камнями.

Комиссар приказал надеть противогазы. Володя совсем забыл, что у него имеется на боку спасительная сумка. У него уже больно резало и щипало глаза. Слезы так и лили из них. Саднило горло. Кололо, как иглами, ноздри.

— Уйди ты отсюда! Беги, спасайся! — глухо прокричал Володе комиссар через пульсирующую резину противогаза, которая то вспучивалась, то опадала от его тяжелого дыхания. — Уходи! — гудел комиссар.

Но Володя неотступно следовал за ним в клубившуюся полутьму.

Теперь комиссар шел впереди, пытаясь светом своего фонаря пробить густой слой дыма. Котло словно плыл в желто-сизых вязких волнах. Дым стлался понизу и придавливал к земле огонь, маленькие язычки которого, потрескивая, медленно подползали по доскам к складу. Дым не давал пламени быстро распространяться, но оно со злым упорством, прожорливо, хотя и медленно, подбиралось к продуктовой базе. Здесь было много горючего материала: ящиков, стружек, досок. Не больше трех метров осталось пройти огню, чтобы под землей забушевал гибельный пожар, который уже нельзя было бы затушить никакими силами.

И ни капли воды не имели люди, прибежавшие сюда, чтобы бороться с огнем. Не тащить же было мисками и стаканами последние остатки воды из резервуара, укрытого Манто в надежном месте!

И тогда комиссар первый кинулся топтать пламя, глушить языки огня шапкой, которую он держал в руках, после того как надел противогаз. Манто, Володя, Ваня Гриценко и прибежавшие из камбуза женщины, не чувствуя ожогов, чуть не голыми руками прихлопывали огонь, забрасывали его горстями известковой выли. Кто-то из партизан притащил лопаты. Их расхватали в одно мгновение. Теперь работа пошла более споро: лопатами черпали густую пыль, толстым слоем покрывавшую каменный пол, закидывали ею огонь, сбивали пламя. На Яше Манто уже два раза вспыхивала одежда, но он продолжал лезть в самый огонь…

Где-то недалеко слышались выстрелы, ухали взрывы. Сверху доносился шум боя. Гибель могла прорваться через любой ход и снаружи, а здесь, внизу, в густом дыму, люди бились с огнем, который грозил теперь крепости из-под земли.

Володе стало нестерпимо душно в противогазе, должно быть плохо надетом. Он сорвал с себя маску в стал ею бить пламя. Он слышал, как постреливают от жара у него на голове спаленные волосы, зажмурил глаза, плотно стиснув обожженные веки, и все бил и бил пламя, топтал его, но вдруг почувствовал, что дыхание у него кончилось. Что-то завалило ему рот. В тот же миг как будто большой камень ударил его по темени. Он упал лицом вперед, прямо в огонь.

Подоспевший комиссар рывком ухватил Володю своими цепкими руками и вынес обеспамятевшего мальчика из пекла.

Очнулся Володя в санчасти довольно скоро. Сперва ему показалось, что на руках и на ногах у него лежат тяжелые камни и он поэтому не может шевелиться; самая тяжелая глыба лежала на груди и не давала дышать. Володя собрался с силами, перевел дух и почувствовал, что камень свалился куда-то в сторону. Он повернулся на бок, беспомощно моргая глазами, которыми уставился на Марину, растиравшую ему виски.

— Лежи, лежи! Надышался, — сказала она ему. — Надо ж было тебе в самое полымя лезть!

— А комиссар?

— Комиссар уже где-то наверху воюет. Лежи спокойно — все потушили. Там уже новую стенку теперь ставят у склада. Ну, герой, — добавила докторица, — перетрусил, сознайся? А момент действительно был жутковатый. Всем бы нам конец.

В голове у Володи шумело. Время от времени он испытывал какие-то нехорошие, тупые толчки во всем теле и ничего не мог сделать с руками, ногами, которые сами начинали дергаться; после этого все мышцы словно размякли и нельзя было двинуться: руки и ноги становились как будто ватными.

В санчасть заглянул дядя Манто. Фартук у него обгорел; из-за пояса, рядом с рукояткой кухонного ножа, свисал смятый противогаз с болтавшимся на ходу толстым резиновым хоботом. На потном, закоптелом лице дяди Яши гуляла его неистребимая улыбка. Он протянул Володе пончик:

— Ну, хлопчик, геройски действовал! Получай от имени камбуза.

Но Володя и видеть не мог пончика — так его мутило.

— А попить нет, дядя Яша?

— Водички, дорогой, больше не могу выдать. Ты свою двойную порцию утром выпил. На тебе, хлопчик, мою фляжку. Мне что-то пить неохота.

Он быстро сел на край койки, приподнял Володину голову и чуть ли не насильно сунул ему в рот горлышко своей фляги. Володя жадно хлебнул несколько больших глотков и оттолкнул руку Манто. Ему стало лучше. Он уже спустил ноги, чтобы бежать в штаб, но опять все закружилось перед его глазами, и ему пришлось откинуться на подушки.

Он не знал, сколько часов пролежал так, ко всему безразличный, ничего не слышавший. Но когда он очнулся, наверху все еще ухали — правда, реже — раскаты взрывов, доносился треск выстрелов. Володя поднялся, держась за стену. В санчасти никого не было. Потом близко послышался говор, учащенные шаги. Простыня, закрывавшая вход в санчасть, заколебалась. Показавшаяся из коридора Нина Ковалева отдернула ее в сторону, и Володя увидел Важенина, Любкина и Шульгина, которые несли окровавленного лейтенанта Сергеева. Все плечо и шея его были залиты кровью. Гимнастерка на груди была так разодрана в клочья, словно кто-то мелкими щипцами выхватывал из нее по лоскутику. Надя Шульгина поддерживала ладонями откинутую назад голову Сергеева. За ним внесли еще кого-то, завернутого с головой в плащ-палатку, протекшую кровью.

Лейтенанта уложили на койку. Марина попросила всех выйти. Володя вышел за простыню, висевшую у входа, и узнал подробности несчастья, которое стряслось в секторе «Киев».

Там разыгралась решающая схватка партизан с гитлеровцами. Немцы пытались войти в каменоломни через этот сектор по трем параллельным штольням, которые они расчистили взрывами. Фашисты шли, заливая путь под землю ослепительным светом мощных прожекторов. Сюда были брошены главные силы наступавших, а в группе Сергеева, которая должна была остановить их, насчитывалось, даже после того как на помощь ему подоспели Москаленко, Дерунов и Пекерман, всего лишь девять человек. Правда, здесь были все отборные, испытанные люди: Важенин, Шустов, Юров, Емелин, Любкин.

Немцы действовали очень осторожно. Они теперь оставляли на своем пути охранение у каждого бокового прохода.

Группа Сергеева отступила к перекрестку галерей, сходившихся к наклонному коридору, который шел в нижний ярус, к сердцу подземной крепости. Здесь и организовали оборону. Нельзя было пропустить врага дальше.

Бой произошел как раз над штабом отряда, расположенным на втором горизонте каменоломен. Петропавловский со своего поста тревожно прислушивался к тому, что происходило над его головой.

Дела там сложились неблагоприятно для партизан. Был тяжело ранен Дерунов, стоявший в засаде, но на мгновение оказавшийся в луче прожектора. Сменивший его старый, опытный партизан Пантелей Москаленко притаился в боковом проходе. Он ждал, когда по основному коридору пройдут солдаты, несущие прожектор, и собирался гранатой уничтожить источник света, который очень облегчал положение противника. Но не заметил старый партизан, как обошли его гитлеровцы сзади. Он оказался зажатым в поперечной галерее, соединявшей два основных хода. Увидев позади себя отсветы второго прожектора, ползущие по большой галерее, Москаленко, уже сражавшийся в этих каменоломнях в девятнадцатом году, понял, в какую беду он попал. Надежды скрыться не было: спасительная темнота покинула его. И тогда Москаленко решил пойти на прорыв, и уж если погибать, то с такой музыкой, которая долго будет стоять в ушах гитлеровцев…

Медленно наливалась светом галерея за ним. Москаленко стоял, прижавшись к стене. Он пока еще был в тени. У него осталась одна граната. Ею он думал взорвать прожектор вместе с солдатами, которые тащили его, и, воспользовавшись темнотой, пробиться в другие ходы. Но все вышло не так, как наметил Москаленко.

То ли дрогнула рука у старого партизана, то ли просто очень не повезло ему, но запущенная им граната ударилась о каску гитлеровского солдата, откатилась к стене и разорвалась здесь же, в боковом штреке. Москаленко видел, как подкосило и заволокло густой пылью стоявших в проходе троих гитлеровцев, видел, как поднялся мутный столб известковых песчинок, мелко поблескивавших в луче прожектора. Он не заметил, что осколок гранаты ранил его же самого, и хотел проскочить через освещенную галерею в противоположный подземный коридор. «Эх, гранату бы мне сейчас еще одну!» — пробормотал Москаленко и рванулся наперерез гитлеровцам, шедшим за прожектором. Как только он высунулся из-за угла в галерею, застрочили автоматы немцев. Москаленко, отпрянул к стене, опустился на колено и, выхватив револьвер, стал посылать пулю за нулей в ярко освещенных прожектором гитлеровцев. Он видел, как заметались фашисты, прижимаясь к стене. Бросив уже бесполезный револьвер с расстрелянными патронами, зажав в руке последнее оставшееся у него оружие — кинжал, он, низко пригнувшись, бросился через галерею.

Тут пуля ударила в стену возле его лица. Куски ракушечника брызнули ему в глаза и ослепили их. Осыпанный белой пылью, не замечая крови, которая текла из раны, Москаленко протер засыпанные глаза, увидел на мгновение перед собой рослого гитлеровца, с размаху всадил в него кинжал, но тут же оглушающий удар окованным прикладом на затылку лишил его сознания. Фашисты с торжествующим криком бросились на старого партизана, вцепились в него, схватили его за руки, за ноги и, выкручивая их, потащили к выходу на поверхность. Наконец-то они убедились, что воюют не с призраками, а с живыми людьми!

Тяжело пришлось защитникам сектора «Киев». Гитлеровцам удалось подойти вплотную к стене, которая преграждала один из путей во внутренние коридоры подземной крепости. Баррикаду эту не успели выложить до самого верха, и через оставшийся просвет гитлеровцы пытались поразить партизан, державших за ней линию обороны. Но стоило лишь врагу продвинуться поближе, тотчас же навстречу ему через баррикаду летели из мрака брошенные точной рукой партизанские гранаты. Автоматы гитлеровцев были бессильны что-нибудь сделать с толстой стеной, сложенной из больших плит ракушечника.

Сергеев решил подпустить неприятеля поближе, а затем, подобравшись к самой стене, кинуть через верхний край ее гранату наверняка. Он подготовил гранату к метанию, встал на камень, чтобы достать до верха баррикады, но тут произошла неожиданная беда: хрупкий камень обломился. Сергеев упал навзничь, не успев отбросить гранату. Она взорвалась в руке лейтенанта, изранила ему всю грудь и плечо. Осколок ее с силой ударил в голову Шустова. Он был убит наповал. Были задеты Юров и Емелин. Засорило колючей пылью глаза Любкину и Пекерману. Один только Важенин успел броситься на поя и остался невредимым.

Немцы по звуку поняли, что взрыв произошел у партизан случайно. Пользуясь этим, они полезли на баррикаду. Автомат Важенина сбил их со стены. Он один в эти страшные минуты защищал самый ответственный и уязвимый участок партизанской крепости. Очередь за очередью посылал Важенин в просвет между потолком к верхним краем стены. При этом он ухитрился свободной рукой метнуть гранату поверх стены и вообще изображал отряд по крайней мере из пяти человек.

И гитлеровцы не рискнули идти на прорыв.

Пекерман, отводивший раненых в нижний ярус, успел тем временем сообщить о положении в секторе «Киев», и на помощь единственному защитнику баррикады через несколько минут прибежал политрук Корнилов. Корнилов подполз к Важенину в полной темноте, найдя его по отблескам выстрелов. Политрук слышал, как над головой стукаются в каменную стену, осыпая ракушечную пыль, пули противника.

— Жаркие дела, Важенин? — спросил тихо Корнилов.

— Не столь жаркие, сколь пыльные, товарищ политрук. В общем, воюем помалу. Теперь живем, раз подкрепление прибыло.

Со стены продолжали сыпаться известковые крошки, отбиваемые пулями.

— Товарищ политрук, вы глядите головы не поднимайте высоко. Это уровень жизни — запомните. Ниже-то они не достают.

— Ладно, давай создадим уровень смерти для гансов, — ответил Корнилов, рассчитав, что немцы не могут изменить угол обстрела, так как бьют поверх стены и близко к ней подойти не рискуют.

Приглядевшись, Корнилов заметил, что какой-то свет — очевидно, от далекого прожектора — проникает сейчас в галерею и позволяет кое-что разглядеть. Он, например, успел заметить, что над верхним краем стены поднялась рука с гранатой, прижался головой к полу за маленьким запасным каменным бруствером, где они лежали с Важениным, и тотчас услышал, как раздался взрыв. Над головой просвистели осколки. Корнилов уже сам собрался метнуть в ответ гранату, но передумал.

— Погоди, — шепнул он Важенину, — сейчас я им устрою фокус.

Фокус Корнилова заключался вот в чем: выждав момент, когда за стеной немецкий солдат поднял руку с гранатой, чтобы швырнуть ее через стену, Корнилов нажал спусковой крючок автомата, — немецкая граната с грохотом разорвалась по ту сторону стены, где раздались пронзительные крики, проклятия и стоны. Два раза проделывал свой фокус Корнилов, прежде чем фашисты догадались, что происходит с их гранатами.

— Ну и метко садите вы, товарищ политрук! — восхитился Важенин.

— Ничего, на глаз и на руку не обижаюсь, — скромно согласился Корнилов.

Вскоре к Важенину и Корнилову прибыло подкрепление во главе с неутомимым комиссаром Котло, который в этот день снискал прозвище: «Неисчерпаемый резерв командования».

Комиссар выслушал краткий перечень всего, что произошло на этом секторе, погоревал о Шустове, Москаленко и Сергееве, помолчал минуту, а потом подвел итоги:

— Что же делать, друзья мои! Без потерь не бывает. А в общем, дела обстоят неплохо. Я сейчас везде побывал: отовсюду гитлеровцев выгнали. Только здесь еще, у вас, застряли. Будем надеяться, что и тут ненадолго… — Он помолчал, потом вздохнул: — Неужели Москаленко взяли? Эх, досадно! Жаль старика…

Никто не знал, сколько времени уже длится бой. В горячке сражения люди не чувствовали ни голода, ни усталости, а час под землей было трудно определить. Здесь привыкли к медленному и неощутимому течению времени. Что из того, что уже над поверхностью каменоломен, пока внизу шел бой, сменился день, прошла долгая осенняя ночь и снова настал новый день? О часах просто не думали.

Оправившийся Володя вместе с другими пионерами после ликвидации пожара под землей получил задание: разносить на боевые посты еду, а потом снабжать партизан патронами, менять диски пулеметов. Женщины в оружейной мастерской смазывали, очищали от песка и пыли винтовки и пулеметы, а ребята носили оружие партизанам и получали от них засорившиеся, нуждавшиеся в чистке винтовки. Теперь ребята чувствовали себя в настоящем боевом деле. Они появлялись на самой линии огня, и тщетно партизаны отгоняли их в тыл. Мальчики подносили патроны, поили водой изнемогавших от жажды партизан, которые припадали сухими, запыленными ртами к фляжкам, с благодарностью похлопывали пионеров по спине и снова брались за горячие винтовки.

Попал наконец Володя и в сектор «Киев», где нашел своего наставника Корнилова. Лазарев с ударной группой в это время отправился через боковые галереи в обход немцам, проникшим здесь в глубину подземелья. Гитлеровцы и сюда подтащили мощные прожекторы, но из темных боковых коридоров в них неожиданно полетели гранаты. Любкин уложил двух солдат, тащивших прожектор. Разгоряченный боем, он выскочил из укрытия и сам ухватил обеими руками прожектор, свалившийся на пол. Прожектор потух, но Любкин продолжал тащить его за угол, а немецкие солдаты, шедшие за прожектором, уцепившись за толстый резиновый кабель, тянули его в свою сторону. Кончилось это тем, что поврежденный гранатой кабель оборвался, и ликующий Любкин через минуту примчался туда, где держали оборону Котло, Корнилов и Важенин.

— Во! Глядите, какой трофей взял! Теперь и у нас освещение будет.

— Дурень! — сказал ему добродушно Котло. — А кабель ты себе вилкой в ноздри вставлять будешь! Ток-то ты где возьмешь?

В пылу схватки Любкин совсем забыл про это. Теперь, огорченный, он бросил свой трофейный прожектор на пол и зло пнул ногой никому не нужный тяжелый железный жбан с зеркальным днищем.

— А я-то тягал, тягал… Тьфу ты!..

Скоро затихли выстрелы и в секторе «Киев». Со всех участков поступали сообщения, что немцы выходят из штолен, отказавшись от попыток пробиться внутрь подземной крепости. Потом сообщили, что ко многим шурфам и штольням гитлеровцы подтаскивают бетономешалки и бочки с цементом. Очевидно, убедившись в том, что штурмом партизан не одолеть, гитлеровское командование решило наглухо замуровать партизан в каменоломнях.

Прогремел последний выстрел у центрального входа, где отходивший на поверхность отряд гитлеровцев попал под перекрестный огонь партизан, поджидавших их в засаде. Пророкотал где-то сорвавшийся в шурфе камень, и стало тихо под землей, только слышно было, как тяжко стонет в санчасти изорванный гранатой Сергеев.

Лишь теперь все почувствовали непомерную усталость и жажду. Лазарев распорядился выдать всем по полстакана воды сверх нормы. Командиры собирались в штаб. Комиссар с трудом добрался до табурета, грузно повалился на него и стал клониться головой к столу. Но в это время он услышал голос Лазарева:

— А знаешь, комиссар, сколько наши насчитали гитлеровцев, что остались лежать в верхнем ярусе?

— Сколько? — Котло разом вскинул голову.

— Да свыше восьмидесяти. И в «автохозяйстве Любкина» ганса четыре завалились…

— А мы сколько потеряли?

— Шустов Иван Гаврилович приказал, старина, долго жить. Москаленко захватили. Ваня Сергеев совсем плох, говорят. Да еще двое раненых и пятеро слегка пострадали.

— Эх, каких хороших людей лишились! Шустова жаль. И за Москаленко обидно, — проговорил Котло. — Упрямый старик — запытают они его. — Комиссар потер ладонями усталые, обожженные глаза. — Да, был моментик, командир! Надо ведь — ко всему еще пожар… Ну, скажу тебе, здорово ребята-пионеры действовали!… Кстати, из детишек никто не пострадал?

— Нет, — отвечал Лазарев, — вот, можешь убедиться. В штаб вошел Володя Дубинин.

— Ну как, цел, копченый? — спросил Котло.

— Цел, товарищ комиссар. Угорел чуток. Теперь прошло. Я могу быть свободным?

— Можешь, можешь. Иди свободно спать, — проговорил Котло и, когда Володя вышел, вдруг порывисто, всем крупным своим телом повернулся к Лазареву: — Какие ребята растут, Лазарев! Народ у нас какой!

— Люди у нас, комиссар, золотые! — сказал Лазарев.

— И не было еще таких никогда ни на земле, ни под землей!

Комиссар откинулся назад и, вытянув усталые, пожженные руки, медленно поставил на стол ребром свои крепко сжатые кулаки — словно приложил к сказанному две тяжелые круглые печати.