Стеклянные тайны Симки Зуйка. Владислав Крапивин

Первая часть Стёкла
Вторая часть Год назад
Третья часть Красный мяч
Четвертая часть Лекарство

Вторая часть
Год назад

Столица

То прошлогоднее путешествие началось девятнадцатого июня в десять часов утра по местному времени. Пассажирский поезд «Турень—Москва» нехотя дернулся, лязгнул сцепками и поехал вдоль перрона. Мама с Андрюшкой на руках (тогда еще совсем крохой) торопливо замахала с дощатой платформы. Симка тоже замахал – сначала из-за толстого бока добродушной проводницы, а потом (когда проводница шуганула его) из открытого окна в вагонном коридоре. Вагон ехал вроде бы медленно, однако мама и Андрюшка уменьшались очень быстро. У Симки щекотнуло (уже не впервые за сегодняшнее утро) в горле, и он, чтобы сохранить мужество, включил в себе храбрую песню: «Жил отважный капитан, он объехал много стран…»

Маму и Андрюшку скрыла стоявшая на перроне будка. В горле защекотало сильнее, и Симка высунулся из окна почти по пояс. Нора Аркадьевна тронула его за поясницу.

– Не волнуйся и не грусти. Радуйся поездке. Она будет хорошей.

И Симка послушался. Ничего другого и не оставалось. Он сказал себе, что и в самом деле все будет хорошо. Мама и Андрюшка сейчас благополучно вернутся домой и потом две недели проживут без особых хлопот, несмотря на его, Симкино, отсутствие, потому что рядом тетя Капа и другие добрые соседи. А его ждет первая в жизни дальняя дорога – когда-то же это должно было случиться!

Он впервые в жизни ехал на поезде. До Ялупаевска и обратно, до Турени, они с Игорем добирались на автобусе. Симку тогда, кстати, изрядно укачало. Но в вагоне укачивать, разумеется, не будет. Подтверждая это, колеса выстукивали бодрый нескончаемый марш. Этакую мелодию длинных путей. Потом Симка в жизни слышал ее много-много раз, потому что, когда вырос, поездить пришлось ему немало. Но то первое утро первого путешествия с высоким летним солнцем над пригородными крышами, убегающими назад тополями и этим вот волнующим перестуком оставило радость на всю жизнь…

А дорога до Москвы после вспоминалась сбивчиво и перепутанно – как отдельные картины на фоне кружащихся полей и размытых зеленых полос, в которые превращались пролетающие мимо вагона леса…

Отрывочно запоминались городки и деревни. Красные трамваи на привокзальной площади Свердловска (Симка видел трамваи впервые). Гудящий мост над Волгой, белый Казанский кремль. Черные былинные церкви Мурома на фоне заката… Потом казалось порой, что все это было очень долго, а порой – будто промелькнуло за два часа.

Симка проводил время у открытого окна в коридоре. Высовывал голову (хотя проводница сказала, что ее запросто может оторвать близким столбом или деревом). Пахнувший лесом и смолой разогретых шпал ветер ставил торчком его волосы. Симка подставлял ветру ладонь – ребром, как самолетное крыло. Если ладонь чуть повернуть вниз, поток воздуха старается пригнуть ее к земле; если вверх – она стремится взлететь. Видимо, это и называется «подъемная сила».

Ладонь покалывали невидимые в воздухе встречные пылинки и кусочки угля. Одна влетела в глаз и сидела там с полчаса, но и это не испортило Симкиного настроения. Он торчал в коридоре час за часом, стоя на приступке под окном, навалившись животом на поручень, а грудью – на раму опущенного стекла. Переступал от волнения и о стенку протирал на коленях вельвет коричневых поношенных штанов с манжетами на икрах…

А когда ноги уставали, Симка забирался на верхнюю полку в купе и опять высовывал голову из окна. Они с Норой Аркадьевной договорились, что с утра до вечера верхняя полка будет в Симкином распоряжении. «А уж ночевать, голубчик, изволь на нижней. А то я не сомкну глаз, буду ждать, когда ты загремишь с высоты…»

Купе было четырехместным. Соседи оказались вполне подходящие, не мешали Симке наслаждаться дорогой. Один был сухонький седой пенсионер, бывший кассир. Он рассказал Норе Аркадьевне, что едет в Подмосковье навестить дочь и внуков, а потом спал или читал растрепанный томик «Тихого Дона». Другой сосед – толстый, всегда полупьяный дядька – проводил время в соседнем купе, где ехали его друзья, и на свое место приходил только ночевать.

На полке было еще лучше, чем в коридоре. Особенно Симке нравилось, когда поезд мчался по высоким насыпям, а внизу проплывали верхушки еловых и березовых лесов. Легко можно было представить, что ты на самолете… И вся земля кружилась, бежала, уплывала назад. И только желтовато-белые груды облаков казались неподвижными. Они были похожи на покинувшие океанскую поверхность и повисшие в небе острова…

Солнце долго не заходило за леса, и ночь никак не наступала. Сонливая усталость наваливалась раньше сумерек. А в первую ночь дороги навалилась еще и печаль. О доме. Днем-то все было замечательно, а тут, когда Симка перебрался на нижнюю полку и натянул на себя простыню, вдруг сразу сделалось горько-горько. Так, что не надо бы и никакой Москвы, никакого Ленинграда, а лучше оказаться бы дома на привычной кровати, в своей комнате, и слышать, как за стенкой мама убаюкивает Андрюшку.

Нора Аркадьевна села на краешек полки. Тронула Симкино плечо. Кассир-пенсионер похрапывал, полупьяного дядьки еще не было. Нора Аркадьевна вполголоса сказала:

– Я знаю, что тебе сейчас грустно. Так обязательно бывает, когда мальчик первый раз уезжает из дома. Ты… если хочешь, можешь даже всплакнуть в подушку. Но не сильно. Потому что большой причины для слез нет. Обещаю тебе, что поездка будет хорошей…

Симка, который как раз собирался незаметно всплакнуть, отменил это дело, но слезинки застряли в горле, и он сказал хрипловато:

– Я беспокоюсь, как там они… без меня…

– Уверяю тебя: там все в порядке… Из Москвы мы сразу дадим срочную телеграмму, что доехали благополучно, и попросим маму прислать ответную. До востребования…

– Тогда ладно… – И Симка уснул под стук и потряхиванье…

В Москве они так и сделали: с почтового отделения на Казанском вокзале (ошарашившем Симку простором и многолюдьем) дали срочную телеграмму в Турень. И вышли на Комсомольскую площадь, которая, по словам Норы Аркадьевны, называлась еще «площадь трех вокзалов».

Чудеса начались сразу. Сперва Симка задрал голову на башню ближнего высотного здания. А когда глянул перед собой, увидел посреди площади что-то великанское и сверкающее. Вроде как гигантский чудо-цветок Данилы-мастера из книги «Малахитовая шкатулка».

– Это что? Фонтан или памятник?

– Ни то, ни другое. Это временное сооружение, я читала в газетах. Реклама Выставки чешского стекла. Она только что открылась в Москве. Говорят, очень интересная.

Все, что касалось стекла, волновало Симку.

– А мы туда сходим?

– Боюсь, что на нее большие очереди… Посмотрим…

Потом было метро, тоже ошарашившее Симку. И он чуть не отстал на эскалаторе, случайно выпустив руку Норы Аркадьевны. Они вышли на станции с громадными витринами из разноцветных стекол, называлась она «Новослободская». Наверху Нора Аркадьевна сказала:

– Дальше можно на троллейбусе, а можно и пешком. Здесь недалеко.

Симка сказал, что лучше пешком. Чемоданы у них были совсем не тяжелые (Симкин вообще как пустой ящик для посылки). Свернули на улицу, по которой ездили дребезжащие трамваи и которая называлась Палиха. Затем оказались в заросшем отцветшей сиренью переулке – у дома, где жили знакомые Норы Аркадьевны. Дом был трехэтажный, с зеленоватой обшарпанной штукатуркой. На лестнице пахло влажной известкой и керосином. Но даже этот малоаппетитный запах показался Симке особым – московским.

В заставленной книжными шкафами квартирке Нору Аркадьевну и Симку встретили пухлая пожилая тетенька и сухощавый лысый мужчина в очень прозрачных, как у Норы Аркадьевны, очках. Тетенька с причитаньями долго обнимала сдержанную Нору Аркадьевну. Попыталась пообнимать и Симку, но он терпел это лишь секунду и вежливо извернулся.

Мужчина – Валентин Константинович – с полупоклоном пожал Симке руку и тут же перед всеми извинился:

– Вынужден оставить вас до вечера. В институте сессия…

Пухлая тетенька Варвара Олеговна принялась кормить гостей обедом.

Симке есть совершенно не хотелось. Хотелось поскорее отправиться на Красную площадь – всем известно, что в Москве и во всей стране это главное место. Симка умоляюще сказал, с трудом одолев полтарелки борща:

– Нора Аркадьевна, у нас же очень мало времени…

– Все равно тебе сначала надо помыться с дороги… Варенька, ванна у вас в порядке?

«Вареньку» дернуло за язык, что в порядке. Симка взвыл:

– Ну мы же никуда не успеем! В ванну можно вечером!

– У тебя в волосах килограмм угольной пыли…

– Да кто их будет проверять? Милиция, что ли?

Нора Аркадьевна глянула на подругу, незаметно развела руками. Та понимающе поулыбалась. Хорошая женщина…

– Но хотя бы переодень рубашку, – велела Нора Аркадьевна. Симка торопливо сменил красно-желтую мятую ковбойку на другую – сине-зеленую, которую достал из чемоданчика. Она все еще пахла маминым утюгом. Симка подтянул штаны, поддернул под коленки съехавшие вельветовые манжеты. Переступил ногами, как нетерпеливый бегун на старте.

– Нора Аркадьевна, я готов.

– Хорошо… – она глянула вслед вышедшей из комнаты Варваре Олеговне. – Сима, голубчик, можно попросить тебя об одной услуге?

– К… какой? – подозрительно сказал он и почему-то смутился.

– Если нетрудно, называй меня не по имени-отчеству, а «тетя Нора». По крайней мере, во время поездки. Так оно будет… естественнее. И понятнее для окружающих…

Симка смутился еще сильнее.

– Хорошо, но… тетя Нора…

– Спасибо, голубчик.

…И опять было метро. И Красная площадь, поразившая Симку бесконечностью зубчатых стен и высотой острых башен. И небывалое волшебство собора Василия Блаженного – словно кто-то соединил в одном строении все чудесные русские сказки…

По отполированной миллионами ног брусчатке тетя Нора и Симка пришли к ступенчатому мавзолею. У входа, приподняв подбородки, застыли часовые. На широченной каменной доске были четко вырублены два слова:

ЛЕНИН

СТАЛИН

Было непонятно, почему, если Сталин натворил столько всяких злодейств, он лежит рядом с добрым и мудрым Ильичом. Симка шепотом спросил об этом тетю Нору.

– Думаю, это ненадолго, – вполголоса ответила она.

Мавзолей был нынче закрыт для посетителей. Симка вздохнул с деланным сожалением. Конечно, с одной стороны это интересно, а с другой… по правде говоря, он побаивался смотреть на покойников, пускай даже таких знаменитых.

В Кремль в тот день тоже почему-то не пускали. Тетя Нора сказала, что это не беда, можно прийти завтра. А пока они обошли Кремль снаружи, походили по центральным улицам, и Симка увидел много того, о чем раньше слышал и читал: знаменитую гостиницу «Москва», Большой театр, остатки Китай-города, Моссовет, памятник Юрию Долгорукому (о нем тетя Нора отозвалась без одобрения: «Слишком помпезное изваяние…»). Посидели в прохладном кафе, попробовали московского мороженого. Оно было чудесное, жаль только, что мало, а попросить вторую порцию Симка постеснялся.

После этого погуляли еще – Симка вертел головой как заведенный – и снова оказались у Москвы-реки. Здесь, у каменных ступеней, была пристань катеров, которые назывались речными трамваями. Постояли в очереди за билетами, заняли места на кормовой палубе и поплыли вдоль гранитных берегов, мимо многоэтажных прибрежных улиц, мимо густого парка с каруселями и колесом обозрения, под высоченными мостами. Тетя Нора что-то рассказывала, но Симка пропускал слова мимо ушей. Ему хватало того, что он просто видел.

Навстречу попадались такие же речные трамваи и длинные грузовые теплоходы – гораздо больше тех, что в Турени. Симка отметил это с некоторой завистью. Ну, оно и понятно: Москва – порт пяти морей. «А зато по нашей реке, а из нее по другим можно попасть в Ледовитый океан, – утешил свою гордость Симка. – Недаром на старинном гербе Турени кораблик»…

Сошли на пристани под береговыми кручами. Зеленые откосы были не в пример выше тех, что над родной Симкиной рекой. Тетя Нора сказала, что это Ленинские горы. Симка сразу вспомнил песню про студентов, которую то и дело передавали по радио: «Друзья, люблю я Ленинские горы, когда рассвет встает над всей Москвой…»

– А раньше они назывались Воробьевыми, – сообщила тетя Нора. – Здесь дали свою знаменитую клятву Герцен и Огарев. Ты слышал о Герцене?

Симка что-то слышал. В Турени была улица Герцена, где друг против друга располагались городской театр и цирк. Так он и сказал.

– Обязательно прочитай его книгу «Былое и думы». Чудесное сочинение, – посоветовала тетя Нора. Мягко так, ненавязчиво.

Она все советовала ненавязчиво. Например, как отучиться размахивать руками, когда шагаешь по улице, или как правильно держать нож и вилку (это, когда обедали в вагоне-ресторане). Мама тоже учила Симку приличным манерам, но мамины наставления он не очень-то запоминал. А не слушаться тетю Нору Симка стеснялся. И сейчас ответил, что ладно, обязательно прочитает книжку Герцена…

Во время разговора они поднимались по дорожкам, аллеям и ступеням все выше, выше. Кругом темнела прохладная листва старых лип и дубов. Дубы Симка видел впервые, в Турени их не было. А за деревьями, за рекой все шире делалась панорама города. И когда оказались на береговой площадке, у перил из красного гранита, Симка задышал так, словно хотел вобрать в себя все громадное пространство…

Столица уходила за дымчатый горизонт. Острыми скалами вздымались высотные дома. Искрились купола. Симка различил вдали Кремль. А ближе, недалеко от реки…

– Нор… тетя Нора, это что? Еще один Кремль?

– Это Новодевичий монастырь. Очень знаменитый. Туда царь Петр заточил свою сестру Софью, чтобы не устраивала смуту. Слышал про такое?

– Ага. В кино видел…

– Вот и хорошо. Только лучше говорить не «ага», а «да»…

– А это стадион Лужники?

…Столица словно специально готовилась, чтобы удивить приезжего Симку. Знаменитый стадион был открыт совсем недавно (по сравнению с возрастом Москвы). И еще «недавнее» был построен знаменитый метромост через Москву-реку. Симка видел, как за его стеклами мелькали вагоны.

А над бесконечным городом, над зелеными кручами, среди которых приютилась маленькая белая церковь, над рекой с катерами и теплоходами стояли все те же кучевые, похожие на острова облака, которые Симка видел из вагона.

– А теперь смотри… – тетя Нора мягко повернула Симку за плечи, спиной к берегу. И Симка опять чуть не ахнул вслух. Над ним вздымал свою великанскую башню со звездой университет. В точности такой, каким Симка видел его на снимках и в кино, только в тысячу раз необъятнее. Симка уже слышал где-то, что от смотровой площадки до университетских ступеней ровно километр, но казалось, что громада здания придвинулась вплотную.

Они с тетей Норой пошли по широкой аллее мимо бюстов, бассейнов, фонтанов, и гигантское строение вздымалось, и Симкина голова задиралась все сильнее. Чуть не отвалилась…

Недалеко от университета они снова спустились в метро. Поехали к центру. За стеклами метромоста мелькнула река. На ней уже заметна была предвечерняя желтизна.

Когда подходили к дому, Симка вдруг почувствовал, что ноги еле слушаются. И все вокруг было слегка размытым, как при взгляде сквозь волнистое стекло.

В комнате Симка присел на плюшевый диван, от которого уютно пахло старой квартирой. На минутку присел. Его позвали ужинать, и он сказал «щас» (и вспомнил, что надо говорить не «щас», а «сейчас»), и прилег щекой на мягкий валик. В окна еще светило желтое солнце – дни-то были самые длинные в году, – но Симку окутали синие сумерки. Какой там ужин, какая ванна…

Стеклянный значок

Он спал бы, наверно, до полудня, если бы не отчаянная необходимость сбегать кой-куда… Ему даже приснилось, что он уже сбегал – у себя в Турени, в будочку на дворе, – но это не принесло реального облегчения. Пришлось просыпаться.

Симка обнаружил, что лежит на том же диване, но раздетый, только в трусах, на простыне, подушке и под мягким клетчатым покрывалом. Интересно, кто его раздевал и укладывал? Скандал какой… А впрочем, наплевать. Лишь бы успеть! Одеваться было некогда. Хорошо, что это место было не на дворе, как в Турени, а здесь же, в коридорчике. Симка, никого не встретив, юркнул за обшарпанную дверь и там испытал великое облегчение – это был уже не обманчивый сон, а сладкая реальность.

Он вышел и наткнулся на Варвару Олеговну. Смущенно зачесал пяткой ногу и пробормотал «здрасте». Скользнул к дивану, схватил со стула и начал натягивать штаны, а Варвара Олеговна сказала в открытую дверь:

– Выспался наконец, Симушка? Ты не одевайся, а ступай прямо в ванную, я уже приготовила. Вчера-то уж не до мытья тебе было…

– А где тетя Нора?

– Решила сходить в магазин, пока ты спишь… Она тоже недавно встала, мы с ней проговорили полночи. Мы ведь почти всю войну были рядом, есть что вспомнить… Ну, иди мойся, а потом уж завтрак…

Пришлось послушаться. Варвара Олеговна объяснила, где полотенце, где мыло и мочалка и как включается душ. Ушла, и Симка старательно запер дверь на медную задвижку.

Погрузился в очень теплую, пахнущую земляникой воду. Вот благодать-то! Первый раз он мылся в настоящей ванне. Полежал, побулькал, ощущая радостную невесомость. Намылил голову. Сквозь шипучую пену услышал, что за дверью раздались голоса: вернулась тетя Нора.

– Сима, доброе утро! Ты моешься?

«Нет, рыбу ловлю», – чуть не брякнул он.

– Конечно, моюсь!

– Нора, помоги мальчику оттереть себя. На нем столько пыли! – вмешалась Варвара Олеговна.

«Еще чего!» – хотел возмутился Симка, но с перепугу только пустил губами мыльные пузыри.

– Что ты, Варя, он уже большой мальчик, – образумила подругу Нора Аркадьевна. – Мой Шурочка с восьми лет не подпускал меня, если мылся в корыте. – Она всегда говорила про брата «Шурочка».

Симка сердито надраивал мочалкой плечи. На Варвару Олеговну он обиделся за глупый совет. А Нору Аркадьевну зауважал еще больше. Ее брата, дядю Сашу, он понимал. Сам Симка тоже с восьми лет не позволял маме мыть себя в корыте, ходил в городскую баню со знакомыми мужчинами, а иногда и один…

Он еще долго бултыхался в ванне, потом танцевал под душем. Вытерся длиннющим пушистым полотенцем и лишь тогда вспомнил, что не взял чистое белье. Обмотал полотенце вокруг себя, как древний воин набедренную повязку, и приоткрыл дверь.

– Тетя Нора, дайте, пожалуйста, из чемодана трусы и майку, я забыл…

– Сейчас… Я купила тебе другое белье, полегче. Вот… – Она просунула в дверь перевязанный шпагатом сверток.

Симка порвал бумажный шпагат и увидел синие, похожие на трикотажные плавки, трусики и белую шелковую маечку. Для чего? Чем это лучше того, что положила в чемодан мама?.. Но спорить было неудобно. Симка натянул обновки. Скачками добрался до комнаты, схватил со стула одежду.

Тетя Нора шагнула следом.

– Подожди-ка. Я принесла тебе костюмчик, примерь. Если окажется не по размеру, можно будет обменять…

– Зачем? Вы и так на меня столько тратите, – насупился Симка.

– Какие пустяки. Я хочу, чтобы мой племянник выглядел более цивилизованно. По-европейски… – И зашуршала оберточной бумагой.

В свертке оказался серовато-коричневый пиджачок и такие же брючки.

Сразу стало ясно, что обменивать не придется, все в самый раз. Только…

– Чё они такие… – Симка опасливо продергал кромки штанишек. – Совсем куцые…

– Во-первых, не «чё», а «что», дорогой мой. А во вторых… Ты же бегаешь по Турени в трусиках и маечке и не стесняешься, а тут вдруг…

Она не понимала. Пацаненок в трусах и майке на туреньских улицах был как рыбка в воде. В своей стихии. Вполне «вписывался» в окружающую среду и привлекал внимание не больше, чем растрепанный одуванчик у края тротуара. А здесь было что-то непонятное. Пиджачок взрослого покроя, на штанах тоже всякие хлястики и карманы, как у настоящих брюк, но длина (вернее, «короткость») такая, что из-под подола торчат лишь краешки. Будто у брюк в наказание за что-то взяли и до отказа обрезали штанины.

– Ноги все наружу по самый корешок, – сумрачно сообщил Симка.

Нора Аркадьевна сделала вид, что приглядывается:

– По-моему, ты не прав. Никакого корешка не видно.

Симка покраснел. Он совсем не это имел в виду! Просто не так выразился. А тетя Нора тоже хороша! Где-то вся ужасно воспитанная, а где-то возьмет и ляпнет такое, что дым из ушей. Как, например, вчера, когда стояли в очереди за билетами на речной трамвай. Какой-то вертлявый парень в стиляжьей рубахе и брюках-дудочках начал было втираться впереди тети Норы. Она ласково сказала:

– Сударь, оставьте ваши попытки. «Вас здесь не стояло».

Тот, однако, продолжал пристраиваться.

– Я предупреждаю последний раз, – прежним тоном проговорила Нора Аркадьевна.

– А что будет дальше? – нахально поинтересовался стиляга.

– Будет крепкий пинок по вашей тощей заднице.

Парень отскочил на три шага. Подумал, сказал с укоризной:

– А с виду вроде бы культурная женщина.

– Голубчик, истинная культура предполагает поведение и поступки, адекватные обстоятельствам, – охотно отозвалась Нора Аркадьевна.

Стиляга подумал и пошел в конец очереди.

Симке было неловко за тетю Нору. Эта неловкость не оставила его даже на палубе. И, чтобы сгладить неприятное ощущение, Симка спросил:

– Тетя Нора, а что такое «адекватное»?

– Это значит «наиболее подходящее к данному случаю»… Например, однажды, когда Шурочке было тринадцать лет, он пришел от приятелей с бледным лицом и запахом пива. Я велела ему вытащить из петель на брюках ремень и сказала, что сейчас он получит адекватно своему безобразному поступку. Он ощутил эту адекватность и не спорил.

– И вы его отлупили?! – выговорил Симка сокрушенно и с некоторой опаской на свой счет.

– Конечно, нет! Я была тогда еще слабовата характером и разревелась, как дура. Он, кстати, тоже. А когда мы кончили реветь, он поклялся, что не будет пить ничего крепкого, пока не вырастет.

– И не пил?

– Пока не стал ходить в экспедиции. Там без спирта не обойтись…

Сейчас Симка вспомнил этот разговор и понял, что надо вести себя адекватно обстоятельствам. То есть покориться судьбе. Тетя Нора старалась, покупала, и было бы свинством дальше капризничать и упрямиться. В конце концов, за радости путешествия надо чем-то платить…

Чтобы сохранить хоть капельку достоинства, Симка выдернул из старых потертых штанов школьный ремень с форменной пряжкой и продернул его в новые, костюмные. Тетя Нора не возражала. Наблюдая за Симкиными стараниями, она разъяснила:

– Это чехословацкий фасон, швейная фабрика в Праге, на подкладке есть ярлычок. Сейчас такая мода у мальчиков во всех европейских странах. И наше министерство просвещения собирается ввести форму подобного образца в начальной школе, я видела статью и фотографии в «Огоньке».

«Этого еще не хватало!»

Первые полчаса на улице Симка чувствовал себя очень неуютно. В витринах отражался голенастый пацаненок с тонкой шеей, розовыми ушами и промытыми, тщательно расчесанными тетей Норой волосами, которые все равно лохматились. В нелепой одежонке иностранного фасона. «Пиджак на тросточках…» В добавление к костюму тетя Нора дала Симке светлые короткие чулочки, которые называются «гольфы». Но толку-то от них! Еще более девчоночий вид… Симка казалось, что все прохожие смотрят на него с тайной ухмылкой и думают о крапиве.

Но скоро все эти ощущения и опасливость растаяли в Симке. Во-первых, он увидел, что среди прохожих немало мальчишек в таком же наряде и они чувствуют себя бодро и независимо. Во-вторых, костюмчик, хотя и купленный без примерки, пришелся в самую-самую пору, словно сшитый по заказу у лучшего пражского портного. Пиджачок оказался легоньким, в нем было совсем не жарко, хотя июньское солнце пекло с такой силой, что размягчался асфальт и новенькие Симкины сандалии отпечатывались на нем, как на глине.

Скоро Симка стал ощущать себя в костюме так, будто носил его всю жизнь. А в широких магазинных стеклах теперь отражался аккуратный московский (или даже «европейский») мальчик с любопытными глазами. Да и до костюмных ли тревог было, когда наваливалось столько всего !

Сперва Кремль, потом Третьяковская галерея, где Симка увидел множество знакомых по журналам и учебникам картин (хотя и знакомые, а на самом деле оказались в тыщу раз лучше!). Потом зашли на Главный почтамт и получили мамину телеграмму, что дома все в порядке и что «мы с Андрюшкой желаем счастливой поездки». От этого Симкино настроение подпрыгнуло, как столбик уличного термометра на солнцепеке. И сам Симка тоже радостно подпрыгнул, когда после обеда в маленьком кафе (рассольник, сосиски и мороженое) тетя Нора предложила:

– А не попытаться ли нам проникнуть на выставку стекла? В Москве ты побываешь еще много раз, успеешь посмотреть все достопримечательности. А этой выставки уже не будет…

Выставка располагалась недалеко от Кремля, в длинном старинном здании, которое называлось Манеж (раньше там дворяне учились ездить на лошадях).

Перед кассами стояла очередища, люди в ней ни на что не надеялись, потому что билеты были проданы на несколько дней вперед. Но тетя Нора оставила Симку недалеко от входа («Только умоляю: не сходи с места») и куда-то удалилась. И возвратилась, когда верный клятве Симка не покидал свой пост, но уже изнемогал от беспокойства.

– Вот! – она показала два билета. Оказалось, что у Норы Аркадьевны было удостоверение внештатного корреспондента «Туреньской правды». Авторитет этой неизвестной в столице газеты почему-то оказал воздействие на утомленного администратора. Он велел кассиру выдать билет.

– Если можно, два. Я с племянником. Сами понимаете, мальчик так мечтает…

Изнуренный администратор велел выдать два. Видимо, в Норе Аркадьевне было что-то гипнотическое.

К каждому билету полагался стеклянный значок-сувенир. Это была неровная прозрачная медалька, прицепленная шелковой ниткой к плоскому зажиму. На медальке – выдавленная надпись: «Выставка чешского стекла». Симка тихо взвыл от восторга: такая ценность, такая будет память! В Турени, скорей всего, больше ни у кого нет такого…

Значок так аккуратно поместился на лацкане, будто висел там всегда. Оно и понятно – чешское на чешском!

Сама выставка Симке запомнилась как царство стеклянного блеска, радужных вспышек, прозрачных изгибов и лучистых граней. В голове не помещалось обилие алмазно сверкающих ваз, облитых жидким струящимся светом фигур, просвеченных лампами кубков, искрящихся корабельных моделей и каких-то совсем непонятных (но красивых) сооружений.

Симка вертел головой, а вокруг – у разных витрин – вспыхивали маленькие радуги, как они вспыхивают в струях фонтанов.

Потом Симка и тетя Нора оказались в темном помещении, где шел фильм о стекле. Это был не обыкновенный фильм, а скорее стеклянный концерт. «Концерт для глаз» (хотя музыка там тоже звучала). На экране перемещались и проплывали хрустальные построения, кристаллы, излучающие брильянтовый блеск деревья и кораллы вперемешку с бликующими изделиями на бегучих конвейерах и прозрачными рыцарями на фоне сказочных замков. Замки были похожи на скопления великанских сосулек. Это уже само собой было музыкой – словно россыпь мелодичных капель и пение стеклянных флейт.

Особенно понравилась Симке синяя вода (непонятно – из стекла или настоящая), по которой плыли плоские обломки хрусталя. Этакий стеклянный ледоход…

Когда вышли из Манежа, Симка жмурился и мотал головой. Казалось, что все вокруг плывет, меняя контуры в прозрачных изгибах и перезванивая тысячами стеклянных колокольчиков. И сам он плыл, растворяясь в радостной невесомости.

– Понравилось? – осторожно спросила тетя Нора.

– Ага!.. Ой, то есть да.

– А что больше всего?

– Кино! Это во! – Симка вскинул большой палец и опять ойкнул: палец – это ведь тоже невоспитанно…

Тетя Нора посмеялась, взъерошила ему волосы, которые сама же тщательно расчесывала.

– Нам повезло. Могли и не увидеть. Власти долго не хотели разрешать этот фильм для показа.

– Почему?!

– Видишь ли, говорили, что это абстрактное искусство…

– Какое… искусство?

– Абстрактное. То есть такое, в котором нет людей и смысла. Оно, мол, противоречит принципам социалистического реализма и не способствует осуществлению грандиозных планов…

Симка не понял насчет принципов и реализма. Подумал и сказал:

– Как же нет смысла, если так красиво?

– Твои бы слова да нашим идеологам в уши, – вздохнула Нора Аркадьевна.

– В чьи уши? – опять не понял Симка.

– В уши дураков, – резковато ответила тетя Нора. И Симка долгое время был уверен, что идеологи и дураки – одно и то же (а потом, через много лет, снова пришел к этой мысли).

Тетя Нора повернула его к себе за плечи, глянула сверху сквозь очки (они были как частички той выставки).

– А теперь скажи: что еще ты хотел бы увидеть сегодня? У нас уже мало времени, вечером на поезд…

– Сегодня? – ахнул Симка. Он совсем про это забыл.

– Конечно. Ведь наша главная цель – Ленинград. Здесь лишь короткая остановка.

– Тогда… если это можно… Если успеем…

– Куда?

– Еще раз на Ленинские горы… – и Симка виновато засопел.

Тетя Нора глянула на часики. Потом за плечо повела Симку на край тротуара, там остановилась и подняла руку. Тут же у тротуара тормознула серая «Победа» с шашечками на борту. И Симка с тетей Норой по-королевски покатили по московским проспектам. Окошко было открыто, пахнувший асфальтом воздух дергал Симку за волосы дурашливой пятерней. Симка жмурился и смеялся…

Тетя Нора попросила шофера подождать, и они опять вышли на площадку с гранитными перилами. Вновь распахнулась перед Симкой Москва. И лежали над ней облака-острова. Казалось – те же, что вчера.

Симка ощутил печаль – когда он увидит все это снова?.

…Через несколько лет Серафим Стеклов прочитает удивительную книгу «Мастер и Маргарита», и там будет рассказано, что испытывает человек, глядя с Воробьевых гор на московскую панораму, когда прощается с городом. Нельзя сказать, что у Симки были те же чувства, что у мастера (ведь и прощался Симка не навсегда). Но все же, читая те страницы, он вспомнит себя на Ленинских горах… Однако это будет уже в другой жизни. А в ту пору про «Мастера и Маргариту» не слыхали ни Симка, ни Нора Аркадьевна. И ей не было суждено прочитать эту книгу…

Симка отцепил значок и глянул на Москву сквозь кусочек неровного стекла. Волнистая прозрачность и расплывшиеся в туман буквы превратили громадный город в размытое радужное пространство. Оно обещало в будущем новые радости и чудеса, но печаль не ушла совсем…

Поздно вечером в купе Симка натянул на себя простыню, отвернулся к дребезжащей стенке, но не спал. Тетя Нора что-то читала, не беспокоила его. На верхних полках шептались и хихикали две студентки. Ровно, привычно уже, отстукивали дорожный марш колеса. Симка думал о странных поворотах жизни – то радостных, то грустных.

Радостно то, что он столько повидал за два дня. Грустно… то, что пришлось так быстро расставаться. Ну, в Москве-то он еще побывает когда-нибудь, но едва ли придется снова побывать в уютной квартирке Варвары Олеговны и Валентина Константиновича, увидеть их самих, тяжелую старую люстру, могучие шкафы (хотя книги там, по правде говоря, были неинтересные, какие-то научные).

Даже тетя Нора и ее подруга не были уверены, что увидятся. По крайней мере, когда прощались на перроне, Варвара Олеговна всплакнула:

– Нора, встретимся ли еще…

– Ну-ну, Варенька… Как говорил майор Соловушкин, на все воля случая: на пулю, на отпуск по ранению, на радость и печаль. Под случаем он, конечно же, понимал Провидение…

«Какое привидение?» – чуть не спросил Симка, но хватило ума промолчать.

Маятник Фуко

Экскурсовод был похож на Чарли Чаплина – с черными усиками, худощавый, слегка косолапый. И симпатичный. На край каменной круглой площадки он поставил спичечный коробок.

– Смотрите, уважаемые товарищи. Сначала оконечность маятника в своем качании будет проходить в стороне от него. Затем она, уважаемые товарищи, приблизится и в конце концов собьет коробок с места. Но это не значит, товарищи, что маятник изменил направление своего качания. Это значит, как я уже говорил, что Земля за эти минуты успела слегка повернуться вокруг оси и подставила коробок под стержень маятника. А маятник, как мы помним, всегда сохраняет изначально заданную площадь качания в мировом пространстве. Она неизменна, как бы ни поворачивалась наша планета, Галактика и вся Вселенная…

Из-под полы перекошенного пиджака он вынул зажигалку, чиркнул, поднес язычок огня к ленте – она удерживала отведенный до края площадки тускло-медный шар с острием внизу. Лента задымилась и лопнула. Шар нехотя пошел к центру каменного круга, пересек его, достиг другого края, замер там на секунду и двинулся обратно. Потом так же замер на миг у края, где стоял Симка. Недалеко от коробка…

Шар был подвешен на тонком железном тросе. Верхний конец троса терялся на стометровой высоте под громадным куполом Исаакиевского собора. Было ясно, что такой великанский маятник, подчиняясь инерции, будет качаться очень долго, если его не остановить.

Шар с острием неторопливо пересекал круглую площадку с каменными делениями по краям. И все, кто пришел сюда с экскурсией – взрослые и ребята, молодые и пожилые, – следили за ним безмолвно и напряженно. И не только люди следили. Все необъятное пространство с его сдержанным блеском позолоченных скульптур, с ликами святых, с колоннами и сделанным из цветных камней бюстом строителя Монферрана – тоже замерло, ожидая конца опыта. Словно от него зависела судьба планеты! С каждым качанием торчащее из-под шара острие проходило все ближе от коробка (и он, казалось, тоже замер, съежился, как живой, в предчувствии финала)…

И вот минуты через три Земля наконец повернулась как надо, передвинув при этом все материки, город Ленинград, громаду Исаакиевского собора и крохотный коробок. Стержень смёл коробок с мраморного уступа. И сразу все оживились, весело заговорили, радуясь, что это случилось (будто могло не случиться!)…

Обрадовался и экскурсовод – словно тоже видел этот опыт впервые.

– Вот, уважаемые товарищи, вы явились свидетелями эксперимента, который убедительно доказывает незыблемость законов, одинаковых во всей Вселенной и не зависящих от движения отдельных небесных тел…

Симка, пожалуй, не понял бы суть эксперимента, если бы не вчерашний разговор с тетей Норой. Вечером она подробно рассказала про этот маятник, изобретенный больше ста лет назад французом Фуко. Вспомнила о нем, когда говорили о всемирных законах природы. И о Боге…

А начался разговор еще днем. Гуляли по городу и оказались у большого собора (не Исаакиевского, другого). Окружавшая собор решетка была украшена якорями. Симка загляделся на них, а тетя Нора вдруг сказала:

– Насколько я знаю, ты ни разу не был в церкви…

– Не-а… То есть да, не был… А что?

В Турени работали две церкви. Одна маленькая, на Ишимской улице (в нее часто ходила тетя Капа), а другая – большая и очень красивая, с высокими, похожими на громадные шахматные фигуры башнями и золотыми крестами. Она называлась Знаменская и стояла недалеко от родильного дома, в котором когда-то появился на свет Симка, на улице Володарского. Однажды Симка отпросился у мамы на реку со старшими ребятами. Путь к береговой лестнице лежал как раз мимо Знаменской церкви, и самый главный в компании, Мишка Корень, вдруг предложил:

– А давайте заглянем!

– Зачем? – опасливо сказал кто-то.

– Интересно же!

Было и правда интересно. Сквозь открытый вход виднелся полумрак со звездочками свечей. Там был иной, неведомый мир…

Ребята нерешительной стайкой двинулись к ступеням (Симка отнюдь не впереди).

Но крикливая решительная старушка не пустила их дальше крыльца.

– Это ишшо что такое? Куда? Ступайте отседова!

– С какой стати! – храбро заспорил Корень. – У нас свобода веры! Церкви, они для всех, без билетов!

– Для всех, да не для всяких, у кого баловство на уме! Ишь, явились! Поглядите на себя, нечесаные, с голыми пузами!..

Так и не побывал Симка в церкви.

– Ты не против, если зайдем ненадолго? Я не была здесь с детских лет…

Симка смущенно сказал, что не против.

Внутри было малолюдно, никто не оглянулся на Симку и Нору Аркадьевну. Несмотря на свет из узких окон, пространство казалось сумрачным. В нем там и тут, словно повиснув без опоры, мерцали гроздья свечных огоньков. Отовсюду смотрели на Симку строгие лица, окруженные золотистыми нимбами (Симка видел такие раньше на иконах тети Капы). Они тоже словно парили в пространстве. Пахло еловым лесом.

Тетя Нора сделала шаг вперед, Симка оказался чуть позади. Он увидел, как у тети Норы движется обтянутый темным шелком отведенный в сторону локоть, – она крестилась. Прямо перед ней была большая картина: женщина с печальными глазами и с мальчиком на руках. Симка догадался, что это Богородица и ее сын Иисус Христос.

От каменного пола тянуло ощутимым холодком. Симка хотел потереть коленки, но не решился нагнуться. Только наклонил голову и смотрел на свои сандалии. Он чувствовал себя виноватым. Словно все окружающее в чем-то укоряло десятилетнего Симку Стеклова.

Тетя Нора шепотом попросила Симку постоять на месте, ушла и скоро вернулась с двумя длинными свечками. Зажгла их от тех, что горели перед образом Богородицы, поставила рядом с другими. Перекрестилась еще раз и тихонько сказала:

– Ну, идем…

Когда вышли, Симка наконец потер коленки, хотя зябкости уже не было. Крепко грело июньское солнце, в густых липах пересвистывались птахи.

Тетя Нора и Симка пошли под липами. Тетя Нора вдруг спросила:

– Надеюсь, ты не осуждаешь меня за этот визит в церковь?

– Я? С чего вы взяли? – Это получилось грубовато, но не нарочно, а от неловкости.

– Ну… я слышала от твоей мамы, как ты недавно отказался креститься. Значит, ты неверующий. А многие неверующие на тех, кто верует в Бога, смотрят косо…

– Я не смотрю… косо… У нас соседка тетя Капа верит изо всех сил, а она очень хорошая. Добрая… – Он вдруг сбился, отчаянно застеснялся, споткнулся и выговорил: – И вы… тоже…

Она коротко засмеялась:

– Ну, спасибо… – и опустила на Симкино плечо ладонь. Это была большая, но легкая ладонь. Симка не стал изворачиваться. Набрался решимости и спросил шепотом:

– А вы… по правде верите, что Бог есть?

Ладонь на плече шевельнулась, будто крыло.

– Видишь ли… Он есть независимо от того, верят в Него или нет. Он есть независимо ни от чего . К этому выводу пришли многие гениальные ученые. Вернадский, Павлов, Эйнштейн… Ты, наверно, еще не слышал эти имена?

– Эйнштейн, это который скорость света открыл? А Павлов делал опыты с собаками…

Она опять посмеялась:

– Приблизительно так… Они считали, что лишь существование Бога объясняет ключевые закономерности Вселенной… Можно спорить о правильности разных религий и обычаев, но отрицать существование Высшего Разума, Высшей Силы, мне кажется, бессмысленно… Просто одни это понимают в самом начале жизни, душой, а другие уже в зрелом возрасте, после долгих размышлений…

Симка не очень разобрался в этой речи, но опять ощутил необъяснимую виноватость.

– А что такое эти… ключевые… Какие они?

– Законы? Их множество. Сложный вопрос. Давай об этом позже. А сейчас пора в Эрмитаж, у нас билеты…

Эрмитаж запомнился скомканно и отрывочно. Оно и понятно! Как было десятилетнему существу вместить в себя все залы, картины, скульптуры, сокровища, которые копились веками! Остались в памяти египетские мумии в зале древностей, громадный заводной павлин с золочеными перьями, мрачная история, изображенная на громадной картине «Медный змей», – там на людей напали тысячи всяких ядовитых гадюк… А еще впечатался в душу маленький портрет женщины с молодым и добрым лицом – она кормила грудью пухлого малыша. Симка смотрел и не мог понять, что здесь такого. Отворачиваешь, хочешь отойти, а потом оглядываешься и смотришь опять. И опять… Может быть, потому, что вспомнились мама и Андрюшка?

Тетя Нора сказала, что это тоже Богородица со Святым Младенцем. Известная на весь мир Мадонна Литта великого художника Леонардо да Винчи.

– Не правда ли, как живая?

– Ага… то есть да, – неохотно отозвался Симка. Он считал, что здесь не нужны слова.

Но поздно вечером, когда улеглись в постели, Симка сам заговорил об этой картине.

Они ночевали в комнате тети-Нориной знакомой, которая уехала к родственникам и «предоставила жилплощадь» гостям из Турени.

Симка спал на диванчике со звонкими внутренними пружинами, а тетя Нора на хозяйкиной кровати, за раздвижной ширмой с китайскими картинками.

Тетя Нора выключила лампу и сказала:

– Ну, дорогой мой, спокойной ночи. Переваривай впечатления и засыпай.

– Аг… да, спокойной ночи.

Ночь была не очень спокойная. Вернее, не очень тихая. На Неве прогудел буксир. Где-то с ровным шумом проносились машины. Звенела гитара, и молодые голоса пели: «В гареме нежится султан, да султан…» Наверно, это бывшие десятиклассники расходились с выпускного вечера.

Симка повертелся на загудевших пружинах и спросил:

– Тетя Нора, а та картина, Леонардо да Винчи… Она как называется? Я забыл.

– Мадонна Литта… Запомнилась, да?

– Запомнилась… – Симка часто подышал, чтобы успокоить неожиданное щекотанье в горле, и признался (признаваться, когда не видишь того, с кем говоришь, и в сумерках легче, чем днем): – Мама вспоминается… Не потому, что похожая, а… ну, потому что есть что-то такое…

– Ты прав… Эта картина – воплощение материнства. Любви к детям… И вот опять же: загадку эту трудно понять, если не знать, что художнику помогала вера в Богоматерь и Святого Младенца…

Симка снова ощутил виноватость и неуверенность. Как в церкви. И решился на новый вопрос, очень непростой:

– Тетя Нора… А вот Бог… если он есть… Как вы думаете, он рассердился, что я отказался креститься?

Она засмеялась с каким-то рассыпчатым весельем.

– Думаю, что нет. У него есть дела важнее, чем обижаться на непонятливых мальчишек… А у тебя впереди еще много времени, чтобы обдумать все такие вопросы и решения. И сделать выводы…

– Тетя Нора…

– Что, голубчик? – Она была терпелива.

– А этот маятник… Фуко… Он висел там и раньше, когда собор еще работал? Или его повесили потом, когда сделали музей?

– Потом повесили. Чтобы продемонстрировать людям один из законов природы. Власти почему-то считают, что такие вот вечные принципы физики и механики отрицают существование Создателя. А на самом деле как раз наоборот. Они доказывают, что Он-то и сотворил Вселенную с ее нерушимыми законами. Ведь не люди же на крохотной планетке их придумали… Они могли придумать маятник, но закон, по которому он движется, существовал изначально .

Симка молчал, вспоминая уверенное движение медного шара над каменным кругом.

Тетя Нора сказала уже без всякого смеха:

– Хорошо, если в человеческой душе есть такой маятник. Который помогает всегда помнить о верном направлении…

Когда Симка вырос, он много ездил по разным городам и странам. А побывать в Ленинграде никак не удавалось. Оказался он там, когда город назывался уже Санкт-Петербургом. Исаакиевский собор снова стал действующим храмом. Маятника Фуко в нем уже не было. Зря, подумал Серафим Стеклов. Наверно, подумал он, церковные власти сочли его сооружением безбожников. А ведь на самом деле маятник демонстрировал один из вечных законов Вселенной, сотворенной Создателем…

Сказка белых ночей

После опыта с маятником Фуко экскурсионная группа поднялась по витым лестницам на галерею у башни. И Симка увидел сверху весь город. Ну, или, по крайней мере, полгорода.

Ленинград показался ему не менее громадным, чем Москва. Но он был другим. Совсем другим. Симка не смог бы объяснить словами, в чем непохожесть этих городов, но чувствовал: все у них разное. И даже небо над Ленинградом было иное – бледноватое, почти безоблачное. Лишь кое-где проступали в неяркой голубизне едва различимые, похожие на невесомую пряжу вол о кна.

Слева поблескивал, как полоска фольги, Финский залив. Симка уже плавал по нему – на пассажирском катере до Петродворца. Но теперь, с высоты, все виделось иначе. По-новому… С залива тянул влажный ветерок.

Симка водил глазами по прямым росчеркам улиц, пересчитывал глазами золотые шпили и купола, скользил взглядом по сизо-голубому размаху Невы, которая жила своей особой, корабельной жизнью. Потом отыскал среди Линий на Васильевском острове (это такие улицы с номерами вместо названий) крышу своего дома… Надо же, «своего»! Он здесь всего четвертый день, а кажется, что полжизни…

Они приехали в Ленинград рано утром, и утро оказалось не очень-то приветливым. Впрочем, Симка был готов к этому: знал, что здесь часто случаются дожди и туманы. И не огорчился, когда на перроне ветер вздыбил на нем расстегнутый пиджачок, а мелкие капли начали клевать лицо и ноги колючим холодком.

Тетя Нора тут же раскрыла зонтик, а Симке дала розовую прозрачную накидку, в которую он закутался до колен вместе с чемоданчиком. Когда вышли с вокзала, Симка по привычке, появившейся в Москве, глянул на себя в «зеркало» – в застекленную донизу стенку газетного киоска. И решил, что похож на проткнутый воздушный шарик с ножками в съехавших гольфах. Он весело сказал про это тете Норе. Она обрадовалась:

– Хорошо, что ты не расстроился из-за такой погоды.

– А чего расстраиваться! Балтийский климат!

Видимо, климату понравилась бодрость туреньского пацана, и он (климат то есть) решил сделать гостям подарок. Когда ехали на такси через широченную серую Неву, облака раздвинулись, взъерошенная вода пропиталась синевой, а шпиль Петропавловской крепости (на который Симка глядел разинув рот) вдруг отбросил солнечную искру… И больше дождей и зябкости не было ни разу!

Поселились недалеко от того места, где стояли старинные здания Двенадцати коллегий, в которых нынче располагался университет. Вход в квартиру четырехэтажного дома (тоже достаточно старинного с виду) был со двора. Двор, замкнутый глухим квадратом, напоминал внутренность крепости.

– Чисто достоевское место, – сказала тетя Нора непонятно и со странным удовольствием. Потом объяснила, что жить они будут в комнате бывшей актрисы Найденовой («Мы не очень близкие подруги, но она славная женщина»).

– Надежда Вячеславовна уехала, а ключ оставила нам…

Ключ вручила им вежливая пожилая соседка Надежды Вячеславовны (тоже похожая на отставную актрису).

Комната оказалась небольшая, в ней пахло нафталином и кофе. На стенах поблескивало стеклами множество фотографий в рамках – в основном бородатые мужчины в сюртуках и дамы в платьях дореволюционного фасона. Висели тяжелые старинные часы с гирями, но они, к сожалению, стояли, хотя гири были подтянуты. То ли испортились, то ли специально были остановлены на время отсутствия хозяйки. Вместо них на необъятном резном комоде бодро тикал будильник с никелированной шляпкой. Два узких окна смотрели с третьего этажа на улицу. В них уже с полной силой светило умытое ленинградское солнце.

Про комод тетя Нора с уважением сказала:

– Два кубометра дров. Как это сооружение уцелело в блокаду… – И поведала Симке, что хозяйка комнаты прожила в Ленинграде все беспощадное блокадное время. Работала сперва в театре, потом на радио… – Хорошо знакома с Ольгой Берггольц… Ты не слышал о такой поэтессе?

Симка виновато сказал, что не слышал.

– Она автор прекрасных стихов и человек очень трудной судьбы… Вообще старые ленинградцы – особенные люди. Я хотя и москвичка, а ленинградцев и Ленинград люблю больше, чем столицу. Столько связано с этим городом. Еще до войны… Мы будем бродить по нему не спеша, я тебе многое покажу и расскажу… А если что-то покажется неинтересным, ты немного потерпишь… исходя из уважения к странностям пожилой дамы… – она слегка покашляла, трогая тонкими пальцами горло.

Симка торопливо заверил, что ему все будет интересно.

– А когда пойдем?

Они пошли на первую прогулку после чая и бутербродов, которыми их угостила соседка (Симка сидел прямо и кусочки сахара брал щипчиками. «Какой чудный у вас племянник», – сказала соседка Раиса Валерьевна).

Через арку вышли со двора на уличный асфальт. Поблескивали лужицы. В них отражались довольно обыкновенные дома. Они показались Симке даже слегка заплесневелыми. Но он глянул вперед и… замер, шагнув с размаха в лужу и промочив сандалии и гольфы.

Улица была короткая и широкая. Она кончалась в сотне шагов у низкой узорчатой решетки. Над решеткой поднимались в небо мачты. Целый лес! Не нынешние низкие мачты лесовозов, самоходных барж и буксиров, а настоящие . Парусные! Жюльверновские! С реями и с густым переплетением канатов и тросов.

Неведомая сила приподняла Симку над тротуаром и понесла вперед (подошвы едва успевали касаться асфальта и поверхности луж). Он перелетел мостовую, что отделяла улицу от берега, и лишь решетка остановила его восторженный полет. Симка уперся в ее верхний край грудью.

У набережной, прижимаясь бортами друг к другу, стояли четыре парусника. Их двенадцать мачт образовывали чащу стеньг, брам-стеньг, реев, штагов, вант, брасов – того, что в переводе на язык плаваний и приключений называется такелажем и рангоутом.

Симка даже и не знал, что на свете есть еще такие корабли! Не на гербе города Турени, не в книжках о Робинзоне Крузо и водителях фрегатов, а по правде! Сейчас, наяву!

Он метался глазами вверх-вниз, от белых корпусов до плоских клотиков на желтых лакированных стеньгах. Вбирал в себя музыку ветров и волн, которую неслышно издавала закрывшая полнеба корабельная оснастка. Потом наткнулся глазами на черные буквы. На плоских кормовых срезах были написаны имена судов. У самого берега стоял «Сириус», за ним «Вега», «Кропоткин» и «Шокальский»…

Нора Аркадьевна остудила незамутненный Симкин восторг. Она догнала Симку и вцепилась в его плечо.

– Ты с ума сошел! Ты чуть не попал под машину!

– Какую машину?

– Здесь, на дороге! Под «Победу»! У которой проскочил под самым носом!

– Я не видел…

– Вот это и ужасно, – скорбно сообщила Нора Аркадьевна. – Ты потерял голову. А это часто кончается катастрофой…

– Я больше не буду, – сказал Симка слегка дурашливо, он надеялся обратить дело в шутку. Корабельная музыка продолжала звучать в нем, и это было самым главным.

– Надеюсь, что не будешь, – очень сухо отозвалась Нора Аркадьевна, но не выдержала официального тона, в горле ее что-то дрогнуло. – Ты представляешь, что сейчас могло быть? Не только с тобой, но и со мной… и с мамой. Что я сказала бы ей?..

Симка наконец очнулся. Даже на миг представил себя распластанным на асфальте. Передернул плечами. Сказал уже без всякого ёрничества, полушепотом:

– Ну, я правда не буду…

– Надеюсь, – повторила тетя Нора прежним строгим тоном. – А позволено мне узнать, что тебя сорвало с места?

– Да корабли же! Смотрите какие! Как в «Острове сокровищ»! Парусники!.. Тетя Нора, вы не знаете, как они называются?

– Ты разучился читать от восторга? На них написано…

– Я не про имена. Какого они типа? Ну, бывают же фрегаты, бриги, шхуны, бригантины…

– М-м… понятия не имею. Я человек весьма далекий от морских профессий. Тебе следует обратиться к специалистам…

Симка повертел головой. Специалистов не было видно. На «Сириусе» ходил вдоль борта плечистый парень в морской куртке, с синей повязкой на рукаве; на «Веге», на полукруглой площадке передней мачты, были заняты какой-то работой два человека в тельняшках. Но не станешь же окликать и спрашивать…

Тетя Нора сказала:

– Здесь немало интересного кроме кораблей. Оглянись и увидишь старинное морское училище…

Симка оглянулся. Вдоль набережной тянулось массивное трехэтажное здание с куполом над главным входом. Было в нем что-то такое… от морских крепостей, которые Симка раньше видел на картинках. Даже не в очертаниях, а в ощущении…

– Раньше здесь был морской кадетский корпус, – сообщила Нора Аркадьевна. – Его окончили многие знаменитые мореплаватели и адмиралы… Кстати, воспитывали мальчишек там в большой строгости, никаких шалостей и легкомысленных поступков не прощали. В лучшем случае – в карцер, на хлеб и воду…

О случаях не «лучших», а более серьезных, она, видимо, постеснялась сказать. Симка и так знал, читал про такое.

– Это тех, кто проскакивал дорогу перед машинами? – уточнил он с грустной догадливостью.

– В том числе… Хотя машин тогда еще не было, кареты и экипажи…

– Тетя Нора, ну простите вы меня, пожалуйста, – выговорил Симка. Вообще-то он всегда отчаянно стыдился просить прощения, но сейчас чувствовал: ничего другого не остается.

И тетя Нора, видимо, простила его окончательно. Прошлась ладонью по его волосам.

– Ладно. Только имей в виду: при каждом переходе улицы я теперь буду держать тебя за руку. Такая вот мера…

– Мера, «адекватная обстоятельствам», – покаянно произнес Симка.

– Вот именно, – тетя Нора посмеялась, трогая у подбородка горло. – Ну, пойдем. Здесь недалеко памятник капитану Крузенштерну. Слышал о таком мореплавателе?

– А… да, я читал. В книжке «Водители фрегатов».

Капитан Крузенштерн – прямой, тонкий, в изящном мундире и с кортиком – стоял на постаменте спиной к Неве. Снисходительно смотрел на кадетский корпус, который окончил давным-давно и которым сам руководил потом немало лет. Никакие «адекватные меры» ему теперь не грозили. Хотя…

Тетя Нора сказала, что есть обычай: каждый год выпускники училища, отмечая свое производство в офицеры, шьют большущую тельняшку и ночью обряжают в нее бронзового Ивана Федоровича. Наверно, чтобы помнил о кадетском товариществе. Начальство вроде бы старается этого не допустить, но, очевидно, старается не очень, поскольку тельняшка в назначенное утро появляется обязательно, каждый год…

– А ты, судя по всему, тоже собираешься в моряки?

– Я… не знаю…

Симка правда не знал. Нынешняя, мальчишечья, жизнь его пока вполне устраивала, хотя и была она не столь благополучная, как в песнях о счастливом детстве (их каждый день передавали по радио). А все, что связано с морем и кораблями, было для Симки просто частью той жизни, о которой он любил читать в книжках с потертой позолотой на коленкоровых переплетах и надписью «Библиотека приключений».

И таким вот ветром приключений повеяло на него сейчас – от столпившихся здесь парусников, от старинных стен училища, от бронзового кругосветного мореплавателя, от гранита и решетки набережной. Называлась набережная именем лейтенанта Шмидта, тоже знаменитого моряка, революционера…

Симка потянул тетю Нору дальше. Невдалеке от памятника были пришвартованы к набережной рыбачьи суда. С буквами МРС и номерами на борту. Симка догадался, что эти буквы означают «малый рыболовный сейнер». Потому что слышал не раз удалую песенку про «эмэрэс», которого «швыряет волна и туда и сюда, но это, братишки, совсем не беда». Конечно, это были не парусники, а современные «моторные посудины», но и в них виделась океанская романтика. «Рыболовы, пахари морей». Недаром над палубами были натянуты между низкими мачтами сети. Наверно, для просушки. Симке показалось даже, что от сетей пахнет селедкой, а в ячейках поблескивает чешуя.

Сейнеров было много, они стояли у гранитных причалов растянутой вереницей. А среди них попадались и другие суда: портовые катера, буксиры…

Это столпотворение рабочих судов – не туристских теплоходов, не белых пассажирских катеров, а кораблей-тружеников – рядом с парадным гранитом, каменными львами и дворцами, говорило, что Ленинград – настоящий морской город. И уже поэтому сразу он стал милым Симкиному сердцу.

Шли долго, пока набережная не уперлась в бетонный забор, за которым, судя по всему, был какой-то корабельный завод. А впереди – у другого берега – Симка различил высокие корпуса, надстройки, трубы и мачты уже совсем больших морских судов. Жаль, что нельзя было оказаться поближе.

Среди этого похожего на плавучий город столпотворения Симка увидел белую многоэтажную надстройку, которая была гораздо больше остальных. Она подымалась над высоким черным корпусом. И Симку осенило:

– Тетя Нора, смотрите! Это атомный ледокол «Ленин»! Я читал в «Пионерской правде», что его достраивают в Ленинграде! И фотография была! Такая в точности!

– Гм… не исключено… Ну, вот видишь, сколько у тебя открытий за одно утро… Куда бы нам отправиться дальше?

– Давайте обратно! Еще посмотрим на парусники!

И они пошли по набережной Лейтенанта Шмидта обратно. Тетя Нора показывала на Исаакиевский собор на другом берегу, на разные знаменитые дворцы, и Симка кивал, но взгляд его тут же снова обращался к выраставшим в небе мачтам.

А недалеко от парусников Симка увидел человека, который наверняка всё знал про корабли.

Это был моряк в расклешенных брюках, в белой форменке с синим воротником, в фуражке с крохотным козырьком и с золотыми якорями на погончиках. Наверняка старшекурсник здешнего училища!

Симка подошел к нему почти строевым шагом.

– Простите, пожалуйста! Можно вас спросить?

Курсант глянул благосклонно.

– Чего тебе, юнга?

– Вы ведь, конечно, знаете, как называется конструкция этих судов? Какого они типа?

Моряк прошелся рыжеватыми глазами по тонкошеему мальчонке, который во весь рост отразился в непросохшей на плитах лужице (и Симка опять ощутил себя смешным «пиджачком на тросточках»). Потом так же прошелся взглядом по мачтам. Пальцем шевельнул фуражку.

– Какой тип, говоришь… Морские парусники, вот и весь тип.

– Да, но… бывают же разные. Фрегаты, бригантины…

– Бригантины, браток, бывают только в песнях. Вроде той, где «надоело говорить и спорить…» А это… Вообще про такие вещи надо в Морском музее спрашивать. Паруса – дело историческое, для современного военно-морского флота бесполезное. А я специалист по минному делу, так что извини… – Он снисходительно подбросил пальцы к козырьку-малютке, обошел Симку и тетю Нору и двинулся вдоль решетки. Стройный такой, уверенный.

– Да… боюсь, что этот юноша не из числа лучших выпускников, – вполголоса заметила Нора Аркадьевна.

Симке не хотелось портить впечатления ни от чего морского. Даже от этого курсанта.

– Ну, раз он не такой специалист, а по минному…

– Ты прав. Одно дело строить корабли, другое взрывать. Разные специальности… Ты не устал?

Он? Устал? Это в самом-то начале дня? Симка подпрыгнул, неосторожно подняв сандалиями брызги.

– Тетя Нора, куда мы сейчас?!

Они ходили везде. По всем знаменитым улицам, площадям и паркам. Город неторопливо разворачивался перед Симкой и дарил ему наяву то, что раньше он видел только на картинках и в кино: шпиль Адмиралтейства, Зимний дворец, Александрийский столп, Медного всадника, гранитных сфинксов и львов, собор и бастионы Петропавловской крепости. И стальную мощь «Авроры». И сказочную улицу Росси. И пушкинскую тень Летнего сада…

Тетя Нора была так же неутомима, как Симка. Иногда только говорила «давай посидим», и они присаживались на скамейку в каком-нибудь сквере или на бульваре. Тетя Нора покашливала и с минуту со странным выражением смотрела перед собой, но очень скоро поднималась:

– Ну как? Ноги еще держат?

– Аг… да, конечно, держат!

Иногда тетя Нора приводила Симку в места, с его точки зрения неинтересные. Но он был терпелив, понимал, что это как-то связано с прошлой жизнью Норы Аркадьевны. Или с чем-то для нее важным.

Так, однажды они оказались на ничем не примечательной улице, с неуютными кирпичными домами, недалеко дымила какая-то фабрика, пахло застоялой речной водой. Место называлось странно – Пряжка. Услышав это, Симка хихикнул про себя и потрогал пряжку школьного ремня, продетого в костюмные брючки. Но тетя Нора была серьезна. Постояла, глядя на окна верхнего этажа, положила на Симкино плечо ладонь.

– Ну вот, потом ты сможешь рассказывать, что был у дома, в котором жил замечательный поэт, гордость нашего века.

– Пастернак? – догадливо сказал Симка.

– Нет, что ты! Александр Блок… Когда-нибудь ты прочитаешь его стихи и поймешь, какое это чудо…

Симка хотел сказать, что мама говорила ему про Блока и даже читала какие-то строчки. Но он эти строчки не запомнил, значит, нечего хвастаться…

– Это был гений и провидец, – продолжала тетя Нора. – Только с одним я не согласна. С тем, что его поэму «Двенадцать» считают революционной. По-моему, наоборот – антиреволюционная. Предвидение гибели России, которую он чувствовал своей пророческой душой… Впрочем, я опять говорю непонятно, извини…

Симка охотно извинил. Случалось, что и раньше тетя Нора говорила о чем-то своем, не очень ясном, когда оказывалась в памятном для себя месте. Симка слушал терпеливо и без досады. Он относился к маленьким странностям тети Норы с пониманием. К таким вот неожиданным речам, к тому, что иногда она (нечасто, правда) говорила ему не «Сима», а «Шурик», к покашливанию и даже к тому, что по вечерам она украдкой достает из чемодана стеклянную фляжку с наклейкой и делает глоток. Догадавшись, что Симка заметил это, она виновато сказала: «Средство, чтобы смягчить горло. Видишь, кашляю порой…» Симка деликатно кивнул, сделал вид, что не знает, какая именно наклейка у «средства»…

Они с тетей Норой ни разу не поссорились, не поспорили даже, если не считать случая с Симкиной пробежкой перед машиной. Но тут-то уж он один был полностью виноват!

Кстати, за руку через дорогу тетя Нора водила его всего полдня. Потом все пошло по-прежнему. Хотя Симка стал, конечно, осмотрительнее…

У них сложилась привычка: где бы ни ходили днем, как бы ни устали – вечером обязательно совершали прогулку по набережной с кораблями. Бывало, что и не вечером даже, а близко к полуночи.

Весна в том году здесь была поздняя, и сейчас в ленинградских скверах еще доцветала сирень. Запах ее смешивался с запахом кораблей – от канатов и сетей, от нагретых дневным солнцем палуб, от машинного масла. Для Симки это был воздух приморской жизни и дальних стран.

Навстречу попадались компании ребят и девушек – студенты и выпускники школ. С гитарами или пластмассовыми чемоданчиками, где под прозрачными крышками вертелись магнитофонные катушки. А один раз попались две девушки и парень с крошечным жестяным патефончиком. Парень бережно нес патефончик на вытянутых ладонях. Вертелась пластинка, разносила с жестяным «акцентом» голос знаменитой Клавдии Шульженко:

Пусть сеньорита богата —
Венчаться в церковь пойдет он не с ней.
Там только деньги, а здесь только песни —
Ну что же, посмотрим что сильней!

Это была старая песенка о неунывающей испанской девушке и капитане бригантины Родриго. Давным-давно знакомая Симке. Такую пластинку летними вечерами часто крутил у себя на подоконнике сосед дядя Миша. Только не на патефончике, а на проигрывателе «Рекорд».

Сейчас показалось, что это голос из далекого дома, и у Симки слегка защипало в глазах. Но печаль была не страшная, сладкая даже. Потому что для тревоги не было никаких причин: мама регулярно присылала телеграммы до востребования, что дома все в порядке… И с того момента песенка про испанскую девчонку стала для Симки связанной не только с домом, но и с ленинградскими вечерами. А точнее – с белыми ночами.

Было самое-самое время белых ночей.

Темнота не приходила. Вместо нее в небе растворялся загадочный свет. При нем город – и без того удивительный – превращался в неведомый инопланетный мир.

В этом мире не было ни угроз, ни тревоги. Ни малейшей опаски. Наоборот! Размах реки, площадей и улиц делался еще более широким, но в то же время удивительно добрым и уютным. Казалось, что можно прилечь на любом гранитном уступе, на любой скамейке, и тебя мягко возьмет в ладони ласковая дремота, в которой будет множество пушистых сказок.

Мир белой ночи обещал чудеса.

Правда, никаких волшебных событий не случалось, но уже сама прогулка по преобразившемуся городу казалась волшебством.

Шлем Исаакия (где таинственный маятник Фуко) начинал мягко сиять изнутри смесью серебряного и золотистого света. В небе не было ни единой звезды, не было и облаков. Лишь изредка над Исаакием появлялись чуть заметные волокна, похожие на полоски бледного, светло-зеленого тумана.

Иногда можно было заметить робкую половинчатую луну. Она проступала в небе очень боязливо. Словно нерешительный художник стал намечать ее слабыми желтоватыми мазками, но тут же отказался от своей задачи. Луна смотрела виновато, будто хотела сказать: «Я понимаю, что не нужна здесь, но как быть, если меня заставили появиться астрономические законы?»

Бывало, что луна пыталась спрятаться в такелажной паутине парусников. Тогда парусники казались таинственными, словно только что пришли из призрачных стран.

На парусниках, на сейнерах и на проходящих посреди Невы катерах мерцали редкие ненужные огоньки.

И сам воздух мерцал…

Позже Симка прочитал у одного замечательного писателя, что в воздухе северных белых ночей порой появляется слюдяной блеск. И обрадовался верности таких слов. Потому что тем ленинградским летом, еще не зная этой книжки, он сам сделал такое открытие. Казалось, что в воздухе рассыпаны мириады микроскопических слюдяных чешуек, которые отражают бледное сияние ночи.

…За год до этого Симка разобрал сломанный электрический утюг. Его выбросила в мусорную кучу жена дяди Миши (который, «лентяй окаянный, не может починить эту рухлядь, только и знает сидеть с журналами да коту брюхо чесать»). Симка утюг подобрал и развинтил, чтобы понять, как он устроен внутри.

Самым интересным оказались пластины слюды (называются «изоляция»). Они были вырезаны по форме утюга. Гибкие, с перламутровым блеском, с розоватой и голубоватой прозрачностью. Симка смотрел сквозь них на солнце, оно превращалось в небывалую звезду с тысячей радужных лучей. Почти сразу Симка сделал открытие: слюда расслаивается на тонкие листики, затем еще, еще. Бесконечно. Самые тончайшие невесомые пластинки были совершенно прозрачны и шевелились от слабого дыхания, даже от взгляда. И ломались от любого касания. Превращались во взлетающие чешуйки.

Симка растер в ладонях несколько слюдяных пластинок и дунул на невесомую грудку искрящейся пыли. И воздух перед Симкой замерцал, будто в самом воздухе этом рождался тонкий солнечный свет.

Симка растер новую порцию слюды и дунул снова. И снова, снова… Солнечное мерцание повисло над пыльным двором, над Симкой, и он, Симка, был творцом этого чуда. Симка радостно вздохнул и вытер о коленки слюдяную пыль, прилипшую к вспотевшим ладоням. И после оказалось, что коленки его тоже мерцают слюдяным блеском, словно два шарика из серовато-коричневого гранита (ведь в граните немало вкраплений слюды). Симка с тайной гордостью поглядывал на этот блеск целую неделю – пока очередной раз не побывал с дядей Мишей в городской бане…

В воздухе белой ночи тоже было слюдяное мерцание, только более мягкое, чем при солнце. Более таинственное и «нездешнее». Возможно, так поблескивает воздух в стране за волшебной дверью.

Это волшебство и стало однажды причиной Симкиного ночного приключения.

В тот день они гуляли особенно много. Без всяких там музеев и знаменитых мест. Просто по городу. Выбирали улицы наугад, пересекали мостики над узкими каналами с травянистыми берегами, отдыхали в скверах на скамейках у статуй и фонтанчиков, заходили в кафе с мороженым, разглядывали фасады обшарпанных, но красивых домов в тихих переулках. Тетя Нора была веселая. Много рассказывала о довоенном Ленинграде, куда они не раз приезжали с братом…

Под вечер Симка умотался так, что ноги отваливались. И тетя Нора сказала:

– У меня такое предложение. Вернее, просьба… Мне надо побывать у одной знакомой. Я узнала, что к ней приехала моя дальняя родственница из Воронежа, троюродная сестра. Будет чисто дамский разговор, для мальчика совсем не интересный. Может быть, ты отдохнешь дома один, почитаешь? Раиса Валерьевна покормит тебя ужином, я договорюсь…

Нельзя сказать, что предложение обрадовало Симку. Но, с другой стороны, не капризничать же! Тетя Нора и так вон сколько с ним возится, имеет она право отдохнуть с подругами… Оставаться один Симка не опасался, Раиса Валерьевна рядом, в соседней комнате. А чтобы вечер не был скучным, есть книжка с заманчивым названием «Архипелаг исчезающих островов». Сегодня купили на книжном лотке у Летнего сада…

И все же Симка сказал:

– Ладно… только…

– Что? – сразу встревожилась Нора Аркадьевна.

– Только можно я без вас схожу на набережную? Где парусники. Посмотрю немного и вернусь…

Как ни гудели ноги, а вечер без кораблей был бы каким-то неполным. Ненастоящим.

– Н-ну… если ты обещаешь, что это недолго и больше никуда…

Симка тут же легкомысленно пообещал.

В первые дни представить такое было невозможно – чтобы тетя Нора куда-то отпустила его одного. Но время шло, Симка привыкал к городу. Он уже не раз бегал за хлебом и молоком в ближние магазины, изучил окрестные улицы, уверял, что не заблудится в центре и в случае чего самостоятельно доберется до дома.

А набережная-то совсем рядом, в двух кварталах!

– Я полагаюсь на твою сознательность, – увесисто проговорила тетя Нора. – К десяти часам ты должен быть дома. А я вернусь не позже одиннадцати…

Оба они были уверены, что так и получится.

Парусно-моторная шхуна «Лисянский»

Тетя Нора ушла около восьми часов. Симка сперва читал, устроившись на диване, потом решил, что пора и ему. Будильник показывал половину десятого. На его никелированной шапочке горел вечерний солнечный блик. Симка решил: десять минут (а то и быстрее!) до набережной, столько же обратно, и десять минут там – чтобы очередной раз полюбоваться на парусники. В двадцать два ноль-ноль он, как и обещал, будет дома.

Так все сперва и шло. Симка постоял, навалившись на решетку и ласково поглаживая глазами путаницу снастей. Потом решил, что прошло всего три-четыре минуты, есть время пройтись еще вдоль вереницы сейнеров и оказаться поближе к концу набережной. Оттуда он полюбуется атомным ледоколом и вприпрыжку припустит домой. В конце концов, если и задержится на несколько минут, что страшного? Тетя Нора вернется все равно лишь к одиннадцати.

Симке показалось, что набережную Лейтенанта Шмидта он прошел всего за минуту. Правда, при этом он постоял у памятника Крузенштерну, поразглядывал каждый сейнер, но такое занятие отнимало всего несколько секунд. Странно только, что солнце успело уйти за дома и свет обычного вечера стал незаметно перетекать в свет белой ночи. Но эта странность лишь на секунду зацепилась в Симкиной голове. Все вокруг было таким ласковым и завораживающим, что не оставляло места для тревоги.

Симка понимал, что если пойдет по набережной обратно, то может изрядно задержаться у парусников. И, чтобы избавить себя от соблазна, выбрал другой путь. Он уже неплохо разбирался в здешних улицах. Решил, что, повернувшись спиной к реке, прошагает пару кварталов и окажется на Большом проспекте Васильевского острова, который тянулся параллельно набережной Лейтенанта Шмидта. По нему и вернется к Линии, на которой стоит его дом.

Так и сделал, вышел на проспект. Посмотрел направо, а потом… налево. Он помнил, что проспект выходит своим дальним концом прямо к Финскому заливу. Симка плавал по заливу на пассажирском катере в Петродворец, но в городе на его берегу (а это ведь морской берег!) не бывал.

Интересно, как выглядит морская гладь в свете белой ночи?

Проспект был прямой и широкий, с аллеей высоких деревьев посередине. Симке показалось, что если он пройдет всего полквартала, то в конце аллеи увидит гладь залива и морской горизонт. Да что там «показалось»! Он был в этом уверен!

Часов у Симки, конечно, не было. Тикали в нем только «внутренние часы», которые его обычно не подводили. И теперь они услужливо подсказали, что несколько минут у Симки еще есть. А затем…

Затем Симка забыл про время.

После он и сам не понимал, как в здравом уме и твердой памяти можно так отключиться от нормального ощущения окружающей жизни. Он забыл обо всем, кроме того, что впереди должна открыться морская гладь. Это ожидание было как гипноз. Наверно, такой завороженности помогал свет белой ночи, которая уже полностью завладела городом. Деревья временами расступались, и над Симкой нависало перламутрово-серебристое небо, воздух под которым – от зенита до земли – мягко искрился слюдяным блеском. Этого было достаточно, чтобы не помнить ни о чем, кроме дороги к морю. Словно в Симке включился маятник Фуко, знающий лишь одно направление…

На проспекте было малолюдно. Один раз встретился нахимовец – ростом чуть повыше Симки. Симка мельком позавидовал его белой форменке, бескозырке и отутюженным клешам. Но нахимовец шел рядом с женщиной (видимо, с мамой), и самостоятельный путешественник Симка глянул на него снисходительно. Впрочем, тут же забыл. И снова шагал, шагал…

Да, видимо, колдовством белой ночи только и можно объяснить, что Симка не испытывал никаких опасений. Он даже не спешил. Казалось вполне правильным, что он столько времени идет по бесконечной аллее, где за деревьями лишь едва различимы высокие дома. Так бывает во сне…

Наконец деревья расступились, теперь вокруг была обычная широкая улица, а впереди… там стоял непонятный желтоватый свет. Он заполнял высокое пространство. Оно не сразу приняло ясные формы. Потом качнулось, перестроилось, и Симка увидел водную гладь, отразившую бледно-золотистую зарю. Эта же слабая золотистость растворялась теперь и среди слюдяного воздушного блеска.

Симка вспомнил слышанные где-то слова: «Янтарная Балтика». Он знал, что в водах и песках Балтийского моря много янтаря, и теперь подумал, что, может быть, именно от него в воздухе эта теплая желтоватость.

Симка вышел на плоский прибрежный песок, далеко протянувшийся по берегу. Сразу увидел косой столб, на котором легко читалось фанерное объявление: «Купаться запрещено. За нарушение штраф». Вокруг столба виднелось немало пляжного мусора и следов, которые говорили, что на объявление всем начихать. Но сейчас на берегу было пусто…

Симка не собирался купаться. Он был в сандалиях на босу ногу, стряхнул их и вошел в воду по щиколотку. Вода оказалась теплая и… даже какая-то пушистая, если можно так сказать про воду. Словно приласкала мальчишку. Симка встал лицом к горизонту. Вдали мерцали несколько бледных огоньков. Чернел еле различимый силуэт большого судна.

Симка, пятясь, вышел на песок и отцепил значок. Уже несколько дней Симка гулял без пиджачка, но значок из чешского стекла всегда был при нем, прицепленный к ковбойке. И теперь Симка глянул сквозь волнистое стеклышко на залив. Конечно же, водный простор и небо сразу превратились в сказочно изогнутое желтое пространство, словно Симка смотрел сквозь тонкую пластинку янтаря. Такая пластинка была у мамы на заколке для волос.

Симка вспомнил про маму без печали и тревоги, с одной только ласковостью. Мама невидимо оказалась рядом – словно была частью этого балтийского мира.

«Моя янтарная Балтика…» – благодарно подумал Симка.

И вдруг за спиной прозвучало:

– Послушай… можно тебя попросить?

Он не вздрогнул, не встревожился. Голос (или даже голосок, совершенно детский) тоже был словно частью окружающий тишины и света. И Симка оглянулся, ожидая, что его ждет еще одно хорошее открытие.

Он увидел мальчика. Примерно его же, Симкиного, роста.

Длинные, косо отброшенные набок волосы мальчика были светлыми и, казалось, излучали тот же янтарный свет, что и небо с водой. И была в глазах та же теплая ясность. Мальчишкино лицо показалось Симке таким хорошим, что сразу стало ясно – здесь не сможет случиться никакой стычки, никакого даже крохотного спора. Симка различил на переносице и щеках мальчика несколько бледных веснушек – они тоже отсвечивали янтарем.

Откуда он взялся? Только что вокруг никого не было. Мальчик словно выступил из этого пропитанного балтийским освещением воздуха. Волшебство… Впрочем, одет он был не волшебно. В полосатую майку и вельветовые штаны – такие же, как старые Симкины, с застежками под коленками. Хотя один манжет был застегнут выше колена, а нога сверху до щиколотки обмотана бинтом. Пряжки сандалий (тоже похожих на Симкины) отбрасывали желтые искорки…

– А как помочь-то? – спохватился Симка. Он почувствовал, что готов для этого мальчика на самый героический поступок.

– Видишь, она уплыла. Я забыл повернуть перо руля, чтобы путь получился по дуге, и она ушла прямо. Хорошо, что наткнулась на балку и мотор остановился…

Симка глянул, куда показывал мальчик. Метрах в двадцати торчала из воды наклонная балка, а у нее был различим белый игрушечный кораблик.

– Там неглубоко. Я бы добрался в два счета, но нельзя разбинтовывать ногу. Я ее днем так ободрал, что там… ну, сплошная хирургия… – Он виновато улыбнулся, и янтарно посветились ровные зубы.

– Я конечно! Сейчас… – Симка сунул в карман значок и снова шагнул в воду.

– Там неглубоко, – опять сказал мальчик вслед Симке.

Оказалось и правда неглубоко. Когда Симка добрался сквозь тугую теплую воду до кораблика, она замочила ему краешки штанов, но это такая ерунда… Симка взял кораблик. Тот был длиною сантиметров двадцать. Корпус из пенопласта. К мачтам и реям были подвязаны свернутые, такие же белеющие, как бинт на мальчишкиной ноге, паруса. Симка покачал кораблик, будто спасенного от злых собак котенка.

Он вышел на песок и протянул модель мальчику.

– Вот…

– Спасибо. Было бы ужасно жаль, если бы она уплыла. Там очень сильный моторчик, не такой, как для моделей, а от электробритвы «Рассвет». А батарейки хватило бы надолго. Может, до самой Финляндии… – Он улыбнулся: шутка, мол. Взял кораблик и покачал его в точности как Симка.

Потом благодарно глянул Симке в лицо.

Симка застеснялся и спросил:

– А что это за тип корабля? Или он… просто так?

Мальчик не удивился вопросу.

– Это марсельная парусно-моторная шхуна.

Симка постеснялся еще секунду-две и сказал:

– Ты, наверно, разбираешься в кораблях… Да?

Мальчик отозвался просто:

– Да. Разбираюсь немного.

– Тогда скажи… У набережной Лейтенанта Шмидта стоят четыре парусника. Я спросил одного моряка, какого они типа, да он ничего толком не объяснил. «Я, – говорит, – специалист по минам…» А ты, наверно, знаешь?

– Конечно, знаю! Это баркентины. Учебно-парусные суда для курсантов. Сокращенно УПС. На «Кропоткине» одно время служил наш сосед, вторым помощником. Я там бывал два раза…

«Повезло тебе», – чуть не вздохнул Симка. Но нельзя было портить разговор даже намеком на зависть. И Симка сказал:

– Бар-кен-тина… это похоже на бригантину.

– Да. Только у баркентин три мачты или даже бывает больше, а у бригантин две. Как у этой шхуны. Она похожа на бригантину, только у нее на фок-мачте вместо прямого нижнего паруса трисель…

Симка кивнул, хотя и не понял.

Не хотелось расходиться, и Симка спросил:

– А название у этой шхуны есть?

– Есть, конечно! Только я еще не написал… Название – «Лисянский». Это был мореплаватель. Он вместе с Крузенштерном обошел вокруг света… Ты слышал о них?

– Да! У меня есть книжка «Водители фрегатов»… А у памятника Крузенштерну я был совсем недавно…

– Вот в том-то и дело! – воскликнул мальчик, словно приглашая Симку в союзники. – Крузенштерну и памятник, и слава. И большущий парусник его имени есть, четырехмачтовый барк. А Лисянскому – ничего. А он ведь не меньше сделал, чем Крузенштерн, даже еще сильнее рисковал, потому что пришлось воевать с индейцами!.. Разве справедливо, что ему ни корабля, ни памятника?

– Само собой, несправедливо! – со всей искренностью отозвался Симка. Потому что и правда было несправедливо. И потому, что хотелось во всем быть согласным с мальчиком, у которого (Симка это чуял) была ясная и добрая душа.

– Мне про то кругосветное плавание сосед рассказывал, – доверчиво поведал мальчик. – И эту шхуну помог построить. Начертил… А недавно он уехал в Мурманск. И пришлось мне испытывать одному. Так поздно, чтобы не увидел брат, когда я вернусь с ней… Брату завтра будет четыре года, это ему в подарок. Теперь-то он уже спит, а я удрал из дома среди ночи…

«У меня тоже есть брат. Правда, ему еще только семь месяцев…» – хотел сказать Симка. Но это желание опередила другая мысль – наконец-то тревожная: «А что, и в самом деле уже ночь?»

– Ох, а сколько же сейчас времени?

Мальчик из вельветового кармана выволок тяжелые часы на цепочке. Улыбнулся:

– Это соседа, дяди Славы, он оставил на память… – И отколупнул крышку. – Ого! Десять минут первого! Если хватятся, бабушка меня съест…

– Мамочка… – тихо ужаснулся и Симка. Ведь что будет с тетей Норой, когда она хватится его !

– Ты тоже удрал? – понял мальчик.

– Тоже… и не заметил, что надолго…

– А где ты живешь?

Симка сказал.

– Ого… – тихонько выдохнул мальчик. – Сколько тебе топать. И автобусы уже не ходят…

Они бок о бок торопливо зашагали к улице. И… вот странно: тревога не пропала, но делалась как-то сама по себе, отдельно от Симки. А главным его чувством была радостная теплота, что рядом этот удивительный, словно светящийся мальчик. И печаль, что скоро, вот-вот, наступит расставание.

Мальчик вдруг сказал на ходу:

– Я догадался. Ты, наверно, не из нашего города, а приезжий…

– Да. Я из Турени. Слышал?

– Конечно, слышал. Это за Уралом… Жаль…

– Почему? – спросил Симка, хотя догадывался «почему».

– Как встретишь хорошего человека, так он обязательно издалека…

Симка не стал говорить, что не такой уж он хороший, было некогда. Лишь спросил:

– Разве поблизости мало хороших людей? – Это получилось скомканно, ненатурально как-то.

Мальчик вздохнул в ответ:

– Вообще-то немало, только… – И не договорил, остановился. – Ну, мне вон туда, – и махнул рукой за деревья. – А тебе прямо. Да?

– Да, – с нарастающей горечью выговорил Симка.

– Тогда… прощай, да?

– Да… – опять сказал Симка. И вдруг догадался: полез в карман, протянул мальчику значок. – Вот… на память. Он чуть-чуть волшебный. Когда смотришь насквозь…

Мальчик не удивился, взял. Но сказал нерешительно:

– А у меня ничего нет, чтобы подарить. Шхуну я не могу. Если бы моя, а то ведь она для брата…

Симка нашел очень удачный ответ. Улыбнулся сквозь печаль:

– Ты ведь уже подарил…

– Что?

– Целых четыре корабля. Я теперь знаю, что они – баркентины. Значит, они немного мои…

– Прощай… – снова сказал мальчик. И нерешительно протянул ладонь. Они, двое мальчишек, еще не умели обмениваться «крепким мужским рукопожатием», просто подержали тонкие пальцы друг друга и расцепили руки. И пошли в разные стороны, не оглядываясь. Даже не спросили, как кого зовут. Потому что зачем? Это лишь укрепило бы возникшую между ними ниточку, а какой смысл, если она порвется через миг?

Шагов через двадцать Симка не выдержал, оглянулся. Мальчика уже не было видно, а простор залива все так же распахивал волшебный свет.

«Моя янтарная Балтика», – опять подумал Симка, стараясь укротить этими словами отчаянно растущую тревогу…

Через много лет Симка снова оказался в этом городе и решил побывать на памятном песчаном берегу. Но Большой проспект привел его не к пустынному пляжу, а к похожему на громадный ресторан морскому вокзалу. У причала возвышался, как белое многоэтажное здание, лайнер «Одесса».

И Серафим Стеклов понял, что сказки не возвращаются…

Впрочем, и тогда ему, мальчишке, на обратном пути от залива, было уже не до сказок. Проспект казался бесконечным. В конце концов Симке даже почудилось, что он выбрал не ту дорогу и не попадет домой по крайней мере до утра… Господи, что там с тетей Норой? Наверно, мечется по ближним улицам и звонит в милицию с автомата (потому что в квартире нет телефона).

Он то бежал, то шагал торопливо, сбивая дыхание и даже всхлипывая. И казалось, что это длится несколько часов…

Но город опять сделался добрым к туреньскому мальчишке Симке Стеклову, не захотел отбирать у него сказку.

Кто-то высокий шагнул из-за деревьев навстречу Симке. В белом кителе, в белой фуражке. Моряк? Ох, нет, милиционер. Потому что в галифе и сапогах.

– Остановитесь-ка, молодой человек…

Симка остановился, не зная, чего ждать. Опустил голову, вцепился в мокрые кромки коротеньких своих штанов.

– Что-то поздно вы гуляете… – полувопросительно заметил милиционер (как потом разглядел Симка – старший сержант).

Симка сказал со стеклянными слезинками в горле:

– Конечно, поздно! Я сам не заметил. Вышел из дома, побрел, побрел… Потому что светло же… И время незаметное…

– Вон как! Бывает… А где живешь-то?

Симка назвал адрес. И добавил, что живет там временно, потому что приехал издалека. И что тетя, с которой он приехал, наверняка сейчас сходит с ума…

– Ладно, пойдем, – кивнул милиционер.

– Только не в отделение! – взмолился Симка. – А то она совсем…

– Не будем терзать тетино сердце, – согласился дядя с широкой полоской на погонах. – Пошли, у меня тут рядом мотоцикл…

В тряской коляске он стремительно доставил Симку к арке знакомого дома. Постукивая подковками по булыжникам мощеного двора, проводил до дверей.

– Ну, ступай, путешественник. Присутствовать при встрече с тетей не буду. Возможно, она примет воспитательные меры…

«Пусть примет, – отчаянно думал Симка, задыхаясь на крутых ступенях. – Самые «адекватные». Лишь бы не сказала, что я ей теперь совсем… никто… Лишь бы простила…»

Он отчаянно позвонил. Тут же открыла Раиса Валерьевна. Удивилась:

– Ты один? А где Нора Аркадьевна? Разве вы были не вместе?

– Мы… нет… Она еще не приходила?!

– Представь себе… Перед уходом она просила накормить тебя ужином, но потом вы ушли оба, и я решила, что она взяла тебя с собой… Странно…

Это было очень странно. И непонятно: хорошо или плохо? Скорее – плохо. Потому что куда она подевалась? Не могла же просто так оставить Симку одного на полночи, если обещала прийти в одиннадцать…

Симка тоскливо взял из-под половичка ключ от «их» комнаты. Вошел. Включил лампу. Сел на застеленный диван, упираясь острыми локтями в колени и подперев щеки. Что же теперь – сидеть так и маяться? И сколько минут? Часов?..

Уж лучше бы встретила и сказала, как когда-то брату: «А ну-ка, голубчик, вытащи из петель свой ремень…» Нынче-то характер у нее крепкий, не как в молодости, и она довела бы дело до конца. И пусть! Никогда с Симкой так не поступали, но теперь он и не вздумал бы сопротивляться. Потому что так ему и надо!.. А сейчас что делать? Надавать самому себе тумаков?

И он собрался от отчаянья врезать себе подзатыльник (забыв, что в этой-то ситуации опоздавший уже не он, Симка, а тетя Нора). И поднял руку… И услышал снаружи знакомые шаги и покашливанье.

Тогда все сместилось в Симкиной голове. Он стремительно скинул одежду, выключил лампу, юркнул под одеяло и притих.

Она войдет и спросит:

«Сима, ты спишь?»

А он скажет сквозь слезы (почти настоящие):

«Ага, спишь … Вы где-то ходите чуть не всю ночь, а я должен спокойно спать, да? Вот если бы я так застрял где-то…»

В этот момент он даже не сообразил, что Раиса Валерьевна обязательно проговорится о его собственном позднем возвращении. Лежал и с хмурой мстительностью ждал…

Мик

Нора Аркадьевна вошла. И, конечно, сразу:

– Сима, ты спишь?

Видимо, он дышал так, что она поняла: не спит. И заговорила виновато:

– Ты, наверно, волновался, я понимаю… Так неожиданно все получилось. Странно даже… Сидели, разговаривали. На балконе. И время текло как-то… как вода сквозь пальцы. Мы очень долго не виделись, столько надо было обсудить… А на улице-то светло… Потом я взглянула на часы, ахнула. Подруги кинулись меня провожать, и как назло – ни одного такси. А это далеко, на Петроградской стороне… Сима, ты, надеюсь, не очень на меня сердишься?

Во время этой речи в голове притихшего Симки происходил новый переворот. Безмолвный, стремительный и… отчаянный. Словно кто-то крепко встряхнул его мозги и теперь безжалостно расставлял там всё как по шахматным клеткам.

Боже мой, какая же он скотина! Она волновалась, торопилась и ни на секундочку не побоялась сказать, что виновата, а он… чуть не устроил дурацкий театр!

Теперь Симка понимал, какой подлый обман он замыслил. Этим обманом он, как жидкой грязью, заляпал бы все хорошее, что было в нынешние дни. Потом не смог бы вспоминать без едкого стыда ни город, ни парусники, ни… мальчика со шхуной «Лисянский».

Симка даже не сообразил, что он ведь еще не успел сказать никаких обманных слов и что можно полежать и отмолчаться.

Его словно твердой рукой вытащили из-под простыни за шиворот (хотя никакого «шиворота» не было, Симка улегся без майки). Он встал уронил руки и голову, перед Норой Аркадьевной. Не Симка даже, а сплошная виноватость – костлявая, взъерошенная, в перекошенных трусиках. И… тихонько заплакал. Прямо как детсадовский малыш.

– Тетя Нора, простите меня, пожалуйста…

Второй раз в жизни он просил прощения без всякого стыда (первый – на набережной, у баркентин). С одним только желанием, чтобы она и вправду простила его. Чтобы все осталось чистым, незапятнанным.

Тетя Нора испуганно ухватила его за плечи.

– Господи… Симочка, что случилось?

– Потому что я… – всхлипывал он. – Тоже недавно… пришел… Тоже… гулял, гулял. Не заметил времени… А вам хотел соврать… будто давно сплю…

Она с великим облегчением опустилась на диван. Поставила Симку перед собой.

– Вот оно что… А я-то перепугалась, думала, заболел… Значит, мы оба загуляли, потеряли голову. Знаешь, это виновата белая ночь. Не правда ли?

– Ага… то есть да, – всхлипнул Симка уже с облегчением. – А вы… не сердитесь?

– Милый ты мой, да за что же? Ведь мы же не стали обманывать друг друга…

Симка посопел и попытался вытереть мокрый нос о плечо. Тетя Нора кашлянула и сказала:

– Только давай больше не станем гулять по ночам в одиночку. Договорились?

– Ладно… – прошептал Симка.

Тетя Нора худыми прохладными пальцами взяла его за плечи, посадила рядом.

– А где же ты бродил-то столько времени?

– Я… дошел до залива…

– С ума сойти… – шепотом не то ужаснулась, не то восхитилась тетя Нора. – Ну… и как там?

– Там… такой свет… И еще я встретил мальчика…

Он стал рассказывать и слово за слово выложил все. И про бесконечный проспект, и про янтарный свет над водами, и про мальчика с корабликом. И даже про свою печаль, что расстались навсегда…

– Надо было обменяться адресами… – запоздало пожалела тетя Нора.

– Не подумал как-то… Да, может, ему это не надо…

– Мне кажется, ему это было надо . Как и тебе… Но что теперь поделаешь. Будешь вспоминать…

– Буду… – И вдруг вырвались слова, которых он тут же застеснялся: – Тетя Нора, он такой… весь как из света… – И чтобы унять навалившееся смущение, быстро добавил: – Я подарил ему свой значок. Тот, стеклянный…

– Вот как! И не жаль?

– Не-а… Он ведь сказал мне про баркентины.

– Я отдам тебе свой значок…

– Да что вы! Не надо…

– Отдам. Мне-то он зачем? А у тебя будет память. И об этом мальчике, и… вообще…

– Спасибо… – выдохнул Симка. И от того, что все закончилось так хорошо, опять чуть не всхлипнул.

– Ты, наверно, хочешь спать! – спохватилась тетя Нора.

– Совершенно не хочу… – Симка чувствовал, что не уснет до утра.

– Признаться, и я тоже… Кажется, сегодня ночь удивительных открытий… У подруги, с которой мы нынче встретились, оказывается, хранилась старая тетрадка с переписанной поэмой. Ее автор – замечательный поэт…

– Блок? Или Пастернак?

– Нет… Блок и Пастернак не запрещены, хотя Пастернаку сейчас и несладко. А этого поэта… велено было забыть полностью… Но это, мальчик мой, разговор между нами. Ладно?

– Да…

Симка сказал это с привычным пониманием. Потому что разговор «между нами» был у них не первый. Тетя Нора не раз уже, увлекшись, проговаривалась о том, что все очень непросто в нынешней жизни. А потом, спохватившись, просила, чтобы Симка нигде не повторял ее слова. «Я боюсь не за себя, мне-то что терять. А тебе надо быть осторожным». И Симка, хотя и не во всем соглашался, понимал, что осторожность необходима.

Тетя Нора продолжала:

– Его звали Николай Степанович Гумилёв… Когда-нибудь его книги все равно вернутся к читателям, и люди поймут, что это был один из замечательных русских поэтов…

– А почему его запретили?

– Обвинили в двадцать первом году, что замешан в заговоре против советской власти. Арестовали и расстреляли.

– А он правда был замешан?

– Едва ли… Скорее всего, он просто знал про заговор, но не пошел сообщать. Как он мог, дворянин, офицер, донести на людей, близких ему по духу? Тем более, что советская власть у него, конечно же, не вызывала сочувствия. Как и у многих других в России, в том числе умных и порядочных…

– Он был белый офицер, да? – шепотом спросил Симка. Потому что в комнате будто и сейчас повеяло духом заговора.

– Он был просто офицер. В четырнадцатом году, когда началась война с Германией, он пошел на фронт добровольцем и уже там заслужил офицерский чин. Сражался очень храбро, получил Георгиевские кресты… А в белой армии он не воевал. Во время Гражданской войны жил в Петрограде, читал лекции по литературе. А потом – вот… Говорят, Горький пытался заступиться за него, но безуспешно… Расстреляли и зарыли неизвестно где одного из лучших поэтов Серебряного века. Так назывались те годы в поэзии…

Симка опасливо молчал и ежился, хотя было совсем не холодно.

Тетя Нора заговорила опять:

– Он был не только знаменитый поэт, но и ученый. Путешественник. Изучал Африку, бывал там в экспедициях… И вот однажды он написал африканскую поэму-сказку «Мик». Она про негритянского мальчика и его белого друга… Считают, что это не самое удачное произведение Гумилева, но я прочитала поэму в восемнадцатом году и с той поры буквально заболела ею… всей этой африканской сказочностью и судьбой двух мальчишек… Можно сказать, я растворялась в этой поэме, когда начинала читать и перечитывать… Мне было тогда тринадцать лет. Шурика еще не было на свете… Тебе холодно? Ты вздрагиваешь…

– Нет, это пружина в диване колется… – Симка повозился и замер. – И вы там, сегодня… опять читали эту поэму?

– Кое-какие куски… Я попросила тетрадку на пару дней, чтобы прочитать «Мика» тебе. Если хочешь…

– Конечно, хочу! Давайте сейчас!

– Но… а спать?

– Да не хочется же!.. И вы сказали, что вам тоже…

– По правде говоря, нисколечко… Давай выключим электричество и сядем у окна, света с улицы хватит. Помнишь, как у Пушкина: «Пишу, читаю без лампады…»

Симка не помнил, но кивнул. Это был такой невинный обман, что и не обман даже…

Тетя Нора погасила лампу, и они перебрались к растворенному окну. Там стояло потертое велюровое кресло – «широченное, как душа русского хлебосола» (по словам тети Норы). Она – обычно такая сдержанная, воспитанная – вдруг скинула туфли и забралась в кресло с ногами, как девчонка.

– Садись рядом, тут много места.

Но Симка устроился не внутри кресла, а верхом на пухлом валике-подлокотнике. Откинулся к пушистой спинке. Правую ногу поставил на сиденье рядом с тетей Норой и обнял колено. Так он сможет сидеть и слушать хоть целые сутки.

Заглянул в тетрадку. Она была тонкая, в обложке с разлохмаченными краями. Несмотря на свет белой ночи, строчки различались слабо. Разберет ли их тетя Нора (несмотря на свои большие, очень блестящие очки)?

– Вам все видно?

– Разумеется… А кроме того, я многое помню наизусть. Стоит лишь зацепиться за начало строки… Вот слушай. Дело происходит в самом начале нашего века, когда в Африке правил страной Абиссинией знаменитый негус Менелик. Негус – это как в Европе король или император. Он старался объединить разрозненные негритянские племена. Но не все племена хотели быть под его властью. Приходилось воевать… Было такое небольшое, но храброе племя Гурабе . Воины негуса долго не могли завоевать его, потому что племя охранял сам Дух Лесов. Но вот однажды… Слушай…

Сквозь голубую темноту,
Неслышно от куста к кусту
Переползая, словно змей,
Среди трясин, среди камней
Свирепых воинов отряд
Идет – по десятеро в ряд.
Мех леопарда на плечах,
Меч на боку, ружье в руках…

Слово «десятеро» показалось Симке непривычным, неуклюжим, но тут же это ощущение пропало.

И белая ночь отодвинулась от Симки. Сменилась лунной африканской ночью. Такой настоящей ! Тетя Нора читала вроде бы не очень выразительно, а Симка все видел и ощущал, будто на самом деле. Душную, пахнущую нездешними растениями тьму, дыхание и шепот черных воинов, блики лунного света на их блестящих телах и наконечниках копий… Казалось даже, что мокрые кусачие лианы касаются его голых плеч и спины. Симка опять поежился, но тихо, чтобы не сбивать чтение.

Дух Лесов, который обычно оберегал племя Гурабе, на этот раз потерял бдительность. Когда он спохватился, было поздно. Отважный царь племени погиб в схватке с не менее отважным вождем абиссинцев, старым Ат о -Ган о . Разгневанный Дух наконец послал против нападавших армию разъяренных слонов, носорогов и бегемотов во главе с удивительным и страшным зверем – у того была кошачья голова, увенчанная рогами…

Абиссинцы отступили. Ато-Гано успел прихватить с собой семилетнего мальчика, который был сыном царя племени.

Звали мальчика Мик.

Мальчик стал абиссинским рабом. Он жил в городе Аддис-Абебе, на дворе у Ато-Гано. Тот не загружал его, маленького и слабосильного, тяжелой работой. Так, всякие пустяки – двор подмести, посуду почистить. И каждый день Мику доставался кусок инджир ы – вкусного абиссинского хлеба. В общем, жить было можно. Однако Мик очень страдал от одиночества, неволи и насмешек слуг.

Прошло три года. Мик познакомился с другим пленником. Недалеко от дома, на лугу, был привязан к столбу косматый павиан. Его поймали в джунглях. Этот старый дикий зверь никого не подпускал, рычал, щелкал зубами. Наверно, он умер бы от голода, если бы его не стал подкармливать мальчик. Они привыкли друг к другу, а потом и подружились.

Мик понимал обезьяний язык, и павиан рассказывал ему про иную страну, «где не дерутся никогда, где каждый счастлив, каждый сыт, играет вволю, вволю спит». Это был город обезьян – единственного в Африке народа, жившего без царя…

Тетя Нора читала равномерно, негромко, и ритмика стихотворных строф брал Симку в плен. Размеренность строчек подчеркивало звонкое тиканье будильника – оно вплеталось в стихи…

Иногда тетя Нора останавливалась, чтобы объяснить непонятные слова. Но Симка нетерпеливо дергал локтями: «Не надо, и так понятно. Читайте…»

– Ты не устал?

– Нет-нет… пожалуйста, дальше…

Он сам был теперь Миком, с горестями и надеждами негритянского мальчишки.

А надежда, конечно, была одна – убежать с павианом в далекую свободную страну.

Но как убежишь без оружия, без провизии, без всякого средства, что бы разводить в пути огонь?

И тут на помощь Мику пришел счастливый случай.

Французский консул зазвал Ато-Гано, любимца негуса, к себе в гости. Пока Ато-Гано в консульском доме пробовал французские вина и сдержанно дивился европейским чудесам – граммофону, игрушечному аэроплану, электрическому звонку, – Мик в саду, где он караулил хозяйского мула, познакомился со своим белым ровесником.

…Как вдруг он видит, что идет
Какой-то мальчик от ворот
И обруч, словно колесо,
Он катит для игры в серсо.
И сам он бел, и бел наряд,
Он весел, словно стрекоза,
И светлым пламенем горят
Большие смелые глаза.

Симка тут же будто наяву увидел этого мальчишку – такого светлого, что его не тронул даже горячий африканский загар. С белокурыми разлетающимися волосами, синеглазого, улыбчивого. Сразу вспомнился мальчик на берегу, хотя он и этот десятилетний сын консула были, конечно разными…

Белый мальчишка не стал важничать перед маленьким черным рабом.

«Меня зовут Луи. – «А я
Был прозван Миком». – «Мы друзья».

Мик поведал Луи о павиане и о том, что давно убежали бы они в лес, если хотя бы раздобыть кремень и нож, чтобы не пропасть в пустыне.

Храбрый, отчаянный и своенравный Луи, начитавшийся романов Буссенара, тут же загорелся этой идеей…

– Ты слышал о таком писателе – Буссенаре?

– Да, – дернулся Симка. – Я читал «Капитан Сорви-голова». Тетя Нора, давайте дальше. Они убежали?

Они убежали. Правда, старый мудрый павиан был не в восторге от такого спутника, как Луи. Тем более что Луи замыслил ни мало ни много – стать обезьяним королем. Конечно, хорошо, что юный сын консула раздобыл для похода и пищу, и оружие, и деньги, но где это видано, чтобы городской мальчишка, к тому же чужестранец, был правителем живущего в джунглях народа, пусть даже обезьяньего?

Но долго спорить он не стал,
Вздохнул, под мышкой почесал
И прорычал, хлебнув воды:
«Смотри, чтоб не было беды!»

А Мик не испытывал никаких опасений. Он привязался к Луи всем сердцем и видел в нем только хорошее.

После многих приключений Луи и в самом деле стал царем обезьян: те, пошумев и поспорив, выбрали его. И, как выяснилось, зря.

Луи оказался суровым повелителем, он не думал о том, как сделать легче и

Но ни за что его народ
Не соглашался на поход,
И огорченный властелин
Бродил, печален и один.

Особенно любил Луи бывать у водопада, что шумел ледяными струями в вечной мгле. Откуда-то мальчик знал (или просто чувствовал?), что сюда раз в сто лет

С рогами серны, с мордой льва
Приходит пить какой-то зверь.

Этот загадочный зверь еще появится в истории про Мика. А пока Мик жил среди вольного обезьяньего племени, забывая о горьком рабстве.

Казалось бы, чего не жить и Луи – среди своих беспечных и незлобивых подданных, среди веселых игр и развлечений?

Но все наскучило Луи —
Откос, шумящие струи,
Забавы резвых обезьян
И даже Мик и павиан.
Сдружился он теперь с одной
Гиеной старой и хромой…

Эта хитрая тварь подговорила мальчишку спуститься с утеса, где был город обезьян, в долину. Там он, мол, сможет сделаться королем прекрасных и отважных пантер и леопардов. Это не бестолковые и боязливые обезьяны!

Луи был доверчив и, как известно, очень смел. Недолго думая, он передал свой скипетр и королевскую чалму Мику и ушел. Огорченный обезьяний народ печально смотрел вниз с утеса вслед бывшему повелителю. Снизу раздавались непонятные голоса и рычание…

А ночью Мику приснился зловещий сон, и тот понял, что с его другом случилась беда. Он кинулся за помощью к старому павиану.

Павиан собрал храбрейших обезьян, и они, переплетаясь хвостами, стали строить над пропастями мосты из собственных тел и спускаться в долину.

На рассвете они увидели окруженную деревьями поляну со скалой посредине. На скале без памяти лежал Луи. Он зажимал раны и все еще пытался приподнять топор. Этим топором он всю ночь отважно отбивался от пантер – те, конечно, видели в мальчике не будущего царя, а только легкую добычу. Оказалось, правда, что не очень легкую. Мальчишка был отчаянно храбр и ловок. Поэтому восемь пантер, что кружили рядом, не решались подойти к израненному Луи, ждали подмоги.

Как град камней, в страну полян
Сорвалась стая обезьян,
И силою живой волны
Пантеры были сметены
И отступили… С плачем Мик
К груди товарища приник.
Луи был в бреду. И скоро он умер…

Старый павиан перегрыз горло коварной пантере. Но разве это могло утешить Мика? Ничто не могло его утешить.

Тетя Нора опять прервала чтение (только будильник все стучал).

– Конечно, Луи был взбалмошный мальчик, не очень умный и эгоист. И к тому же он бросил Мика, когда ушел в долину. Но Мику-то что? Как говорится, сердцу не прикажешь. Для него Луи все равно был самый лучший друг!.. Видишь ли, дружба, как и любовь, бывает слепа. В этом ее слабость, но, может быть, в этом и сила.

– И это все? – отчаянным шепотом спросил Симка. Он был обескуражен и даже оскорблен таким безнадежным, безвыходным концом. – Так же нельзя…

– Это не все. Дальше – пожалуй, самое главное…

Мик похоронил друга и был, конечно, в отчаянье. А кругом скорбно выли обезьяны… И на этот шум и вой явился на огненном слоне Дух Лесов.

Дух чувствовал себя виноватым перед Миком за то, что несколько лет назад ночью заболтался с месяцем и не уберег племя Гурабе. И теперь Дух сказал Мику, что тот может просить все, чего хочет.

«Мне видеть хочется Луи
Таким, каким он в жизни был». —
«Он умер». – Пусть и я умру». —
«Но он в аду». – «Пойду и в ад!
Я брошусь в каждую дыру,
Когда в ней мучится мой брат».

Дух Лесов больше не спорил. Он рассказал Мику про трудный и опасный путь по течению ручья, а потом через долину черных змей. В конце пути – чугунная дверь в ад. Ее караулит рогатый зверь с кошачьей мордой. Ему ведома дорога за этой дверью. Правда, тому, кто там окажется, помочь не сможет никто, даже он, Дух Лесов.

Мик не дослушал, он уже бежал вдоль ручья…

Оборванный, исхудалый, Мик через десять дней добрался до двери – страшной, черной. Она медленно открылась, и появился зверь – «с кошачьей мордой, а рогат». Он молча повел Мика по заваленному костями коридору. Это были кости животных и людей. Черепа что-то бормотали, пальцы мертвецов изгибались, бычьи рога угрожающе шевелились…

– Сима, тебе холодно? Ты вздрагиваешь…

– Это… так просто…

– Накинь хотя бы простыню…

Чтобы не спорить и скорее слушать дальше, Симка завернулся в сдернутую с дивана простыню, как в африканский бурнус, и уселся на прежнем месте.

…А Мик и таинственный зверь продолжали страшный путь. Он привел их в мертвый мир, где обитали души тех, кого давно нет на свете. Тени людей. И вообще вокруг были только тени. Тени деревьев, тени скал… Даже великолепная луна, что освещала это безмолвное царство, была не нынешняя, а ее мать – луна доисторических времен, которая на самом деле умерла еще до сотворения теперешнего мира.

Зверь сказал Мику: «Теперь ищи» – и устало уткнулся мордой в песок.

Мик искал своего друга за тенями пней, кустов, камней, заглядывал в пещеры и озёра. Однажды он увидел тень своего отца, но та не обратила на мальчика внимания… А Луи не было нигде.

Отчаянье опять овладело Миком. Но следом за отчаяньем вдруг пришла разгадка. Мик бросился к зверю: «Здесь живут только души черных людей? А где белые?»

Зверь поднял кошачью голову с рогами: «Почему ты сразу не сказал, что твой друг – белый?»

И он разъяснил, что души белых людей, которые все крещены при жизни, Христос возносит на небеса.

Мику, сказал зверь, надо поймать жаворонка («Он чист, ему неведом грех, и он летает выше всех»). Потом зверь дал Мику три волшебных зерна, которые достал из своего мозга. Проглотив их, жаворонок должен заговорить человечьим языком…

Мик вернулся в пустыню. С радостью услышал шум настоящего ветра, журчанье настоящего родника. Но главные мысли были – о Луи. Мик поймал жаворонка силками из своих волос, скормил ему одно зерно и подбросил ввысь. Жаворонок умчался в небо, а Мик замер в надежде и нетерпении.

Жаворонок упал обратно камнем, он чуть дышал.

«Ну что? Скажи, что видел ты?» – взмолился Мик.

Жаворонок, отдышавшись, рассказал, что видел множество чудес. И что райские птицы говорили ему, будто мальчик Луи попал в седьмой небесный круг, в самое замечательное место небесного царства.

Но Мику было этого мало. Целуя жаворонка, он дал ему еще зерно и просил слетать снова.

И взвился жаворонок вновь,
Хотя в нем холодела кровь.

На этот раз он вернулся через день и не дышал больше часа. Но очнулся наконец и сказал, что встретил ангела, который пропел ему:

«Пусть ни о чем не плачет Мик:
Луи высоко, он в раю,
Сам Михаил Архистратиг
Его зачислил в рать свою».

– Михаил Архистратиг – это начальник всех ангельских сил на небе, – разъяснила тетя Нора. – Как видишь, он оценил доблести Луи и простил ему его легкомыслие и ошибки…

– А дальше?

Дальше Мик скормил жаворонку третье зерно и упросил добрую птичку слетать на небо еще раз. Жаворонок слетал, но, упав обратно, – через три дня, – уже ничего не смог рассказать. Он в небе видел такое торжество, что его сердечко разорвалось от радости…

А Мик на пути из пустыни повстречался с шотландским охотником Дугл а сом, и показал ему слоновье кладбище, где можно найти сколько хочешь драгоценных бивней (это чтобы Дуглас не стрелял живых слонов).

Дуглас оказался не самым плохим человеком, не из тех европейских хищников-колонизаторов, которым наплевать на все, кроме наживы. Продав добычу, он отблагодарил Мика. Уезжая в Шотландию, он оставил Мику свой караван с товарами – целое состояние. Мало того! Дуглас побывал в гостях у негуса Менелика и предложил тому взять Мика в советники. Негус внял словам неглупого европейца. Скоро Мик стал знаменит своей мудростью и богатством. Его дворец в Аддис-Абебе был открыт для любого несчастного, для любого пришельца.

Слепой состарившийся Ато-Гано помирился с Миком и доживал свой век у него во дворце…

– Вот теперь – конец, – сказала тетя Нора. И положила тетрадь на подоконник. Дом на другой стороне улицы уже слабо розовел от света близкого утра.

Симка с минуту еще посидел на валике кресла. Ему не так уж важно было, что Мик разбогател и стал придворным. Важно, что Луи умер не совсем . Хотя и в другом мире, но все-таки он жил. И Мик это знал. И Симка знал. И в этом знании было утешение…

– Спать, – сказала тетя Нора. – Я преступница. Заставить ребенка сидеть без сна целую ночь. Всё-всё-всё! Вопросы и разговоры завтра…

Симка послушно улегся на диван, хотя спать не собирался. Он будет лежать и думать – про Мика, про Луи, про тайны африканских джунглей. И он стал думать. И увидел, как они вдвоем со светловолосым мальчиком отмахиваются боевыми топорами от наседающих пантер и гиен. Был ли мальчик тот, что встретился на берегу, или это был Луи, Симка не знал. И кто он сам – не знал тоже. Может быть, Мик? Это было неважно. Важно, что они вдвоем, и потому – никакого страха, только радость, что они вместе. К тому же хищники один за другим становились тенями, как только попадали под взгляд рогатого зверя с мордой громадной кошки. Зверь смотрел сквозь лианы, зорко охраняя мальчишек…

Зуёк

На следующий день они спали до полудня. Деликатная Раиса Валерьевна вздыхала в коридоре, но не решалась постучать. А когда Симка и тетя Нора наконец появились на кухне, соседка облегченно вздохнула: слава Богу, живы-здоровы…

Днем они побывали в Морском музее, и Симка с восхищением разглядывал исполинские модели петровских линейных кораблей. После гуляли просто так…

И было еще два дня ленинградской жизни. Но Симка чувствовал, что эта жизнь уже стала приедаться ему. Видимо, накопилась усталость. Все больше думалось о маме, об Андрюшке, о Турени. Даже ночная картина разведения мостов не очень поразила его (хотя кругом все ахали). Симка сказал:

– Ну и что? Надо было строить повыше, как в нашем городе, тогда не пришлось бы разводить…

Про поэму «Мик» они с тетей Норой не говорили – словно боялись что-то нарушить в недавней ночной сказке.

Лишь в поезде Симка осторожно поинтересовался: не даст ли тетя Нора ему тетрадку, чтобы можно было снова почитать о Мике. Хотя бы отрывки. Но оказалось, что тетя Нора вернула тетрадь подруге…

Надо сказать, что в последние ленинградские дни и в поезде тетя Нора вела себя с Симкой сдержаннее, чем раньше. Разговаривала суше. Может быть, устала от него? Или просто считала, что выполнила по отношению к «племяннику» свои обязательства и теперь всё должно стать как раньше, до поездки?

Нет, они не ссорились, не показывали никакой досады, но отношения сделались… как-то официальнее, что ли. Симка в поезде все чаще говорил ей не «тетя Нора», а «Нора Аркадьевна», и она, кажется, не замечала этого.

Впрочем, беспокойства по такому поводу Симка не испытывал. Он всей душой рвался к дому и считал километровые столбы, которые мелькали за окнами с равномерностью минутных делений.

Поезд был «прямой», без пересадки в Москве.

На середине пути Симка спохватился, что не сделал ни единой записи в общей тетради, которую взял с собой для ведения дневника. Решил исправить это дело. Лежа на верхней полке, он карандашом вывел несколько строк большими, корявыми от вагонной тряски буквами:

1. Город и белые ночи.

2. Маятник Фуко.

3. Баркентины.

4. Залив и мальчик.

5. Мик.

Подумал и добавил отдельно, без номера:

Стеклянная выставка.

Так он коротко и емко выразил самое главное, что было с ним в этом путешествии. Кстати, Нора Аркадьевна не забыла, отдала ему свой стеклянный значок. Симка поотнекивался, но лишь чуть-чуть, для порядка…

Дома Симка произвел «неотразимое впечатление» своим столичным видом. Мама ахала, восхищалась и говорила, какая замечательная женщина Нора Аркадьевна (а та исчезла, едва доставив Симку домой, даже от чая отказалась). А еще мама утверждала, что Симка заметно вырос, стал длинноногим, «как заморский фламинго», и очень загорел. Хотя, казалось бы, северный город Ленинград – не лучшее место для загорания.

Симка порассказывал маме о чудесах, которые повидал. Потаскал на руках слегка отяжелевшего Андрюшку. При этом он удивлялся, как раньше мог злиться на братишку за его капризы и ревучесть. Ведь какой бы ни был, а родной. Потом пошел проведать дядю Мишу, который в сарае точил лопату – собирался сажать деревья. Накануне сильная гроза обломала неподалеку, на Запольной улице, старый тополь, дядя Миша подобрал несколько тяжелых двухметровых сучьев и решил вкопать их против дома. Сучья дадут побеги и через пару лет превратятся в настоящие тополя.

Симке дядя Миша обрадовался. Прошелся по нему веселыми глазами:

– Ишь какой ты… иностранный. Прямо как мой дружок в Венгрии. Ласло его зовут. Сейчас уж, конечно, подрос, а в ту пору был ну в точности как ты.

– А что за дружок? – сказал Симка слегка ревниво.

– А вот сейчас покажу…

В сарае у дяди Миши был за поленницей «самостоятельный» шкафчик – на тот случай, когда он, поругавшись с тетей Томой, уходил жить в «автономное убежище». В шкафчике хранились солдатские кружка-миска-ложка, кое-какие книги, коробка с домино, складная бритва и прочие мужские мелочи. А иногда и «шкалик». Стояли также несколько годовых подшивок журнала «Вокруг света», которые Симка любил разглядывать. Между журналами дядя Миша отыскал небольшой фотоальбом.

– Вот, гляди. Тут я с ребятами из нашего взвода, на сверхсрочной. Ладно, это после… А вот и он, мой дружок Ласло. Он той осенью часто у нашей казармы крутился, ну, слово за слово, и появилось у нас друг к другу приятельское расположение. Он в школе учил русский язык, поэтому мы хоть кое-как, но беседовали. А потом и не кое-как… В общем, я ему про наш город рассказывал, про пароходы, учил бумажных голубей делать, как здешние пацаны. Он мне про свои школьные дела и про всякое другое. Оказывается, мы с ним немало одних и тех же книжек читали: «Робинзона», «Мушкетеров», только я по-русски, а он, понятное дело, по-своему, по-мадьярски…

На гладком коричневатом снимке размером с открытку был мальчишка одного возраста с Симкой. Ну, нельзя сказать, что похожий, – тонколицый, с волосами косо отброшенными набок (как у того мальчика на берегу). Но в точности таком же костюме, как у Симки. Даже значок виднелся на пиджачке, только не разглядишь, какой.

Мальчик был снят в полный рост, он стоял, прислонившись плечом к невысокой каменной изгороди, сверху накрытой черепицей. Смотрел он весело, с искоркой во взгляде, и казался слегка встрепанным, будто убегал или гнался за кем-то и не успел успокоиться перед съемкой. Расстегнутый пиджачок был перекошен, рубашка выбилась из-под ремешка, гольфы съехали, шнурок на одном полуботинке развязался. Возможно, мальчик с нездешним именем Ласло прибежал прямо с уроков – у ноги его лежала в траве школьная сумка с отскочившей крышкой…

– Можно сказать, я ему обязан, что до сих пор живу на белом свете… – вдруг сказал дядя Миша.

Симка испуганно вскинул глаза:

– Как это?

– А вот такое дело. В пятьдесят шестом, когда началась у них заваруха, нас подняли по тревоге и направили в Будапешт… Ну, постреляли там, а потом вроде бы поутихло. Нас расположили в местечке под Будапештом, сказали «на отдых». Тут и стал вертеться у нас этот мальчонка… И вдруг однажды опять стрельба. Выражаясь по-научному, «рецидив событий». Обложили казарму… Думаю, что и отец Ласло был с ними, и сам он, конечно, был на стороне тех, оно и понятно. А только друзей в беде оставлять тоже не хотел… А со мной и с моим приятелем, сержантом Липенко, случилась такая петрушка: мы в ту пору возвращались из поселка, посланы туда были договориться о поставках с пекарни… Слышим, пальба. Ясно – к своим не пробиться… И вдруг Ласло навстречу. Молча так махнул рукой и повел по зарослям мимо ихних пикетов. И вывел к шоссе, по которому шли уже наши транспортеры. А сам обратно, змейкой. Видать, к своим… Когда все кончилось, мы с ним встречались снова, а о том случае не говорили. Просто попросил я у него на память карточку, он принес… А отец его куда-то исчез, видать, от греха подальше. И слава Богу…

Симка понимал, что дядя Миша говорит о том восстании, из-за которого запретили читать книги Говарда Фаста.

Он опять посмотрел на мальчика Ласло. Сколько все же непонятного на белом свете…

– Дядя Миша, а они кто были? Неужели фашисты?

– Ну, какие фашисты. Венгры они, мадьяры. Вот и хотели жить по-своему, по-мадьярски. А нам велено было защищать советский строй. У них своя правда, у нас своя… Называется – политика. А где правда самая точная и настоящая, поди разберись. Вон про Сталина сколько лет подряд говорили, что самый-самый-самый, а теперь… Хрен что поймешь… Ты только это… про наш разговор никому, особенно бабам. А то у них языки…

– Ага, – сказал Симка и чуть не добавил по привычке «то есть да».

Он наконец учуял, что дядя Миша недавно приложился, видимо, к «шкалику» – по случаю выходного дня и предстоящего воскресника с тополями.

Симка взялся помогать дяде Мише. Тот дал ему еще одну лопату. Они вырыли за тротуаром у канавы пять небольших ям, вкопали в них тополиные сучья. Дядя Миша сказал:

– Давай, значит, так. Один будет твой, другой мой, третий твоей мамы Анны Серафимовны. А эти – Андрюшкин и моей Тамары Гавриловны. Хоть и вредна бывает баба, а куда ее девать…

…Двухэтажный деревянный дом в Нагорном переулке сохранился до сих пор. Прежних окрестных домов уже нет, а он все стоит. И теперь перед ним шумят пять могучих тополей. Серафим Стеклов, если приезжает в Турень, обязательно навещает их, трогает бугристые стволы: «Здравствуйте»… Но это так, к слову…

Пока дядя Миша и Симка возились с тополятами, мама несколько раз высовывалась в окно и говорила, что снял бы он костюм, а то ведь жаль: помнет и перемажет. Но Симка отмахивался: «Не-а, не перемажу, тополя чистые…» Во-первых, переодеваться было лень. Во-вторых… сидело в Симке опасение, что если сбросит костюм, в котором гулял по Москве и Ленинграду, то как бы полностью расстанется с прежними радостями. Со всем, что было …

Он и потом, все лето подряд, старался надевать его почаще, бывало, что ходил так целыми днями. Мало того, когда наступило первое сентября (сперва такое далекое, а потом – неизбежное), Симка отважился пойти в этом костюме в школу. В старую школьную форму влезать смертельно не хотелось, была она тесная, тяжелая и кусачая. К тому же штаны были залатанные, гимнастерка с чернильным пятном на подоле, а другое обмундирование мама решила не покупать: какой смысл, если вводят форму иного образца? Лучше дождаться и потратить деньги на новый комплект.

Симка был заранее готов, что придется огрызаться на дразнилки и насмешки. Ну и ладно, позубоскалят, и надоест. Зато не надо жариться и забывать летние дни и белые ночи… Однако никто не дразнился, не приставал. Наверно, потому, что новая форма успела слегка просочиться в Турень и двое мальчишек в четвертом «Б» – сын известного в городе артиста Уханова (Владик по прозвищу Ухо) и отличник Ванечка Гаврилов – пришли почти в таком же, как у Симки, наряде, только из серой, более плотной материи. А некоторые другие, пользуясь, что с формой неразбериха, ходили вообще «кто в чем».

Время дразнилок и даже настоящих издевательств пришло чуть позже. И не из-за костюма, а из-за Симкиной фуражки. По крайней мере, с нее все началось.

Фуражка была от прежней школьной формы. Обшарпанная, мятая, с треснувшим козырьком. Половинки козырька Симка сам заново соединил швом из суровых ниток и выкрасил их сапожным кремом. Школьную эмблему с веточками и буквой Ш он оторвал и на ее место посадил другую – скрещенные якорьки из золотистой латуни.

Якорьки подарил дядя Миша. Он служил в охране на пристани и носил форму речного флота. В этой форме то и дело случались изменения. То вводили, то ликвидировали погоны, меняли нашивки и фасон кителей и курток. После очередного изменения у дяди Миши осталось несколько якорьков от погон и шевронов, он и «осчастливил» Симку.

Скрещенные якорьки Симка быстро приспособил к околышу, а еще один – с наложенным на него маленьким штурвалом – прикинул к пряжке школьного ремня (с той же буквой Ш). Спросил дядю Мишу: нельзя ли как-нибудь приспособить? Дядя Миша сказал, что запросто. Достал электродрель, вставил тоненькое сверло и провертел прямо на школьной эмблеме четыре дырочки. Симка сам сунул в них четыре гибких усика, отогнул. Готово! Он с удовольствием снова протянул ремень в петли костюмных шортиков.

Так и пошел первого сентября в четвертый класс.

Мама охала и убеждала Симку, что фуражка и ремень совсем не подходят к костюму, но Симка в этом вопросе оказался упрям. Он чувствовал, что фуражка в какой-то степени смягчит и ослабит впечатление от элегантного чешского наряда (который, по правде говоря, был уже слегка потертым).

Впрочем, на якоря сперва не обратили внимания. Все смотрели на стеклянный значок, осторожно щупали (Симка позволял). А на третий день из-за фуражки к Симке приклеилось прозвище. Причем срезу и крепко.

До той поры прозвища у Симки не было. Во втором классе глупый Мишка Бебенин заявил, что Сима – имя девчоночье. Народ радостно захихикал, а Светка Николенко даже попыталась прицепить к Симкиным волосам свой бантик. Но на следующий день Симка принес в класс книгу «Тимур и его команда», в которой ясно написано, что у Тимура был боевой товарищ и помощник Симка Симаков. Против Гайдара не попрешь, и дразнильщики отступились… Одно время пытались называть Симку Семафором (потому что «Серафим» похоже на «Семафор»). Это опять же Светка придумала. Но прозвище оказалось слишком длинным. Школьная жизнь показывает, что трехсложные клички прививаются редко, обычно их сокращают: был «Каланча» – стал «Калан», был «Гитара» – стал «Гита»… А «Семафора» как сократишь? Получается «Сёма» или «Сема». Опять же почти «Сима».

А вот тут, в один из первых сентябрьских дней, готовили на школьном дворе праздник для первоклассников, развешивали гирлянды из бумажных флажков, и учитель физкультуры Валерий Григорьевич ухватил Симку за плечо:

– Ну-ка, зуёк, слетай на лестницу, привяжи наверху нитку…

Лестница была прибита верхним краем к гимнастической перекладине с подвешенными шестами и канатами.

Симка сделал все как надо – ловко слазил, ловко привязал. Физрук, задрав голову, стоял внизу «на подхвате». Симка спустился и насупленно спросил у него:

– А почему «зуёк»? Я разве такая козявка? – Ему представилось, что зуёк – это какое-то травяное насекомое, мелкое и боязливое.

– Да ты что, обиделся? – расстроился начинающий педагог Валерий Григорьевич. – Я же не хотел!.. Зуёк это юнга у северных рыбаков, у поморов. А ты вон тоже какой ловкий, и фуражка с якорями…

Это было другое дело, Симка заулыбался. Тут подскочил веселый Вовчик Говорякин:

– Зуёк, айда, бочку перекатывать! Как по палубе! – И они покатили по траве бочку, с которой самые храбрые первоклассники должны были читать стихи, разученные еще в детском саду.

А потом, на уроке чтения, Стасик Юханов, с которым Симка с третьего класса сидел за одной партой, шепотом предложил:

– Зуёк, ну давай меняться. Ты мне стеклянный значок, я тебе три значка со спутниками. А?

– Не-е… А чего это вы все: Зуёк, да Зуёк…

– Теперь уж не отвертишься, – предсказал Стасик.

И оказался прав. Прозвище прилипло. Ну и ладно! Не обидное ведь, даже наоборот – морское.

И все было хорошо в первую сентябрьскую неделю.

А потом все сразу стало плохо.

Случилось так, что мужа Софьи Петровны, учительницы четвертого «Б», срочно назначили в дальневосточную дивизию, он был офицер. И Софья Петровна засобиралась с ним. Для директора и для завуча туреньской неполной средней школы номер одиннадцать это был удар: приходилось менять только что составленные планы и расписание. Четвероклассницы в классе «Б» ревели. Мальчишки не ревели, но тоже ходили понурые. Софья Петровна была добрая и привычная. А теперь что?

Теперь оказалось, что четвертый «Б» придется расформировать и растолкать по трем другим – «А», «В» и «Г». «Это временно», – утешали ребят учителя. Но ведь всем известно, что «временное – это самое долгосрочное».

Симка очутился в четвертом «А», и с ним туда из прежнего класса попали главным образом девочки. Из мальчишек, учившихся раньше в «Б», с Симкой оказались только Юрка Мохтин и Клим Негов. Скоро выяснилось, что оба они – гады.

Ну, Негова-то Симка не любил еще с лета. Но Мохтин… Впрочем, сначала о Негове.

До нынешнего лета Симка и Клим не были ни друзьями, ни приятелями. Так, в одном классе, вот и все. Но в июле, вскоре после Симкиного возвращения из Ленинграда, они повстречались на улице, поболтали, и Клим вдруг сказал:

– Пошли ко мне, займемся чем-нибудь. Вдвоем веселее.

В Нагорном переулке никого из знакомых ребят летом не осталось, разъехались по лагерям и бабушкам. Симка скучал. И теперь обрадовался. Клим жил недалеко, на Казанской улице, в похожем на дачу деревянном доме (папа был какой-то начальник). На застекленной веранде они поиграли в настольный бильярд, потом покачались во дворе на качелях (фабричных, с капроновыми веревками и лаковым сиденьем). Договорились, что встретятся еще. И Симка после этого ходил к Негову целую неделю.

Гоняли шарики бильярда, играли в шашки, иногда смотрели в просторной гостиной большой телевизор (Симка такого раньше ни у кого не видел). Иногда молчаливая строгая бабушка поила их чаем. Бывало, что забирались по приставной лестнице на крышу и пускали оттуда бумажных голубей. Но однажды на двор вышла бабушка и велела:

– Клим, спускайся сию же минуту.

– Сейчас…

Прямая и неумолимая, бабушка сказала, не повышая голоса:

– Не сейчас, а немедленно. Ты ведь знаешь, что бывает за непослушание.

Клим, видимо, знал. Суетливо заправил аккуратную голубую маечку в синие атласные трусы с вышитым на кармашке корабликом, спустился, часто перебирая ногами, и встал перед бабушкой с опущенной головой.

– Чтобы этого больше не было, – прежним тоном велела бабушка и удалилась в дом. На спустившегося Симку даже не взглянула. А он стоял, как побитый.

Клим вдруг украдкой показал вслед бабушке язык. И шепнул:

– Пошли подальше, а то и правда взгреет… Дура…

Нельзя сказать, что это понравилось Симке.

Однажды Клим выволок на веранду большущую коробку с разноцветными конными рыцарями на картинке крышки.

– Вот, отец привез из Таллина…

В коробке оказалось множество пластмассовых деталей: части кирпичных башен и стен, мосты, старинные ворота, балкончики, чешуйчатые крыши со шпилями. Из всего этого можно было собрать старинный замок. Они повозились часа два и собрали. Симка ждал, что теперь Клим принесет своих солдатиков – среди них были «средневековые», в латах и со щитами – и начнется осада замка. С атаками, с обстрелами горохом, с криками «ура» и с «подкопами» под стены.

Однако Клим поставил во внутреннем дворе замка лаковый желтый кубик.

– Это будет эшафот… Знаешь, что такое эшафот?

Симка знал. Но не знал, зачем эта штука здесь.

Клим вынул из коробки крохотный топор. Самодельный – с рукоятью из спички и лезвием из кусочка безопасной бритвы.

– Сейчас будет старинная казнь. По всем правилам. Над изменниками.

– Какими изменниками? – Симке стало не по себе. А у Клима сильно порозовели маленькие прижатые уши и похожий на клювик нос.

– Да не бойся, не над тобой. Над теми, кто вчера пытался открыть ворота замка врагам. Их поймали верные часовые…

– Да вчера-то замка еще не было…

– Ну это «как будто»… А казнь по-настоящему.

Клим вытащил из кармашка на трусах круглую пудреницу, отколупнул крышку. В ней копошились несколько крупных мух с оторванными крыльями. Клим взял двумя пальчиками несчастную муху, поднес к лицу, проговорил голосом, слегка похожим на голос бабушки:

– Ты сам виноват, подлый предатель. Ты ведь знаешь, что бывает за измену. Теперь поздно умолять и дрыгать ногами…

Часто дыша и облизывая губы, Клим положил муху на кубик и придержал левым мизинцем. Оглянулся на Симку, затем взмахнул рукой с игрушечным топором, но над мухой остановил взмах и крохотным лезвием аккуратно отделил от мушиного туловища похожую на дробину головку. Она скатилась с кубика.

Симку замутило.

Клим обернул к нему улыбающееся лицо с мокрыми яркими губами.

– Теперь твоя очередь. Давай…

Симка быстро сказал:

– Мне пора домой. Быстро. Я забыл, что надо на кухню за Андрюшкиным питанием. Пока…

Он перемахнул через перила веранды и бросился к калитке. Не оглянулся, хотя Клим что-то кричал вслед. Лишь бы не стошнило…

Только через полквартала он перешел с бега, на быстрый шаг. По правде-то никуда он не спешил, потому что на молочную кухню сходил еще утром. Но хотелось поскорее оказаться подальше от дома Клима Негова. А то вдруг догонит: «Завтра придешь?»

Симка шагал, и ему теперь вспоминалось, что он и раньше замечал за Климом такое вот… То как он увлеченно сопел, когда на телеэкране в фильме «Собор Парижской Богоматери» несчастную Эсмеральду укладывали на пыточный станок. То как он разглядывал на Симкиной руке кровоточащую ссадину, вместо того чтобы сразу сорвать подорожник. То как рассказывал про вырезание гланд: «Жу-утко, а все равно интересно, когда внутри замирает…»

Больше Симка к Негову не ходил. При встрече отговаривался, что некогда, приходится сидеть с маленьким братом. Клим, похоже, так ничего и не понял…

Когда они оказались в четвертом «А», Клим по-приятельски предложил:

– Давай сядем вместе.

Симка постеснялся отказаться. Ну, и к тому же… все-таки Негов какой ни на есть, а давний одноклассник. И, может, не такой уж он противный. Может, с мухами это так, случайность… И пару дней все было нормально. А потом Клим Негов показал, кто он такой на самом деле.

На первом уроке (было природоведение) Клим, загадочно улыбаясь, достал из нагрудного кармашка бумажный пакетик, развернул и… посадил Симке повыше колена усатую тварь. То ли жука, то ли громадного таракана. Коричневого, блестящего, щекочущего. Тот хищно водил усами-антеннами.

– Не двигайся… – прошептал Клим. – А то ка-ак цапнет за голенькое…

Симка обмер. А потом… жуть была такая, что в Симке проснулась на миг отчаянная отвага. Он взял жука двумя пальцами и сунул Негову за ворот.

Клим переливчато заверещал. Выскочил в проход между партами, запрыгал, затряс подолом вельветовой курточки. Все сперва перепугались, потом развеселились. Пожилая и всегда усталая учительница Пелагея Петровна оказалась справедливой. Когда все выяснилось, она утомленно сказала Негову, что тот сам виноват. И что на месте Стеклова она поступила бы так же. И пусть Негов идет в туалет и там ищет на себе своего жука-таракана и старается больше не вопить на всю школу. И пусть скажет спасибо, что Пелагея Петровна не вкатала ему в дневник четверку за поведение…

Подвывающий Клим выскочил за дверь, а потом до конца занятий сидел, надуто отвернувшись от Симки.

После уроков, у школьного крыльца, Клим подошел к Симке вместе с Кочаном. Вернее, подошел вразвалочку Кочан, а Клим, приседая, семенил сзади.

Кочан был длинный. На полголовы больше других мальчишек. И возможно, что второгодник, Симка точно не знал. У Кочана была круглая, стриженная ежиком голова, скучные глаза и постоянно жующий рот. К подбородку липла подсолнечная кожура. Понятное дело, Кочана боялись.

Кочан встал перед Симкой, пожевал и резко натянул ему на уши фуражку с якорьками.

– Ты чё, Зуёк, прискребаешься к Негову?

– Он же первый полез… – безнадежно выговорил Симка. Потому что понял: Кочану на справедливость начихать.

Кочан сдернул с Симки фуражку, повертел ею у него под носом.

– Возьми, моряк с навозного лаптя… – И зафутболил ее башмаком вдоль школьного тротуара. – Пацаны, пас!

Тут же нашлись любители футбола, и разгорелся матч, где мячом была Симкина фуражка. Симка только минут через десять сумел схватить ее и ушел домой, глотая слезинки.

Дома он долго чистил фуражку и поправлял на ней погнутые якорьки.

Он надеялся, что на этом все кончится: ну, отомстил Кочан за своего нового дружка (вернее, прихлебателя) Негова – и хватит. Оказалось, что не хватит, а только начинается. На следующий день повторилось то же самое – фуражка опять стала мячом. Кочан орал: «Зуёк, лови свою адмиральскую кепу!» Остальные тоже орали, гоняли ее ногами. Ржали…

Осенние беды

Симка перестал ходить в школу в фуражке. Он и значок снял, носил его теперь в кармане, а то мало ли что. Но лучше не стало. Кочану был нужен тот, кого в классе можно «доводить». И он измывался над Зуйком от души. На переменах давал Симке подзатыльники и жалобно причитал: «Тебе больно, бедненький? Ах, какой нехороший Кочан, обижает маленького…» И делал ему «рыбалку» – то есть наматывал на палец Симкину прядь волос и дергал, словно подсекал клюнувшего на крючок пескаря… Ну и всякие другие штучки вытворял.

Симка утыкался мокрым лицом в парту. Девчонки робко говорили: «Бессовестный ты, Кочетков», а мальчишки толпились вокруг и гоготали. Всё, что делал Кочан, полагалось считать забавным и правильным.

И Юрка Мохтин, как и другие, гоготал и гонял ногами Симкину фуражку. И вслед за остальными лез к нему с подзатыльниками и щипками!

Он-то как мог?

Ведь в августе они были чуть ли не самыми-самыми друзьями. Повстречались у кинотеатра «Спартак», обрадовались друг другу, как месяц назад обрадовались Симка и Негов. Хотя и не дружили раньше, но все же одноклассники. Билетов на «Судьбу барабанщика» в кассе не оказалось, и Мохтин сказал:

– Айда на реку, искупнемся. Вон какая жара!

Август был безоблачным и знойным.

Симка честно признался, что купаться без старших ему не разрешают. Мохтин не стал хихикать (вот, мол, мамино дитя), а предложил:

– Давай забежим к тебе. Может, отпросишься.

И… мама впервые в жизни разрешила пойти Симке на реку без дяди Миши, без старших ребят-соседей, а с таким же мальчишкой, с одноклассником.

– Только купаться у самого берега, слышишь?

Симка поклялся купаться у берега. В конце концов, это понятие такое неточное…

Наступили замечательные дни. Симка с Юркой убегали на берег, к мосту, где было любимое ребячье место. Там стояли перед опорами моста деревянные быки-ледорезы с косыми железными крышами и коваными гребнями. Набултыхаешься в воде до трясучего озноба, заберешься по щелястому ледорезу до верха, вцепишься в гребень, прижмешься пузом и грудью к горячему от солнца железу… Век бы так жил, и больше ничего не надо для счастья!

Мохтин был поглупее, чем Негов, книжек читал мало, разговоров про космос и путешествия не любил, иногда рассказывал довольно противные анекдоты, но в общем-то с ним было весело и просто. Можно болтать о кино, о футболе, о пароходах, что лениво проползали под мостом. Можно играть в крестики-нолики, расчертив на прибрежном песке клетки. На Юркином простодушном лице всегда светилась приятельская улыбка…

И вдруг оказалось, что он такой же, как остальные подпевалы Кочана. Мало того, что не попробовал вступиться, даже словечка не сказал в Симкину защиту (ну, это понятно – боится), но ведь и приставал, издевался так же, как другие!

Однажды Симка выговорил сквозь слезы:

– Мы же с тобой… летом… вместе… а ты…

– Ага! – радостно согласился Мохтин и обвел других мальчишек веселыми глазами, словно приглашал в свидетели. – Купались вместе! И как я тебя, Зуйка дохлого, не утопил?

Дома Симка ничего не говорил. Стыдно было. К тому же у мамы хватало забот, надо было устраивать Андрюшку в ясли и возвращаться на работу. Да и что могла сделать мама? Пойти в школу разбираться? Кочана этим не проймешь, а Симка превратился бы в окончательного труса и ябеду.

Но у всего есть свой конец. И у мучений тоже. Особенно если у того, кого мучают, осталась хоть самая малая капелька смелости и злости.

Однажды Кочан прижал Симку к стене у классной доски и полез к нему в карман.

– У меня деньжонок нету, дай взаймы на сигарету…

Симка слабо трепыхался (денег все равно не было).

– Не дергайся, Зуёчек. А то сниму штанишки, и пойдешь домой с голой ж…

Все, конечно, «гы-гы-гы, ха-ха-ха!». А Кочан тем временем нащупал в Симкином кармашке у пояса значок.

– Не трогай! – взвился Симка.

Но Кочан уже держал колодку значка в немытых пальцах, качал блестящее стеклышко на шелковой нитке.

– Дай сюда! – отчаянно крикнул Симка.

Кочан дал. Но не значок, а кулаком под ребро. Симка подавился воздухом, согнулся. А Кочан сказал назидательно и опять в рифму:

– Зуёк, пососи мой…

В Симке словно сломался стеклянный стерженек: «Длиньк!» И тихо стало до звона в ушах.

«Сколько же можно?»

«Тот мальчик со шхуной «Лисянский» тоже терпел бы без конца?»

Симка, не разгибаясь, ринулся вперед и головой врезал Кочану под дых. Кочан икнул и согнулся пуще Симки. Симка тут же (словно им командовал неизвестно откуда взявшийся тренер) вделал Кочану коленом в подбородок. Затем справа и слева дал ему две крепкие оплеухи.

Кочан все же сумел ответить, врубил Симке под глаз. Искры, боль отчаянная! Но она лишь подхлестнула Симку. Он уперся Кочану в плечи, толкнул назад. Кочан опрокинулся на пол. Симка брякнулся на него верхом, вцепился врагу в волосы и заколотил его башкой об пол.

– Не по правилам! Лежачего не бьют! – тонко завопил над ним Негов.

Правила, да?! А когда все на одного, это по правилам? Симка освобождал всю свою ярость. Колотил, колотил… Кочан ухитрился ударить ему носком ботинка по затылку (опять искры в глазах). Вырвался, бросился к двери. Что-то крикнул и пропал.

Симка встал. Болели затылок, глаз и разбитые об пол колени. Наплевать. Симка поправил пиджачок, поддернул гольфы. Сказал в захлопнувшуюся дверь:

– Изничтожу гада. – И был уверен, что и правда изничтожит.

Кто-то из мальчишек (не самых вредных) уважительно произнес:

– Ну, даёт Зуёк…

Девчонки предлагали пойти умыться, но уже дребезжал звонок на урок. Симка взял чей-то девчоночий платочек, вытер лицо и пошел на свое место.

Пелагея Петровна была слабовата глазами, не заметила встрепанного вида ученика Стеклова и его лиловый фингал.

Клим Негов радостным шепотом сообщил:

– Теперь Кочан будет тебя бить каждый день. Будешь идти в школу, ждать и бояться. Ну, ничего, это даже интересно, хотя и жу-утко…

– Пусть только сунется… – процедил Симка.

– Он тебя убьет, – с удовольствием предсказал Клим.

– Сначала я его убью… И тебя тоже, сука…

Клим ошалело отъехал на самый краешек скамьи.

Кочан не появился в классе до конца уроков. А когда уроки кончились, кто-то из мальчишек услужливо сообщил Симке, что Кочан ждет его недалеко от школьных ворот. От привычного страха в Симке съежился желудок. Но лишь на несколько секунд. Сима снова вспомнил мальчика на берегу. А еще заплясала в голове песенка – та, «ленинградская»:

Говорят, я простая девчонка
Из далекого предместья Мадрида..

«Сейчас я покажу тебе девчонку», – мысленно (а может, и вслух) сказал Симка. И пошел к выходу, махая портфелем.

Кочан и правда ждал его. И не один, а с двумя незнакомыми мальчишками. С точки зрения Кочана, Стеклов повел себя, как явный псих. Он не бросился к спасительной дыре в заборе, он побежал к нему, к Кочану. Все быстрее, быстрее! На полпути бросил в траву портфель, вытянул руки… Кочану не хватило времени осознать, кто к чему. Правда, машинально он успел кулаком двинуть Симку в грудь, но это было все равно что попытаться остановить снаряд промокашкой. Как и вчера, Симка толкнул Кочана ладонями в плечи, тот опрокинулся и снова испытал, что такое сидящий на тебе разъяренный враг.

Те, кто пришел с Кочаном, не стали кидаться на Симку. Вернее, они только оттащили его, и один сказал Кочану:

– Не связывайся. Видишь, он чокнутый.

И Кочан быстро пошел прочь, оглядываясь и обещая поймать Симку завтра. Симка бросился за ним, но его схватили за плечи (не поймешь даже кто). И тоже уговаривали не связываться. А Симка орал вслед:

– Отдавай значок, сволочь! Пришибу! Гад! – И еще такие слова, от которых у него раньше мертвел язык.

Мама ахнула, когда увидела Симку такого помятого, с синяками под глазом и на коленях. Но он сказал, что после уроков играли в футбол, вот он и пострадал малость. И что под глаз ему совершенно случайно заехали на бегу локтем. Мама покачала головой, но поверила. Потому что знала: сын ее никогда не дерется.

На следующее утро Симка опять пошел в школу в фуражке. В классе сразу подошел к Кочану. Внутри у Симки, подавляя боязливость, звенели жажда справедливости и боевой азарт.

– Принес значок?!

– А вот не хочешь? – Кочан согнутой у живота рукой показал мерзкую фигуру.

Симка размахнулся. Кочан успел первым, дал ему по уху. После такого удара любой нормальный человек схватился бы за голову и заревел. Но Симка уже знал главное правило, необходимое для победы, – нельзя поддаваться боли. И не поддался. И они опять покатились по полу, и сперва Кочан оказался сверху, но получил ногой в нос, откатился, и Симка снова уселся на него. Вцепился.

– Отдавай значок, подлюга… – И опять слова, перед которыми «подлюга» все равно что «мой милый». Хорошо, что мама не слышит…

Кочан выл. Изо рта у него несло табаком и жареными семечками подсолнуха.

Их опять растащили. Симка пообещал, что, если к концу уроков значка не будет, он Кочана пришибет окончательно.

Кочан, видимо, дрогнул. Сила у него, конечно, была, но что она против того, кто в справедливой ярости не боится никаких ударов! К тому же, среди четвертых классов пошел слух, что «этот спятивший Зуёк метелит Кочана, как хочет», и многие собрались после уроков смотреть новый бой. Союзников у Кочана явно поубавилось.

Мохтин подошел к Симке, улыбаясь, как ни в чем не бывало.

– Здорово ты его уделал…

– Заткнись, предательская шкура, – сказал Симка. В нем опять звенело: «Говорят, я простая девчонка из далекого предместья Мадрида…» Песенка была вовсе не боевая (и сам он, конечно, был не девчонка), но нехитрые слова и мотив почему-то поддерживали в Симке злое упрямство.

А Кочан на последний урок не пришел. Ладно! Симка подкараулил его на школьном дворе, у дощатой уборной.

– Принес значок?

– Иди ты на… – сказал Кочан очень неуверенно.

На этот раз их растащил физрук Валерий Григорьевич. Симку отнес в сторону за воротник одной рукой, а Кочана крепко взял за плечо.

– Ты, Кочетков, это самое… офонарел? Никого не нашел покрупнее, чтобы силу показывать?

– Чё «Кочетков»?! Чё «Кочетков»?! – опять завыл тот. – Он сам кидается! Укушенный какой-то! Я его трогал? Сам лезет первый! Все скажут!

Прихлебатели еще не все покинули Кочана, несколько голосов подтвердили, что «да, Зуёк первый». И тут возникла завуч Агния Борисовна – похожая на крепостную башню в черном крепдешиновом платье и всегда уверенная в своей правоте. Пожелала узнать, что случилось.

Кочан снова заскулил, что виноват не он, а этот «бешеный дурак». И, мало того, он сказал «честное пионерское» и даже поднял в салюте грязные растопыренные пальцы, хотя был без галстука.

– Он мой значок взял! – возвысил Симка голос в защиту справедливости. – Пусть отдаст!

– Какой еще значок?

– Он отобрал! Я принес, а он…

– Что ты кричишь, как на базаре? Незачем носить в школу посторонние предметы. Не знаешь школьных правил?

Школьные правила для завуча, как известно, выше всего.

– Мой значок правилам не мешал. А он залез в карман и…

– Не кричи, я сказала! Разве кулаками решают такие вопросы? Почему не обратился к учительнице?

– Толку то! – вырвалось у Симки, еще не остывшего от боя.

– Что-о?! Где твой дневник?

Тут же кто-то приволок Симкин портфель. Агния Борисовна вытряхнула из него на траву все, что было, взяла дневник и толстой авторучкой (которая всегда была при ней) размашисто начертала про безобразную драку и грубость. И вкатала в конце страницы: «Поведение за неделю – 2».

Надо сказать, что в ту пору даже четверка за поведение была страшной оценкой. А двойка – это вообще немыслимо. Симка обомлел. Но лишь на миг. Ярость продолжала клокотать в нем. Что же это такое? Значит, никакой правды больше нет на свете?! Он рванул из дневника исписанный красными чернилами лист, скомкал, швырнул в траву (уже задним числом ужаснувшись своему поступку)…

Как он оказался в кабинете директора, Симка не помнил. То есть помнил, но смутно. Сперва завуч тащила его за руку, потом в коридоре рявкнула «стой здесь», скрылась за директорской дверью, и Симка слышал через эту дверь ее приглушенные слова: «Совсем распоясались!.. Настоящий бандит!.. Отпетый хам!..» Затем она появилась вновь и рванула Симку за плечо – в кабинет.

Худой и лысый директор Иван Юрьевич сдвинул на лоб очки (блестящие и круглые, как у Норы Аркадьевны). Видимо, немало озадачился, увидев не отпетого бандита и хама, а щуплого четвероклассника в костюмчике европейского фасона и с зареванным лицом.

– Д-да… Это он и есть?

– Представьте себе!

– Д-да… – опять сказал директор. – А где тот, второй… участник конфликта? Будьте добры, доставьте и его.

Завуч недовольно выдвинулась из кабинета.

– Ну, так что случилось-то… Серафим Стеклов? – Иван Юрьевич откинулся к спинке стула. – Только без слез.

– А я уже не могу без слез, – не стесняясь, выдал в ответ Симка. – Потому что довели. Сперва Кочан, а потом…

– Как довели-то? Чем?

Симка всхлипывая, но все же понятно изложил и про фуражку, и как «доводили», и про значок….

– Ну, это понятно. А дневник-то зачем было рвать?

– А зачем… она тоже… Значит, в советской стране никакой справедливости нет?!

– Гм… Будем считать, что пока еще есть. Только… – Он хотел, наверно, сказать: «Только драться все равно не следует». Но тут завуч ввела Кочана.

Директор спросил без предисловий:

– Зачем взял значок у Стеклова?

– А чё! Он сам сперва дал, а потом…

– Не ври. Сегодня после шести ко мне с отцом. А значок немедленно верни.

– У меня нету. Я его… Его у меня…

– Чтобы завтра же принес. А с отцом сегодня, к половине седьмого.

– А мне с мамой, да? – сказал Симка с печалью, но и с легким вызовом. Он понимал, что трюк с дневником ему не простят.

– М-м… да. Но только как-нибудь позже, нельзя всё сразу… Ступайте оба… И не вздумайте больше!

В класс они шли по разным сторонам коридора. Но у двери Симка сказал:

– Завтра не принесешь, глотку перегрызу, гнида… – (Ох, Сима-Сима, слышала бы тебя тетя Нора, которую даже слова «ага» и «чё» заставляли морщиться.)

Кочан плюнул ему под ноги, но как-то неуверенно. И юркнул в класс. А Симка сперва пошел в туалет и умылся…

Маме он ничего не сказал. Когда вызовут, тогда и узнает, а зачем ей расстраиваться раньше срока. Но маму не вызывали. Ни через день, ни через два, ни через неделю. Симка успокоился.

А Кочан значок принес. На следующее утро, как и велел директор.

– На!.. – и кинул Симке под ноги.

Симка не стал изображать слишком гордого, нагнулся и поднял. Только все же сказал при этом:

– Если бы разбил, я бы тебе морду своротил налево…

Кочан не ответил. Его лицо было припухшим, а движения осторожными. Клим Негов, когда Симка сел за парту, доверительно придвинулся и прошептал:

– Папаша его знаешь как лупит? Не ремнем, а резиновой скакалкой. Это в тыщу раз больнее. Не пробовал?

– Сам пробуй, если охота, – буркнул Симка, которому было стыдно слушать про такое. Он даже невесомые подзатыльники получал от мамы не чаще раза в год.

…А про всю эту историю со значком и драками мама все равно узнала. На родительском собрании в конце первой четверти. Пелагея Петровна (которой в общем-то было все равно перед пенсией и которая не помнила, кто прав, а кто виноват) сказала, что вот Стеклов устраивал безобразные драки и чуть не заработал пониженную оценку по поведению за четверть.

Вернувшись, мама взялась за Симку, и пришлось все рассказать. Мама только головой покачивала, а брат Игорь, который приехал в короткий отпуск, усадил Симку рядом на кровать.

– Конечно, ты молодец, что прочистил мозги этому подонку…

Симка вдруг вспомнил Нору Аркадьевну и хмыкнул:

– Это были адекватные меры.

– Ну да… Только вот что. Бывает, что человек, почуял силу и сперва тратит ее на войну за справедливость, а потом начинает применять для своей выгоды. Потому что видит: все его боятся, отпору не дадут…

Симка потерся щекой о рукав Игоревой куртки – казалось, что он нее пахнет охотничьим порохом и тайгой.

– Не, я не буду так.

– Вот и ладно…

Симка потерся опять и опять сказал:

– Я не буду…

Он и правда после всех этих скандалов не стал ни нахальнее, ни храбрее. Ни в какие драки не лез, по-прежнему опасался шпаны на улицах и побаивался засыпать без включенной лампы (хотя не признавался в этом и засыпал). И порой он вздрагивал от отвращения, вспоминая, как терзал Кочана в слепой ярости. Неужели только так, остервенелой силой, можно отстаивать правду?

Четвертый «Б» после осенних каникул соединили снова, в прежнем составе. Пришла из пединститута молодая и славная Ирина Матвеевна, с которой класс зажил душа в душу. Симка опять сидел вместе со Стасиком Юхановым.

Прозвище Зуёк осталось за Симкой на долгие годы. Но теперь оно опять стало не обидным (как при Кочане), а вполне нормальным и даже с налетом флотской лихости.

Кочана Симка видел с той поры только изредка, на переменах. Противно было смотреть на него, и все же Симке нравилось, что Кочан обходит его и в глаза не глядит. И значок свой Симка носил в школе безбоязненно. На лацкане все того же чешского пиджачка. Давно уже пришла слякотная осень, перепадал снег. Пришлось, конечно, влезть в старые школьные брюки, но пиджачок Симка надевал постоянно, хотя тот подходил к мешковатым и залатанным на коленях штанам не больше, чем «фрак дирижера дистрофичному медведю» (по словам Игоря). Все равно! Зато это была постоянная память о летнем путешествии!

Про Нору Аркадьевну Симка ничего не знал. В конце сентября она зашла попрощаться. Сказала, что уезжает в Воронеж к троюродной сестре (видимо, той, с которой встречалась в Ленинграде). Уезжает до весны, а может быть, и на более долгий срок, будет видно. Чмокнула в щеку маму, подержала на руках Андрюшку, погладила по голове Симку и ушла.

А в начале декабря на имя Серафима Стеклова пришел из Воронежа заказной пакет.

В пакете оказались листы с чем-то напечатанным на машинке и два письма в разных конвертах. На одном написано было «Симе», на другом – «Анне Серафимовне Стекловой».

Ну, Симка, понятно, сразу ухватил сшитые проволочными скобками листы. Вот это да! На них была поэма «Мик»!

Значит, тетя Нора ничего не забыла! Позаботилась, перепечатала со старой тетрадки африканскую сказку, которая так заворожила Симку в ленинградскую белую ночь. Симка глазами вцепился в первые строчки…

Сквозь голубую темноту,
Неслышно от куста к кусту
Переползая, словно змей,
Среди трясин, среди камней
Свирепых воинов отряд
Идет – по десятеро в ряд.
Мех леопарда на плечах,
Меч на боку, ружье в руках…

– Ох, Господи! Что же это… – сказала мама у Симки за спиной незнакомым голосом.

Он вздрогнул, обернулся, сразу учуяв беду:

– Что?!

– Вот. Посмотри… – Мама, глядя мимо Симки, протягивала развернутое письмо.

Твердым разборчивым почерком там было написано:

Уважаемая Анна Серафимовна!

Вам пишет родственница Норы Аркадьевны Селяниной. Последние месяцы Нора Аркадьевна жила у нас в Воронеже. С прискорбием должна сообщить Вам, что неделю назад Нора Аркадьевна скончалась, у нее был рак горла.

Незадолго до смерти Нора Аркадьевна просила, чтобы я, когда ее не станет, переслала прилагаемые бумаги и письмо Вашему сыну Серафиму. Теперь я это делаю и прошу принять мои соболезнования.

Вера Николаевна Гревская.

Симка с минуту одеревенело смотрел на письмо неизвестной Веры Николаевны Гревской. Потом непослушными пальцами взял со стола конверт с надписью «Симе».

Это было ее письмо.

Написанное, когда она была еще живая .

Сима, здравствуй!

Та тетрадка оказалась в Воронеже, и я рада, что сумела сделать копию тебе в подарок. Перечитывай иногда и вспоминай ту удивительную ночь.

Надеюсь, ты не забываешь наше путешествие?

Вспоминай почаще маятник Фуко: он свидетельствует, что в мире есть законы, которые сильнее законов человеческих и самого вращения Земли. Они незыблемы. Пусть и совесть твоя будет такой же.

«Мика» старайся не показывать посторонним – сам понимаешь почему. А в крайнем случае, если кто-то ненужный увидит и начнет расспрашивать, скажи, что это подарок от тетушки. Как ты понимаешь, мне уже ничего на свете не грозит.

Вот и все.

Обнимаю тебя.

Тетя Нора.

P.S. А плакать не надо. Ни в коем случае.

Симка не плакал. Мама плакала, а он нет. По крайней мере, при маме. Ночью – другое дело. Но и тогда – не сильно, не взахлеб. Просто он со слезами вспоминал все, что было . Маятник в соборе, парусники, мальчика на берегу и голос тети Норы, когда она читала «Мика». И руку ее – как она трогала его волосы (это была единственная ласка, которую тетя Нора позволяла в отношении Симки).

«Она уезжала прощаться с Москвой и Ленинградом, – понял Симка. – Она уже знала . А меня взяла, чтобы передать мне все это . Все, что любила…»

«Может, я напоминал ей брата, когда он был мальчиком, – подумал он еще. А потом: – Но и самого меня она тоже любила…»

А в голове все вертелась песенка:

Говорят, что назначена свадьба

Капитана бригантины Родриго,

И то, что горделивая невеста

Умна, богата, не мне чета.

Но только пускаюсь я в пляску

И кастаньеты мои стучат,

Вижу, как нежною лаской

Блестит Родриго влюбленный взгляд…

Казалось бы, какое отношение песенка эта имеет ко всему, что случилось. Но Симка вспоминал ее, и становилось легче. Чуть-чуть…

«Наверно, она теперь там же, где Луи, – думал Симка про тетю Нору. – Ну, не в войске Михаила Архистратига, но все равно в небесном царстве…» В те дни и ночи он изо всех сил верил, что это царство есть. Жаль только, что не было жаворонка, чтобы послать его в запредельные небеса…

Симке очень хотелось увидеть тетю Нору во сне, но он не увидел ни разу. А снилось только страшное: про собаку Лайку, которую два года назад запустили на орбиту в запаянном шаре (про это опять недавно вспоминали по радио). Снилось, что он сам эта собака. Симка просыпался с прыгающим сердцем и хватал губами воздух, спешил надышаться. Потом, чтобы успокоиться, вспоминал Мика и Луи.

Он часто перечитывал поэму. Обычно украдкой от мамы. Потому что мама, если видела эти листы, очень тревожилась и говорила, чтобы он не вздумал их никому показывать – она ведь тоже знала, кто такой Гумилев. Симка обещал, что не вздумает…

Один раз Симке приснился зверь с кошачьей головой. Он был не страшный, ростом с котенка и такой же ласковый. Так же мурлыкал. Только гладить его мешали торчащие между ушей колючие рожки…

Лишь через пятнадцать лет Серафиму Стеклову удалось побывать в Воронеже. Веру Николаевну Гревскую он там не нашел, она куда-то неожиданно уехала, не оставив адреса. Не удалось отыскать и могилу тети Норы на старом воронежском кладбище. И Симка осторожно положил букет прямо у ограды.

А еще через несколько лет, когда искусство в фотосалонах достигло высокого уровня, он отнес мастеру ленинградский фотоснимок – их с тетей Норой снял на Дворцовой площади уличный фотограф. На фоне Зимнего дворца, в полный рост.

Оказывается, в старых фотографиях скрыто много неразличимых простым глазом деталей и качеств. Их можно «вытянуть» с помощью специальной техники. И мастер вытянул, увеличив снимок в несколько раз. Стали различимы даже буковки на стеклянном значке!

Серафим Стеклов повесил этот двойной портрет над своим рабочим столом. И теперь в комнате навсегда поселились десятилетний Симка («пиджачок на тросточках»!) и тетя Нора – некрасивая пожилая дама в старомодном платье из темного шелка. Навсегда живые в своем давнем лете пятьдесят девятого года.

Но это случится уже во взрослой Симкиной жизни. А пока такой жизни еще не было. Была зима пятьдесят девятого, а потом шестидесятого года. Следом – бурный, звенящий стеклянными гирляндами сосулек март, апрель с желтой мать-и-мачехой у заборов, май с буйной черемухой. Затем июнь – когда мама с Андрюшкой попали в больницу, а Симка обнаружил в стене за картиной тайник. И день, когда Симка искал отмеченные на таинственной карте места.

А потом, как всегда, пришел вечер…