Стеклянные тайны Симки Зуйка. Владислав Крапивин

Первая часть Стёкла
Вторая часть Год назад
Третья часть Красный мяч
Четвертая часть Лекарство

Четвертая часть
Лекарство

Хенды и хохи

Когда-то над логом, в конце Заовражной улицы, стоял кирпичный дом с полукруглыми окнами. Давным-давно он сгорел, развалился и сполз по откосу. Теперь от него сохранилась лишь стена нижнего этажа. Она оказалась вмурованной в песок и глину. Похоже было на остатки старинного форта с засыпанными бойницами под козырьками кирпичных полукружий. Эти остатки заросли полынью, коноплей и репейником.

Здесь хорошо было подкарауливать врагов. А когда враги нападали, удобно было отбиваться, прижимаясь спинами к прочным кирпичам.

Глаза пантер и гиен, когда те подкрадывались, блестели в зарослях, как зеленые и желтые стеклянные шарики.

Врагов было много. Особенно коварно вели себя клочкастые вонючие гиены. В пантерах есть хоть какое-то благородство, а гиены – на то они и гиены. Особенно подло вела себя старая хитрая гиена, которая однажды выманила Луи из обезьяньего города в долину. Она выжила после того, как павиан перегрыз ей глотку, и с той поры сделалась лютым недругом Луи и Мика. Ей не раз перешибали лапы и пробивали башку каменными топорами. Она, скуля и подвывая, уползала в джунгли, а залечив раны, снова строила ребятам ловушки…

– Луи, смотри – они заходят слева! – кричал Симка Мику.

– Мик, осторожно! Она хочет прыгнуть сверху! – пронзительно предупреждал Симку Мик.

В игре было не так, как в жизни. Африканским Миком был Симка, а настоящий Мик превратился в Луи. И события раскручивались не похоже на те, что в поэме Гумилева. Здесь Мик успел на выручку к Луи, и они храбро отбились от хищников. И больше не расставались. Луи понял наконец простую истину – дружба дороже всякого королевства, и если уж воевать, то за эту дружбу и за справедливость…

– Луи, держись! Я прикрою тебя с фланга!.. Ага, получили по мордам! – И Симка-Мик перебрасывал из ладони в ладонь боевой топор.

Топоры были как у самых диких африканцев – из осколков гранита и бамбуковых рукояток. Рукоятки смастерили из обрезков лыжных палок. Острые камни нашли среди щебенки, которой рабочие заваливали ямы на улице Шверника. Вставили гранитные лезвия в расщепленный бамбук и перевязали крест-накрест мочальными жгутами…

Когда отправлялись на войну в овражные заросли, Симка обматывал себя снятой майкой, как набедренной повязкой. Мик набрасывал поверх белых лямок матросский воротник. Этот воротник по просьбе Симки раздобыл (специально для Мика-Луи) дядя Миша. Купил его в лавке речфлота (посторонним там форменный товар не продавали). В парусиновых штанах и синем воротнике Мик чувствовал себя настоящим сыном французского консула, сбежавшим в джунгли.

Мик сам захотел быть не Миком, а Луи. Откровенно заявил, что такой характер ему подходит больше, а до настоящего героического Мика ему далеко.

Симка для виду поспорил, но понимал, что друг его прав.

Каждому хочется, чтобы друг был без страха и упрека. Но на самом деле таких, видимо, нигде не бывает. И Мик был не такой. Порой доверчивый, добрый, ласковый даже и, случалось, храбрый (как в случае с Треножкиным и на пожаре), а иногда… Ну, прямо скажем, Симка чуть не стонал от досады.

Было в Мике что-то от лисенка – добродушного, но и хитроватого. Случалось, пообещает что-нибудь и не сделает, а потом изворачивается и плетет ерунду. Или договорятся они встретиться у Симки, а Мик забудет. Или того хуже – убежит на Камышинскую улицу, где каждый день играли в футбол мальчишки (те, что звали его Ржавым). И нет чтобы Симку позвать! Исчезнет на целый день, а потом:

– Ну, понимаешь, они пришли и просят: «У нас человека в команде не хватает, без тебя никак, ты же лучше всех бьешь левой ногой»… А к тебе я не успел…

Симка знал, что левой ногой Мик бьет по мячу, как больная курица, и только сопел от такого вранья и обиды.

Один раз Симка сказал Мику:

– Ты безответственный … – Это он вспомнил мамино слово, которое не раз слышал в свой адрес.

Мик стрельнул глазками, надул губы и нагнул голову.

– Да, я такой… Дай мне по шее.

Ну, как было злиться на него?

Несколько раз они ссорились почти по правде. И Симка сердито уходил со двора на Заовражной улице домой. Но оба знали, что ссора не навеки, а до утра. Утром или Симка бежал к Мику и вытаскивал его из гамака, или Мик прибегал Симкиному дому и бросал мячом в стену между окнами – в доме раздавался гул, как в пустом корыте, по которому стукнули кулаком.

А один раз получилось, что Симка разозлился на Мика зря. Они собирались в кинотеатр «Победа» на фильм «Старик Хоттабыч», но Мик не пришел к назначенному часу. И вообще в тот день не пришел. И Симка, стиснув зубы, решил, что сам к Мику не пойдет. Наверно, тот опять «лупит левой ногой» по мячу на Камышинской. Ну и пусть!..

Симка держался до полудня, а потом помчался на Заовражную. Мик, будто так и надо, дрыхнул в гамаке, в тени между кленами. Симка в сердцах опрокинул засоню в траву. Мик сел среди одуванчиков и обалдело тер глаза. А Симку окликнула Алёна.

Она сказала, что Мик не спал всю ночь, потому что у деда были приступы. Первый вчера вечером, а второй ночью. Он задыхался. Среди ночи пришлось вызывать «Скорую», а она приползла только через два часа. Медленней, чем пожарная команда. Деда хотели забрать в больницу, но он отказался, даже подписал какую-то бумагу. После укола ему полегчало, и он уснул. Но только под утро. Тогда уснул и Мик.

Симка сел рядом с Миком на землю.

– Мик… я ведь не знал…

– Ага. Я не смог прийти и сказать, – простодушно отозвался Мик.

– Ты это… – Надо было попросить: «Ты не злись на меня, на дурака. Если хочешь, стукни меня по глупой башке…» Но слова застревали, и Симка лишь дышал так, словно неосторожно раскусил вынутую из кипящей воды картофелину.

А Мик сказал:

– Жалко, что вчера я не успел сделать рисунок…

Мик ухитрялся делать по картинке в день. Рисовал африканскую сказку. Когда он со стыдливым пыхтеньем показал Симке первый рисунок, тот вначале захлопал глазами. Пятна какие-то – черные, зеленые, красные. Мик виновато молчал: значит, мол, ничего не получилось, да? Симка моргнул еще раз, и… пятна вдруг превратились в черного африканского Мика.

Тот был нарисован быстрыми мазками. Эти мазки словно шевельнулись и сложились в фигурку тощего абиссинского мальчишки. Ребристое черное тело, грустное лицо с толстыми красными губами, ожерелье из крупных звериных зубов, серьги-кольца, мочала на поясе и на ногах… А вокруг – переплетение листьев, лиан, корней, гигантских вьюнков.

Симка вдруг вспомнил чешский фильм про стекло, когда из беспорядочных узоров выстраивались сказочные картины.

– …Непохоже, да? – понуро выговорил Мик.

– Во как похоже! – Симка вскинул большой палец. – Мик, ты неужели правда нигде не учился?

– Не учился я. Просто мне дарили краски, а я малевал на листах. С самого-самого детства…

– Мик!

– Что? – сказал он робко.

– Ты это… малюй дальше!

С той поры Мик почти каждый день показывал Симке новую картинку. Это получалось, будто листки цветного календаря. День – рисунок, рисунок – день… Рисунки были замечательные. Так, по крайней мере, казалось Симке. Они были те самые . Как сама сказка.

Был Дух Лесов – на пылающем оранжевым и лимонным пламенем слоне, а сам похожий на взвихренную тучу с сердитыми человечьими глазами.

Был Ато-Гано после боя с отцом Мика. В боевом уборе и ожерельях, с грозным лицом, с зазубренным копьем, с черным мальчонкой под мышкой, который отчаянно дергал ногами.

Был Луи. Несколько взмахов бледно-бежевой кисточки – не поддавшиеся загару ноги, руки и шея. Три светло-желтых мазка – разлетевшиеся волосы. Две синие капли – бесстрашные глаза. Луи смеялся, протягивая ладони рабу-негритенку…

И еще Луи – в последней отчаянной схватке с хищниками. Уже израненный, но все равно гордый…

И Мик в мертвом царстве, где он безуспешно искал душу Луи. И громадный зверь с кошачьей мордой и рогами, который сопровождал Мика. На первый взгляд зверь казался страшным, однако морда у него была не столько хищная, сколько грустная…

И много чего еще было. Старый мудрый павиан, утес обезьяньего царства, лунные джунгли и гиена с горящими глазами, охотник за слоновой костью Дугл а с, принцесса, которую встретили однажды Мик и Луи…

Симка, глядя на рисунки, не раз думал, что за них Мику можно простить все его фокусы. А Который Всегда Рядом тут же вставлял замечания: «А кто ты такой, чтобы прощать или не прощать? Чем ты лучше его?»

В самом деле…

Поссорившись и помирившись, Симка-Мик и Мик-Луи опять устремлялись на овражные откосы. З а росли пахли крапивным и репейным соком, полынью, пыльцой безымянных сорняковых цветов. От нагретой кирпичной стенки несло духом старинных развалин. Струйки сухой глины со змеиным шуршанием сбегали по склонам среди густых стеблей. Наверно, все это было похоже на джунгли с затерянными в чаще храмами и шелестом удавов и кобр…

– Мик, смотри, там притаились незнакомые воины!

– Ничего, Антикот их распугает!

Антикот – это и был как раз таинственный зверь с кошачьей мордой и рогами. Он подружился с мальчишками. Имя ему придумал Мик (не африканский, а настоящий). Оно означало вовсе не «Тот, кто против котов», а «Кот-антилопа». Потому что рога были как у антилопы-гну…

– Луи, давай влево! Мы обойдем их с тыла!..

Слева была особенно густая чаща. Но что она могла сделать с Миком и Луи? Шипы, колючки и ядовитые жала были не страшны прокаленным солнцем, испытанным водой, огнем и медными трубами гибким телам (точнее говоря, труба была лишь одна, и та фанерная, но это уже мелочи).

– Мик, это, кажется, львы!

– Не будем трогать, если не нападут сами!

– А вон там опять гиена! Зализала раны, зараза!

– Окружай ее!..

Но не всегда они охотились на хищников и воевали.

Иногда интереснее было мастерить топоры и луки и придумывать планы будущих экспедиций. Сидели в гамаке и на топчане, мастерили и придумывали. Звенел солнечный день. Стеклянно трещали кузнечики. Покрикивали соседские петухи. На дворе теперь всегда стояла тишина. Соседи, кроме Треножкина, были люди спокойные и к тому же с утра до вечера – на работе. А с Треножкиным вскоре после взрыва мотоцикла случилась новая беда – его забрали на военные сборы. Жена причитала, что хотят отправить на Кубу, помогать тамошним революционерам, но это была, конечно, несусветная чушь. Отправили в Сухую Елань, в сотне километров от Турени.

– Не хватало еще кубинцам такого идиота. Он там в штаны наложил бы, – сказал непримиримый Мик.

– А он раньше не был на войне? – спросил Симка. – Я думал, он на фронте контуженный.

– На каком фронте! Он тогда еще по годам был недоросток.

– А откуда трофейный мотоцикл?

– Мало ли откуда. Купил где-то. Наспекулировал небось. Шкура такая…

Жена Треножкина, оставшись одна, ни с кем не скандалила, говорила с соседками сладким голосом…

Впрочем, о Треножкине почти не вспоминали, были дела поинтереснее. Кроме игры в Мика и Луи придумали еще одну – в разноцветные планеты. Эта игра не требовала беготни и жарких боев с воображаемыми врагами. Можно было сидеть, разглядывая в альбоме Мика яркие планетные шары, и фантазировать так, что Жюль Верн и авторы «Страны багровых туч» лопнули бы от зависти.

Не сходя с места, Симка и Мик отправлялись в межзвездные путешествия.

Путешествовали не на ракетах. С помощью фантастического приспособления они протянули от планеты к планете «воображательные» туннели. Похожие на переплетенные стеклянные трубы. Из этих труб могучими «вселенскими» машинами выкачали не только воздух, но даже всю пустоту мирового пространства. А раз не осталось пустоты, не осталось и расстояний. Если же нет расстояний – до любой планеты рукой подать…

На планете Кукурузе они помогли местным жителям, оранжевым человечкам, построить железную дорогу с солнечными двигателями и город из синего стекла. На Легенде победили и выгнали в космос зловредных щерозубов, похожих на мелких змеев-горынычей, только с вонючими воздушными шарами вместо крыльев и с антеннами на хвостах. На Юноне открыли подземный город с сокровищами и следами древнего мира…

Красный мяч тоже был планетой. На ней жили сами Симка и Мик.

Планета лишь издалека, из космоса, казалась красной, потому что так отражала солнечные лучи. А на самом деле она была разноцветная. Хватало, конечно, покрытых алыми маками и сплошной земляникой лугов, но плескались там и океаны с «изгибами зеленых зыбей», и шумели малахитовые леса, и сверкали «серебряные и жемчужные» скалы. А на Северном полюсе (где не было льда и стояло сплошное лето), возвышалась медно-золотая башня. Что спрятано в этой башне и какие на планете обитатели, надо было еще придумать. Не все сразу…

Не всегда были игры. Хватало и других дел. Не обязательно веселых. То у Станислава Львовича опять хворь и надо сидеть с ним и бегать в аптеку. То снова, как в мае, – перебои с хлебом, и приходится с утра и до обеда торчать в очереди вместе с сердитыми бабками, которые только и знают шипеть на ребят: «А ну тише, вам тута не качели-карусели» или «Чево трешься-то, ты перед нами вовсе и не занимал. А ишшо пионер, наверно…» И самое обидное, что магазины разные – у Мика в конце Заовражной, а у Симки на Ялуторовской улице…

Ввели какие-то дурацкие талоны, стали давать хлеб по килограмму на человека. И это при каждодневных рассказах радиодикторов, как улучшается жизнь советских людей, и рассуждениях Никиты Сергеича о близком коммунизме…

Когда мама задерживалась на работе, приходилось идти в ясли за Андрюшкой и возиться с ним дома. Андрюшка после больницы был сперва покладистым, а когда пошел в ясли, стал вредничать. Дома порой закатывал капризы из-за пустяков. Тогда Симка говорил маминым голосом: «Что, переходный возраст начинается? Не рано ли, сокровище мое?» Андрюшка испуганно умолкал…

В общем, жизнь есть жизнь. Но даже и в трудные дни удавалось выкроить время, сбежаться, вновь затеять что-нибудь интересное. И тогда получался настоящий счастливый коммунизм – нынешний, а не будущий.

И почти ежедневно, чаще всего утром, Мик показывал новый сказочный рисунок. И когда он успевал рисовать!

Наконец рисунков набралось три десятка, и… наступил август.

Август, как известно, время ожидания школы. По правде говоря, не очень радостного ожидания. Все время считаешь: «Вот осталось три с половиной недели… Вот три… Уже всего две с половиной…» Потом утешаешь себя: «Ведь еще целых две недели …»

Мама купила новую школьную форму: длинные серые брюки и пиджак. В общем-то ничего форма, ладная такая, не то что прежняя, мешковатая, с гимнастеркой. Но пока на нее даже глядеть не хотелось. Хотелось прежнего лета. А оно уже не было прежним. Набегали иногда пасмурные деньки, а при солнце появлялись облака с серыми плоскими «животами» – предвестники зябкой поры. Никаких намеков на белые ночи не было теперь и в помине, ночью небо делалось темно-синим и звездным.

Когда Симка отпрашивался к Мику ночевать, они лежали на дворе, навалив на себя по два одеяла и еще какие-нибудь старые пальто (без этого было уже холодно) и разглядывали созвездия. И спорили, где какое. Или выбирали для своих планет звезды – чтобы сделать их солнцами.

А однажды Станислав Львович раздобыл где-то и подарил мальчишкам половинку полевого бинокля. Теперь можно было сколько хочешь разглядывать разбухшую желтую Луну. Правда, этот монокуляр не приближал Луну так сильно, как телескоп, зато она виднелась без всякой размытости, дрожания и бликов. Прямо как на той фотографии, что была у Мика в журнале.

Иногда из мезонина спускался Станислав Львович и тоже смотрел на «этого спутника влюбленных и лунатиков».

– Да, скоро, братцы, по нему уже будут топать люди… Только станет ли от этого человечество умнее?

Симка и Мик были уверены, что станет. Дед не спорил. Переводил разговор на что-нибудь другое. Например, на рисунки Мика.

– Жаль, что их никому не покажешь. По-моему, знающие люди сказали бы, что у тебя талант…

Показать рисунки удалось, но гораздо позднее, через тридцать лет. На персональной выставке театрального художника Дмитрия Семенова. Там был специальный раздел – «Из детских лет». Газета «Культура» писала, что «еще в школьную пору Дмитрий Анатольевич проявлял незаурядные дарования и демонстрировал…» ну и так далее. Жаль, что Станислав Львович уже не узнал о такой оценке юных талантов внука.

Больше всех Станиславу Львовичу нравился рисунок, где черный Мик на фоне разноцветного облачного заката сидит на корточках, держит в ладонях пичугу и пытается согреть ее дыханием.

– Картинки твои, любезнейший внук, для меня просто лекарство, – говорил дед, перебирая листы. – Видишь, я и дышать легче стал.

– Вот и дыши, – ворчливо ответствовал Мик. – И не вздумай опять запасаться папиросами. И ничем другим…

– Строг ты у меня, дитя мое…

Мик придумал новую игру. Он заявил, что на Красной планете живут хенды и хохи .

– Это кто такие? – опешил Симка.

Мик объяснил, что хохи – довольно вредные существа. Вроде сердитых гномов и оставшихся без приюта домовых. А еще всякие мелкие черти, лешие и вышедшие на пенсию ведьмы.

– А хенды?

Мик прочему-то замялся, но разъяснил, что это всякие хорошие существа. Например, тот же Антикот. Но больше всего среди хендов обыкновенных ребят. «Только не вредных, а таких… ну, вроде как Сережка и Славка из кино про судьбу барабанщика».

Симка кивнул:

– И как Дэви из «Последнего дюйма»…

И добавил про себя: «И тот мальчик с берега в Ленинграде. И венгерский Ласло…»

– И… девочек, наверно, тоже туда можно… – наступив на великое смущенье, выговорил Мик. – Ну, вроде таких, как Женька из «Тимура и его команды»…

– Конечно… – Это Симка сказал со сдержанным вздохом. Соня так и не написала сама и не ответила на письмо, которое он, собравшись наконец, послал в середине июля. «Ну, что же, не всякая дружба сильнее расстояния», – умудренно говорил ему Который Всегда Рядом . И Симка злился на него, потому что нечего было возразить.

Потом оказалось, что хенды и хохи живут не только на Красной планете, но и в Турени. Хенды обитали везде – на обычных улицах и на тех, которые Симка и Мик выстраивали в своем воображении над туреньскими переулками, рынками и мостами. Эти улицы были из переливчато-звонкого разноцветного стекла.

Хохи укрывались в малодоступных местах: в зарослях крапивы на пустырях, под похожими на избушки на курьих ногах водокачками, в чаще боярышника у кривых изгородей, в темных подвалах старых особняков, где из спрятанных в земле зарешеченных окон несло грибной плесенью…

Хенды приходили на помощь, когда Симка и Мик отправлялись в экспедиции и разведывали разные таинственные места. Путешественники попадали в переулки, где узорчатые башенки над древними воротами были похожи на сказочные теремки. Лазали по туннелям, прорытым для весенних ручьев под дорожными насыпями. Открывали никому не ведомые пещеры и гроты под деревянными лестницами на откосах реки и лога. Читали полустертые надписи с ятями и твердыми знаками, которые сохранились на полуобваленных кирпичных брандмауэрах в заросших кленами и тополями дворах. (А стеклянный город в это время позванивал над настоящим – кирпичным и деревянным – колокольцами, нетающими сосульками и хрустальными флюгерами.)

Хохи мешали путешественникам. Цепляли за ноги чертополохом и ржавой проволокой, рвали штаны и рубашки, подламывали под ногами гнилые доски и хихикали, высовывая из щелей и кустов носатые и глазастые рожи. В сумерках это бывало даже страшновато…

В своих путешествиях по улицам, берегам и пустырям Симка и Мик искали клады. Не обязательно с сокровищами, а просто с чем-нибудь интересным.

Один раз Мику повезло. За городским рынком, в конце улицы Шверника, был заброшенный домик с кривым одиноким столбом от ворот. У этого столба Мик провалился в заросшую лопухами яму, там расцарапал ногу о что-то колючее, и оказалось, что это медный подсвечник. Конечно же, удивительно старинный, просто музейный. У него была подставка в виде узорчатых лап и витого стержня. От стержня расходились три изогнутых рожка с похожими на цветы чашечками. Один цветок оказался отломан, однако это не убавило ценности найденного сокровища (хохи подвывали от зависти, а хенды поздравляли Мика и заодно Симку).

Теперь безветренными темными вечерами на лужайке у гамака и топчана Мик и Симка вели беседы при свечах. Две свечи они вставляли в медные чашечки, а третью приспосабливали прямо к обломанному рожку (и она горела ничуть не хуже). Хохи досадливо сопели в репейниках и пытались иногда задуть свечки, но безуспешно. А хенды скромно садились в кружок и слушали разговоры. Стеклянный город высоко над головами тихонько звенел и по-своему перестраивал созвездия между зеркальными гранями…

Но в конце концов Симка почуял, что Мика эти игры уже не увлекают, как прежде. Тот несколько раз выдумывал причины, чтобы не отправляться в экспедиции. А два раза не появлялся у Симки, когда обещал. И потом отговаривался разной ерундой. Ну, сказал бы честно, что это дело ему наскучило и надо придумывать что-то новое! А то плетет про маму, которая заставила пойти с собой в магазин, про папу, который просил помочь разобрать на стеллаже книги…

В конце концов Симка снова поругался с Миком. Тому опять куда-то было «обязательно надо», и он смотрел в сторону нетерпеливо перебирал ногами. А ведь накануне договорились, что пойдут на стадион – проверить: нет ли под дощатыми трибунами убежища хохов?

– Давай завтра, а? – бормотал Мик. – Сегодня я никак…

Скорее всего, он хотел остаться один со своим альбомом, чтобы рисовать человечков в разноцветных карнавальных костюмах. Сказал бы уж прямо, не вертелся…

– Ну и фиг с тобой, моржа… – буркнул Симка и пошел домой. Даже не оглянулся, когда Мик жалобно окликнул его.

Симка не тревожился, ссора была мелкая и привычная. Завтра они сойдутся как ни в чем не бывало, и все пойдет по-прежнему. Однако надо бы придумать для игры что-то новое…

И тут, на счастье, Симка повстречал Фатяню.

Фатяня был… ого! Он был во флотской форме. Правда, она состояла не из отглаженных клешей и белоснежной матроски, а из холщовых сизых штанов и такой же рубахи, но рубаха оказалась заправлена под ремень с морской бляхой, а сверху украшена новеньким синим воротником – гюйсом! (Таким, как у Мика!) А еще был мятый синий берет с якорьком.

– Фатяня! Ну, ты совсем это… как из песни…

– Из какой песни? – скромно (и знакомо так, косовато) заулыбался Фатяня. И Симка процитировал песенку, которую слышал от брата Игоря:

– Мы севастопольцы, мы моряки! Плывем во все края-материки…

– Да какие там материки. Для начала на картошку отправляют, на целый месяц. Занятия только с октября… Вот и робу выдали рабочую. А потом уж дадут настоящую форму. Если, говорят, поступит на склад…

– Эта тоже во! Сила! – Симка показал большой палец. И втайне порадовался, что сейчас он опять в своей «морской» фуражке. Вроде как из одной команды с Фатяней. И ремень с якорем на школьной пряжке вот он, никуда не делся. Симка погладил пряжку.

Фатяня, кажется, понял его.

– Ты, Зуёк, корабельная душа вроде меня. Я чую… А твой кореш где? Вы вроде всегда на п а ру…

– Занят он сегодня… – Симка слегка пригорюнился внутри, но виду не подал.

– Вы парни надежные. Выручили тогда меня… Это, конечно, шутка и смех, чернила-то, а все же оно помогает, когда про тебя кто-то помнит и страдает.

– Да чего там… – сказал Симка.

– Нет, не говори! Это называется морально-политическая поддержка… Я вот тут тебе и… Мику твоему… одну вещицу раздобыл. На память…

Фатяня, хитровато морща нос, по локоть запустил руку в карман холщовой робы. Вынул…

– Держи… У нас в училище воскресник был, разгребали мусор в подвале, я там эту штучку и надыбал. Думаю, раз в мусоре, значит, никому она ни на чёрта не нужна. Вот и прибрал… для вас, значит…

Симка нерешительно взял в ладонь увесистую штучку. Она была похожа на облезлую шахматную фигуру, но с крупной медной подставкой…

– Печать?

– Она самая. Корабельная. Старых времен еще… Ею, видать, купцы сургуч штамповали на грузах, когда отправляли пароходом…

Симка повернул печать к себе «лицом». Конечно, корабельная! Потому что не просто круглая, а со скрещенными позади круга якорями (видны острые лапы и головки-кольца с торчащими из них кончиками канатов).

Не было сил отказаться от такого подарка. Да и зачем отказываться-то? Ясно же, что Фатяня это от всей своей доброй души!

– Ну, Фатяня… Ну, ты… В общем, во какое спасибо! От меня и от Мика…

– В общем, «во какое на здоровье», – ободряюще посмеялся Фатяня. Похлопал Зуйка по плечу и пошел по своим делам. Шагал, слегка раскачиваясь, но уже не «по-стиляжьи», а с флотской солидностью.

Мик с полминуты смотрел Фатяне вслед и сел на лавочку у ближних ворот. Чтобы как следует разглядеть медное сокровище.

Печать под приговором

Он сидел и разглядывал. По кругу, в два кольца, шли глубоко вдавленные мелкие буквы. Чтобы прочитать их – идущие в обратном направлении – понадобилось усилие. Симка хмурился, держал печать у самого носа и шевелил губами:

Объединенное товарищество торговли

и пароходства Сибирскихъ р h къ

А в центре круга – две прямые строчки, мелкая и крупная (тоже задом наперед, конечно):

Пароходъ

ПОЛЮСЪ

Печать по диаметру была больше старинного пятака раза в полтора. Она пахла старой медью – почти как самовар тети Капы, только не так сильно.

Симка вытер печать о штаны. Подышал на нее. На внутренней стороне руки, под локтем, где загар был слабее, чем на других местах, Симка аккуратно вдавил печать в кожу. Оттиск получился что надо! Он сперва побелел, потом покраснел, и все буквы теперь читались без труда. Особенно слово «Полюсъ»!

Симке вспомнился другой «полюс», тоже медный. На Красной планете, на мяче Мика. Тревога из-за недавней ссоры кольнула его, и Симка понял: надо поскорее бежать к Мику, показать Фатянин подарок. Тогда сразу забудется все плохое! И они тут же сочинят новую игру – про старинный пароход с могучими гребными колесами и таинственным грузом в трюме…

Симка вскочил.

«Подожди… – Это был, конечно, Который Всегда Рядом . – Надо не так…»

«А как?»

«Пошевели мозгами».

Симка пошевелил…

И понял! Сразу показывать печать не следует. Лучше спрятать ее в укромном месте. А потом упросить Мика отправиться снова на поиски клада! Ну да, игра ему поднадоела, но один-то раз еще можно! Они окажутся на какой-нибудь заросшей рябинами и мелкой ромашкой улице. Катнут перед собой мяч (так бывало и раньше): пусть покажет, куда идти. Симка его катнет! Постарается, чтобы мяч оказался рядом с местом, где спрятана печать. И пускай Мик отыщет ее! И сразу вся его скука сгинет без остатка. Потому что такая находка! Такая тайна!..

Только где же спрятать?

«Да уж не в ближних переулках, где вы всё излазили и разнюхали», – хмыкнул Который Всегда Рядом . Будто Симка сам этого не понимал!

Нужно было место, связанное с пароходами и плаваниями. Такое, где сразу чувствуешь за спиной синий флотский воротник (хотя по правде его и нет). Разумеется, это были улицы рядом с пристанью.

Симка с Миком в своих экспедициях забредали сюда только дважды (далеко все-таки). Один раз они лазали по развалинам кирпичного пакгауза рядом с заброшенной рельсовой веткой (а хохи сопели в бурьяне и старались запутать мальчишек в тупиках и кучах щебня). А второй раз они наткнулись на берегу на разломанный буксирный катер и хотели его обследовать, но внутри оказалась компания больших парней с картами и бутылкой. Это вам не хохи! Пришлось тихо слинять…

Да, там немало закоулков, заросших фундаментов, лесенок и мостиков через канавы, под которыми можно устроить замечательный тайник!

Однако известно, что самый лучший тайник – в таком месте, которое у всех на глазах. Никому не придет в голову искать там сокровище! И Симка вспомнил, что такое место есть!

Это памятник речникам! Двухметровый четырехлапый якорь на высоком кирпичном постаменте. Симка помнил, что некоторые кирпичи, особенно внизу, казались расшатанными, торчащими вкривь. Наверняка можно вытащить один, положить печать в открывшееся гнездо и вставить кирпич снова. Никто не догадается, что там. Особенно если все это еще и в траве…

Так размышлял Симка, а его коричневые ноги в протертых брезентовых башмаках бодро топали по доскам и ступенькам, по асфальту и гранитным плиткам, по лужайкам с клевером и подорожниками и по упругим тропинкам вдоль канав. По берегу, по улице Народной Власти, по переулкам…

Август, видимо, вспомнил, что он летний месяц, и снова стоял жаркий день. Солнце теплой ладонью толкало Симку в спину, поджаривало плечи, грело заросшую пухом шею. Ветерок забирался под обвисшую майку. Симка не замечал расстояния, шагалось легко. Мешала только печать – она якорной лапкой царапала сквозь подкладку ногу и так оттягивала карман, что он тряпичным кукишем высовывался из короткой штанины. То и дело приходилось поддергивать. Но зато эта увесистость напоминала о будущей игре, о тайне, о кладе…

В переулках теперь не было, конечно, той загадочности, что белой ночью, в июне. Проносились велосипедисты, прыгали через веревочки девчонки, сидели у калиток бабки. Ходили растрепанные, измазанные разноцветными чернилами (для отличия) куры, грелись на заборах равнодушные кошки, и было ясно, что сейчас они не пойдут к незнакомому мальчишке, сколько ни зови.

Цвел у заборов шиповник – алый, розовый и почти белый. Шиповник – удивительное растение. У всяких кустарников и деревьев для цветения свое время: у черемухи, яблонь, сирени, тополей, боярышника, рябины… А шиповник цвел все лето (по крайней мере, в Турени). И, кстати, был он красивый, но довольно коварный – прятал в своей гуще зловредных хохов, которые не боялись его шипов. Симка, он тоже не особенно боялся, но все же не совался вплотную, когда тропинка шла близко от цветущих зарослей: чего нахальничать-то! И хенды, которые невидимо шагали рядом с Симкой, одобряли эту осторожность.

Одобрили хенды и другую осторожность – когда Симка решил обойти стороной пацанов, гонявших мяч на пустыре у бревенчатой башни-водокачки. Шагай Симка просто так, налегке, он бы не свернул. Но когда идешь с сокровищем… Кто знает их, здешних мальчишек! Некоторые с виду шпана шпаной…

Пройти незамеченным, однако, не удалось. Мяч вылетел из толпы игроков на край пустыря, к дороге. Все оглянулись и увидели Симку. Среди игроков была темноволосая длинноногая девчонка в клетчатой юбке и белой футболке. Она и крикнула на весь пустырь:

– Эй, капитанчик! Пасни мяч!

Почему «капитанчик»? Значит, разглядела издалека якорьки на фуражке? Симка подошел к мячу, примерился, ударил. Умело ударил. Мяч улетел прямо в середину игроков. И они снова сгрудились, мелькая ногами и локтями, и тут же забыли про Симку (и хорошо!). Девчонка же, оглянувшись, крикнула с прежней звонкостью:

– Спасибо!

Да, что ни говори, а девочки не в пример воспитаннее мальчишек. Даже такие вот атаманши. Это пустяковое «спасибо» почему-то согрело Симке душу. Он стал думать про девчонок вообще. И про тех, что в альбоме у Мика. И про Соню… Может, еще напишет?

С этими мыслями Симка вышел к памятнику.

Памятник речникам, погибшим в революцию и Гражданскую войну, стоял на Госпаровской площади. Некоторые называли ее «Гаспаровская» (в честь доктора Гаспара Арнери из «Трех толстяков», что ли?). Но Симка знал, что это имя от слов «государственное пароходство». Такое появилось в Турени после революции вместо всяких частных пароходных компаний.

Площадь была даже и не площадь, а широкий перекресток Мельничной и Капитанской улиц. Он зарос всякой уличной травой и одуванчиками – они цвели сейчас повторно, почти так же густо, как в начале июня. На одном углу стояла двухэтажная кирпичная больница, построенная лет сто назад, – красивая такая, с полукруглыми окнами и куполом с чешуйчатой кровлей. На другом – каменная белая аптека, тоже старинного вида, с высоким крыльцом под узорчатым навесом на витых чугунных столбиках. Напротив аптеки подымалась обшарпанная церковь со снесенной колокольней – там сейчас были какие-то мастерские. А на четвертом углу темнел бревнами ничем не примечательный дом – одноэтажный, с палисадником, где курчавились и густо закрывали окна рябины.

Недалеко от середины площади ее пересекали две мостовые: одна асфальтовая (Капитанская), другая булыжная (Мельничная). Метрах в пяти от этого скрещения стоял на кирпичном кубе с карнизами якорь. Его треугольные лапы нависали над стенками постамента. Кирпичи когда-то были побелены, однако с той поры известку съели дожди и ветры. Она лишь местами сохранилась в виде светло-серых, похожих на лишайники пятен. В кирпичах были заметны отверстия от болтов. Раньше на болтах держалась чугунная доска с фамилиями, но потом то ли отвалилась, то ли ее по какой-то причине сняли… Солнце откровенно высвечивало на теле якоря ржавые пятна и оспины. А тень его на траве лежала четкая и почти черная.

На Госпаровской площади было тихо и пусто. Лишь брела от аптеки равнодушная ко всему на свете старушка, да у дома с палисадником гордо ходил черно-рыжий петух с хвостом, похожим на оторванный от мушкетерской шляпы плюмаж. Конечно, бабка и петух были не опасны.

И все же Симка повел себя осторожно. Он отыскал в подорожниках консервную жестянку и не спеша погнал ее башмаками к центру площади. Мол, ничего особенного, гуляет мальчик, развлекается. В тени якоря он пнул банку так, что она (как бы случайно) усвистала в заросли у постамента.

И мальчик будто бы принялся искать ее там. Сел на корточки, раздвинул высокую лебеду, листья которой местами уже покраснели в предчувствии осени. Изнанка листьев оставила на коричневых пальцах и коленях алюминиевую пыльцу. Жестянка была здесь, но Симка искал другое. Он высматривал в фундаменте податливый кирпич. И нашел (так и должно было случиться!). Пошатал, вытащил. Во влажную прямоугольную пустоту положил печать. Оглянулся – никого не было ни вблизи, ни вдали, только летали над головками трав коричневые, как клочки загара, бабочки-крапивницы.

Симка вдвинул в гнездо кирпич. Тот, конечно, теперь не дошел до конца, ну и не надо. Рядом было несколько таких же, торчащих. Никто не обратит внимания, если даже и заглянет сюда, в лебеду.

– Лежи смирно и жди, – особым, «секретным» шепотом сказал Симка печати. И почуял, как тень тайны накрыла его прохладным крылом.

Хотя, по правде говоря, это была тень тучи.

И откуда эта туча – с золотящимися клубами на краю, но грозно-лиловая в середине и до самых дальних крыш – надвинулась Госпаровскую площадь? Вроде бы до последних минут ничто не предвещало грозы. Взмах душного ветра пригнул лебеду и одуванчики. Бабочки исчезли. Храбрый петух у дальнего палисадника проворно бежал к подворотне. Симке вдруг представилось, как у него на дворе дяди-Мишин кот Тимофей орет у двери, просится в дом – он отчаянно боится грома. А тетя Капа кричит из окна соседкам:

– Сымайте белье с веревок, спасайте от дожжа!

Надо было спасаться и Симке. Ближнее укрытие – на аптечном крыльце. Симка стреканул туда через площадь, как увидевший хищную жабу кузнечик. И успел! Влетел под навес, и лишь тогда ударили первые струи.

Ударили они здорово. Сразу – тугой ливень, без подготовки. Загудел, заревел в почерневшем воздухе. Грянул и по ступеням. Брызги веером ударили по ногам, хотя Симка прижимался к самой двери. Ну, это пусть! Лишь бы не по животу, не по плечам, а то ведь – бр-р…

Невидимые хенды, разумеется, попрятались кто куда, хотя им-то что – непромокаемые же. Ливень поднажал еще. Симка потанцевал, прижался спиной к деревянным узорам двери. Можно было бы заскочить в аптеку, но он опасался – вдруг тетки в белых халатах заругаются: «Ты чего тут хлюпаешь мокрыми башмаками!»

Симка обнял себя за плечи и сказал ливню вредным голосом:

Ну и фиг с тобой, моржа,
Не боимся мы дожжа…

И тут ка-ак вспыхнуло, ка-ак грянуло! Сквозь потоки Симка увидел – огненная стрела шарахнула прямо в якорь на площади! Симка зажмурился и, кажется, стал ростом с мышонка.

Очень захотелось домой. Симка не боялся «дожжа», но молний опасался. Конечно, не как глупый Тимофей, но все-таки… В молниях ведь не пустой страх, а реальная угроза. Вон как в прошлом году разнесло старый тополь на Запольной улице!

Однако гроза отодвинулась. Напугавший Симку удар был самым страшным, а потом гремело глуше и сверкало послабее. Ливень превратился хотя и в сильный, но ровный и даже монотонный дождь. Симка услышал, как неподалеку, на углах дома, гулко поют водосточные трубы.

Дверь толкнула Симку в спину, отодвинула его. Появился из-за нее полный дядька в клетчатой рубахе с закатанными рукавами. Бодро сказал:

– Кажется, не так грозно, как сперва казалось, а?

– Ага, – сказал Симка. – То есть… ой, здрасте!

Потому что дядька был капитан «Тортилы» Вадим Вадимыч.

Капитан тоже обрадовался:

– Ба! Шестикрылый Серафим! Нам везет на встречи!

– А… да!

Симка не скрывал радости. Теперь, если гроза вернется, рядом с бодрым Вадимом Вадимычем будет не так страшно. Даже почти совсем не страшно…

– Тебя, крылатое дитя, каким ветром опять занесло в эти края? Снова ищешь приключений?

– Ищу! – весело признался Симка. Рассказывать про печать он не собирался, но и врать хорошему человеку не было причины. – Я тут гулял, смотрел… всякое интересное. У меня и моего товарища такая игра – разведывать места, где могут быть приключения…

– Клянусь брашпилем, как говорит штурман Кочерга, благородное занятие! А где твой товарищ? Уверен, что это достойная личность.

– Ага… Только сегодня он не смог. А вообще-то мы часто вместе… – Симка слегка затуманился, и на миг опять куснуло беспокойство. Он перевел разговор: – А как «Тортила»?

– Перетащили на старицу. Вожатые катают сейчас на ней лагерных ребятишек. Ну и мы два раза туда ездили, чтобы старушка не скучала… В конце августа, на закрытие третьей смены, поедем снова… Если хочешь, давай с нами! Дорога не трудная, автобус ходит каждый час. Согласен?

– Согласен! А можно вдвоем?

– Само собой!.. Не исключено, что в какой-то степени сбудется ваша надежда на приключения… Где-нибудь через неделю наведайтесь ко мне домой, улица Новопароходная, дом шесть. Это в трех кварталах отсюда по Мельничной. Дом во дворе, если заплутаете, спросите Вадима Вадимыча Шестакова. Запомнил?

– Еще бы! – вырвалось у Симки. Громче дождевого шума.

Вадим Вадимыч глянул с интересом:

– Почему «еще бы»? По-моему, ничем не знаменитая фамилия…

Симка засмущался, но молчать было теперь тоже неловко. И как вывернуться, сразу не придумаешь. Оставалось ответить честно:

– Ну… знакомая есть одна с такой фамилией. Девочка…

Вадим Вадимыч смотрел сквозь толстые блестящие очки понимающе, уважительно даже, и у Симки выскочило еще одно признание, со сдержанным вздохом:

– Не пишет только…

– Значит, в другом городе?

– Ага, в Тобольске. Она в больнице лежала, там же, где мама с братом. Я к ним приходил, ну и… к ней тоже. Книжки приносил… Потом уехала, обещала написать…

– Выходит, не написала? – как-то напряженно спросил Вадим Вадимыч.

– Не-а… И не ответила, когда я написал.

– А как зовут девочку-то… если не секрет?

– Не секрет, – словно прощаясь с девочкой под слабеющий шум дождя, отозвался Симка. – Соня…

– Ёлки-палки…

– Что? – Симка вскинул глаза.

– Соня Шестакова, Тобольск. Лежала здесь в больнице… Со скарлатиной?

– Ну… да!

– Опять же клянусь брашпилем, это моя племянница…

Нет, ну бывают же в жизни совпадения! Кому скажешь – не поверят…

Симка обалдело смотрел на Вадима Вадимыча – с такой замечательной щетиной на щеках, с таким замечательным круглым животом, такого замечательного целиком! И таял от счастья. Хотя… а чего таять-то?

«Ну племянница. Ну и что? – подал разумный голос Который Всегда Рядом . – Все равно ведь не написала…»

Вадим Вадимыч словно услыхал Которого .

– Не могла она тебе написать. Как только приехала в Тобольск, случилась у них беда. Дом сгорел, где она жила. Старый был, деревянный…

– Ёлки-палки, – сказал Симка в точности как Вадим Вадимыч.

– Да… Ну, конечно, из имущества кое-что погорело. Скорее всего, и адрес твой сгинул там, если был у нее где-то записан. А твоему письму и прийти было некуда, на угольки только… Соня с мамой перебрались пока к родственникам. Ну, как говорится, нет худа без добра…

Симка глянул недоуменно: какое тут добро?

– Я сестре моей Валентине, Сониной маме, сколько раз говорил: переезжайте в Турень. Здесь и работа для нее есть, и дом у меня большой, от бабушки с дедом остался… Она все: нет и нет. А теперь куда деваться-то! Появятся в сентябре. Вернее, сестра в сентябре, а Соня через неделю, чтобы успеть устроиться в школу…

«Не вздумай орать «ура», это неприлично», – предупредил Который Всегда Рядом . Зануда такая… И Симка не заорал, но все же просиял – как солнышко, выскочившее из-за стремительно откатившейся тучи.

– Если хочешь, пойдем встречать вместе, – предложил Вадим Вадимыч, как самое простое дело. И звонкое «Хочу!» выскочило из Симки раньше, чем он успел застесняться. Оставалось спросить:

– А можно с Миком? Это мой друг.

– Можно и с Миком… Ну, пошли отсюда? Дождя уже нет…

– Я вас провожу до дома, ладно? Тогда уж точно буду знать, где вы живете.

– Удачная мысль…

И они зашагали посреди улицы Мельничной, где выпуклые булыжники мостовой разбрасывали вспышки мокрого золота. Сияли вымытые стекла, сверкали сырые крыши, кожу покусывала оставшаяся в воздухе водяная пыль. И, как ранним летом, пахло посвежевшими тополями. В канавах торчали взъерошенные одуванчики. Они были похожи на мальчишек, которых облила из ведра сердитая соседка, чтобы не галдели под окнами.

Булыжники на мостовой были не везде, встречались широкие колдобоины с лужами. Симка скинул башмаки и шлепал босиком, а протертыми насквозь подошвами хлопал по бедрам. Тогда Вадим Вадимыч снял плетеные сандалеты, сунул в карманы носки и подвернул штанины. Он и Симка понимающе поглядели друг на друга и затопали рядом – так что брызги из-под пяток.

Вадим Вадимыч спросил:

– Мик – это и есть тот друг, с которым вы ищете приключений?

– Ага! А еще мы с ним строили телескоп! Помните, я рассказывал, что собираюсь его смастерить? Спрашивал, как сделать трубу!

– Еще бы не помнить! Такой грандиозный проект… Ну и как? Построили?

– Построили! И даже Луну целую ночь разглядывали… Только потом он погиб…

И Симка поведал историю создания и гибели телескопа с пластмассовой линзой.

Вадим Вадимыч сочувствовал. Сразу было понятно: не из вежливости, а по правде. Потом он сказал:

– Значит, интересуетесь звездами-планетами, а оптика пропала?.. Хотите, запишу вас в астрономический кружок во Дворец пионеров? Там, правда, старшеклассники занимаются, но я устрою. Так сказать, по знакомству.

– Значит, вы руководите этим кружком?!

– Нет, я во Дворце старший методист. Вроде как один из педагогических начальников.

Совсем не похож он был на педагогического начальника, добродушный капитан «Тортилы». И это было прекрасно!

– Я посоветуюсь с Миком, ладно? Он еще и рисованием занимается…

– Посоветуйся…

Симка расстался с Вадимом Вадимычем в покрытом сырыми лопухами дворе, где стоял длинный приземистый дом – «наследие коренных туреньских жителей Шестаковых». И вприпрыжку двинулся домой. Светились под солнцем желтые облачные груды – край уходящей за город тучи. Дальше, на сизом фоне ослабевшей грозы, горела радуга. И в душе у Симки была радуга – от всех удач, которые случились за недавние два часа!

Симка не заметил ни расстояния, ни времени – казалось, что появился у Мика через пять минут!

Мик сидел на промокшем топчане и вертел на пальце блестящий мяч. На Симку глянул исподлобья.

– Ты где был? Я к тебе приходил, а тебя дома нет…

– Так… гулял…

– Один? – сказал Мик со сдержанным упреком.

– Но ты же сам не захотел! – Симкина радость слегка съежилась.

– Я не захотел только ненадолго, – обстоятельно и с вредной ноткой объяснил Мик. – А потом пошел за тобой, а тебя нет.

– Но. Я. Же. Не знал. Что. Ты. Передумаешь, – с той же обстоятельностью разъяснил Симка. Ему было непонятно, отчего у Мика такое капризное лицо. И стало тревожно. – Вот поэтому и пошел гулять один. Что тут такого?

Мик надул губы и отвернулся.

– Мы договаривались, что не будем поодиночке…

– Мы договаривались не играть поодиночке в хендов и хохов! Я и не играл, а просто гулял!

Хотелось рассказать про грозу, про Вадима Вадимыча, про Соню. Но сейчас уже так сразу не получится. Потому что Мик ощетиненный… Ну, совсем же непонятно, на что же он обиделся! Спросить бы осторожно: «Мик, что с тобой?» Но Симка… у него тоже характер и нервы. И он вспомнил:

– Когда ты с пацанами на Камышинской футбол гоняешь, я же не обижаюсь.

– А я тебе сколько раз говорил: пойдем вместе!

– А сколько раз не говорил ! Прихожу, а тебя – тю-тю!.. Где моржа? Убежа… – Этой неуклюжей шуткой он попытался спасти положение: мол, Мик, ну чего нам ссориться?

Мик шутку не поддержал, не улыбнулся. Сел на топчане по-турецки, поправил на синем плече белую лямку с прицепленным к ней стеклянным значком, положил на колени алый вымытый мяч и сказал, глядя мимо Симки:

– Ты чего-то сочиняешь. Я ведь вижу…

Да, Мик был такой. Легко чуял, когда человек врет или хитрит (хотя сам грешил этим не раз).

Теперь было не до игры, не до тайн и кладов. Лишь бы не появилось трещинок в дружбе. Симка сел рядом. И честно, подробно рассказал про все. Про Фатянину печать, про то, как он, Симка, решил спрятать ее в тайнике. Как потом хотел разыграть приключение с кладом.

– Чтобы опять стало интересно!

Мик не принял эту Симкину откровенность. То есть принял не так. Его глаза округлились и заблестели.

– Значит, ты решил мне наврать, да?

– Это же не вранье, а игра!

– Игра, когда вместе. А тут… один, как… будто затейник в Саду пионеров, а другой, как дурачок…

– Мик… Тогда пойдем к якорю, заберем печать! И придумаем про нее что-нибудь другое, вместе. А?

Мик глянул с обиженным синим блеском:

– Ты прятал, ты и доставай. А я-то что? Тащиться в такую даль… – И отвернулся.

Симке показалось, что упрямая ощетиненность Мика слегка ослабела. Может быть, Мик ждал, чтобы Симка его поупрашивал, поуговаривал виноватым голосом. И тогда через минуту они шагали бы рядом. Но у него, у Симки-то, терпение ведь тоже не железное. И он повторил деревянным голосом:

– Мик, пойдем.

Тот опять завертел на пальце мяч.

– Я же сказал: не пойду…

– Не пойдешь?

– Я же сказал…

На Симку навалилось что-то непонятное, непримиримое. И звон такой в ушах…

– Ну и сиди один! Рисуй своих красивеньких девочек!

Мик уронил мяч.

Симка попятился. Как двумя словами можно разбить вдребезги всё! Словно грянула тяжелая печать под приговором!

Симка бросился к калитке.

Сны

Сперва он бежал, как солдат разбитой армии, за которым гонятся злорадные вражеские всадники. Всхлипывал, задыхался, путался ногами в мокрой траве (он все еще был босиком, с башмаками в руках). Ужас гудел в душе – оттого, что он, Симка Стеклов по прозвищу Зуёк, натворил. Предал самую тайную тайну, которую доверил ему Мик. Будто раздавил ее, хрупкую, из паутинчатого стекла, грязной пяткой…

Всё раздавил – тайны, игры, африканскую сказку. Так же безвозвратно, как озверелый Треножкин растоптал телескоп. Не будет разноцветных планет, хендов и хохов, стеклянного города, не будет ночных разговоров, когда от теплой доверчивости, от радости, что нас двое , внутри делается горячо, будто сердце превратилось в электролампочку… Не будет Мика !

«А как я буду без него ?»

«А вот так и будешь, – отозвался Который Всегда Рядом . Без злорадства, а с горькой утвердительностью. – Никуда не денешься».

И не было даже сил огрызнуться.

Симка перешел на шаг. Остановился. Подышал открытым ртом. За несколько минут отчаянного бега он обессилел. Душой обессилел. Потому что рухнуло всё.

«Господи, что же делать-то?»

Вдруг озарило: «Ты же знаешь что! Беги обратно, крикни: Мик, я гад, я дурак! Прости меня, пожалуйста! Ну, прибей на месте, только прости!..» И Симка рванулся было, но… вязкий стыд облепил его, связал ноги. Так, что Симка даже глянул: нет ли на икрах и щиколотках грязных липких бинтов…

Просить прощения мучительно и тошно всегда. А вымаливать прощение за такое . Язык застынет во рту. И глаза не поднимешь. И… вообще это выше всех возможностей…

Симка постоял и побрел к своему дому.

Брел, маялся, и вдруг… пришли спасительные мысли: «Ну а что такое случилось-то? Может, он не так уж и обиделся! Чего я такого сказал? Вырвалось по глупости… А он тоже хорош! К нему по-человечески, а он как капризный младенец. Может, очухается и поймет, что сам тоже виноват! И завтра будет все как раньше…»

Но это была короткая передышка в Симкиных терзаниях. Видимо, организм решил дать ему хоть минутное облегчение от мук, которые навалились так нестерпимо. Передышка кончилась, и они надавили на Симку опять. Симка с отчаяньем осознал, что как раньше не будет никогда.

Раньше, бывало, ссорились, но из-за пустяков. И мирились поэтому легко. Даже знали заранее, что скоро помирятся. А теперь он, Симка, обманул доверие Мика. Самым подлым образом. Это, кажется, называется вероломство …

«Я же не хотел! Это от досады! Сгоряча!»

Но если ты, скажем, грохнул о стену хрустальную вазу, не все ли равно – сгоряча или хладнокровно? Все равно не склеишь…

« Ничего не склеишь», – подал голос Который Всегда Рядом .

«Да пошел ты…»

Симка добрался домой в таком состоянии, будто целый день проработал грузчиком на пристани – все тело стонало. Но это был, конечно, пустяк по сравнению с тем, как «стонало» внутри. Симка брякнулся спиной на свою кровать и стал смотреть в потолок.

«Ну, что, что, что, что делать-то?!»

Вдруг ударило в голову: «А может, Мик прибежит сейчас, встанет под окном, крикнет: «Симка, выходи!»

«Дурак…» – уныло сказал Который Всегда Рядом .

«Конечно, дурак», – покорно отозвался Симка.

Пришла мама, привела из яслей Андрюшку. Тот – сразу к Симке:

– Сима, полетаем!

Это значит, Симка должен поднять его над собой на вытянутых руках и крутить в воздухе, пока руки не онемеют.

– Не могу, устал.

– Сима-а!!

– Мама, пусть он отвяжется!

Мама – она сразу все чует.

– Что с тобой случилось? Будто с поминок вернулся.

Не было сил врать и отмалчиваться.

– С Миком поругался…

Мама сказала осторожно:

– Вроде бы не первый раз. Что за беда. Утром помиритесь.

– Я насовсем поругался.

– Насовсем – это до завтра, – уверенно рассудила мама, потому что знала, как бывало раньше.

Но она не знала, как было сегодня . А рассказать Симка не мог. Пришлось бы говорить «о девочках». А это значит, снова касаться тайны Мика. Если сказать кому-то про нее (пусть даже маме) – это будет еще одно предательство. Казалось бы, теперь какая разница! Мик все равно его никогда не простит. Но нет. Два предательства – в два раз хуже, чем одно…

– Не кисни, – сказала мама. – Слышал по радио последние известия?

Симка мотнул на подушке головой: ничего он не слышал. Зачем ему известия? Провались всё на свете…

– Новый спутник запустили. С собачками Белкой и Стрелкой.

– Опять уморят бедняг, – похоронно сказал Симка.

– Нет, обещают, что приземлят живыми.

– Ага, жди…

– Ну-ка, поднимайся. А то «уморённым» окажешься ты, а не собаки…

И Симка поднялся. Потому что было два выхода: или помереть прямо сейчас, на месте, или… как-то все-таки жить. Умирать сию минуту Симка… нет, не хотел. Да если бы и захотел, то как? И значит, надо было двигаться, что-то делать, изображать, будто ничего непоправимого не случилось.

Симка построил Андрюшке город из разноцветных кубиков. Складывал дома и башни и думал о сказочных городах, которые придумывали они с Миком. И сидел под сердцем комок, похожий на стеклянного ежа. Андрюшка наблюдал за строительством с интересом, помогал даже. Но когда Симка закончил (поставил на главную башню зеленую пирамидку), Андрюшка радостно сказал «бах!» и засадил по городу оставшимся кубиком.

У Симки не было сил разозлиться. Разве виноват глупый малыш? Это он, Симка, виноват: сделал такое «бах», что ничего уже не починить.

У него все валилось из рук – в прямом смысле. Мама напомнила, что надо прибить поаккуратнее края картины на тайнике (пусть не крепко, но чтобы все-таки не топорщились), и Симка стал прибивать, и молоток выскользнул прямо на босую ступню.

Симка поднял молоток, глотая слезы. Были слезы не от боли, а от всего . Он все же вколотил гвоздики в прежние гнезда. Картина с глазастым пнем аккуратно закрыла тайник. В тайнике сейчас хранился ранец с запечатанной бутылкой. А тетрадка с поэмой «Мик» была у Станислава Львовича. Симка и Мик вклеили в нее рисунки, Станислав Львович сделал твердую корочку, обтянул ее похожей на кожу бумагой – получилась книжка. «Пусть пока постоит у меня на полке, буду иногда перечитывать»… – попросил дед внука и Симку.

Теперь как быть с этой книжкой? Разодрать ее? Картинки – Мику, листы – Симке?.. Да не все ли равно! При чем тут книжка, если разодрано все на свете…

Симка посидел под картиной на корточках, помассировал ушибленную ступню.

– Мама, я погуляю…

– Куда это ты? К Мику, что ли? Поздно уже.

Поздно или нет – это как посмотреть. Восемь часов. Августовское солнце в этот час только прячется за крыши, небо темнеет не сразу.

– Я недалеко. Просто так. Подышать…

Мама знала, что Симка в таких делах не врет.

– Обуйся. И надень что-нибудь, зябко под вечер…

Симка не стал спорить. Сдернул с крайнего крючка на вешалке «ленинградский» пиджачок. Этим летом Симка очень редко надевал его – и жарко, и тесноватый стал, малость жмет под мышками. Но сейчас ничего, наделся ловко, как прежде. Будто Симка снова собрался на набережную к баркентинам. Эх, если бы… Если бы все вернуть к тем дням…

«Ты опять стал пиджачок на тросточках », – заметил Который Всегда Рядом . Немного льстиво, словно зачем-то хотел подлизаться к Симке. Симка не ответил. Привычно махнул с лестницы, толкнул ногами дверь…

Нет, на улице не было зябко. Но влага после дневного ливня все еще держалась в воздухе. И по-прежнему сильно пахло тополями. Солнце пряталось за домами, но из середины неба шел желтый свет. Там горело большое кучевое облако. Оно было ярко-медное, все пропитанное вечерними лучами, похожее на округлую гору, которая откололась от какой-то планеты. От одной из разноцветных планет, которые вращались во вселенной Симки и Мика.

Симке стало легче – от вечернего света, от прохлады, от тополиного запаха. А главным образом – от его, Симкиного, решения. Он твердо знал, что сейчас сделает. Не будет больше маяться, а пойдет к Мику и скажет: «Мик, я сделал ужасное свинство. Но это первый и последний раз. Прости ты меня, пожалуйста!» Стыдно? Ну и пусть! Терпи, если заслужил! Да и… не стыдно уже. А страшно.

Почему страшно-то?

Симкина решительность опять увяла, шаг замедлился.

Страшно, что Мик не простит. Может, пробормочет что-нибудь вроде «да ладно, чего там, ерунда» и будет смотреть в сторону, и станет понятно, что обида у него – навсегда. Или просто повернется спиной… Или отцепит стеклянный значок и протянет Симке: «Забирай свой подарок»…

Но даже если и так, то не будет тянущей душу неясности и тоски.

«А куда она денется, тоска-то?» – сочувственно спросил Который Всегда Рядом .

Симка понимал – никуда не денется. Если Мик отвернется…

А почему обязательно отвернется? Ведь другой Мик, который из сказки, простил своего друга Луи, хотя тот ой-ёй-ёй как был виноват!

«Но Луи был герой. Он, как лев, дрался с пантерами и гиенами, – напомнил Который Всегда Рядом . – И он был смертельно ранен. Такого-то можно простить»…

Да, Симка был теперь в своих мыслях не Миком, а Луи. Виноватым, бестолковым, но честным. Он остановился. Выход был прост. Но где и какой подвиг мог немедленно совершить Симка, чтобы искупить свой грех?

Спасти кого-нибудь на пожаре? На каком и как? (Эх, если бы можно было оказаться рядом с горящим домом Сони и если бы он горел сейчас и здесь!)

Прыгнуть с водонапорной башни с самодельным парашютом?

Заступиться за какую-нибудь девочку перед шпаной и быть избитым до полусмерти в неравной справедливой драке?

Симка знал, что ничего такого не случится.

А ноги несли его к реке.

Потому что был единственный способ хоть как-то проявить героизм – переплыть реку.

Ведь он так и не переплыл ее по правде-то! И теперь пришла пора. Сейчас, в августе, река была уже не такая широкая, как в июне, но все же от берега до берега хватало быстрой неспокойной воды (иногда и с водоворотами!). Особенно у ледорезов, недалеко от моста.

Если Симка переплывет реку, значит, он не совсем пропащий человек и есть в нем еще смелость и честность. А если не переплывет… Ну, что же, Луи тоже не уцелел в схватке. Зато Мик потом всю жизнь жалел его, горевал о нем. Они остались друзьями .

Маму, конечно, жаль, будет плакать. Но у нее есть Андрюшка, есть храбрый взрослый Игорь. Они ее утешат…

Уже потом, вспоминая о своем решении, Симка понимал, какое оно было глупое. Ну, переплыл бы он, а что дальше? Пошел бы рассказывать о своем подвиге Мику? Или сделал бы так, чтобы Мик узнал о нем случайно и восхитился (это, мол, Симка от горя, что мы поссорились)? А как бы Мик узнал? Специально звать свидетелей, что ли?

Но сейчас Симка про такое не думал и никаких свидетелей не хотел. Их и не было.

Симка от Нагорного переулка спустился к мосту, а там – еще ниже, к самой воде.

Во влажном воздухе пахло сладковатой речной травой, которая остывала после теплого дня. Дрожали на дальнем, низком берегу первые огоньки. Пробежал катер, выхлестнул на песок шипучую волну. Слева, довольно далеко, горел рыбачий костер, а поблизости не было никого.

Ближний бык-ледорез стоял теперь на суше, от его косой щелястой стенки несло теплым влажным деревом. Это хорошо, что теплым, потому что Симке сделалось зябко. Даже в пиджачке. А когда Симка стянул его, вдоль позвоночника пробежал новый озноб. Симка засуетился. Пиджачок, шорты и майку скрутил в тугую муфту и спрятал внутри ледореза, где темнота пахла плесенью и сырым песком. Он быстренько переплывет на тот берег, пробежит обратно по мосту, оденется – и все невзгоды останутся позади. Главное, не медлить. Симка знал, что вода теплее воздуха, поэтому надо скорее оказаться в ней по горло. А еще надо спешить – чтобы не раздумать. Начнешь размышлять, колебаться, а там, глядишь, и страх навалится…

«А он, что ли, еще не навалился?» – спросил Который Всегда Рядом.

«Иди ты знаешь куда», – сказал Симка. И… сел на корточки у воды. Обнял себя за плечи.

«Чего ты все «иди» да «иди», «пошел» да «пошел»! – вдруг обиделся Который . – Вот возьму и правда уйду…»

«Ну и топай!»

«И уйду!»

«Иди-иди…»

Симка понимал, что Который Всегда Рядом теперь боится быть рядом. Ведь если Симка начнет тонуть, Который ничем не поможет, а видеть такой ужас, наверно, выше его сил. Выход у Которого был один: поругаться, обидеться и гордо уйти (а по правде – сбежать).

«Иди, – сказал Симка. – Все равно тебя нет на свете».

«Меня?! Нет?!»

«Вот именно. Тебя нет».

«Ну и фиг с тобой, моржа…» – Этой фразой Который Всегда Рядом , кажется, хотел свести дело к шутке: мол, Симка посмеется и попросит его остаться. Тогда, может, и остался бы. Но Симка промолчал, и Который Всегда Рядом ушел. Как потом оказалось – навсегда. По крайней мере, в Симкиной жизни он больше не появлялся. И бывало, что Симка жалел о Котором , но это случалось после. А сейчас Симка думал об одном: пора плыть. Потому что не было никакого пути назад.

Он встал. Тощий, озябший и решительный.

И тогда за спиной у него сказали:

– Зуёк…

Сзади стоял Фатяня.

Автор уже предупреждал читателей, что в этой книге много счастливых совпадений. Может показаться, что гораздо больше, чем в жизни (хотя это не так). И теперь можно лишь повторить: кто не верит, пусть не читает. Или пусть пишет критическую статью в газету «Литературная Турень». Но даже если такая статья появится, факта все равно не отменить: Фатяня оказался рядом с Симкой.

Впрочем, в этом нет ничего необычного. Шел он через мост от приятелей, увидел у воды съеженного пацаненка, узнал, быстро спустился, почуяв неладное …

На плече у Фатяни была гитара.

Фатяня опять сказал:

– Зуёк… Ты чего это тут?

– Я… так…

– Купаться, что ли, надумал?

– Я… ага…

– Нашел время!

– А чего… – прошептал Симка.

Фатяня положил на песок гитару. Крепкими (и почему-то очень теплыми) пальцами взял Зуйка за плечи, придвинул вплотную к своей мятой форменке.

– Зуёк, ты это… такой, будто надумал топиться…

– Ничего не надумал… Переплыть хотел…

Фатяня выругался по-морскому:

– Ядрёна швабра!.. Подвигов захотелось?

– Ага! – дернулся Симка. И решил разозлится. И сказать Фатяне, чтобы шел по своим делам и не лез в чужие. И… случилось такое, чего он сам не ждал секунду назад. Симка расплакался – громко, с дрожью всего тела, с пузырями у губ.

Он уткнулся лицом в Фатянину форменку, и горестные судороги сотрясали его плечи.

– Ядрёна свайка, – шепотом сказал Фатяня. Оглянулся, увидел неподалеку вросший в песок обрубок тополиного ствола. Потянул за собой Симку, сел. Посадил Зуйка на колени. Облапил за спину. – Видать, нешуточное что-то, да? Ладно, давай, кореш, кол и сь…

И Симка «раскололся». Сразу. Не было сил удержаться. Вся его горестная история выплеснулась со слезами на Фатянину форменку – сбивчивая, путаная и безнадежная. Лишь про свои слова о девочках Симка все же не проговорился. Сидело в нем это последнее «нельзя». Объяснил иначе: «Я ему сказал такое… чего не имел права… ну, никак… Он теперь никогда…»

Фатяня твердой ладонью провел по Симкиным дребезжащим от горя позвонкам. И сказал почти как мама:

– Никогда – это до завтра… Хватит воду лить, вон ее сколько в реке.

Симка уже не «лил воду» потоками, но всхлипывал безудержно.

– Никакого завтра… не будет…

– Все будет. В лучшем виде. Не можете вы поссориться навеки.

– Почему? – новая судорога тяжело тряхнула Симку.

– Потому что я вам одну печать на двоих подарил. Возьми в голову! Это же все равно как талисман. Заговоренная вещь…

Как ни странно, такой довод показался Симке увесистым. Как сама печать. Только…

– Но ведь она же не у меня… Под якорем…

– Вот и хорошо, что под якорем. Значит, всё у вас будет только крепче… Моряки почему на форме якоря носят? Это знак надежности и прочности… Где твои манатки? Одевайся, я тебя провожу. Чтоб опять не намылился в заплыв…

– Я… не намылюсь, – всхлипнул Симка. – Только… я не домой. Лучше я к Мику… сейчас…

– А вот это не надо. Вам полезно потерпеть до утра. Чтобы все перекипело… Мику-то теперь тоже, наверно, тошно…

«А ведь правда! – ахнул про себя Симка. – Или… ему все равно?»

Терпеть до утра казалось немыслимым.

– Нет. Я сейчас…

Фатяня застегнул и одернул на нем пиджачок.

– О маме подумай, Зуёк… – сказал он вполголоса, словно рядом были посторонние. – Она теперь небось бегает над логом, тебя ищет… Идем.

Мама не бегала над логом, но явно беспокоилась.

– Нагулялся, бродячая душа? Садись за стол, я картошку пожарила.

Симка торопливо умылся на кухне под рукомойником – чтобы мама не разглядела следы слез. Всхлипы все еще иногда встряхивали его, но незаметно, внутри. Он машинально жевал картошку, запивал сладким чаем и думал, думал про свое. То надежда, то горестная безнадежность накатывали волнами. Хотелось одного: чтобы пришло завтра. Пускай хоть какое, лишь бы скорее!

После ужина он сразу забрался в постель, хотя понимал, что не уснет всю ночь. И… уснул почти мгновенно, придавленный всем, что случилось.

Но во сне тоже не было покоя.

Сначала они с Миком оказались внутри запаянного спутника. И Мик был Белкой, а Симка Стрелкой. Или наоборот, неважно. Важно было другое:

– Мик… ты больше не злишься на меня, да?

Мик повернул печальное лицо.

– Какая разница? Все равно мы скоро сгорим в атмосфере.

– Мик, мы не сгорим! Обещали, что нас приземлят!

«А если даже сгорим, то все рано скажи: мы друзья? Хоть в последний миг…»

Мик смотрел понимающе:

– Симка, все хорошо… – И вдруг отвернулся. Кажется, заплакал. Симка повернул его к себе, но это был уже не Мик, а… Клим Негов.

– Что, Зуёк, скоро задымимся? А давай я сначала отрежу тебе голову. Жу-утко, а интересно…

Симка оттолкнул его с дрожью отвращения. И проснулся.

Проснулся он почему-то не дома, а посреди пахнувшей ромашками ночной поляны. Над ним было густо-звездное небо, среди звезд вертелись разноцветные шарики-планеты. Они Симку не удивили, удивило другое – как он здесь оказался? Он лежал на топчане, под какой-то жесткой парусиной, а рядом прямо в воздухе висел гамак. В гамаке сидел по-турецки Мик. Вертел на пальце мяч. Звезды и планеты светили ярко, но лицо Мика было плохо различимо.

– Мик… – боязливо сказал Симка.

– Что?

– Я как сюда попал?

– Очень просто. Я тебя утащил из дома…

– Зачем?

– Ну… плохо же мне одному-то…

– Мик! Значит, ты…

– Симка, – тихо сказал Мик. – Я же знаю, что ты мучился больше меня… Я даже хотел послать к тебе жаворонка.

– Какого? – бормотнул Симка, хотя понимал какого .

– Ну, того, которого Мик послал на небо, чтобы узнать про Луи.

«Но ведь жаворонок погиб», – чуть не сказал Симка. Но это были бы пустые слова, потому что Симка и Мик знали: жаворонок не погиб. Он вернулся и ожил, согретый дыханием африканского мальчика Мика. Такие птахи бессмертны.

Звезды побледнели, планеты затуманились, над краем громадной поляны стал разгораться синий рассвет. Мик уронил мяч, отцепил стеклянный значок, прищурил один глаз, а другим стал смотреть сквозь стекляшку с буквами на Симку. Хитровато так и… Ну, в общем, лисёнок. Лукавый и все понимающий. Симка ощутил на щеках стыдливое тепло. Но в этой стыдливости не было ничего страшного. Она сливалась с ощущением счастливого освобождения от вины и душевной тяжести.

И с этой освобожденностью, с этой радостью Симка проснулся еще раз. По-настоящему проснулся. И улыбался первые несколько секунд. Но почти сразу свинцовое понимание, что это был сон и что на самом деле все по-прежнему плохо, навалилось на Симку. И захотелось куда-нибудь спрятаться, спастись от такого понимания, уснуть опять. Пусть даже навсегда…

Сквозь разомкнувшиеся на миг ресницы Симка увидел, что день за окнами – серый. И стучал в стекла безрадостный дождь. И не было ни в мире, ни внутри у Симки просвета. Звуки тоже были унылые. Прогрохотала по булыжникам телега. Заругалась во дворе на кота Тимофея жена дяди Миши. Покатилось с крыльца пустое ведро. Потом послышался глухой удар.

Сперва Симке показалось, что это у него внутри уныло ухает его несчастье. Раз… Два… Потом он обмер. Кинулся к окну, толкнул наружу, в дождь, створки!

Алый блестящий мяч ударился рядом с окном в стену и отлетел вниз, в руки Мика.

Мик, одетый в желтую прозрачную накидку с рукавами, был похож (как когда-то Симка) на обмякший воздушный шарик с ножками. Он смотрел вверх, блестя синими глазами-каплями и виновато приоткрыв большой крупнозубый рот.

Не думая про одежду, Симка вылетел на улицу. Замер. Подошел. Взял Мика за скользкие, торчащие под накидкой плечи. Мяч упал и весело вертелся в пузырящейся рядом луже. Мик и Симка смотрели на него, будто это было самое важное…

Мама из окна кричала, чтобы Симка немедленно шел домой и оделся, иначе получит такую взбучку, какой не знал за всю свою беспутную жизнь.

А дождь был удивительно теплый…

Лекарство

Говорят, что если на лужах много пузырей, дождь будет затяжной. Сейчас их было много. Они появлялись от ударов капель и долго плавали не лопаясь. По этим лужам с пузырями босые Симка и Мик, укрывшись одной накидкой, отправились на рынок за картошкой. Конечно, не к пристани, а на центральный. Там в деревянных цехах бывшего авиационного завода располагались торговые павильоны.

Симка и Мик погрузили в тележку полведра картофельных клубней. Свежих, в тонкой шелушащейся кожуре! Дороговато, конечно, однако мама специально выделила сумму на такое дело. Хочется ведь вкусненького! А свежая картошка с подсолнечным маслом, с зеленым луком, с посыпанным солью хлебным ломтем – сами знаете, что такое!..

Примета с пузырями не оправдалась. Когда шли к дому, дождь кончился, и через пять минут по лужам прыгали уже не пузыри, а солнечные зигзаги.

Такие сверкающие зигзаги счастья прыгали и внутри у Симки (и, возможно, у Мика тоже).

Мик ногами гнал по лужам мяч. Симка скрученной в жгут накидкой бил по кустам и тополиным веткам – так, чтобы брызги летели на Мика. Мик подпрыгивал и взвизгивал так радостно, словно на него сыпались не капли, а леденцы.

И оба они болтали напропалую: о бестолковой погоде, о Белке и Стрелке (за которых страшновато), об английском языке, который начнут учить с пятого класса; о том, как жалко, что они в разных школах, ну да это не такая уж сильная беда. И что к зиме надо будет соорудить снегокат-рулевушку на полозьях из обломков лыж, чтобы гонять сверху вниз по речным и овражным склонам…

Только вчерашнего они не касались. Обходили всё, что случилось вчера, как ловушки на минном поле. И от этого счастье все-таки не было полным. Позади него опасливо шевелился колючий комок виноватости. По крайней мере, у Симки шевелился.

Д о ма поставили на электроплитку кастрюлю с водой. Симка посолил воду. Мик не заметил этого, тоже бухнул в кастрюлю чуть не полсолонки – усердие не по разуму, как иногда выражалась мама. Симка заметил это, схватился за голову. Похохотали, сменили воду.

Пришли из кухни в комнату, сели на Симкину кровать, поболтали ногами. Посмотрели друг на друга, потом в окно. Снова поболтали ногами. И… дружно кинулись в кухню – там картавый динамик «Москвич» что-то вещал торжественным дикторским голосом. «…С орбиты… в заданном районе…»

Оказалось, что Белка и Стрелка благополучно вернулись на родную планету.

Симка, отдуваясь, как после таскания полной канистры по лестнице, сказал:

– Ну, наконец-то. Я боялся, что опять уморят ни в чем не виноватых собачонок…

– Не уморили! Я же говорил!

Они радостно глянули друг на друга и… снова опустили глаза.

Симка сел к столу. Положил руки на скользкую клеенку с лужицей воды. Щекой лег на руки.

– Мик…

– Что? – боязливо сказал Мик.

– Ты это… то есть я… Вчера я был такая свинья. Просто слов нет…

– Да брось ты… Мы оба хороши были. Одинаковые свиньи…

– Нет, я в тыщу раз… это… свинее… – И Симка наконец выговорил главное: – Мик, я больше никогда… Ну, никогда-никогда…

Мик сел у другого края стола. Покачался на табурете. Поглядел на плитку, где начинала булькать кастрюля. Глуховато и сбивчиво спросил:

– Сим, а правда ты вчера хотел… ну, такое?.. Совсем…

– Что хотел?

– Это… в воду головой…

– С чего ты взял?! – Симка съежил плечи.

Мик так же, как Симка, лек щекой на руки. Помолчал.

– Фатяня вчера приходил. Вечером… Сказал: «Вы совсем, что ли, офонарели, парни? Такие друзья, а лаетесь из-за ерунды…» Так он сказал. А потом: «Симка с горя чуть не утопился даже…»

«Вот это Фатяня! Вот это да…» – А больше Симка и не знал, что подумать.

– Мик, я не хотел!.. Я хотел переплыть. Думал, если переплыву, тогда все будет хорошо…

– Ненормальный, что ли?

– Ага… то есть да, – покаянно сказал Симка.

– Давай плавать только вместе, – строго потребовал Мик. – Пока не научимся как надо…

– Давай!

– Симка, ты только не думай, что я прибежал из-за этого. Из-за того, что Фатяня сказал. Я бы и без этого. Я еще вчера хотел, но у деда опять приступ был… А потом я снова хотел, когда Фатяня пришел, а он говорит: «Не надо сейчас. Утро вечера мудренее». Ну и дедушка еще был не совсем… А утром я сразу…

– Я тоже хотел вчера. А он и мне говорит…

– Смотри, вода кипит уже. Пора загружать…

– Пора… Ой, надо же еще помыть!

Они сварили картошку. Съели по несколько клубней, снимая с них тонкие кожурки и макая горячие картофелины в блюдце с маслом и луком и зажевывая посоленными горбушками. Потом завернули кастрюлю в старое Андрюшкино одеяльце, чтобы картошка была горячей, когда мама придет на обед.

– Симка, а пойдем сейчас… туда..

– Куда?

– К якорю. Достанем печать… Пусть получится, будто по правде нашли клад. Ну… чтобы все как раньше…

– Пойдем!.. Ой, Мик… А давай не сейчас…

– Давай когда хочешь… А почему не сейчас?

Симка опять скрутил в себе немалое смущенье.

– Давай, когда приедет Соня…

Мик мигал непонимающе.

– Ох ты… – виновато пробормотал Симка. – Я же ничего не рассказал… про вчерашнее…

И он торопливо поведал про грозу, про встречу с капитаном «Тортилы», про его племянницу Соню.

– Мик, помнишь, мы говорили… что если бы она жила в Турени… могла бы быть с нами… Ты ведь помнишь?

Мик, он был… ну, если не самый лучший из людей, то уж точно самый лучший из всех на свете Миков.

– Помню, конечно!

Соню встретили на вокзале втроем: Вадим Вадимыч, Симка и Мик.

Соня не удивилась. Она смотрела так, словно уехала два дня назад и обещала вернуться и знала, что ее встретят вместе с дядюшкой эти двое мальчишек.

Симка сразу перестал стесняться.

– Соня, это Мик.

Она опять не удивилась.

– Здравствуй, Мик…

Потом пошла длинная-длинная неделя, про которую можно было бы написать отдельную книжку. Как сразу, с первого дня, их стало трое. Как Соня стремительно впитала в себя все сказки и тайны Симки и Мика. Как оказалось, что у Мика есть велосипед, только сильно поломанный и с продырявленными шинами (еще отцовский). Как Фатяня за день до своего отъезда «на картошку» починил это «транспортное средство» и они ухитрялись ездить втроем – один вертел педали, другой ехал на раме, третий на багажнике (только пришлось снять седло, с которого не дотягивались до педалей, и обмотать раму полотенцем). И как сперва ездили неуверенно, а вскоре научились носиться, будто на крыльях, хотя казалось бы, что втроем это невозможно. И как однажды загремели с мостика через канаву на Капитанской улице и Симка с Миком заработали немало шишек и ссадин, а Соня уцелела, потому что ехала сзади, на багажнике. И как она, мечтающая стать врачом, умело лечила мальчишек с помощью походной аптечки и скоро все на них зажило…

Еще можно было бы описать, как с дружным экипажем «Тортилы» съездили в лагерь «Юная республика» на закрытие третьей смены и совершили плавание по всей старице – туда и обратно. И как Симка и Мик устроили для Сони «открытие клада» – будто бы случайно наткнулись на тайник под якорем и отыскали печать. И как потом не выдержали, признались, что все было подстроено, а она не рассердилась и со смехом сказала, что «все равно интересно»…

В общем, написать можно было бы еще много всего. Но лето шестидесятого года кончается, а писать про осень автор не очень-то любит. Хотя, конечно, осенью бывает (и было!) тоже немало интересного.

Пора заканчивать эту повесть, которая незаметно превратилась по своим размерам в роман. Но надо рассказать еще об одном важном событии. Как будущий врач Софья Шестакова догадалась вылечить Станислава Львовича.

Хворь Микиного деда – это единственное, что омрачало последние дни теплого безоблачного августа. Станислав Львович кашлял и задыхался. Чуть не каждый день случались приступы…

Где-то совсем перед первым сентября Симка и Мик открыли тайник и посвятили Соню еще в один секрет – в историю старинной бутылки.

Соня долго разглядывала бутылку на свет, потом оглянулась.

– Миксы… – Она так звала их двоих, для краткости. – Миксы, я знаю… Жаль, что вы сами не догадались, давно еще…

– Что?! – сказали они разом.

– Надо, чтобы Станислав Львович глотнул воздуха из этой бутылки. Даже не глотнул, а вдохнул без остатка. Ведь это воздух его детства. А в детстве человек гораздо здоровее, чем потом…

Возможно, Соня рассуждала не так гладко, как написано здесь. Но Симке запомнилось именно так. Да и какая разница? Главное не слова, а суть.

Ни Мик, ни Симка ни на минуту не усомнились в Сониной правоте. Все было правильно! Ведь они сами дышали воздухом детства и почти не болели. То есть болели иногда, но не годами же!

Станислав Львович что-то писал, низко согнувшись за столом. Он часто писал так, если не кашлял. Мик однажды признался Симке, что дед пишет письма другу Женьке Монахову. Конечно, он не знает, куда их посылать, но составляет из этих писем что-то вроде книги. Про свою жизнь…

– Зачем пожаловали? – спросил Станислав Львович. Без досады, но и без радости, потому что ему помешали.

Мик без лишних слов изложил Сонин рецепт и протянул запечатанную старинным пятаком бутылку. Симка и Соня в это время робко топтались сзади.

Станислав Львович озадаченно, по-мальчишечьи, почесал гладкую седую прическу.

– Ну, вы фантазеры… Уэллсы и Александры Беляевы…

– Ага… то есть да, – Симкиным голосом сказал его внук. – А чего? Ты попробуй. Хуже все равно не будет. Вот, мы и трубочку нашли, чтобы удобнее воздух сосать…

Станислав Львович хмыкнул, показывая, что не для него, старика, такие ребячьи выдумки.

– Вы вот что… оставьте все это здесь и гуляйте. Я… подумаю.

Через час Мик, уже один, снова проник в комнату деда. Бутылка была распечатана и стояла на полу. Крошки сургуча и стеклянная трубка валялись на столе. Дед спал, отвернувшись к стене. Дышал он без хрипов.

Мик осторожно взял бутылку с половицы…

На улице Соня велела:

– Теперь едем на берег. – Она часто бывала такая: спокойная, но решительная.

И они поехали на своем велосипеде. На то место, где когда-то стояла беседка и где реалисты Стасик Краевский и Женя Монахов полвека назад дали друг другу клятву.

Симка, Мик и Соня никакой клятвы не давали. Просто Мик вынул из-под рубашки бутылку, а Соня достала из подвешенной под рамой сумки для инструментов комок почтового сургуча. Из кармана своих клетчатых мальчишечьих штанишек извлекла спичечный коробок.

– Миксы, а пробку вы сделали?

Симка покачал на ладони вытесанную из куска сосновой коры (того, что нашел в июне на берегу) пробку с широкой плоской головкой – специально под печать.

Они постояли рядом, посмотрели на заречные дали. Облака были похожи на те, что в прошлом году Симка видел над Москвой-рекой. Не тяжелые, предосенние, а летние бело-желтые груды. Под облаками пестрели крыши Заречной слободы и сверкали окна нового пятиэтажного квартала. А дальше зеленели луга, отражали солнце озёра и синел гребень дальнего леса. Кузнечики рассып а ли по травам стеклянную дробь.

Мик помахал бутылкой над головой – чтобы в нее сквозь широкое горлышко вошел этот прибрежный воздух нынешнего ясного дня – 30 августа 1960 года. Потом они вставили пробку, сели на корточки и, зажигая спичку за спичкой, стали обливать горлышко с пробкой расплавленным сургучом. Конечно, не обошлось без происшествия – сургуч капнул Мику на ступню, между ремешками сандалии. Мик заверещал.

– Тихо. Сейчас обработаю, – сказала Соня.

– Сначала печать, – мужественно решил Мик.

Старинная печать парохода «Полюсъ» оттиснулась аккуратно и четко – до последней буковки. Еще бы! Ей ведь давным-давно не приходилось ощущать сладкий вкус горячего сургуча…

Потом они ехали по заросшей мелкими ромашками обочине. Симка вертел педали, Соня сидела перед ним на раме, а Мик трясся сзади, растопырив ноги с белой маркой пластыря на босой ступне (снятой сандалией он размахивал в воздухе).

Дома у Симки они спрятали бутылку и печать в тайник – до лучших времен. До каких, они пока не знали.

Мик озабоченно переступал синей пыльной сандалией и голой ступней. Вздыхал и хмурился.

– Болит? – Соня посмотрела на пластырь.

– Не болит… Я думаю: как там дед?

…Дед Станислав Львович спокойно спал у себя в комнате. Ему снилось, что он и Женька Монахов – без надоевших форменных косовороток, босые, в подвернутых штанах – бегут вдоль реки, по краю солнечной воды, а посреди русла шлепает гребными колесами белый и сверкающий начищенной медью пароход «Полюсъ».

Так, по крайней мере, хочется думать автору…

Неизвестно, помог ли Станиславу Львовичу воздух давнего детства или просто болезнь решила смилостивиться и ослабить хватку. Возможно, и то и другое. По крайней мере, кашлять Микин дед стал не так часто и жестокие приступы не повторялись.

И умер Станислав Львович Краевский не от астмы, а от сердечного приступа. В шестьдесят восьмом году, когда по радио трубили, как доблестные советские танки вошли в Прагу. Впрочем, танки могли быть и ни при чем, просто здоровье такое и возраст… И случилось это уже за рамками романа. Правда, еще до эпилога…

Эпилог
Крейсерский швертбот «Лисянский»

Вообще-то можно было эпилог и не писать. Но раз уж автор вздумал дразнить читателей всякими совпадениями (которых «не бывает в жизни»), то надо вести рассказ до конца. Тем более что это было.

Пожилой речной тепловоз «Камалес» в пути не раз «страдал машиной» и вынужден был вставать на якорь в стороне от фарватера или притыкаться к каким-нибудь случайным пристаням. И вот очередной раз он встал у ветхого деревянного причала выше волжского города Плёс – для «краткого текущего ремонта». Хорошо хоть, что груз был не срочный…

«Камалес» принадлежал к классу «Река-море» (хотя в море никогда не совался). Вначале был он лесовозом, потом его переоборудовали под перевозку контейнеров. А название осталось почему-то прежнее, «лесное».

– Имейте в виду: не «Кам а лес», как иногда талдычат безграмотные сухопутные жители, а «Кама-л е с», – втолковывал Серафиму и Андрюхе помощник старшего механика Владимир Фатунов (для друзей – по-прежнему Фатяня).

На теплоходе Фатяню любили – и пожилой добродушный капитан Петр Сергеевич, и старший механик (тоже пожилой и мечтающий о пенсии), и весь экипаж. Не просто любили, а, можно сказать, почитали. За неунывающий характер, за виртуозное владение гитарой, и – главное – за то, что знал до винтика старую машину и умел поддерживать эту «пыхтелку» (вообще-то термин был точнее, но мы его опустим) в рабочем состоянии, хотя и требовались для этого внеплановые стоянки.

Авторитет поммеха Фатунова помог ему уговорить капитана взять в рейс от Перми до Питера двух пассажиров: только что защитившего диплом филолога Серафима Стеклова и его братишку Андрея.

Сначала речь шла о троих – собирался в путешествие и дипломник одного из московских институтов, будущий театральный художник Дмитрий Семенов. С этой целью он приехал в середине июля в Турень – чтобы затем всей компанией двинуть на Каму. Но в Турени он имел неосторожность пойти с родителями в гости к режиссеру местного драмтеатра, а тот, узнав о профессии «Дмитрия Анатольевича», взвыл от восторга и вцепился в него мертвой хваткой. В этом сезоне театр не выезжал на гастроли, остался в городе и готовил для школьников спектакль местного («очень-очень талантливого»!) драматурга Еленина «Сапожник для Золушки». Вся труппа была увлечена, кроме главного художника – тот востребовал для себя законный летний отпуск. Спектаклю грозил крах.

– Вас послало нам небо! – умоляюще подвывал режиссер и ходил вокруг «посланца неба», как восторженный дошкольник вокруг новогодней елки. И обещал широкий творческий простор, блестящие характеристики для института и в итоге – несомненный пятерочный диплом в будущем году.

– Чего делать-то? – виновато советовался с друзьями длинный, почти двухметровый Мик и скреб пыльно-медную бородку.

Что делать, было ясно. Серафим и Андрюха сказали ему: «Ну и фиг с тобой, моржа» и укатили одни.

По правде говоря, Фатяня был даже доволен: устроить двоих гораздо легче. Он сказал капитану:

Верьте солидному слову поммеха:
Два пассажира для нас – не помеха.

Им отвели на корме кладовку с иллюминатором, которая небольшими усилиями была превращена в крохотную каюту с двухъярусной койкой. За умеренную плату поставили на довольствие. И – плывите, загорайте, любуйтесь берегами.

Плыли сперва по Каме, потом по Волге. Загорали, забравшись на контейнеры, глядели на уходящие назад берега с деревнями, городами, лесами и полями. Июль был жаркий и безоблачный. И погода, и все, что вокруг, Серафиму и Андрюхе нравилось. Правда, речную ширь Андрей оценивал лишь применительно к возможности хождения под парусом. Возбужденно вскакивал на контейнере, когда навстречу попадались яхты, и долго смотрел вслед…

Иногда, обычно по вечерам, забирался на контейнеры Фатяня с гитарой, приходили и другие – кто свободен от вахты. И тогда…

Если друг оказался вдруг
И не друг и не враг, а так…

Или:

У девушки с о-о-острова Пасхи
Украли любо-о-овника тигры…

Или еще:

Надежда, я вернусь к тебе,
Когда трубач отбой сыграет…

Если надоедало безудержное солнце и блеск широкой воды, Серафим уходил в тесную прохладу каютки, доставал текст дипломной работы и вписывал в нее то, что было вычеркнуто перед защитой. Когда-нибудь получится книжка, надо только вернуть все «цензурные сокращения».

Зимой, за несколько месяцев до защиты, Серафим встретил на улице Народной Власти бывшего одноклассника Клима Негова. Оба приехали на каникулы из Свердловска.

– Поразительное дело! Пятый год учимся в одном городе и ничего друг про друга не знали! – жизнерадостно удивлялся Негов.

Серафиму не очень-то и хотелось знать. Но он был вежлив.

Клим учился в горном институте и охотно поведал о всяких практиках-экспедициях.

– На севере у нас руководителем был некто Игорь Борисыч Утехин. Потрясный мужик! Кстати, фейсом похож малость на тебя.

– Не мудрено. Это мой брат.

– О-бал-деть… А почему фамилии разные?

– Мы сводные братья. Разные отцы…

Негов почему-то опять сказал «обалдеть» и сменил тему:

– Значит, ты на филфаке?

– На ём, родимом…

– Говорят, это вроде бы сплошь девичий факультет?

– Ну, не скажи…

– А… потом что? Куда? Небось обучать разумному-вечному юных обалдуев в колхозной деревне?

– Если с дипломом будет нормально, оставят на кафедре…

– А-а… Ну, это дело перспективное, да? И работа не пыльная. Так сказать, в тиши кабинета… А не боишься раньше срока облысеть и обзавестись очками?

Мастер сплава по горным рекам и перворазрядник по шпаге Серафим Стеклов не боялся «облысеть и обзавестись». А про «тишь кабинета» сказал так:

– Да, ты прав. Тишь, как в чистом поле. В минном… Главное, не наступить куда не надо… – И не удержался, добавил: – Жу-утко, но интересно…

Негов замигал:

– А что так?

– Да так…

Серафим не стал объяснять Негову, что значит писать дипломную работу «Особенности российской поэзии в первой четверти двадцатого века». Писать, словно двигаясь на ощупь среди фугасных ловушек. Писать, когда при рассуждениях о Волошине, Мандельштаме и Пастернаке оппонентов корежит, как глотнувших кислоты. А при упоминании о Гумилеве (при одном лишь упоминании – например, как он дрался с Волошиным на дуэли!) седовласые начальники оглядываются на дверь, словно за ними уже «пришли»…

А писать надо. Кто-то же должен рассказывать людям, как великая сила поэзии, несмотря ни на что, помогала не окаменеть окончательно человеческим душам. (Громко сказано? Однако это так…) Сперва – курсовая работа, потом диплом, потом, глядишь, получится монография. Наступят же в конце концов времена, когда можно будет говорить про все открыто…

Сразу надо сказать, что эти времена пришли не скоро. Книга профессора С.Стеклова «Капитаны Серебряного века» вышла только в девяностом году. Но затем вышли еще несколько. В том числе и «Жили-были два Мика» – этакая смесь путевых дневников, рассуждений об африканских и морских стихах Гумилева и воспоминаний детства…

А пока, на «Камалесе», Серафим восстанавливал текст пострадавшей (хотя и получившей «отлично») дипломной работы. И поглядывал наверх. Там, на верхней койке, пыхтел над толстой тетрадкой ненаглядный братец. Что он в ней писал? То ли дневник с впечатлениями о плавании, то ли что-то стихотворное. Однажды Серафим успел разглядеть написанные столбиком короткие строчки. Но Андрюха тут же упал на тетрадь животом.

– Чего надо! Я в твои бумаги не заглядываю!

Сейчас, когда стояли у Плёса, Андрюшка опять засел наверху с тетрадкой.

– Пойдем в город, – позвал Серафим. – Фатяня сказал, что проторчим здесь до вечера.

– Не пойду. Мы ведь были уже утром…

– Тогда книжные магазины еще не работали.

Андрюшка назло Серафиму сообщил, что эти магазины ему нужны, как якорю педали с колокольчиками.

– Лодырь… Пойдем! Знаменитый же город, левитановские места!

– Ну и пусть левитановские… Не мешай.

– Ладно. Только смотри: далеко от судна не шастать и никаких купаний в одиночку.

– Как ты скучен и однообразен, – сказал братец.

– И не суйся в машину к Фатяне. Он и так весь на нервах из-за поломки.

– Он на нервах из-за Сони. Вдруг родила там кого-нибудь, пока он покоряет речные пространства…

– Бал-да! Она только на седьмом месяце! А рожают в девять.

– Спасибо, а то я не знал… Иногда рожают и в семь. И получаются, между прочим, гениальные люди. Ньютон, Наполеон…

– Ты, однако, родился точно в срок, я помню. И вот результат…

– А ты, наверно, с опозданием…

– Как ты разговариваешь со старшим братом, который подтирал за тобой лужи!

– Ну да! От тебя долго пахло этими лужами. Поэтому Соня и не пошла за тебя…

Соня «не пошла» ни за него, ни за Мика.

Однажды, в пятом классе, Симка и Мик торжественно пообещали друг другу, что, если Соня когда-нибудь выберет одного из них в мужья, другой не будет таить обиду и ревность.

Но Соня выбрала Владимира Фатунова, который после окончания речного техникума ходил на сухогрузах, а в перерывах между рейсами появлялся с неразлучной гитарой в Турени.

В один из таких приездов он и сообщил друзьям о своих и Сониных планах.

– Я так полагаю, что вам ее все равно меж собой не поделить, – заявил он, пряча за легкомысленностью шутки некоторую робость.

Симка и Мик не собирались делить. У каждого тогда имелись уже другие предметы воздыханий. Соня же к тому времени оставалась для них боевым товарищем по приключениям школьных лет, а потом – головоломных туристических маршрутов. Но порядка ради они посмотрели на Фатяню строго. И лишь когда довели его до новой степени смущения, Симка снисходительно сказал:

– Ну и фиг с тобой, моржа… – А потом повернулся к Мику: – Нам ее не удержа…

– Остается как следует напиться на свадьбе, – подвел итог Мик.

Ну, нельзя сказать, что напились, однако отметили это дело адекватно ситуации . И когда Симка под утро вернулся домой, мама долго качала головой и предрекала ему печальное будущее. Симка говорил, что «больше не будет»…

Услыхав про запах луж, Серафим стащил Андрюшку за уши вниз, уложил поперек колен и дал леща по тощему заду. Андрюшка заколотил Серафима кулаками по ногам и радостно завопил, он обожал потасовки с братом. Однако в каютке для возни было слишком тесно. Серафим хлопнул Андрюшку еще раз и спихнул с колен. Тот вскочил, сопя и по-боевому растопыривая локти. Потом оттянул боковой карман на шортах.

– Крокодил. Смотри, порвал штаны…

– Они сами расползаются от ветхости.

Шорты были выгоревшие, вытертые на швах. Сшитые больше десяти лет назад на чешской фабрике «Svoboda». Когда-то два лета подряд в них гулял Симка Стеклов, так и не износил, вырос раньше, и потом они достались младшему брату. Теперь они Андрюшке (даже такому тощему) были тесноваты, но он их любил, говорил «счастливые» и в июне выиграл в них областные гонки на яхтах класса «Оптимист» на Михайловском озере под Туренью. Теперь латунный жетон победителя болтался на его бело-зеленой полосатой майке.

Рядом с жетоном висел стеклянный значок «Выставка чешского стекла».

Когда Серафим увидел этот значок на брате впервые, он ревниво сказал:

– Стоп. Откуда это?

– А чего такого? Мик подарил.

– Бессовестный тип он, этот Мик. Подарки разве передаривают?

– А разве нет? Тебе ведь его тоже подарили! Нора Аркадьевна…

– Всё-то ты знаешь… Не вздумай потерять. Реликвия…

– Не потеряю никогда на свете. Разве что кому-нибудь тоже подарю…

– Лю-бо-пытно. Кому это?

– Пока не знаю. Но когда-нибудь подарю. Мне это предсказано…

– Интересно кем?

– Кем-кем… Внутренним голосом.

– Который Всегда Рядом ?

Андрюшка замигал растерянно, испуганно даже. А Серафим хихикнул и уклонился от всяких «Откуда ты знаешь?!»…

Теперь, уходя с «Камалеса», Серафим напомнил брату еще раз:

– Ты хорошо понял? От судна ни на шаг.

– Ты меня утомил.

– Не хами, а то расскажу маме о всех твоих выходках.

– Доносительство противоречит идеалам Серебряного века, которые ты проповедуешь, – заявил этот тип.

Серафим оценил умную реплику. И, обернувшись на сходнях, снисходительно помахал Андрюхе мятой соломенной шляпой. Всем сердцем старшего брата он любил это двенадцатилетнее существо, похожее на тонкий пучок бамбуковых удочек с лохматой, выгоревшей под солнцем головой и глазами, как зеленые бутылочные осколки (а ведь в младенчестве был пухлый и сероглазый!). Любил и боялся за него. Поэтому иногда и «утомлял»…

В городе Серафиму Стеклову чудовищно повезло. Как попал в букинистический отдел захудалого книжного магазинчика потрепанный «Огненный столп» – посмертный, изданный осенью двадцать первого года в Берлине сборник Гумилева?! Кто осмелился сдать (и главное – выставить на продажу!) книжку расстрелянного и запрещенного поэта?! Впрочем, в провинциальных городках, где книготорговцы не всегда разбирались в старых книгах, такое порой случалось. Например, однокурсник Стеклова Максим Полуянов в подмосковном Дмитрове купил парижское издание бунинских рассказов, в которых Иван Алексеевич ох как нелестно отзывался о советской власти…

Оглядываясь, будто за спиной толпится вся местная госбезопасность, Серафим выложил нужную сумму. Надо сказать, немалую – значит, придется подсократить бюджет поездки! Но Андрюшка не рассердится, он понимающий человек…

Когда Серафим, спустившись с береговых отвесов, вернулся на судно, «понимающего человека» (разгильдяй чертов!), конечно, не было. Ни в каюте, ни на всем теплоходе. И Фатяня сказал, что его не видел.

– Погуляет и придет, не переживай. Может, красотку усмотрел на берегу…

– Я ему дам красотку…

Серафим поспешно сошел на пристань. Даже покупка теперь не очень радовала.

Но тревога была короткой. Андрюшка шагал вдоль воды к судну. Рядом по желтому песку, ломаясь на песчаных бугорках и складках, шагала суставчатая темно-синяя тень. Такая же беспечная и бестолковая, как ее хозяин.

Серафим пошел навстречу.

– Где тебя носило? Я же просил…

Андрюшка сказал на удивление кротко:

– Недалеко носило, чуть-чуть… Видишь, там старая баржа? За ней яхта стоит. Я увидел мачту, пошел посмотреть.

Баржа (видимо, брошенная) осела рыжей от солнца тушей у берега, на отмели. Из-за нее и правда торчала тонкая мачта с вантами и перекладиной – краспицей.

– Я там познакомился с одним парнем…

– Ну да. Рыбак рыбака… Наверно, такой же обормот, как ты…

– Ничего не обормот. Очень даже такой… культурный. Похож на тебя, когда ты был помоложе. Он старше меня на три года… Они пришли сюда из Питера, и теперь им надо обратно…

– Исчерпывающая характеристика…

– А чего ты такой… подозрительный?

– Потому что знаю. Сейчас ты скажешь: «Они позвали меня пройтись с ними под парусом…» И вас унесет неведомо куда, а я буду прыгать на берегу, потому что Фатяня к тому времени наладит двигатель…

Андрюшка посмотрел брату в переносицу. Потом на свои кеды.

– Да не в этом дело…

– А в чем?

– Да так…

– Андрей!

– Ну, чего «Андрей»! Я ничего… Просто он рассказал, что у них аварийная ситуация. Было их четверо, но один заболел, пришлось сойти где-то… не помню где… А другой недавно на очередной стоянке позвонил домой, а ему говорят: тебя ищут, срочно вызывают на завод, там горит проект. У них какой-то такой завод… и такой проект… И остались на яхте этот Олег и его старший брат, капитан…

– Ну, управятся как-нибудь…

– Вдвоем-то? Это же большая яхта. Не килевая, правда, туристский швертбот «Тэ-два», но все равно нужен экипаж… Олег поглядел на мою медаль с парусом и говорит…

– Что он «говорит», я знаю, не продолжай… Он что, всерьез думает, что я тебя отпущу? Мама убьет меня даже не дома, а заранее, на расстоянии.

– Я так и сказал! А он говорит: «А если с братом?»

– Новое дело!.. Интересно, что сказал бы Фатяня? «Дезертиры паршивые! Я за вас хлопотал, а вы…»

– Да почему дезертиры! Мы же пассажиры, а не матросы! Фатяне с нами только лишняя морока. У него с пыхтелкой во сколько забот!..

– Андрей, ты соображаешь? Незнакомые люди… Ты знаешь, что такое психологическая несовместимость?

Андрюшка сказал с печальным пониманием:

– Сим, я же ничего не прошу. Просто рассказываю… Просто жалко, что у них срывается плавание… А никакой несовместимости, наверно, не было бы. У нас с Олегом с первого взгляда получилась совместимость…

– Такой же обормот, как ты… – сказал Серафим. Заметил, что повторяется, и разозлился. На себя.

Разговаривая, они незаметно пошли вдоль воды, причем не к теплоходу, а к барже. Теперь видна была уже не только мачта, но и корма яхты. Серафим решительно повернул брата за плечи – к пристани с «Камалесом».

Андрюшка не сопротивлялся.

И эта покорность младшего брата была хуже каприза и споров.

– Черт тебя дернул встретиться с этим Олегом. Теперь будешь пилить меня до самого Ленинграда. Мол, упустили такую возможность…

Андрюшка быстро глянул влажными осколками и опять опустил голову.

– Небось на яхту к ним лазал… – брюзгливо сказал Серафим.

– Никуда я не лазал. Олег сам подошел, когда я стоял и смотрел… Он бы и не подошел, но, когда мимо проходил, вдруг заметил значки. Сперва даже не парусный, а стеклянный. Остановился и спрашивает:

«У тебя откуда такой?»

Я говорю:

«Это мне друг моего брата подарил».

А он:

«У меня такой же есть. Тоже подарок, от старшего брата…»

«Длинь», – словно сломалась внутри у мальчика Симки тонкая стеклянная палочка.

– А у брата… значок-то откуда? Тот, что ли, был когда-то на этой выставке?

– Нет. Олег сказал, что брату тоже подарили…

«Длин-нь…»

– А они что, правда из самого Питера?

– А что такого? Парус хороший, а для штиля и для шлюзов движок есть… Ты чего остановился?

– Так… Кстати, никогда не видел большую яхту вблизи. Пойдем посмотрим, все равно делать нечего…

– Пойдем!

– П р о с т о п о с м о т р и м. Издалека.

– Ага!

Когда они были на полпути, с яхты прыгнул в воду, вышел на берег и зашагал навстречу желтоволосый гибкий паренек в подвернутых джинсах и тельняшке. На полосатой материи блестела стеклянная капля.

– Андрей! Вот, я нашел «Катера и яхты» с чертежами нашей лодки! Можешь взять насовсем, у нас дома есть еще… – Он протянул Андрюшке журнал и потом сказал Серафиму: – Здравствуйте.

– Здравствуйте… Олег, да?.. Можно взглянуть на вашу яхту? Хотя бы с берега.

– Можно и не с берега! Идемте! – Он зашагал впереди.

Теперь был виден уже весь корпус большого черного швертбота с голубой полосой у борта и белой рубкой. На низкой корме белели буквы пока еще неразличимого названия. Серафим прищурился.

– Олег, а как называется ваш корабль?

Тот весело оглянулся на ходу.

– Называется «Лисянский»!

Теперь был уже сплошной стеклянный звон.

– Олег, а почему?

– Для исторической справедливости! Потому что в честь Крузенштерна есть громадный четырехмачтовый барк, а в честь Лисянского ничего. А он ведь обошел вокруг света раньше Крузенштерна!

– Олег… подождите.

Олег остановился. Повернулся к Серафиму и Андрюшке с ожиданием в глазах.

– Олег… а ваш брат… когда вы были маленький… он не дарил вам игрушечный кораблик с названием «Лисянский»?

Олег мигнул. Глянул на Серафима, на Андрюшку. Опять на Серафима. И скачками кинулся по песку к яхте. Пробурлил ногами по воде, взлетел на палубу. Согнулся над люком рубки.

– Макс! Максим!.. Там к тебе… пришли…

Высокий парень с косым взмахом желтых волос над узким лицом, в тельняшке и белых брюках, вытолкнул себя из низкой дверцы рубки. Встал на палубе. Посмотрел на берег. Постоял… Потом, не разуваясь, не подвернув брюк, прыгнул в воду и пошел к песку. И по песку. К Серафиму и Андрюшке.

Он шел сутулясь, он смотрел. И начинал понемногу улыбаться.

А Серафим… Симка Стеклов… видел, как знойный волжский полдень превращается в светлую балтийскую ночь с растворенными в ней отблесками янтаря.

29 июня 2003 г. – 2 апреля 2004 г.

Несколько слов после конца

Еще приступая к этой книге, я знал, что ее будут ругать. Если не все читатели, то, по крайней мере, те, кому известны другие мои романы и повести. Скажут (и вполне справедливо): «Опять все то же. Старый город, лопухи, откосы над рекой, тополя, деревянные переулки и десятилетние обитатели этих переулков – с ободранными коленями, шелушащимися от загара плечами и неприятием всяких мерзостей жизни».

Да, это так.

Оправданием (для себя самого, перед другими чего мне оправдываться) в какой-то степени служит книга Генриха Гейне с его поэмой «Атта Троль». Напечатана она в издательстве «ACADEMIA» в 1936 году – аж за два года до моего рождения (как-то я купил ее из любви к старым изданиям). В этой книге – не только сама поэма, но и предисловие поэта, и комментарии редакции. Кстати, удивительно, как издательство отважилось выпустить эту вещь, где и в стихотворных строчках, и в предисловии немало язвительной переклички с теми советскими временами, когда многих писателей и поэтов одного за другим отправляли в северные лагеря, а то и дальше, на тот свет. Может быть, издатели рассуждали так: Генриха Гейне на Колыму уже не сошлешь. Но ведь можно было это сделать с издателями и редакторами (впрочем, не знаю – не исключено, что вскоре так и поступили)… И вот в одном из примечаний приводится отрывок письма, в котором Гейне, понимавший в 1846 году, что времена романтизма безвозвратно уходят, писал: «…меня страстно влекло еще погарцевать при лунном свете со старыми товарищами моих грез, и я написал «Атта Троля», лебединую песню умирающего периода…»

Мне тоже очень хотелось снова «погарцевать» со старыми товарищами – мальчишками из моего родного города, жившими там в середине прошлого века. С теми, кто строил самодельные телескопы и кораблики, зачитывался Жюлем Верном и Гайдаром, а мамину любовь, привязанность к друзьям и зеленую волю родных окраинных переулков ценил больше сокровищ мира.

Такими были не все, но такие были . Я сам из их клана и поэтому опять вернулся к мальчишкам, которые ненавидели слякотную осень, школьную форму, тупых и жестоких одноклассников, злобных взрослых и всякую неправду. К тем, кто часто бывал боязлив, но в решительные моменты мог проявить безоглядную храбрость. К тем, кто мучился загадками вселенной и отчаянно страдал, когда понимал, что может потерять друга…

В самом деле – ничего нового…

Разве лишь одно: в этой книге я смотрел на мир не только своими детскими глазами, но и глазами младшего брата. Ему в том, шестидесятом году было примерно столько лет, сколько герою этой истории. И поэтому роман я посвятил братишке…

Владислав Крапивин Апрель 2004 г.