Стеклянные тайны Симки Зуйка. Владислав Крапивин

Первая часть Стёкла
Вторая часть Год назад
Третья часть Красный мяч
Четвертая часть Лекарство

Третья часть
Красный мяч

Снова белая ночь

До вечера Симка успел еще много чего. Ну, разумеется, он снова долго разглядывал найденную в тайнике бутылку: и ее внутренность – на просвет, – и сургучную пробку с оттиском старинного пятака. Ничегошеньки в бутылке не было (кроме невидимой тайны). Симка так вертел посудину, так пялил глаза, что в конце концов почудилось – за стеклом сидит крохотный джинн в чалме и сердито рвет из длинной бороды волоски.

«Ты скоро свихнешься», – предсказал Который Всегда Рядом .

Чтобы не свихнуться, Симка отправил бутылку в тайник, а тайник прикрыл картиной с глазастым пнем – прицепил ее на два верхних гвоздика. И занялся линзами будущего телескопа. Но разглядывать через них привычную улицу скоро надоело. Вот когда телескоп будет построен и нацелен в ночное небо – другое дело…

После обеда у тети Капы (жидкая уха из чебаков и плоская котлетка с гречкой) Симка устроился было на кровати с книжкой, но тут за окном, как вчера, закричали братья Авдеевы: «Зуёк, ты дома? Айда купаться!» На этот раз Симка не стал притворяться, будто его нет.

На реке они, как всегда, бултыхались на отмели до озноба, а потом загорали на ледорезе. Грея тощий живот и ребра о горячее железо, Симка небрежно рассказывал братьям, как вчера почти переплыл реку с той стороны. И переплыл бы совсем, если бы его не окликнули с самодельного маленького парохода «Тортила». Побывать на удивительном пароходике было любопытно, и поэтому Симка прервал заплыв (про линзу и про неожиданную судорогу он не рассказывал – к чему такие пустяковые подробности!). Братья доброжелательно верили. Пароходик на реке они однажды видели сами, а раз он есть, значит, могло быть и все остальное. Тем более, что Зуёк в большом вранье никогда не был замечен…

Дома Симка сделал на клетчатом листке приблизительный чертеж будущего телескопа и к нему пририсовал себя – как он смотрит в окуляр. Чертеж получился ничего, а сам Симка вышел похожим на кривобокого чертика без рогов.

«Да, ты не Репин», – заметил лишенный деликатности Который Всегда Рядом .

«Подумаешь…» – буркнул Симка и пошел ужинать, потому что тетя Капа стучала в стену.

А после ужина Симка прилег и уснул, хотя сперва пытался читать «Тони и волшебную дверь». Сморило его после нескольких часов купанья и солнцепека и после еды (хотя и не очень обильной).

Симке даже сон приснился. Интересный. Будто ребята с «Тортилы» притащили ему под окно трубу от своего парохода. «Вот забирай для телескопа!». – «А как же вы без нее?» – «А нам не надо! Мы теперь атомный двигатель поставили, как на ледоколе «Ленин»! Будет атомоход «Тортила»!» – «А где горючее берете? Ведь нужен уран!» – «Да его до фига в глине на обрывах. Надо только порыться!..»

Тут Симку кольнула тревога. А что, если найдется какой-нибудь псих, накопает урана да смастерит бомбу? Тогда ни «Тортилы», не телескопа, ни всей Турени…

С этой тревогой Симка проснулся и облегченно понял, что на самом деле никакой опасности нет.

«Смотришь во сне всякую ерунду», – буркнул Который Всегда Рядом .

«Тебя не спросил…»

За окнами была светлая ночь. Симка пригляделся к старательно стучащим ходикам. Ну да, без десяти двенадцать!

«Самое время начинать бояться», – ехидно напомнил Который Всегда Рядом .

«Пошел ты…»

Прежних страхов у Симки не было. Видимо, они угасли после вчерашних приключений с тайником. Теперь старый дом был дружелюбным и уютным – полностью его, Симкиным . Ну, может быть, где-то в дальних углах и за зеркалом еще копошились похожие на мохнатых пауков остатки боязни, но… с ними даже интереснее. Гораздо больше Симку беспокоило другое – голод.

Видимо, тети-Капин ужин (все та же гречка-размазня, причем на этот раз без котлетки) переварился без остатка. В желудке попискивала ну прямо космическая пустота. А в доме, конечно, никакой еды. Холодильника не было – где на него денег-то наберешь! – значит, и запасов никаких не водилось. Была вчера половинка батона, но Симка сжевал ее незаметно, между всякими делами. Не стучать же среди ночи к тете Капе с просьбой: «Дайте кусочек хлеба». Тем более что сегодня вечером Симка услыхал разговор тетя Капы с дочерью. Мол, денег на продукты совсем не осталось, а на рынке все дорожает, не подступишься, и даже капуста по цене сделалась как заморские ананасы. Дочь отвечала, что скоро получит зарплату, но насколько ее хватит при такой жизни, сказать заранее невозможно.

Симка помнил, что мама оставила тете Капе деньги на его пропитание, но все равно ощутил себя нахлебником. Конечно, женщины про Симку в разговоре не упоминали и, скорее всего, даже не думали о нем, но было не по себе. И он не решился попросить добавки к ужину и горбушку с собой, про запас…

Сейчас Симка пошарил в шкафу на кухне, но там отыскался лишь древний черный сухарик. А еще – полбутылки подсолнечного масла. Сухарик Симка моментально сгрыз. А от масла какой толк? Не будешь же его пить, как молоко. Эх, была бы картошка…

Мама и Симка любили сварить иногда картошку «в мундире», и поесть ее, снимая тонкие кожурки и макая клубни в блюдце с подсолнечным маслом и крупной солью. Мама называла эту еду «воспоминанием молодости» – тогда, в военные годы, это у многих была любимая еда, а для мамы осталась любимой на всю жизнь. И Симка ее тоже полюбил… Особенно хорошо, когда с ломтем свежего хлеба, но, в конце концов, можно и так.

Только где ее взять, картошку-то!..

Далее Симкина мысль раскручивалась, как пружинная спираль.

Где взять картошку, Симка знал. Только это о-го-го как далеко! На пристани, куда пассажирские пароходы и сухогрузы приходили не только днем, но и по ночам, был базарчик. Недалеко от речного вокзала тетушки за дощатым прилавком торговали всякой едой. Один раз, когда провожали на пароход Игоря, Симка заметил на этом прилавке и ведерки с картошкой.

Наверняка ее продают там и сейчас!

Ну и что же, что далеко? Целая ночь впереди! А в постель все равно теперь не захочется до утра, вон сколько дрыхнул!

«Просто ты боишься сидеть ночью в доме и не спать», – хмыкнул Который Всегда Рядом . Это была брехня, и Симка назвал Которого треплом. Но потом смягчился и добавил:

– Знаешь, как лопать хочется! А еще…

«Что еще ?» – подначил его Который .

– Ну… вдруг случится какое-нибудь приключение…

Симке все сильнее вспоминалось почему-то прошлогоднее путешествие по проспекту, ночной берег залива и мальчик с корабликом. И стало шевелиться в душе какое-то ожидание .

Который Всегда Рядом высказался о безмозглых пацанах, ищущих приключений на свою голову и… (он даже сказал не «на голову», а… Свинья такая!) Симка велел ему заткнуться.

В нижнем ящике письменного стола Симка отыскал завернутый в носовой платок их с мамой неприкосновенный запас. Конечно, чтобы брать оттуда деньги, следовало спросить разрешения у мамы. Но это кроме экстренных случаев. А сейчас был как раз такой случай. Ведь не на кино и не на мороженое Симка вытягивает из НЗ шелестящие бумажки. В конце концов, не хочет же мама, чтобы ее родной сын протянул ноги от голода! А завтра он ей все объяснит…

Симка туго свернул две пятирублевые бумажки и сунул в кармашек у пояса – в тот же, где значок. Выключил свет, неслышно (хотя от кого прятаться-то!) спустился по ступеням. Вытянул из-под лестницы тележку. Симка с ней часто ходил не только по воду, но и на ближний рынок за картошкой и капустой. Иногда он даже представлял, что это его автомобиль, – «рулил» и сигналил (когда, конечно, никто не видел).

Симка пристегнул ремешками к дюралевой рамке тележки плетеный коробок, запер дверь, мысленно «бибикнул» и выкатил легонькую «машину» за калитку.

Ночь была удивительно светлая, почти как белая ночь в Ленинграде. Оно и понятно – Турень, если смотреть по градусной сетке на карте, немногим южнее невского города. И дни в конце июня – самые длинные…

Неподалеку горела на столбе лампочка под эмалированной тарелкой. Совершенно ненужная!

«Когда в темноте прешься из школы после второй смены, она никогда не горит. А тут…» – забубнил Который Всегда Рядом .

– Да ладно тебе… – сказал Симка. Ему не хотелось портить эту ночь никакими ворчливыми мыслями. Он зашагал, толкая тележку перед собой по доскам тротуара. «Ать-два, ать-два…» Доски ободряюще запружинили. Симка стряхнул свои брезентовые полуботинки и бросил их в тележку – чтобы тепло нагретого за день тротуара не пропадало зря. И оно сразу ласково впиталось в мальчишкины ступни, а пролезшие в щели травинки дурашливо защекотали их.

Левой-правой… Прыг-скок… Симка и сам не заметил, как миновал Нагорный переулок, спустился к мосту и зашагал от него вдоль деревянной изгороди, за которой был крутой берег. Здесь, от моста и музея, начиналась улица Народной Власти – главная в городе. По ней надо было дошагать до Ишимской и повернуть налево. Ишимская в конце концов приведет к переулкам, спускам и лесенкам, которые сбегают к пристани.

Симка знал, что дорога неблизкая, но сейчас это его не пугало. Это… даже хорошо. Потому что ощущение прошлогодней прибалтийской ночи делалось все сильнее.

На низком берегу, в Заречной слободе, светились редкие желтые огоньки. Красные огоньки горели на недавно построенной телевышке, которая торчала за крышами в дальнем-дальнем конце улицы. А позади Симки, между черных башен таинственного монастыря, переливалась (будто смеялась дрожащим смехом) крупная желто-розовая звезда. Симка видел звезду лишь изредка, когда оглядывался, но чувствовал ее все время. А больше никаких звезд в серо-серебристом небе не появлялось.

Огней в окнах почти не было – зачем, когда и так светло! Поэтому старые дома (бывшие купеческие конторы) с их арками, чугунными балконами и лепными масками над окнами казались таинственными – попади внутрь, и обязательно случится что-нибудь такое .

Изредка били фарами по глазам встречные автомашины. Но промчатся – и снова тишина и мягкий свет. Прохожих было мало. Некоторые с удивлением поглядывали на пацаненка, который зачем-то пустился в путь в такую пору. Но понимали – дело у человека…

Река стала поворачивать влево, скрылась за домами. Чтобы держаться к ней поближе, Симка тоже свернул – с улицы Народной Власти в первый попавшийся переулок.

Здесь реку тоже было не видать за косыми заборами и тополями, но чувствовалась ее близость. Покрикивали негромкими сиренами катера. Басовито и коротко подал голос пассажирский пароход.

Симка снова ощутил уют деревянных переулков с их палисадниками, рябинами вдоль тротуаров и одуванчиками в канавах. Небо над невысокими крышами и мезонинами казалось еще светлее. В нем Симка обрадованно различил слюдяной блеск. Пусть не тот, что в Ленинграде, но все же заметный. Ночь тепло обнимала Симку, и воздух казался пушистым – возможно, от повисших в нем редких тополиных семян. Тополя этим летом цвели слабо, но иногда пушинки все же касались щек.

Чтобы ощущать ласковость ночи еще сильнее, Симка сбросил надетую на голое тело ковбойку. Отправил ее в коробок тележки, к башмакам. И почувствовал себя будто в накинутом на плечи мамином платке – почти невесомом, но мягко греющем кожу.

Он переходил из переулка в переулок – то по ленточкам разбитого асфальта, то по деревянным мосткам, то по бугристым каменным плиткам, а порой и просто по тропинкам в щекочущей прохладной лебеде. В некоторых переулках он был впервые, но ничуть не тревожился, потому что общее направление знал, а незнакомые дома и ворота казались такими же привычными и безопасными, как в Нагорном. И Симка чувствовал, что, если устанет, может запросто прилечь на лавочке у любой калитки или в траве у палисадника. И ночь окутает его уютной дремой, и никто не удивится ему, никто не потревожит…

Порой дрема легко накрывала Симку и на ходу. Иногда казалось даже, что он здесь лишь наполовину, а другая его половина устроилась дома в кровати и видит сон. Но это было не от желания спать, а так, от сказочности.

Все вокруг было добрым к Симке. Прошел сторонкой большой кудлатый пес, Симка окликнул его: «Собака, собака…» – и пес охотно приблизился. Симка потрепал его лохматый загривок, а пес тепло подышал ему на колени и помотал хвостом. И они разошлись, довольные друг другом. На заборе светилась белым мехом присевшая там кошка. «Кис-кис…». Кошке полагалось сигануть во двор от незнакомого мальчишки, но она вопросительно сказала «мр-р» и прыгнула на прибитую к забору лавочку. Глянула добрыми зелеными глазами. Симка взял кошку на руки. Она даже ничуточки не царапнула его, только потерлась усатой мордой о голое плечо.

Симка погладил кошку и опустил на скамейку.

«Может, подсадить на забор?»

«Мр-нет. Здесь посижу…»

Симка погладил ее еще раз и пошел дальше.

Тишина была непрочная, прозрачная, как теплое стекло. Сквозь нее слышались иногда отзвуки гитары. Перекликались в отдалении беззаботные голоса. В одном переулке Симка услышал, как на чьем-то дворе играет радиола. Эта была знакомая песенка. Нет, не про испанскую девчонку, а та, что на другой стороне пластинки: «О, голубка моя…» Кстати, эту «Голубку» любят бородатые кубинские революционеры, которые недавно сбросили со своего острова власть американских капиталистов…

Когда из далекой Гаваны уплыл я вдаль,
Лишь ты угадать сумела мою печаль…

Слова и мотив ожили в Симкиной памяти, но печали не было. Хорошо было Симке, и он не замечал ни того, какой длинный путь, ни времени.

Наконец он вышел к Ишимской.

Если бы Симка все время топал по главной улице, на Ишимскую он попал бы в самом ее начале, у похожей на рыцарский замок водонапорной башни. Но дорога переулками оказалась короче. Симка увидел, что он на маленькой площади, посреди которой темнел двухметровый разлапистый якорь на кирпичном постаменте. Это был памятник погибшим во время революции и Гражданской войны матросам и капитанам речного флота. От якоря до пристани оставалось совсем немного.

Скоро начались запутанные переходы, шаткие ступеньки на спусках, извилистые тропинки между заборов и кирпичных складов. Они вывели Симку к поросшей татарником и осотом насыпи с рельсами. Дергая за собой тележку, Симка забрался на высокую насыпь через сорняки (даже они оказались добродушными, некусачими) и по шпалам двинулся к пристани. Увенчанная шпилем башенка плавучего речного вокзала четко темнела на светлой воде. У причала было пусто, лишь далеко, на излучине блестели цветные огоньки парохода.

Симка тянул тележку за собой, она легко прыгала по шпалам. За Симкиной спиной запыхтел в отдалении маневровый паровоз, стал приближаться. Но Симка уже дошагал до лесенки, что вела от перехода через насыпь к дебаркадеру. Здесь же, у глухой стены пакгауза, располагался и маленький рынок.

Симка подумал, что пришел, кажется, не зря. За длинным столом белели косынки нескольких тетенек-продавщиц. Заметны были на досках корзинки, молочные бутыли, ведерки. А может, у них и хлеб есть? Чтобы пожевать прямо здесь! Симка ощутил, как с новой силой засосало в желудке.

Но оказалось, что ни картошки, ни хлеба у торговок нет. Симка понял это, когда прошагал вдоль прилавка.

На всякий случай он спросил у крайней торговки:

– А что, картошки тут вовсе нету, да?

Торговка (похожая на тетю Капу, только помоложе) сочувственно объяснила:

– Да какая нынче картошка? Старая вся проросла в подполе, а новую только еще окучивают… А ты чего, голубок, по ночам-то за покупками ходишь? Что за нужда? Да еще с голым пузом…

Симка понуро сказал, что голое пузо делу не помеха.

– Плохо только, что пустое…

– Да тебя что же, не кормят дома разве?

Симка не стал ничего выдумывать. Сказал просто:

– Мама с братом в больнице. А я проснулся, есть захотелось, а ничего нет. Вот и пошел…

– Ох ты горюшко… А ты возьми вот варенец да пару пирожков с капустой. Это тебе будет и ужин и завтрак, получше картошки. Ее еще варить надо, а тут готовое.

В самом деле! Варенец – это вроде простокваши, только из топленого молока. Вкуснятина! Да и пирожки… Симка жадно переглотнул, слюна прямо запенилась во рту.

Оказалось, что пол-литровая банка варенца стоит пять рублей. А пирожки – по рубль пятьдесят.

Симка придирчиво заметил:

– А в городе на рынке ровно по рублю.

– Дак милый ты мой! В городе разве пирожки? Воробью на один поклёв! А у меня гляди, какие кулебяки!.. Да ладно, бери уж за рупь штуку, раз такое дело. А варенец если съешь прямо здесь, банку неси обратно, я рупь за нее верну… Ложку вот возьми, если хочешь.

– Ага. Спасибо…

Симка расплатился. Взял трешку сдачи, сунул ложку в карман, сгреб банку и пирожки, зацепил выгнутую оглоблю тележки локтем и отошел к дальнему концу склада. Там валялся в лопухах пустой фанерный ящик (от него пахло копченой рыбой). Симка сел, глотая слюни. Пирожки были в самом деле большущие. Маслянистые и такие теплые, что коленкам стало горячо, когда Симка положил по штуке на каждую (а куда еще – не на грязный же ящик). Симка поставил банку между ног и часто заработал ложкой, откусывая от каждого пирожка по очереди.

Капустная начинка была восхитительная. Варенец с пенками – тоже. Он капал иногда на грудь и живот, и Симка с удовольствием соскребал его с кожи прохладной ложкой.

Когда банка опустела и поджаристые крошки все до одной были слизаны с ладоней, Симка понял, что голодная смерть ему больше не грозит. И даже картошки с маслом уже не хочется… Он подышал, погладил масляной ладонью живот и отнес банку тетушке. Сказал еще раз спасибо и получил обратно скомканный рубль.

– А теперь шагай домой. Нечего таким мальчонкам гулять среди ночи.

– Конечно, – покладисто отозвался Симка.

Он снова поднялся на насыпь и понял, что домой совершенно не хочется. Что делать дома-то? Препираться с Которым Всегда Рядом ?

«А старших надо слушаться», – ехидно напомнил тот о себе.

«Вот и слушайся…»

Что-то подсказывало Симке: путешествие кончать рано. Ведь еще не случилось того, о чем говорило ожидание . Симка понимал: скорее всего, ничего и не случится, но уходить из этой ночи раньше срока не стоило. Тем более, что слюдяной блеск в воздухе стал ощутимее, а переливчатая звезда над монастырской башней горела, как огонь маяка в книжке про дальние острова.

Симка пошел по рельсам, глядя то на звезду, на алюминиевую гладь реки. Пахло теплой береговой травой, железом, песком и просмоленными шпалами. Паровоз куда-то исчез – впереди и сзади было пусто, Симка шагал без опаски. Смола на шпалах щекочуще прилипала к босым ступням, это было приятно. Симка поглядывал по сторонам. И вдруг на глади, словно отделившись от дальнего берега, возник силуэт пароходика. Знакомого, с высокой трубой. И тут же Симка увидел желтый огонек над мачтой, и еще один, красный, на борту. И услышал голоса.

Он даже и не хотел окликать экипаж пароходика, но получилось само собой. Симка сказал негромко, как бы для себя:

– Эй, на «Тортиле»…

Но голос его неожиданно звучно разнесся вдоль берега и по воде.

Тот самый двор…

Симку услышали и заметили сразу. Потом уже Симка понял – его силуэт рисовался на светлом небе. Пароходик тут же изменил курс. Фыркая мотором и вращая колеса, он двинулся к берегу. Кто-то крикнул с палубы тонко и весело:

– Мы сейчас, не уходи!

Через минуту «Тортила» въехала широким носом на плоский береговой песок. Симке что делать-то? Спустился с насыпи к воде. Он чувствовал себя слегка виноватым.

Симку узнали сразу.

– Э, да это шестикрылый Серафим! – возгласил пузатый и щетинистый капитан Вадим Вадимыч. – Какими судьбами? Уж не нас ли ты искал в эту чудную летнюю ночь?

– Не… я нечаянно. Я шел и вижу – вы плывете. Ну и крикнул… чтобы поздороваться. А вы сразу к берегу.

– Ну а что, нам спешить некуда, – сказал штурман Кочерга (то есть Кочергин).

А самый маленький, с ушами-бабочками, тонко позвал:

– Прыгай к нам!

– Можно? – робко сказал Симка.

– Давай-давай, – подбодрил его один из смуглых братьев. А мальчик, похожий на Дэви из «Последнего дюйма» протянул руку.

И Симка взял эту тонкую крепкую руку, забрался на нос «Тортилы» и втянул за собой тележку.

– Ты, видать, по хозяйственным делам куда-то направляешься. С транспортом… – полувопросительно заметил Вадим Вадимыч.

От хороших людей зачем скрывать правду? Симка в двух словах изложил все как есть. И про самостоятельную жизнь, и про ночной голод, и про картошку, и про поход на пристанской рынок. И как он там плотно поужинал…

– Жалко, что поторопился, – сказал маленький и ушастый. – Мы бы тебя здесь накормили, бесплатно… а может, еще хочешь? Пирожок с яблоками?

Симка прислушался к себе и сказал, что, пожалуй, хочет. Ему тут же дали пирожок.

Жуя и облизываясь, Симка спросил:

– А вы в ночной поход, да?

– Можно сказать, что так, – с грустной ноткой согласился Вадим Вадимыч. – А если точнее, то это наш последний парад. По крайней мере, здесь…

– Почему?! – сразу испугался Симка.

– Начальники заели, – объяснил штурман Кочерга. – Говорят, не имеете права ходить на самодельной посудине по руслу с развитым судоходством. Прав нету…

Симка от огорчения перестал жевать.

– И куда теперь?..

Вадим Вадимыч обстоятельно разъяснил:

– Вверх по течению. За пристанью Верхний Бор есть пионерский лагерь «Юная республика». Там у нас знакомые… Стоит лагерь на старице, на длинном таком озере, которое раньше было руслом. В километре от реки. Вот туда переправим нашу голубушку, директор лагеря обещал машину подогнать с прицепом. Будут юные республиканцы ходить по старице туда-обратно, три километра. Вроде аттракциона. А нам останется приезжать по выходным, навещать «Тортилушку»…

– Жалко! – с настоящей горечью сказал Симка.

– И не говори! Прямо пилой по сердцу… – согласился Вадим Вадимыч. – Ну да ладно. Все же не пропадет красавица. А то ведь велели совсем разломать, милиция приходила…

– А на будущий год мы другой корабль построим, еще лучше. И документы все выхлопочем как надо, – бодро пообещал маленький и ушастый.

Вадим Вадимыч взъерошил ему волосы (как когда-то тетя Нора Симке). И спохватился:

– Надо отваливать, хлопцы! – Потом опять глянул на Симку: – Взяли бы мы тебя с собой, шестикрылый. Да тебе, конечно, нельзя…

– Нельзя. Завтра хватятся – такой будет тарарам. Да и в больницу с передачей надо… Ой! А можно?..

– Что? – спросили сразу несколько голосов. Видимо, не хотелось почему-то экипажу «Тортилы» расставаться с Симкой.

– Если не до Верхнего Бора, а только немного. До моста. Мне оттуда до дома два шага.

Симка не боялся обратного пешего пути, он совсем не устал. Но этот путь был бы уже повторением, а плавание сулило что-то новое. Может быть, это и есть приключение, которого ждал Симка? Он добавил нерешительно:

– Если, конечно, это не трудно…

– Чего трудного-то, – обрадованно сказали смуглые братья.

– Ну, ведь приставать к берегу лишний раз…

– Подумаешь, сложности навигации, – хмыкнул Кочерга. – Всё, братцы, отдавай концы…

Никаких концов не было, мальчик, похожий на Дэви, прыгнул в воду и налег на нос «Тортилы», а Кочерга оттолкнулся багром. «Дэви» повис на носу, болтая мокрыми ногами, его втащили. Мотор опять закашлял, колеса зашевелились. Поехали…

Скорость была небольшая, к тому же против течения. И по пути Симка познакомился со всеми – незаметно так, во время разговора. «Дэви» звали Олегом, смуглых братьев – Женя и Вася, а самого младшего – Павлик (но чаще называли почему-то Кубиком).

Разговор шел в основном о телескопе, который задумал смастерить Симка. Все удивлялись, что линза с водой исправно (или почти исправно) служит объективом. Симка спросил, как делали трубу для «Тортилы». Ему подробно объяснили, что надо размочить лист фанеры, прибить один его край к толстому бревну и аккуратно накатать фанеру на это бревно. А потом прибить другой край. Когда фанера высохнет, она сохранит форму цилиндра. Кромки потом нетрудно будет соединить гвоздями – вбить их во вставленную в цилиндр рейку. А чтобы легче поворачивать бревно, полезно приколотить к торцам рычаги-рукояти…

– Только одному все это делать трудно, нужны помощники, – деловито сказал Олег-Дэви.

– Найду, – бодро отозвался Симка. И подумал: «А где их найти-то?»

Высадили Симку на том же месте, где и в прошлый раз. Все по очереди пожали ему руку – видать, такой был в экипаже обычай. Кочерга попросил:

– Как откроешь новую планету, назови «Тортилой».

– Обязательно, – пообещал Симка. Все посмеялись. Было немного грустно. Наверно, чтобы развеять грусть, капитан «Тортилы» предложил:

– Если будешь у нас на Новопароходной, заглядывай в гости. Спроси Вадима Вадимыча и его команду, там нас все знают. Далековато от твоего Нагорного, но ведь ты длинных дорог не боишься…

– А вы говорили, что за Мысом!

– Это стоянка «Тортилушки» за Мысом. А сами мы у пристани…

– Это хорошо, – сказал Симка.

Потом, как и в первый раз, он помахал ребятам с берега, а они помахали ему.

И Симка стал подниматься по лестнице. Теперь он чувствовал, что устал. Усталость была не сильная, но все-таки… Тележка отяжелела и цеплялась за ступени. Сделалось прохладно, Симка надел ковбойку.

Наконец он добрался до деревянных перил, ограждавших улицу от берега, здесь была калитка с выходом на Речной проезд. Стало темнее, чем прежде, но все же небо оставалось белесым и беззвездным. Единственная звезда – яркая и переливчатая – давно спряталась.

Симка различил, что куранты на музее показывают без малого два часа. Ого… Но спать все равно не хотелось. И домой не хотелось.

«Завтра тебя не подымешь даже пушкой», – пообещал Который Всегда Рядом . Конечно, Симка сказал: «Не твое дело…»

Симка вышел на мост – не на главный, а на тот, что над логом. Миновал его и… опять остановился. Что теперь-то? Две минуты ходьбы по Нагорному переулку – и вот он, дом. И закончена ночная сказка?

Была возможность еще немного протянуть ее. Пойти не переулком, а логом и лишь потом, недалеко от дома, подняться к своему двору. Так Симка и сделал.

Для этого пришлось опять спускаться по откосу – к Туреньке. Но здесь берег был не таким крутым, как над рекой. Симка легко сбежал в лог по натоптанной в подорожниках тропинке.

Тропинка привела его к журчащей речке. Симка раздвинул ногами осоку и ступил в воду. Двинулся по руслу и тележку волок за собой (ничего не сделается ни ей, ни лежащим в плетенке башмакам). Туренька была мелкая – по щиколотку и лишь местами по колено. На дне то песок, то глина, но не вязкая. И Симка брел, растягивая время.

Теплая вода журчала у ног, ее струи были похожи на щекочущие витые шнурки. Смывали с ног усталость. Симка опять почувствовал, что может гулять хоть до утра.

Но как ни медлил он, а все равно оказался в том месте, где надо подниматься к дому… А надо ли?

Может, не все еще случилось, что должно было случиться в эту ночь?

Вон как загадочно бормочет вода, не хочет выпускать Симку из своих струй. Вон как пахнут речные травы, бурьян, полынь и репейники на откосах, паслён на ближних огородах – наверно, похоже пахли африканские джунгли в сказке про Мика. И непонятно, с каким-то намеком, смотрит возникшая над высоким краем овражного берега луна.

Луна была не круглая, половинка. Такая же бледная, слегка обозначенная в белесом небе размытой желтой акварелью, как прошлым летом в Ленинграде. Только тогда ее выпуклая щека была с правой стороны, а сейчас с левой. Значит, пожилая, после полнолуния. Симке почудился на лунном лице упрек: зачем ты собрался домой раньше срока?

И Симка пошел по Туреньке дальше, мимо дома.

Он шел и думал про ребят и капитана «Тортилы». Хорошие люди… Но все же у них своя, давно склеенная общим делом компания. И если Симка даже найдет время, чтобы ходить к ним, все равно он будет с боку припёка. Нет, не отошьют, не обидят, но…

«Сам себе выдумываешь трудности», – подал голос Который Всегда Рядом . И на этот раз Симка не заспорил с ним. Может, и правда не надо бояться?

Мысли эти оборвались, потому что Симка оказался у поворота. Здесь от лога отходил рукав, по которому втекал в Туреньку безымянный приток (а может, и не безымянный, но Симка не знал названия). По этому рукаву Симка вчера (точнее, уже позавчера) ходил к дому, обозначенному крестиком на плане.

«Ведь зачем-то он все же стоит, этот крестик, – завертелось в голове. – Может, я просто не разглядел тогда? Может, надо было разведать как следует? Ну и что же, что вредный дядька? План-то гораздо стариннее этого мужика… А еще… может быть, тогда было не время, а сейчас время? »

Может быть, именно такой вот ночью обычные калитки превращаются в двери, за которыми что-то нездешнее ?

Такая догадка прошла по Симке легким ознобом. Он зашагал вперед так, что тележка подняла буруны, будто гоночный катер. Симка свернул из Туреньки в приток, потом выбрался из воды, задрал голову. Где-то здесь тропинка, чтобы подняться к тому самому двору (он теперь опять представлялся таинственным).

«Вот она…» – подсказала с неба бледно различимая луна.

В этом месте откосы были крутые. Но Симка с разгона одолел подъем, только раз остановился, чтобы освободить тележку из репейников. Потом оказался перед кривым забором. Старые доски пахли замшелым деревом. Надо было пройти до поворота в проход, там была калитка. И Симка пошел, цепляя осью тележки и плечом одну доску за другой. И вот попалась доска, за которую тележка зацепилась крепко. Симка дернул. Доска тоже дернулась, нижний край потянулся следом. Симка оглянулся и увидел: в заборе открылась щель (совсем как в больничной ограде, даже заныло давно подсохшее колено).

Что оставалось делать? События раскручивались сами собой. Не затем же Симка лез сюда, чтобы взять и боязливо скатиться вниз!

Он оставил тележку в траве и плечом вдвинулся в щель. Пролез, остановился, часто колотилось в груди. Симка крупными глотками унял это сердечное стуканье. Он стоял по колено в прохладных лопухах. Впереди была бревенчатая стенка – наверно, сарай. Симка крадучись обошел его. И сразу услышал:

– Эй, кто там?

Самое время было рвануть обратно. Схватить тележку и под откос до ручья!.. Симка не рванул. Голос был без сердитости, без боязни и… почти такой, как у веселого Кубика с «Тортилы».

Симка судорожно глянул влево и различил белое пятно. Это сперва – пятно. А через пару секунд Симка понял, что там висит между двух кленов гамак, а в гамаке сидит, свесив ноги и откинув одеяло, мальчик. В темных трусиках и белой майке. С узкими плечами, тонкими руками и неразличимым лицом.

– Ты откуда взялся? – спросил мальчик прежним тоном, без страха.

– Я… – Симка малость осип. – Вот… я гулял, увидел дыру. И заглянул…

– Просто так? – с веселой ноткой уточнил мальчишка.

– Ну, конечно, – Симка осмелел. – Не разбойничать же…

– Ты кто?

Что можно было ответить?

– Я… Симка… – И он начал суетливо заправлять под ремешок подол ковбойки. А, то надетая навыпуск, она висела, как платьице, и мальчишка, чего доброго, мог подумать, что перед ним девочка.

Но тот, видимо, ничего такого не подумал. Кивнул, сел попрямее.

– А я Митя… Но чаще меня зовут Мик.

Мяч, луна и тайна

«Вот оно!..» – ахнуло внутри у Симки.

Читатель может не поверить. Скажет, слишком книжное совпадение, в жизни такого не случается. Но что было, то было. И кроме того, в этой повести еще немало всяких совпадений (в основном хороших). Наверно, такое удачное выпало тогда Симке время, лето шестидесятого. Да и потом ему не раз везло…

Итак, э то случилось. Все, что произошло раньше – путь на пристань, «Тортила», путешествие по речке и ручью, – было лишь подготовкой к этому . К встрече с неизвестным Миком.

— Ты… правда Мик?

– Да. А что такого? – слегка удивился мальчик.

– Нет… ничего такого… – Симка не мог сказать обо всем сразу. Для этого нужно было много времени и слов. И он лишь сказал опять:

– А я Симка… – И объяснил: – Полное имя – Серафим… – И вдруг засмеялся. Сам не понял почему.

Засмеялся и Мик. Негромко так, но звонко и рассыпчато, словно покатились стеклянные шарики.

– Садись… – Он подвинулся. Симка сел рядом на край гамака. Гамак перекосило, он опустился к самой земле. Симку скрючило так, что коленки стукнулись о подбородок. Он ухватился за Мика, а Мик за него. И оба засмеялись снова. И остались сидеть так, прижавшись друг к другу теплыми плечами.

– А все же… зачем ты пошел сюда ночью? Совсем-совсем просто так?

– Ну, не просто… Сначала мне захотелось есть… – И Симка рассказал про все, что случилось.

Он говорил короткими фразами, разделяя их вздохами и покачиваясь в гамаке (и тем покачивая и Мика).

– А потом я пошел по Туреньке… Потому что не хотелось домой… А потом по ручью… И забрался сюда… Зацепил доску, она отъехала… Я думаю: что там внутри?.. – Он уже хотел поведать, что поднялся к этому двору не случайно, готов был рассказать про план с крестиком. Но Мик вдруг спросил:

– Доска будто дверь, да?

– Да! – обрадовался Симка, что Мик такой понятливый. А тот сказал:

– Сим…

– Что?

– Получилось «Сим-сим, открой дверь…». Как в сказке про Али-Бабу. Помнишь?

– Конечно! – И дальше Симка чуть не признался: «У меня есть другая сказка, про Мика…» Потому что все было такое почти сказочное: и эта ночь, и эта дверь-доска, и этот мальчик, который дышал рядом доверчиво и чуть таинственно. И притаившаяся у верхушки клена луна, которая, казалось, прислушивается к разговору мальчишек, оттопырив одно ухо.

Но Мик заговорил раньше:

– Я тоже люблю иногда побродяжить ночью. Видишь, я ночую тут, на дворе. Так интереснее…

– И тебе разрешают? – с уважением спросил Мик.

– Я здесь у деда живу, он все разрешает. То есть не запрещает… Я, бывает, дождусь, чтобы наступила совсем ночь, и убегаю на запруду. Там в это время никого нет. Когда купаешься один, похоже на приключение…

– А что такое запруда?

– Ты не знаешь? – удивился Мик. – Это… ну, кто-то в давние времена сделал на ручье плотину, и получился пруд. Вроде как бассейн. Там все мальчишки, кто близко живет, купаются… Неужели ты не бывал?

– Я в эти места раньше не заглядывал. Не приходилось как-то…

– Тогда… идем? – Мик быстро встал (Симку в гамаке качнуло назад).

– Сейчас? – неуверенно сказал он.

– Конечно! А что такого? Или… не хочешь?

Симка хотел. Как тут не хотеть! Но… можно ли брать на душу еще один грех (после того заплыва с линзой). Мама ни за что не разрешила бы такое дело: «Купаться среди ночи? С каким-то незнакомым мальчишкой? Ты с ума сошел!»

«Но ведь это не на реке. И мальчишка… он уже не совсем незнакомый», – очень удачно подсказал Который Всегда Рядом . И на этот раз Симка был благодарен Которому за вмешательство. А Мик добавил со своей стороны:

– Там неглубоко, самое большее по грудь. И вода всегда теплая.

– Идем!

– Вот правильно… Сейчас… – Мик пошарил под брошенным одеялом и достал из-под него мяч. Большой, размером с арбуз средней величины. В белесых сумерках трудно было разобрать, какого он цвета: то ли красный, то ли коричневый.

– Я с ним везде хожу, где только можно, – с доверчивым придыханием объяснил Мик. – Он… вроде как мой друг.

– Наверно, подарок? – понятливо сказал Симка.

– Да, дедушкин. Еще давний…

Было понятно, что Мик улыбается – несильно и стеснительно. Однако разглядеть как следует лицо Мика Симка не мог, хотя было и не темно. Видел только, что оно худое, с крупным ртом, а волосы короткие. А сильно приглядываться было неловко.

Еще Симка заметил, что Мик пониже его ростом и, видимо, помладше. Наверно, перешел в четвертый. Но это не имело, конечно, никакого значения.

Симка думал, что они пойдут к щели в заборе, но Мик сказал, что надо через калитку, там удобнее, прямо к тропинке.

– Только давай через двор осторожненько. У нас есть сосед, он иногда по ночам выходит на крыльцо курить. Кого увидит, сразу придираться и лаяться начинает. Такая сволочь…

Это слово покорябало Симку. Не вообще, а оттого, что сказал его Мик. Симке казалось, что Мик не такой . Но почти сразу неприятное ощущение пропало. Потому что надо было, пригибаясь, пробираться через лопухи, вдоль поленницы, мимо крыльца… И это было тоже частью приключения .

Наконец оказались за калиткой. До берега было пять шагов, а оттуда вела вниз вполне удобная натоптанная тропинка (не та, про которую Симка знал раньше!). Мик прыгнул вперед, обернулся:

– Я тут каждую кочку помню, давай руку.

Вообще-то полагалось бы сказать: «Я сам, на маленький». Но Симка с благодарностью взял маленькую, с тонкими пальцами ладонь. Она была прохладная, как сорванный в тени лист подорожника.

Так и стали спускаться – Мик впереди, в своей белеющей маечке, Симка следом. Внизу Симка предложил:

– Давай по ручью…

– Давай! – Мик тоже был босиком.

И опять зажурчала у ног вода, только в два раза громче, потому что шли вдвоем . Шли рядом и по-прежнему держались за руки.

До запруды оказалось шагов двести, она была за поворотом оврага. Квадратное озерцо размером с комнату обступал ольховник, но между кустами и водой была полоска песка.

Стояла тишина, будто уснула вся Земля, только ворковали струи да где-то стреканул ночной кузнечик. Луна въехала на небо повыше и стала ярче.

Мик встал у воды, нерешительно оглянулся на Симку. Дернул себя за трусики.

– Давай без них, а то будут потом липнуть.

– Давай, – неуверенно согласился Симка.

– Все равно ведь никого тут нет. Ни теток, ни девчонок…

– Ага… – сказал Симка и чуть не добавил «то есть да».

Они, не глядя друг на друга, сбросили одежду, и Мик первый, не медля ни секунды, прыгнул в пруд. Окунулся, подбросил мяч.

– Сим-сим, давай! Такая теплая вода!

И Симка прыгнул к Мику.

Он погрузился с головой. В самом деле, вода была очень теплая, теплее воздуха. Хотя ноги покусывали пробивавшиеся сквозь песчаное дно крохотные роднички. Симка встал на дно, вода была по грудь. Мик бросил ему мяч – увесистый и скользкий. Симка поймал и бросил обратно. Так они поперекидывались туда-сюда, потом вдруг Мик опрокинулся, булькнул, встал, держа мяч у груди и стал почему-то смотреть вверх. Симка тоже глянул вверх, на луну.

– Мик, ты говорил: ни теток, ни девчонок. А луна, она ведь тоже… женского рода. И подглядывает…

Мик посмеялся (опять будто стеклянные шарики), тоже поразглядывал луну.

– Она не круглая. Значит, месяц. А месяц – он мужского рода… – Мик подскочил, упал животом на мяч и, сильно булькая ногами, поплыл вокруг Симки. Иногда его незагорелое место выскакивало из воды и будто светилось. Симка хихикнул и плеснул в Мика двумя ладонями. Тот обрадованно плеснул в ответ, и они с минуту бурно брызгали друг в друга. А мяч прыгал на взволновавшейся воде между ними. Наконец Мик не выдержал натиска, схватил мяч и уплыл с ним к берегу. А оттуда вдруг спросил:

– Ты, может, думаешь, что я не умею плавать без мячика? Я могу. Просто я к нему привык…

– Ничего я не думаю. А если бы и не умел, что такого? Все люди сперва не умеют, а потом умеют… Я вот в прошлом году еле-еле булькался у берега, а в этом году реку переплыл… почти… – Он вдруг подумал, что даже такое слабенькое хвастовство, с «почти», может показаться неприятным Мику. И добавил честно: – Только чуть не утонул.

– Как это? – опасливо сказал Мик.

– Ну… по правде-то я не просто так плыл, а с такой пустой штуковиной. А она стала выскальзывать. Да еще судорога. Хорошо, что мимо проплывали ребята на самодельном пароходике, выловили меня.

Мик не заинтересовался самодельным пароходиком. Спросил:

– А что за пустая штуковина?

– Увеличительная линза от телевизора КВН… Я хочу из нее сделать объектив для телескопа, чтобы разглядывать… всякие небесные тела и спутники… И вон ее! – Симка махнул рукой на луну. – Видишь, как она сразу забоялась. Понимает, что скоро разузнаю все ее секреты. За то, что подглядывала…

Мик засмеялся опять, но сразу спросил серьезно:

– Думаешь, получится?

– Конечно! У нас в сарае есть лист фанеры, я из него согну большую трубу. Только надо для этого круглое бревно с рукоятками, а бревна пока нет… И вертеть одному трудно…

Мик подпрыгнул, выпустил мяч.

– У нас в дровах найдется подходящее бревно! И… зачем одному-то…

По дороге к дому Мика Симка рассказывал про опыты с линзой, а Мик сказал, что палки для рычагов у него тоже найдутся.

– Наляжем с двух сторон… Это я только с виду тощий, а сила у меня все-таки есть.

Симка благодарно помолчал. Неважно, есть у Мика сила или нет. Важно, что есть он сам .

У щели забора, куда пришли за тележкой, Мик вдруг сказал, что проводит Симку до дома.

– А то ты знаешь про меня, где я живу, а я про тебя не знаю…

– Но это ведь неблизко…

– Нагорный-то? Да разве далеко!

В самом деле, будоража тележкой и ногами Туреньку, они минут через двадцать добрались до лесенки, что вела к началу Нагорного переулка.

В переулке не было ни единого человека. И даже лампочка в дальнем конце уже не горела.

– Вот он, мой дом. А вон мое окно, открытое…

– Не боишься, что какой-нибудь жулик заберется? Тут невысоко…

– А чего у нас воровать-то…

И тут же подумал, что все-таки «есть чего», хотя и немного: неприкосновенный запас в ящике стола. И следом подумал, что надо туда положить оставшуюся после рынка сдачу. Машинально полез пальцами в кармашек у пояса – там ли мятые рубли? И вместе с рублями нащупал стеклянный значок.

И понял, что теперь он должен сделать самое главное. Как тогда . Симке показалось даже, что в воздухе появился ласковый желтый свет, будто на берегу «янтарной Балтики». Хотя, возможно, это просто назревала утренняя заря.

– Ладно, я пойду, – сказал Мик и стукнул мячом о тротуар.

– Мик…

– Что? – Он придержал мяч у груди.

– Вот… это тебе. Это такой значок… Сквозь него поглядишь, и все чудится немного… не таким…

Мик подержал значок на ладони. Поднял лицо. Теперь оно было различимее, чем раньше.

– Но… тогда я сейчас тоже должен что-то подарить. А ничего нет… А мячик я не могу, он… от деда…

Да, все было похоже. Так похоже, что даже затеплело в груди. И Симка сказал как в прошлом году, на берегу:

– Ты ведь уже подарил.

– Что? – опять вскинул лицо Мик.

– Запруду. Я про нее раньше не знал, а теперь… вот… И вообще…

«Вообще» – это похожая на приключение ночная встреча, купание под хитрой луной, доверчивость, с которой Мик слушал рассказ про телескоп… И то, что он – Мик … И то, что он близко и не исчезнет, как тот мальчик на берегу залива. Но сказать это Симка не умел, а если бы и умел, то не решился бы.

Вместо этого он сказал:

– Ну-ка давай… – И пристегнул значок к майке Мика.

И тогда Мик двинул губами:

– Спасибо, Симка…

– Я завтра к тебе приду. А теперь надо по домам. А то твой дед, наверно, скоро проснется…

– Не скоро еще… Знаешь что? Ты поднимись в дом и помаши из окошка. И тогда я пойду.

– Ладно!

Симка достал из-под крыльца ключ, отпер дверь, взлетел по лестнице, лег животом на подоконник. Ничего не крикнул, просто помахал ладонью.

Мик помахал в ответ. Потом повернулся и зашагал по тротуару, то подбрасывая мяч, то стукая им о доски. Стало совсем светло и можно было различить, что мяч у Мика ярко-красный.

Симка спал до полудня. Тетя Капа несколько раз стучала в стену, звала завтракать. Симка наконец сквозь сон стукнул в ответ три раза. Это означало: «Я слышу, но не хочу». (И оставьте меня в покое.)

Наконец Симка проснулся. Сел, поматывая головой. Увидел, что спал он в шортах и рубашке. «Обормот ты все-таки», – сказал Который Всегда Рядом . И Симка не решился ответить «сам такой», потому что Который говорил маминым голосом. Симка лишь посопел и стал вспоминать, какой удивительный, длинный и добрый сон он видел. Про ночные приключения, про Мика…

Или… не сон?

Проверить было легко. Симка вскочил, сунул пальцы в кармашек. Значка не было.

«Ты мог его просто потерять», – противным (уже совсем не маминым) голосом разъяснил Который Всегда Рядом . И, кажется, опять был прав.

Симка готов был понуро задуматься. Потому что наяву такого, как этой ночью, быть не могло.

Конечно, не могло…

Симка подошел к окну, глянул на пустой солнечный переулок. Там было все обыкновенно, не как в светлых сумерках.

Симка опять сел на кровать, уперся локтями в колени и подпер щеки.

И в этот миг влетел в окно и запрыгал по комнате большой красный мяч.

Дед

Симка с размаха упал животом на подоконник. Мик стоял внизу. Ну… конечно, Мик, хотя и не совсем такой, каким был ночью.

Теперь-то, на солнце, его можно было разглядеть во всех мелочах. Волосы Мика слегка искрились, они были похожи на прижатую к голове мелкую медную стружку. Глаза оказались очень голубыми и маленькими, близко сидящими к похожему на плоский башмачок носу. А рот улыбался широко и кривозубо. И… хорошо так улыбался. И Симке даже на секунду не пришло в голову, будто Мик некрасив. Тем более что одет он был, словно в театр собрался. На нем были парусиновые штаны удивительной белизны и отглаженности, с широкими лямками, которые лежали на плечах ярко-голубой, как глаза, рубашки. А на украшенных синяками и неровным красноватым загаром ногах – подогнутые белые носочки и новые сандалики из синей кожи.

«Он что, всегда так гуляет или оттого, что в гости пошел?» – мелькнуло у Симки. Впрочем, какая разница! Все равно это был Мик! Хотя бы потому, что рядом с белой лямкой блестел Симкин стеклянный значок.

Обо всем этом Симка думал одновременно с радостным воплем: «Давай заходи! Вон туда, в калитку, и к первой двери!»

С лестницы Симка сиганул привычным акробатическим способом, забыл, что дверь заперта, и грянулся о нее всеми суставами. Охнул, дернул задвижку замка, опять ударил дверь ногой, распахнул.

Мик стоял снаружи, улыбался.

– Я был за березой, ты меня сперва не заметил. А я увидел тебя в окне и запустил мячом… Это сигнал: «Сим-сим, открой дверь».

– Пошли! – Симка потянул его вверх по лестнице.

В комнате Мик сразу увидел линзу, она стояла посреди стола.

– Это и есть объектив? Ух, великанище! А маленькое стеклышко где? Можно посмотреть?..

– Вот… – Симка дал ему Сонино стеклышко, а линзу перетащил на подоконник. – Гляди, как надо наводить…

Мик в полминуты освоил «технику смотрения» (это он так выразился).

– Все дальние крыши совсем рядышком! Луна будет у самого носа!.. А давай мастерить телескоп прямо сейчас!

Он вел себя так, будто с Симкой они знакомы с детского сада.

– Давай!.. Ой, Мик… Мне же надо сперва в больницу, к маме и Андрюшке.

Мик решил задачу просто:

– Ну, давай сходим в больницу и сразу начнем!

Симка слетал к тете Капе и взял приготовленный пакет с передачей: молоко и баночку с вареньем, и умчался назад под крики: «Почему не завтракаешь, совсем отощал, все расскажу матери!» А он разве не завтракает? Он успел ухватить со стола горбушку батона и жевал на ходу…

Симка надел фуражку с якорьками, и они отправились.

По дороге Мик стукал мячом о тротуар и живо рассказывал, что рано утром его разбудил трескотней мотоцикла «этот паразит» сосед Треножкин.

– Начал мотор чинить и заводить. Я ушел досыпать в комнату к деду, но и там было слышно…

А на мосту он ухватил Симку за руку и без стесненья признался:

– Знаешь, у меня на такой высоте, да еще над водой, коленки трясутся. Парашютист или летчик из меня точно не получится.

– Можно ведь привыкнуть, – утешил Симка.

– Ох, не знаю… Один раз устроил себе испытание: забрался на краешек крыши у чердака и оттолкнул лестницу. Обратно было два пути. Или прыгать с высоты, или спускаться по поленнице, но там внизу крапива. Постоял, постоял и полез через крапиву. Сам виноват…

В ответ на эту откровенность Симка признался, что боится пауков и всяких кусачих козявок. И рассказал, как в прошлом году Клим Негов посадил на него ужасное усатое насекомое.

– А я ему обратно, за шиворот!.. После этого были всякие драки.

– Я, по правде говоря, драться совсем не люблю, – нахмуренно выговорил Мик. Словно хотел сказать: вот я какой, решай теперь, стоит ли со мной знаться.

– По-моему, никакой нормальный человек не любит, – отозвался Симка. – Это уж если доведут…

Они были посреди моста, и Мик одной рукой прижимал к груди алый блестящий мяч, а другой все крепче стискивал Симкины пальцы. Но шагал твердо. Чтобы отвлечь Мика от боязни (и раз уж пошел разговор на честность), Симка рассказал, что часто бросает с моста в воду копейки.

– Ну, обычай такой у меня. Чтобы река… всегда была добрая…

– Понимаю, – кивнул Мик и почему-то вздохнул. Может, потому, что копейками не избавишься от боязни высоты.

Симка подумал и рассказал еще, как недавно увидел девочку на барже.

– Помахала рукой и уплыла… Почему-то жалко, когда человек вот так помашет и сразу исчезает навсегда…

Мик, глядя на свои синие сандалии, сказал:

– Хорошо, что мы недалеко друг от друга… Не надо исчезать… Да?

– Да, – шепнул Симка и кивнул так, что чуть не слетела фуражка. И тут кончился мост.

У больницы было как всегда. Санитарка, раскрытое окно, мама и танцующий на подоконнике Андрюшка.

– Не отпусти его! – забеспокоился Симка. – А то спикирует… из одной больницы в другую.

– Что ты, я крепко держу.

– Мама, я вчера забыл спросить… Соня оставила адрес? Она обещала…

– Оставила, конечно.

– А ты ей наш адрес дала?

– Дала, дала, не волнуйся…

– Мама, ты брось мне записку с ее адресом.

Мама с Андрюшкой исчезла и через полминуты бросила из окна свернутый листик. Фуражка слетела с задранной Симкиной головы. Симка поймал записку в ладони, сунул в кармашек. А фуражку поднял из подорожников.

– Зачем ты все время таскаешь на голове этот утиль? – страдальчески спросила мама.

Симка ходил в фуражке не все время, но, когда шел в больницу, надевал обязательно. Сидела у него внутри такая тайная примета: если он в фуражке, значит, с мамой и Андрюшкой все будет в порядке. Но маме он объяснил иначе:

– Я в ней похож на адмирала Нахимова.

– На беспризорника ты похож… Посмотри, какой аккуратный мальчик с тобой рядом.

Мик стоял не рядом, а шагах в пяти, деликатно так. Постукивал мячом о тротуар и был как бы сам по себе, чтобы не мешать разговору. Симка взял его за руку, подвел ближе под окно.

– Мама, это Мик. То есть Митя. Мы познакомились вчера.

– Здрасте… – неловко сказал Мик и стал гладить мяч.

– Здравствуй, Митя, – улыбнулась мама аккуратному мальчику, а наблюдательный Андрюшка выговорил:

– Квасный мяць.

– Мы будем строить телескоп, – сообщил Симка.

– Очень хорошо, что не пушку. Надеюсь, это не вызовет погром в квартире?

– Мы будем его делать у нас на дворе, – стеснительно объяснил Мик.

– Мама, когда вас наконец выпишут? – с легким стоном спросил Симка.

– Я же говорила: врач обещал, что в понедельник. Если все будет нормально.

Симка торопливо поправил фуражку – чтобы «все было нормально»…

Когда шли обратно, Мик озабоченно спросил:

– А почему твоя мама сказала про погром в квартире? Может, ей показалось, что я… пират какой-то?

– Ты?! Да она же наоборот! «Смотри, какой аккуратный мальчик»…

Наверно, Мику почудилось, что Симка усмехнулся в душе.

– Я только сегодня с утра такой! Мама утром пришла к нам с дедом, принесла выстиранное белье и меня заставила надеть все чистое. Говорит: «Побудь хоть полдня приличным ребенком». – Мик хихикнул. – Я согласился… на полдня. Видишь, пригодилось…

Недалеко от дома повстречался Фатяня. В белой рубашке и поглаженных брюках.

– Зуёк, наше вам! Ты как по заказу! Только подумал о тебе, а ты навстречу… Дело есть…

– Небось опять палец макать? – независимо, как равному, сказал Симка. Он хотел пошутить, но оказалось – угадал.

– Понимаешь, сегодня опять такой день… ответственный…

– Ты же говорил, что всё решилось уже!

– Решилось, да не все. Нынче новичков распределяют по отделениям. Одних на слесарно-токарное, а других на монтаж двигателей. С монтажного, если дальше учиться, можно попасть в судовые механики, в плавсостав…

– Макну. Ты, Фатяня не сомневайся… Мы вдвоем макнем. – Симка подтянул Мика ближе за лямку. – Фатяня, это Мик.

– Мик, физкультпривет, – Фатяня кривовато, но без насмешки, даже просительно улыбнулся незнакомому аккуратному мальчику.

Когда они с Фатяней разошлись, Мик осторожно спросил:

– А чего макать и куда?

Симка объяснил.

– Конечно, это, наверно, предрассудок, но, может, иногда все-таки помогает. В прошлый раз помогло… Но ты не макай, если не хочешь.

Мик хотел. Он сказал, что два обмакнутых в чернила пальца дают в два раза больше шансов на успех. И, когда пришли к Симке домой, он вслед за Симкой добросовестно запихал мизинец в чернильницу. А когда вытащил, уронил темно-лиловую каплю на край белых штанов.

– Влетит? – озабоченно спросил Симка.

– Хы! Если бы мне каждый раз влетало за измазанные штаны…

Когда в сарае вытаскивали из-за дровяного штабеля дров квадрат фанеры, Мик посадил на штаны несколько смолистых пятен, а у рубашки оторвал пуговицу. Зато с делом справились быстро.

Фанерина была тонкая, но прочная, с ничуть не разлохмаченными краями. Ее зимой подарил Симке дядя Миша, и Симка на ней с братьями Авдеевыми и Стасиком Юхановым катался с обледенелого спуска в логу. Катались лихо, но фанера осталась почти как новая…

Потащили фанеру через двор к логу. Кроме того, Мик не расставался с мячом, а Симка нес линзу, из которой предварительно вылил воду. На краю откоса фанеру раскачали и пустили вниз. Она, желтея на солнце, полетела, как громадный осенний лист, и спланировала на берег Туреньки.

Симка и Мик «спланировали» следом. Не разуваясь, поволокли фанеру по руслу – держали ее за углы, а другой край при этом окунался в воду. Ну и пусть! Все равно размачивать…

Мик вдруг вспомнил:

– Я у тебя на столе книжку видел, «Тони и волшебная дверь». Она про что?

Симка смешался на секунду. Но ничего скрывать от Мика не хотелось. Наоборот, хотелось поделиться тайной. Как с Соней…

И Симка поделился. И добавил:

– Ты, если хочешь, почитай, но никому про нее не говори…

– Я никому… Я понимаю, могут быть неприятности… У деда были ого какие! Он, когда преподавал сопромат в институте, поехал со студентами на картошку и там прочитал у костра запрещенное стихотворение. Его чуть из партии не выгнали и с кафедры уволили. Он потом до пенсии работал уже не доцентом, а в конторе «Вторсырье»… Сим, но ты про это тоже никому!

– Ни одной живой душе!

Теперь они оказались связаны тайнами. Это был уже своего рода союз …

Размочить фанеру решили прямо в ручье – так было проще всего. Уложили ее на песчаное дно (во всю ширину русла). Симка стоял на фанере, чтобы не всплывала, а Мик натаскал с мусорной кучи кирпичные обломки. Завалили ими пытавшийся приподняться лист. Выбрались на поросший одуванчиками бережок.

Симка вылил из раскисших башмаков воду.

– Интересно, долго ли этой штуке надо размокать…

– Я думаю, хватит времени, пока мы всё будем готовить, – рассудил Мик.

Поднялись по откосу на двор к Мику.

У сарая лежал штабель непиленых бревен. Выбрали самое большое – длиной метра полтора, толщиной сантиметров двадцать. Поднатужились, спихнули с верха в траву. Теперь предстояло очень трудное дело: взвалить эту махину на к о злы для пилки дров (они стояли здесь же, неподалеку).

Симка и Мик ухватились за один конец бревна, приподняли. Но тут же Мик шепнул:

– Бросай…

Бревно плюхнулось (чуть не на ноги!). Мик быстро сел и потянул Симку:

– Садись! Мама идет…

Появилась его мама. Молодая, красивая, с разноцветным зонтиком.

– Мама, это Симка, – быстро сказал Мик.

Симка, вспомнив уроки Норы Аркадьевны, встал.

– Здравствуйте.

– Здравствуй… наверно, Сима, а не Симка, да?

– Можно как угодно, – покладисто сказал Симка.

– А чем это вы занимаетесь, молодые люди?

– Мы будем строить телескоп, – поспешно разъяснил Мик.

– Боже правый! Из этого бревна?!

– Из фанерной трубы, мама! На бревне мы просто отдыхаем.

– Видимо, от многотрудных дел… Дмитрий, почему ты опять такой встрепанный и пятнистый? Я недавно пыталась превратить тебя в нормального сына. Посмотри на Симу, он не в пример аккуратнее тебя.

Помятый и перемазанный не меньше Мика, Симка не удержался, фыркнул. Мамы были в чем-то похожи…

– Митя, я спешу на репетицию… Желаю успеха, друзья мои. И постарайтесь не превращаться окончательно в неандертальцев.

– Неан… нендертальцы ведь не строили телескопов, – осторожно напомнил Симка.

– Тем более!

Когда она ушла, Симка спросил:

– Твоя мама артистка?

– Да. Она выступает с рассказами в филармонии и на радио. Недавно была передача, мама читала рассказ «Корзина с еловыми шишками». Это про дочку лесника и про композитора Грига. Он жил в Норвегии…

– Я знаю…

Грига любила мама. Она всегда звала Симку, когда по радио играли его музыку.

– У него есть «Песня Сольвейг». Хорошая такая…

Мик кивнул. Он тоже знал…

Снова подступились к бревну. Приподняли. Опустили. На этот раз на сандалию Мика. Он затанцевал и сумрачно пообещал:

– Грыжу заработаем…

– Кто тут говорит про грыжу?

Это не Симка спросил. Голос донесся со спины – взрослый, глуховатый. Над мальчишками стоял худой старый мужчина.

– Дед! – радостно подскочил Мик.

Если бы это был не дед Мика, а случайно увиденный старик, он бы не понравился Симке. Узкое помятое лицо с жесткими усами, седые волосы со старомодным пробором и непонятный, с каким-то нарушением взгляд. Словно с бельмом. Нет, бельма не было, но неуловимая «бельмастость» во взгляде чудилась.

Уже после Симка сообразил, что дед напомнил ему коварного старика Якова из фильма «Судьба барабанщика». Только был он не в полувоенном костюме, а в широком потертом пиджаке и мешковатых брюках. Да, совсем не добренький дедушка…

Но «дедушка» улыбнулся, и улыбка была как у Мика.

– Чем заняты, молодые люди?

Мик незаметно коснулся чернильным мизинцем губ: Симка, молчи.

– Дедушка, это Симка… Полное имя Серафим.

– Рад приветствовать вас, Серафим, в своем родовом гнезде… Насколько я понимаю, перед вами стоит техническая задача: водрузить эту древесину на к о злы. Ну-ка…

– Дед, тебе же нельзя!

– Цыц, новобранцы, стать во фрунт и слушать команду! Я берусь за торец, вы с боков…

Бревно вмиг было уложено в развилки – сперва одним концом, потом другим. Однако Мик вытер о штаны ладони с прилипшими сосновыми чешуйками и сердито проговорил:

– А потом опять будешь за грудь хвататься…

– Цыц, я сказал. Тоже мне сестра милосердия… А чего это вы вздумали заниматься заготовкой дров?

– Это не заготовкой, – буркнул Мик и глянул на Симку: рассказывай.

– Ну… в общем это… Надо свернуть трубу из фанерного листа… – начал Симка. И, как умел, рассказал про способ, о котором слышал ночью на «Тортиле» (Господи, неужели этой ночью? Кажется, целый месяц прошел!).

– Да, технология… – Дед с мальчишеской несолидностью поскреб затылок. – Насколько я понимаю, нужны крепкие рычаги… Мик, тащи из дома молоток и гвозди покрупнее…

Мик умчался.

– А мы с тобой, Серафим, пойдем искать палки…

Дед взял Симку за плечи и повел в сарай. Видно, он хорошо знал, где что лежит, потому что сразу полез в нужный угол и вытянул оттуда несколько толстых и длинных реек.

– Держи…

Симка взял рейки и на миг оказался совсем близко от деда. От старого пиджака пахло табаком и сладковатым лекарством. Симка выволок рейки на солнце. Мик уже стоял у бревна с молотком и гвоздями.

– У, длинные… – сказал он, увидев рейки.

– Вот именно. Слетай за ножовкой.

– Не мог сразу сказать… – надул губы Мик. Кажется, притворно.

– Бегом марш!

Мик умчался опять, взлягивая пятнистыми ногами. Дед, усмехаясь, посмотрел ему вслед, а потом – на Симку. Симка набрался решимости и спросил:

– Простите, а… вас как зовут?

– Зовут меня очень даже внушительно. Станислав Львович Краевский. Неплохо, а?

– Ага… то есть да.

Станислав Львович опять улыбался улыбкой Мика. Симка решился еще на вопрос:

– А Мик… он тоже Краевский?

– Нет. Я ведь его дед по матери. А Мик, он – Семенов, по отцу. Не Краевский, конечно, но тоже ничего. Можно утешать себя, что половинка от Семенова-Тян-Шанского… А вы разве не вместе учитесь?

– Нет. Я даже не знаю, где Мик учится. Мы только вчера познакомились… – («Вернее, даже сегодня», – добавил Симка про себя.)

– Тот-то я смотрю, что раньше тебя не встречал. Обычно-то Мик все больше сам по себе крутится, без приятелей. Этакий творец-одиночка…

«Почему творец?» – чуть не спросил Симка, но не успел. Пришел сердитый Мик с ножовкой.

– Еле нашел. Интересно, кто ее засунул за этажерку?

– Полагаю, твой папа. Он помогал мне мастерить полку… Серафим, папа Мика очень обаятельный, но ужасно рассеянный мужчина. Как все настоящие преподаватели истории. Рассеянность помогает им вовремя забывать ненужные исторические факты…

– Ничуть он не рассеянный. Пилу ты сам, наверно, запихал туда и забыл… Может, что-то еще надо принести? Говори.

– Не надо. Хотя… необходима линейка или рулетка. Беги.

– Я догадался. Вот… – Мик со сдержанным торжеством выволок из оттопыренного парусинового кармана складный метр.

– Гениальный ребенок, весь в деда…

Потом Симка опиливал рейки до метровой длины, а Станислав Львович и Мик прибивали их к торцам бревна. Получилось что-то похожее на колодезный ворот.

Пришло время вспомнить о фанере.

– Разбухла небось… – сказал Мик.

Они спустились к ручью и приволокли на двор отяжелевший и скользкий фанерный лист (это была работка!). Станислав Львович обмерил линзу по окружности и сказал, что фанера должна быть шириной метр тридцать, тогда труба получится нужного диаметра. Надо отпиливать. И предупредил:

– Вдоль слоев.

– Поперек-то проще! – заспорил Мик.

– Поперек будем сгибать, это легче. Ты не учи деда сопромату…

Тоже была работка – пилить непослушную тяжелую фанерину. Пилили Мик и Симка, по очереди. Мик ни за что не дал ножовку деду, прикрикнул даже…

Наконец получили нужную ширину. Приколотили к бревну один край. Стали поворачивать в козлах бревно – Симка и Мик на одном рычаге, Станислав Львович на другом. Он оказался прав – поперек слоев размокшую фанеру сгибать было не очень трудно. Помогал и могучий вес бревна.

– Лишь бы не треснула… – выдохнул Мик.

– Я ей тресну… – сказал дед.

Наконец свободный край листа оказался рядом с прибитым. Мик и Симка легли на стык животами, Станислав Львович застучал молотком. И вот накрученная на бревно фанерная труба оказалась крепко сшитой гвоздями. К завтрашнему дню она высохнет и уже не раскрутится, когда снимут с бревна…

Мик отряхнул штаны (видела бы их теперь мама!). Гордо надул живот.

– Мы герои труда…

– Отдыхайте, герои. Я тоже пойду передохну… – Станислав Львович двинулся к дому.

– Дед, не вздумай… – негромко сказал ему в спину Мик.

– Это что за реплики под занавес? – Станислав Львович оглянулся и старательно свел седые брови.

– Я же видел на этажерке за книжками.

– Нечего совать нос… Это ацетон для чистки брюк.

– Будто я не знаю, как пахнет ацетон…

– А как пахнет дедов ремень, знаешь?

– Ха-ха, ты его не носишь…

– До чего вредный субъект! И в кого бы это?

– В тебя.

Станислав Львович сокрушенно покачал головой и, сутулясь, скрылся в доме.

Мик виновато глянул на Симку.

– У него астма. Иногда кашляет так, прямо заходится. Ему ничего нельзя: ни тяжести таскать, ни пить, ни курить. А у него «Беломор» под подушкой и четвертинка в укромном месте. Нет-нет да и присосется… Я уж перепрятывал, а толку-то…

– Может, ему от этого легче… – неловко сказал Симка.

– Может, легче. На пять минут. А потом-то?

– А он… лечится?

– Он говорит: в таком возрасте лечиться – все равно что разглаживать утюгом стиральную доску… Давай правда отдохнем.

Они сели в мясистые лопухи у сарая, привалились к бревенчатой стенке. Здесь была тень, но узкая. Перемазанные глиной, травяным соком и смолой ноги торчали на солнце, их крепко жарило лучами.

– Мик, а у тебя много знакомых ребят? Ну… с которыми ты играешь? – Симка не решился сказать «друзей». И вспомнил еще: «творец-одиночка».

– Целая куча… – спокойно отозвался Мик, глядя перед собой. – И на улице, и в классе… Только…

– Что? – с непонятным опасением спросил Симка.

– Я никому никогда не рассказывал ничего такого . Ни про деда, ни вообще…

Симка благодарно засопел. Подтянул ноги, уперся подбородком в колени. И спрятал благодарное чувство за обыкновенным вопросом:

– Мик, а ты в каком классе? В четвертый перешел?

– Почему? Я в пятый… Ты ведь тоже?

– Да. Но я думал…

– Ну да, я, наверно помладше. Ты в каком месяце родился?

– В феврале.

– А я в октябре. Разница почти год получается, да? Меня сперва не хотели в первый класс брать, потому что не хватало до семи. Но родители уговорили. Я уже в пять лет книжки читал…

– А я в шесть…

– Сим, а о чем та книжка? Которая запрещенная. Ты так и не рассказал про содержание.

– Про одного мальчишку. Он отыскал в старом заборе дверь, за которой оказалась старинная страна с индейцами, он к ним часто убегал. Может, ему это просто казалось, но все равно… по правде… Я… вчера, когда оказался у вашего забора, у щели, мне показалось… вдруг эта дыра вроде такой же двери…

Мик быстро поднял голову. Глянул Симке в лицо заблестевшими ярко-голубыми глазками. Но не успел ничего сказать – раздался треск, похожий на стрельбу. Это появился из калитки дядька с мотоциклом. Он остановился и яростно нажимал на педаль. Мотоцикл заглох. Дядька отчетливо матюгнулся и поволок его на середину двора.

Симка сразу узнал мотоциклиста – это он вчера утром ругался с женой. Ругался погано, не так, как дядя Миша, который любит вступать с тетей Томой в веселые перепалки («Египет тебя налево, старуха, совсем забодала бедного Мишу!»). У этого мужика были руки в татуировках, костистые подбородок и щеки и совсем не подходящий к ним бурый толстый нос пьяницы.

Мик сказал скандальным голосом – будто Симке, но громко, на весь двор:

– Это и есть Треножкин. Как вкатит на двор свою тарахтелку – стрельба, будто при взятии Берлина…

Треножкин не стал делать вид, что не слышит. Оглянулся.

– Ты повозникай еще, вша интеллигентная…

Потом пошел к дому и оглянулся опять:

– Если полезете к машине, ноги вырву из ж…

– Да кому она нужна, эта рухлядь трофейная! – Мик стеклянно рассмеялся.

– Трофейная, да получше нынешней… А на новую денег нет, мы золотишко не припрятываем, как твой дед, буржуй недорезанный…

– А вы дорезанный уголовник, – бесстрашно сообщил Мик.

– Я тебя сейчас на лямках повешу, мамина сопля!

– Не успеете. Дед вам из двухстволки так дробью задницу причешет… – Мик посмотрел на открытые окна в мезонине кособокого, обшитого кривыми досками дома.

Треножкин матюгнулся еще раз и пошел к дому, вихляя задом в широких галифе.

– Зачем ты с ним связываешься?

– А потому что гад, – брезгливо объяснил Мик. – Как напьется, никому от него житья нет. Иногда топором машет, поленницы разносит…

– А у Станислава Львовича правда есть ружье?

– Нет, конечно. А Треножкин думает, что есть. Он же трус, все психи трусы. Только на тех, кто слабее, лезут…

– А про какое золото он говорил?

– Ну, псих же! Вбил себе в башку, что отец деда, мой прадедушка, спрятал где-то в доме золото. Когда случилась революция. А откуда оно? Он же не купец был, не фабрикан, а редактор газеты. Называлась «Туреньский судоводитель»… Он умер, когда началась Гражданская война. А дедушка пошел в Красную армию, его ранило под Омском, легкое пробило…

– А с немцами он уже не воевал?

– Его не взяли на фронт. Он был преподаватель в артиллерийском училище. В том, которое теперь училище связи, рядом с музеем… Он форму носил и погоны…

Симка слушал и спрашивал, но уже как-то машинально. А внутри тикало, как специальный поисковый прибор, ожидание скорого раскрытия тайны. Конечно, ни в какое золото Симка не поверил. Но…

– Мик, значит, Станислав Львович здесь с самого детства живет?

– С самого рождения. Он родился еще в прошлом веке, в тысяча восемьсот девяносто восьмом году…

«Как Фатянин пятак», – вспомнил мельком Симка. И Соню вспомнил. Но сейчас это было не главное.

– …У прадедушки раньше весь этот дом был, а после революции деду и его маме оставили только верх, две комнаты, – рассказывал Мик. – И то потому, что он воевал за красных…

– Если за красных, то какой же буржуй… – машинально сказал Симка. А внутри все тикало.

– Вот поди докажи дуракам… – вздохнул Мик по-взрослому.

– Мик, мне надо сбегать домой. Я пообедаю и вернусь.

– А давай у нас пообедаем! Алёна обещала карасей пожарить!

– Какая Алена?

– Ну… она с нами живет. Дочка старых друзей деда, студентка. Дед в одной комнате, а она в другой… Да ты не думай ничего такого, она не любовница какая-нибудь. Просто помогает ему по хозяйству…

– Я ничего такого не думаю, – ошарашенно сказал Симка.

– Оставайся!

– Мне надо домой. Если не приду на обед, тетя Капа крик подымет: «Маме расскажу!» Ей и без того есть что рассказать, а тут еще…

– Но ты вернешься?

– Во! – Симка в знак клятвы куснул украшенный чернилами мизинец. – Я скоро вернусь. И… открою еще один секрет!

– Какой? – Глаза Мика засияли от любопытства.

– Важный! Почему я ночью оказался здесь…

Клятва над рекой

Симка вернулся во двор на Заовражной улице через полтора часа. Мик ждал его у козел с намотанной на бревно фанерой. Будто и не уходил с этого места. Симка глянул и понял: Мик истомился от ожидания.

Симка не стал тянуть резину. Вытащил из-под ковбойки свернутый план Турени.

– Вот. Я нашел это в стене, под старой картиной… Мы ведь не так давно живем в том доме, картина была там до нас. Я отодрал и нашел. И смотри – здесь знак.

Они расстелили карту на траве. Сели над ней, нагнулись. Значок Мика закачался над бумагой, от него запрыгал по отпечатанным изгибам реки и улицам солнечный зайчик.

– В точности где наш дом… – прошептал Мик, трогая чернильным пальцем крестик.

– В том-то и дело.

– Но… я не думаю, что здесь какой-то клад. Золота точно не было…

– При чем тут золото! Я не про него, а про нас… Когда я начал искать места с крестиками, вышел к вашему дому… Один крестик – там, где я живу, другой – на берегу, который обвалился, а третий… вот он… И мне кажется, здесь какое-то… совпадение…

– Какое? – тепло шепнул у Симкиной щеки Мик.

– Ну… будто кто-то нарочно сводил вместе… меня и тебя.

Прохладный ветерок прошел над солнечным двором – словно дыхание тайны.

– Тише… – опять шепнул рядышком Мик. Хотя никто не мог их услышать, пусто было вокруг, даже трофейный мотоцикл уже не торчал на дворе.

Мик опять потрогал крестик на Заовражной улице.

– Симка… а давай покажем деду?

– Я это и хотел!

По крутой и стонущей лестнице (почти как в Симкином доме) они поднялись в мезонин. Оказались в коридорчике, где пахло жареной рыбой. Мик толкнул узорчатую дверь с медной ручкой, потянул за собой Симку. Дед сидел на узкой кровати. Он быстро спрятал под подушку синюю папиросную пачку.

– Опять дымил! – Мик подбоченился, как строгая тетушка. Симка не ощущал ничего, кроме лекарственного запаха, но у Мика его нос-сапожок был, видать, натренирован.

– Ничего я не дымил! Просто… посмотрел, сколько осталось.

– Маме скажу.

– Ябеда.

– Ну и пусть ябеда… Ладно. Дед, смотри, что у нас есть.

– С ябедами не разговариваю.

– Да смотри же! – Мик взял у Симки план, шагнул, расстелил шелестящую бумагу на зеленой клеенке стола (потрескавшейся и прожженной).

Станислав Львович со скрипом встал. Нагнулся над столом, над картой, над мальчишками. Непонятно и долго молчал. Симка и Мик оглянулись. Дед широко улыбался, показывая прокуренные зубы.

– Дед, ты… знаешь, что это такое?

Станислав Львович за плечи развел Мика и Симку в стороны, согнулся сильнее, погладил бумагу длинными, с опухшими суставами, пальцами.

– Конечно, знаю… Это наша с Женькой Монаховым карта. Где вы ее взяли?

Разумеется, Симка тут же рассказал, как отыскал карту. Но про бутылку говорить пока не стал. Не потому, что хотел скрыть, а чувствовал: надо обо всем постепенно, по порядку. Чтобы не запутаться.

– Значит, ты живешь в Нагорном переулке, – обмякшим голосом уточнил Станислав Львович. Он все улыбался и мелко кивал. – Ну, ясно, ясно… Женька там как раз и жил. С матерью. Отца у них не было, а мать была модистка, портниха то есть. Довольно известная, без заказов не сидела, вот и жили. Снимали там комнаты у купца Красильникова. Сам-то он в том доме не обитал, сдавал жилье внаем…

«Я правильно догадался!» – радостно прыгнуло в голове у Симки. А Мик ему объяснил:

– Женька Монахов друг деда в детстве. Самый лучший. Они вместе учились в реальном… – Видно, Станислав Львович немало рассказывал внуку о школьных годах.

– Да… карту эту мы нашли в приложении к старому журналу и потом путешествовали с ней по городу. Как водится, искали приключений. Ну-ка, давайте сядем…

Он опять уселся на кровать, а Симка и Мик с двух сторон от него, на пропахшем папиросами кусачем одеяле. Мик нетерпеливо поерзал.

– Дед, с двумя крестиками ясно, это ваши дома. А третий-то… Может, там клад?

Станислав Львович снова покивал и посмеялся:

– Ну, всё как водится. Все мальчишки одинаковы… Нам тоже везде чудились зарытые сокровища. Но в этом месте никакого клада не было… Хотя…

– Что? – напряженно сказал Мик.

И Симка напрягся молча.

– Если выражаться слегка высокопарно, то можно сказать: там клад души. Или клад памяти…

– Это как? – нетерпеливо дернулся Мик. – Дед, ты запутанно говоришь…

– Ничего не запутанно… Просто однажды летней ночью мы с Женькой дали на этом месте друг другу клятву. В конце июня, как сейчас. И было это… братцы мои, да ведь ровно полсотни лет назад! Надо же, какое совпадение! Просто мистика…

«Одно совпадение за другим, – запрыгали Симкины мысли. – В самом деле волшебство». Он знал, что мистика и волшебство – похожие вещи…

– А про что клятва? – требовательно сказал Мик. Видимо, он привык не церемониться с дедом.

– Про что, про что… Про все на свете. Что дружить будем по гроб жизни, врать не будем и подлостей не будем делать. И чтобы людям была от нас польза…

– Как Герцен и Огарев на Ленинских… на Воробьевых горах, да? – не удержался Симка.

– М-м… похоже. А ты что, читал «Былое и думы»?

– Не читал еще… – вздохнул Симка. – Мне… тетя рассказывала, когда в прошлом году были в Москве.

– Да… Мы в ту пору Герцена тоже не читали. Было нам тогда по одиннадцать-двенадцать лет, вроде как вам нынче. Может, чуточку побольше… Ночевали мы тогда в летней кладовке, там, в Нагорном переулке. Была в ней у нас «каюта». Читали по ночам Майн Рида и Жаколио и мечтали о дальних странах. Были не разлей вода… И вот однажды в полночь подняло нас этакое вдохновение, пошли бродить по улицам, вышли к реке. Встали над обрывом, обнялись за плечи и… излили друг другу души… И верили тогда, что все так и будет, как обещаем.

«А было не так?» – чуть не вырвалось у Симки. Он прикусил губу. А Станислав Львович покашлял и заговорил опять:

– Помню, ночь была светлая-светлая. Шлепал по реке буксир «Добрыня» с огоньками… А мы стояли на обрыве и казались себе большими и сильными. Хотя с виду и внутри были, конечно, взъерошенные собственным волнением мальчуганы. В парусиновых косоворотках… вроде как штаны у Мика, только не в таких перемазанных… в фуражках, почти таких, как у Серафима, только не с якорями, а с буквами Тэ, Эр, У…

Симка запоздало сдернул фуражку, положил на колени.

Теперь самое время было спросить про бутылку: откуда она и что в ней?

Но Станислав Львович сказал сам:

– Там еще мы совершили такое дело… некий обряд. Нашли в беседке пустую бутылку (видать, пьяницы оставили), спустились к воде, вымыли посудину и закупорили глиной. А когда вернулись в каюту, сменили глину на сургуч, и Женька запечатал пробку своим пятаком. Пятак, помню, был новый, того года выпуска…

– А зачем это? – спросил Симка с непонятной опаской.

– Зачем… Женька сказал: сохраним навсегда воздух этой ночи. На память о детстве, которое когда-нибудь кончится… Он был такой, с некоторой… торжественностью в душе, что ли…

– Ты мне про это не рассказывал. Про бутылку… – ревниво сказал Мик.

– Разве? Значит, не пришлось как-то…

– А где та бутылка? – не отставал Мик.

– Ох, ты и спросил… Полвека прошло. Знать бы, где сам Женька Монахов, живой ли… – И Станислав Львович повернулся к Симке. – Раскидало нас в разные стороны, когда началась Гражданская. Он учился в Москве, в университете, хотя поступить туда после реального училища было ох как непросто. Историком думал стать. А я – в технологическом, в Петербурге. Когда начались военные события, потеряли мы друг друга, не виделись больше…

Симка встал, нервно почесываясь (то ли от возбуждения, то ли от одеяла). Он – знал! Ну, конечно, не про Женьку Монахова, но про бутылку-то знал! И желание выложить все про разгадавшуюся тайну жгло язык… Но открылась дверь, и в комнату просунула голову широколицая веснушчатая девица с косой.

– Эй, мальчишки! Там осталась еще куча жареных карасей. Хотите?

– Хотят, хотят, Алёнушка! – почему-то обрадовался Станислав Львович. – Забирай этих друзей к себе. А я вздремну…

Мик подозрительно посмотрел на деда. А Симка… он вдруг понял, что да, очень хочет жареных карасей. Обед тети Капы был, как всегда, скудноват и, кажется, успел перевариться. А бутылка… никуда она не денется за полчаса, если ждала полсотни лет!

Они съели в похожей на кухню Алениной комнатушке карасей, сказали спасибо, вытерли о штаны пальцы, и тогда наконец Симка решительно заявил:

– А теперь ко мне!

– Зачем? – удивился Мик. – Мы же все принесли.

– Нет, не все.

– А что еще?

– Придешь – увидишь. Это такая тайна, что просто… ты обалдеешь

– Симка, скажи! – взвыл Мик.

– Придешь – увидишь, – опять пообещал Симка.

– Снова в такую даль тащиться… – заныл Мик.

– Зато не пожалеешь!

Пока они босиком (обувь все еще сохла) торопливо шагали по логу вдоль ручья и Туреньки, Мик стонал, чтобы Симка немедленно рассказал про тайну. А Симка делал таинственный и дурашливо важный вид. Мик даже надулся слегка, но сразу засмеялся. И бросил в Симку мячом, который снова тащил с собой:

– Ладно. Ты меня это…

– Что?

– За-ин-три-го-вал.

– То-то же…

Дома, когда Симка выволок на свет ранец и бутылку, Мик округло приоткрыл рот, и его глазки стали в два раза больше.

– Это… та самая?

– Конечно! Смотри, пятак отпечатан, как раз того года, тысяча девятьсот десятого… И ранец, наверно, его… Жени…

– Дед обалдеет! Давай покажем ему прямо сейчас!

– Не покажем, а отдадим. Это же его …

Станислав Львович дремал на кровати, когда Мик и Женька снова появились в его комнате.

– Дед, проснись! – бесцеремонно потребовал Мик. – Смотри, что у нас!

– М-м…

– Не «м-м», а смотри!.. Узнал?

Севший на кровати дед узнал . Посидел, опираясь о кровать узловатыми кистями рук, поглядел, прищурившись, заулыбался (снова знакомо, как Мик), протянул руки. Побаюкал бутылку, как девочки баюкают любимую куклу. Поднял на мальчишек глаза.

– Где взяли-то?

– Там же, где план… – сказал Симка. И теперь он подробно, не скрывая даже ночных страхов («Ну, как-то не по себе стало в одиночку»), поведал Станиславу Львовичу и Мику историю про тайник.

– Надо же… – Станислав Львович погладил бутылку, как живую.

– Ранец, наверно, Жени Монахова… – заметил Мик.

– Скорее всего… Хотя не помню, какой у него был…

– А картину помните? – спросил Симка.

– И картину не помню. Наверно, она случайная какая-то. Женька живописью не занимался, мама его, как вы понимаете, тоже… Надо было чем-то закрыть тайник, вот он и прибил…

– Но неужели ты и про тайник не знал? – не отставал Мик.

– Не знал… Насколько я помню, бутылка стояла всегда у Женьки на полке. Думаю, он спрятал ее позже. Наверно, когда уезжал в Москву…

– И ничего тебе не сказал?

– Возможно, постеснялся… Мы, когда подросли, стали немного другими. Он всегда оставался этаким… с некоторым восторгом в характере. А я строил из себя трезво мыслящего технаря…

– Станислав Львович… А в бутылке, значит, так и остался воздух той ночи? Как в машине времени?

– Выходит, что так…

– Будешь открывать? – осторожно спросил Мик.

– Да с какой стати! И вообще… вы, ребята, забирайте-ка эту штуку себе. Она теперь ваша добыча. Так сказать, по наследству…

Симка хотел заспорить, но Мик глянул на него: не надо.

– Дед, я спрячу ее у себя. И ранец… – и опять посмотрел на Симку: – Можно?

– Конечно!

– Это будет наше общее, – шепнул он уже одному Симке, и у того шевельнулось внутри пушистое тепло.

Но все же Симку покусывала тревога. И он решился на вопрос:

– Станислав Львович, а вы, хотя и сделались разные, все равно дружили? Пока не разъехались?

– Разумеется! Я и сейчас Женьку помню, будто вчера расстались. Думаю, и он меня… также…

– А найти друг друга никак было нельзя?

– Старался… Увы… Я уверен в одном: клятву нашу он не нарушил. Как и я… То есть мерзавцами мы не стали…

Сделалось какое-то неловкое молчание. На несколько секунд. Станислав Львович покашлял опять, положил бутылку на одеяло и, не глядя на ребят, проговорил:

– Потому что у настоящей дружбы есть закон. Возможно, это даже закон природы… Там прочная ось, которая не меняет направления в пространстве… Мик, ну-ка крутани свой мяч…

Мик с готовностью взял мяч на поднятый указательный палец, хлопнул его раз, другой, третий… Мяч завертелся на пальце и… не упал! А Мик все подгонял его вращение.

– Как в цирке! – искренне восхитился Симка.

– Это нетрудно, – объяснил Мик. – Если мяч вертится быстро, он не упадет…

– Потому что действует закон гироскопа, то есть вертящегося волчка, – растолковал Станислав Львович с важностью, словно сам изобрел этот закон. – Ось гироскопа не меняет своего положения, как бы ни мотало всю Вселенную…

– Это как движение маятника Фуко! Да? – обрадовался Симка.

– Именно, именно… Смотри-ка, тебе известно про маятник Фуко!

– Я его видел в Ленинграде, когда мы с тетей Норой ездили…

– С кем, с кем?

– С Норой Аркадьевной, с моей тетей…

– Голубчик, а как фамилия у Норы Аркадьевны?

– Селянина… Вы ее знали?

– Еще бы! Она… да, как же не знать. Когда были у меня неприятности, она весьма и весьма старалась мне помочь. Не очень получилось, правда, но тут уж не ее вина… Постой, Серафим! Ты сказал знали ?

Симка зашевелил пальцами босых ног. Щекотнуло в гортани.

– Она умерла зимой…

– Господи боже ты мой… – как-то по-женски выговорил Станислав Львович. Посидел, согнувшись, несколько секунд, встал, мимо Симки и Мика прошел к окну, стал смотреть на двор. Локоть его шевельнулся, и Симка понял: Станислав Львович быстро перекрестился.

Потом он сказал, не оглянувшись:

– Ладно, братцы, вы идите, играйте… Я еще передохну…

Мик осторожно взял с постели бутылку, спрятал в ранец, а ранец поставил рядом с этажеркой. Потом он и Симка спустились во двор. Мик оглянулся на открытые окна мезонина.

– Сейчас, наверно, опять приложится к четвертинке. Он ведь уже… Ты не заметил, а я-то сразу чувствую…

– Не надо было говорить про тетю Нору, да?

– Разве такое скроешь, – умудренно вздохнул Мик.

Полуботинки Симки и сандалии Мика уже просохли на солнышке. А намотанная на бревно фанера была, конечно, сырая. Мик похлопал по трубе.

– Подождем до завтра, да?

Симка, нагнувшись, завязывал шнурки.

– Мик… А те неприятности, когда помогала тетя Нора, это из-за стихов, да?

– Думаю, что да…

– Мик, а какие были стихи? Не Пастернака?

– Нет. Они называются «Капитаны». Хорошие, мне дед читал. Даже непонятно, что в них нашли такого … Наверно, потому, что поэт запрещенный. Как тот писатель, у твоей книжки…

– Мик, а какой поэт? Я никому… Или ты не помнишь?

– Помню. Гумилёв.

Симка выпрямился. Он даже не удивился. Все сошлось в одну точку. Словно так и должно было быть.

– Мик, а у меня есть целая поэма Гумилёва.

– Правда? – Мик тоже выпрямился. – Какая?

– Мик…

– Что?

Симка не удержался от смеха.

– Поэма так называется – «Мик».

Два Мика

Мик спросил у деда, можно ли ему переночевать у Симки, и без труда получил разрешение.

Они договорились, что ночью будут читать поэму Гумилева. Симке хотелось именно ночью – чтобы все было как в прошлом году, в Ленинграде. И Мику хотелось – потому что он понимал: это важно для Симки.

Но до ночи было еще далеко. Они искупались на запруде, потом сходили на реку и там искупались тоже. Теперь-то был день и Симка купался не один, так что все мамины условия были соблюдены. И Симка цыкнул на Которого Всегда Рядом , когда тот пытался осторожничать и напоминать: «Да, ты не один, но Мик плохо плавает. В случае чего тебя он не спасет…»

«Зато я его спасу! И не суйся!..»

Мика, однако, спасать не пришлось. Пловец он был, конечно, средненький, однако стилем «по-собачьи» вместе с Симкой бодро добрался до ближнего быка-ледореза. Там улеглись на гребне, греясь на горячем железе.

Мик, подрагивая тощим, пятнисто загорелым телом, попросил:

– Только родителям не проговорись, что я тут купался. И деду… На запруду ходить они разрешают, а на реку, наверно, не отпустили бы…

Симку это царапнуло. Получается, что он втравил Мика во вранье и запретное дело. Но тот сразу догадался о Симкиных мыслях и утешил:

– Это не вранье вовсе, а просто молчание. Вот если бы я спросил разрешенья, а мне бы сказали, что нельзя, а я бы все равно удрал, тогда другое дело…

Мик был, оказывается, хитроват. Впрочем, от этого он не стал для Симки хуже. Тем более что Который Всегда Рядом тут же напомнил: «Сам-то хорош! С линзой сунулся в заплыв – это, мол, не купанье… Вот узнает мама!»

«Ну и узнает! Сам скажу… Потом…»

Поужинали у Мика. Алена покормила их картофельными котлетами с остатками карасей и клюквенным киселем. Поэтому дома Симка сказал тете Капе, что есть не хочет, был в гостях. Та поворчала, но не настаивала…

Убрали обратно в тайник ранец и уложенную в него бутылку. Мик настоял.

– Пусть хранятся в привычном месте, раз дед отдал их нам…

Когда совсем уже вечерело, Симка предложил сходить на то место, где в давние времена стояла беседка и где Стасик Краевский и Женька Монахов давали свою клятву.

Мик согласился. Он вообще легко соглашался. И они пошли. Конечно, никакую клятву давать они не собирались. Смешно было бы – меньше чем через сутки после знакомства! (Хотя казалось, что знакомы целое лето.) Они просто постояли на обрыве, у глинистого обвала, под рыжеватым, катящимся за монастырь солнцем. Вдохнули пахнувший речной влагой и береговой полынью воздух и пошли к Симкиному дому.

Когда опять оказались в комнате, солнца уже не стало видно. А дожидаться настоящей ночи было бесполезно – темнота (и то неполная) сгустится только после полуночи. Да и не нужна она была, эта темнота, – ведь в Ленинграде ее тоже не было…

Заранее приготовили постели. Для Мика Симка развернул звонкую упругую раскладушку – на ней обычно спал Игорь, когда приезжал в свои короткие отпуска.

– Ну, давай… – сказал Симка. И вдруг сильно заволновался: понравится ли африканская сказка Мику? Поймет ли он в ней то, что понимает Симка? – Если покажется скучно, ты скажи. Она ведь вся в стихах и длинная…

– Ну и что? Я «Руслана и Людмилу» в прошлом году за один вздох одолел!

Симка сел на подоконник. Мик устроился рядом, верхом на стуле – руки на спинку, щеку на руки, выжидательно так…

Света с улицы вполне хватало. Симка поставил на подоконник пятки, положил на колени сшитые листы и вздрогнувшим голосом прочитал первые строчки:

Сквозь голубую темноту,
Неслышно от куста к кусту…

Мик слушал внимательно. Он не притворялся, ему правда было интересно. Он почти не дышал и не шевелился. Иногда только поворачивал голову – ложился на руки другой щекой. И не перебивал. Лишь изредка, если Симка умолкал, чтобы перевести дыхание, Мик задавал вопросы:

– А как, по-твоему, выглядел Дух Лесов? Ну, понятно, что на огненном слоне. А сам он какой?

– По-моему, громадный, как туча. Такой он, весь клубится, и в нем перемешаны всякие листья и клочья… А сквозь эту мешанину проступает лицо. Большущее такое, и глаза горят…

– Похоже… – шепнул Мик и шевельнул плечами, будто страшновато сделалось.

Потом спросил еще:

– А кто такой Буссенар?

– Писатель был, француз. Я его книжку читал, брал в библиотеке. «Капитан Сорви-голова». Про мальчишек, которые чуть постарше нас. Они воевали за свободу буров… Интересная…

А на середине поэмы Мик вдруг заинтересовался:

– Когда же это всё было? Сперва кажется, что в старину, а потом там про аэроплан, про небоскреб, на который был похож утес обезьян…

– Тетя Нора говорила: в начале века. Значит, лет пятьдесят назад…

– Это когда дед и его друг были как мы сейчас… А как ты думаешь, у Луи был матросский воротник?

Симка удивился неожиданному вопросу:

– Не знаю… Может быть. Написано, что на нем белый наряд. Конечно, это мог быть матросский костюм.

– Ну да! Тогда многие мальчики их носили. У нас карточка деда есть, когда он еще не был реалистом. Он в таких, как у меня, штанах и в белой матроске с галстуком… Даже не верится, что дед.

– Наверно, на тебя похож? – Симка вспомнил улыбку Станислава Львовича.

– Да!.. Ну, давай дальше! Или ты устал? Тогда могу я…

– Не устал… А тебе не надоело слушать?

– Что ты!

И Симка читал дальше. И порой казалось, что вернулся Ленинград …

Симка не помнил, как читала «Мика» тетя Нора – с выражением или без. Он тогда просто ощущал ритм стихотворных строчек, и это было похоже на жужжание киноленты, которая крутит перед глазами удивительный фильм. И теперь этот фильм снова прокручивался в голове. И, конечно, не было в Симкином чтении никакого артистического мастерства. Наоборот, была, наверно, звонкая монотонность. Но Мик слушал неотрывно. Может быть, тоже видел кино ?..

Отблески солнца погасли на крышах. Строчки на бумаге были еще различимы, но уже мутновато. Симка включил на столе лампу, повернул в сторону окна эмалированный абажур. Волосы Мика медно заискрились. Он нетерпеливо шевельнул плечами:

– Давай дальше.

…Наконец история про африканского Мика кончилась. Симка перевернул на коленях последний лист самодельной тетради. За окнами была настоящая белая ночь со слюдяными проблесками. Где-то далеко-далеко радиола играла песню про голубку.

Помолчали. Мик почесал щеку о кисть руки и тихо сказал:

– Такая хорошая сказка. Прямо все как… совсем живое. Только жалко…

– Что жалко? – слегка ревниво откликнулся Симка. Ему не хотелось, чтобы Мик нашел в этой сказке хоть что-то плохое.

– Многих жалко, – вздохнул Мик, не поднимая головы. – Луи погиб, жаворонок погиб… Отец Мика погиб… Непонятно, почему Мик простил этого… Ато-Гано. Тот убил его отца…

– Он убил его в бою, в честной схватке. И он не знал, что это отец Мика… А Мик его простил, когда тот сделался уже старый и слепой. Пожалел…

– Я бы, наверно, не смог пожалеть…

– Потому что ты не такой Мик… – осторожно сказал Симка. И тут же забоялся: не обидел ли «не такого Мика»?

Но тот сразу согласился:

– Ясно, что не такой, куда мне… Если сравнивать, я, наверно, больше похож на Луи. Тоже бестолковый и безалаберный. Но, конечно, не такой храбрый, даже наоборот…

– По-моему, ты зря на себя наговариваешь. Про свою боязливость…

– Ничего не зря. Я бы ни за что не решился в джунгли сбежать. Потому что все время бы думал: что там с родителями делается? И с дедом… А Луи глазом не моргнул.

– Это вовсе и не смелость, а дурость, – убежденно заявил Симка. Потому что тут же представил, как он удирает в Африку, а мама с Андрюшкой остаются одни…

Подумал и добавил:

– Но все же Луи мне нравится. Он совсем не важничал перед Миком, хотя тот был черный раб, а он белый богач… И он не дрогнул в бою с пантерами, дрался до конца.

– Вообще-то он хороший, – согласился Мик. – Зря только ему хотелось воевать…

– Начитался Буссенара… Я когда про капитана Сорви-голову прочитал, мне тоже хотелось схватить винтовку и бах-бах… Мы с одним мальчишкой целый день потом играли среди бурьяна в такую войну…

Симка не стал уточнять, что играли они с Климом Неговым, с которым потом раздружились.

– Давай ложиться. Смотри, час ночи уже… – Он кивнул на ходики, и те сразу застучали громче и отчетливей.

Выключили лампу, улеглись в постели. Мик подребезжал раскладушкой и заговорил опять:

– Все-таки Луи не был другом Мика, да? Мик был его другом, а он – нет… Он Мика бросил…

– Да… Но все же, если бы Луи увидал, как на Мика нападают враги или хищники, он бы сразу кинулся на помощь. Думаешь, нет?

– Кинулся бы, да! Это правильно… И они вдвоем всех бы победили. Потому что, когда двое, силы и храбрости тоже в два раза больше.

– Может, и не в два, а в двадцать два, – сказал в светлых сумерках Симка и почему-то смутился.

Мик снова поскрипел раскладушкой.

– А больше всех жалко жаворонка. Луи, он все-таки не совсем погиб, а оказался у этого… у архи… стра…

– Архистратига Михаила. И там он, наверно, скучал по Мику.

– Наверно… А жаворонок погиб совсем… Если бы он упал ко мне, я бы взял его в руки и дышал, дышал на него, пока не оживет…

– Может, и Мик дышал, только про это не сказано.

– Может быть… Сим, а я на Мика в одном деле был немного похож…

– В каком, Мик?

– В прошлом году, в пионерском лагере. Я первый раз в лагерь попал, и… ну такая тоска взяла, особенно в первые дни. До того домой хотелось, что… даже слезы из глаз. Уйду куда-нибудь к забору и сижу там в репейниках. А потом познакомился с собакой, с Пиратом. Он был дяди Коли, сторожа. Большой такой, косматый и злющий, на всех гавкал, не подпускал. А меня увидел и вдруг хвостом замотал. Гавкает, но не сердито, а будто ждет… Я и подошел…

– А говоришь, что боязливый…

– Не, я собак не боюсь. Я подошел, сел рядом, даже обнял его… Наверно, как Мик павиана… А он мне стал щеку лизать… Я с тех пор к нему все время приходил. Сидел и рассказывал что-нибудь, а он слушал… и вздыхал почему-то…

– А сторож тебя не гонял?

– Нет. Наоборот, говорил: ты приходи почаще, а то ему скучно одному на цепи…

– А потом?

– Потом я к лагерю привык, конечно, а к Пирату все равно бегал каждый день. А когда пришлось уезжать… он завыл даже, потому что понял, что я пришел прощаться. А я… тоже чуть не завыл…

Мик замолчал и стал дышать ровно, и Симка решил, что он засыпает. И самого его стала окутывать дремливость, в которой шевелились уже черные листья и лианы с проблесками луны… И вдруг Мик сказал:

– У вас дом такой же, как у нас. Живой. Кряхтит во сне от старости…

– Ага, он такой… – И Симке вдруг подумалось, что Мику, наверно, страшновато в этом хотя и в «таком же», но все же не в своем доме, в этих сумерках, которые разделяются на секунды отчетливыми ходиками.

Симка встал и придвинул раскладушку вместе с Миком вплотную к дивану. Мик не удивился и ничего не сказал. Только задышал громче, благодарно так.

Помолчали. Погудел на реке буксир, дохнуло в окно тополиным ветерком.

– Симка…

– Что, Мик?

– А давай покажем эту сказку деду… Или нельзя?

– Конечно, покажем!

Телескоп

Тетрадь с «Миком» несли они, словно тайное донесение через границу, секретный документ. Симка специально надел под ковбойку майку, засунул тетрадь под нее, прямо к голому животу, а ковбойку завязал на животе узлом – для надежности. Мик шел рядом и покачивал в руках красный мяч – будто это была старинная круглая граната, которую можно взорвать, если нападут враги.

Никто не нападал. Но все же к Заовражной улице Симка и Мик снова пошли руслом Туреньки и ее притока – словно скрывая следы.

На середине пути тревожиться надоело. Мик начал дурачиться: бросал далеко вперед мяч и ждал, когда течение принесет его к ногам. Симка похлопывал снятыми башмаками по коленям и мурлыкал:

На далеком севере
Эскимосы бегали…

Мик спросил:

– Это что за песня?

Симка поперхнулся – он был уверен, что поет про себя. Делать нечего, он признался, что напевал песенку «про морж у », и удивился, что Мик ее не знает. Мик захотел узнать.

Симка, сперва запинаясь от неловкости, начал декламировать строчки. А потом осмелел и вторую половину песенки (ту, что придумал во время заплыва) уже пропел. Мик, закидывая голову, рассыпчато смеялся. Последний куплет спели еще раз, уже вдвоем:

Ну и фиг с тобой, моржа,
Ну и пусть ты убежа…
Ну и пусть ты убежа…
Ла-ла-ла…

Дед в этот день был тоже весел и бодр. Он даже казался моложе, чем вчера – подтянутый такой, в белой рубашке под пиджаком, побритый. Словно заранее ждал чего-то хорошего. Мурлыкал под нос и совсем не кашлял.

– Дед, мы тебе принесли… кое-что… – загадочно произнес Мик. И оглянулся на Симку. Тот, задрав подол, выволок мятые листы.

– Вот…

– Что это? – Станислав Львович почесал согнутым мизинцем бровь.

– Гумилев… – пробормотал Симка и почему-то сильно заробел. – Поэма «Мик»… Мы подумали: может быть, вам интересно…

– Ничего себе, «может быть»! Я эту вещь раньше никогда не читал!.. Но откуда она у вас?

– От Норы Аркадьевны, – вздохнул Симка. – Она прислала… в последнем письме.

– Понятно… – Станислав Львович осторожно взял тетрадь в ладони (покачал даже, будто пробуя на вес).

– Но это только почитать, а не насовсем… – виновато сказал Симка.

– Разумеется, разумеется…

– Дед, ты смотри никому ни слова… – строго, словно маленького, предупредил Мик.

Станислав Львович глянул на внука сверху вниз.

– Это ты мне говоришь? – От такого тона и взгляда Симка уменьшился бы в два раза. Но Мик только хихикнул.

– Симка, пошли! Там, наверно, уже высохло…

Закрученная на бревне фанера и правда высохла. Долго вытаскивали кусачками гвозди. Мик при этом чертыхался сквозь зубы, а Симка пыхтел. Снятый фанерный лист слегка развернулся, но было понятно, что при новом скручивании он не окажет сопротивления.

Мик приволок из сарая длинную рейку. Надо было прибить к ней кромки фанеры – сшить трубу. Делали это снова на бревне. Труба сшилась охотно и быстро (Мик умел работать молотком, Симка даже позавидовал). Но тут до обоих работников дошло: чтобы стянуть готовую трубу с бревна, сначала необходимо снять бревно с козел.

Поднатужились. Но, как и вчера, силенок оказалось маловато.

Звать деда Мик не хотел: во-первых, он читает, не следует его отвлекать, а во-вторых, вредно же ему ворочать тяжести…

К счастью, появилась на дворе Алёна. Она была девица крепкая, втроем сняли бревно и поставили торчком. Затем, перебирая руками, стали поднимать трубу – выше, выше и наконец уронили в траву (а заодно и бревно – чуть не на Алёну). Мик с удовольствием постукал по гулкой трубе кулаком.

– Что это вы такое смастерили? – заинтересовалась Алёна.

– Орудие, – сказал Мик.

– Вот мама даст тебе «орудие». Во что штаны превратил за одни сутки…

Штаны, вчера утром сверкавшие белизной, сегодня были серыми и пятнистыми. Как и положено настоящей парусине, побывавшей в штормах.

Мик сказал, что не в штанах счастье. Алёна сказала, что он дурень, и ушла. Она была спокойная и добрая. А Мик в этот момент запоздало сообразил:

– Ох, надо было раньше догадаться! Ведь внутри телескопная труба должна быть черная, чтобы лишний свет не отражался! Я читал…

Симка вспомнил, что и сам читал про это в «Занимательной оптике». Огорчился:

– Теперь то что? Не расклепывать же обратно…

– Можно выкрасить и так. Просунуться туда с кистью…

– А чем красить-то?

– У нас есть банка черной краски. Называется «печной лак». Сохнет очень быстро!

Мик был человек дела. Тут же притащил из сарая жестяную, с черными подтеками банку и кусок мешковины. Тряпку намотал на палку.

– Вот! Будем макать и мазать!

– Мик, давай разденемся, – мудро предложил Симка. – Если перемажемся сами, как-нибудь отмоемся. А штаны и рубахи фиг отстираешь от этого лака.

Они остались в трусиках и принялись за работу. Хватило ума начать не с края, с середины. Мик обмакнул самодельную кисть в банку, вытянул ее вперед, как шпагу, съежил узкие плечи и ринулся в трубу, словно в глотку удава. Симка слышал, как он там возит мешковиной с краской по фанере и поет:

Мы покрасили моржу,
Не вылазя наружу ,
Не вылазя наружу
Из тру-бы…

Несколько раз он все же выбирался «наружу », чтобы погрузить в банку «мазилку». И хотя он вылезал задом наперед, можно было подумать, будто он проделал свой путь через покрашенную часть трубы.

Симка всякий раз говорил:

– Давай теперь я…

– Подожди! Ты будешь с другого конца.

Наконец настала Симкина очередь. И он сразу понял, что такая работа – не сахар (и подивился мужеству Мика). Фанера стискивала со всех сторон, локти нельзя было согнуть, палка с пропитанным краской тампоном не слушалась. К тому же печной лак отвратительно вонял. Если бы не стыд перед Миком, Симка плюнул бы на это дело. Но он не плюнул. Как и Мик, раком выбирался из трубы, обмакивал тряпку и нырял снова в черную пасть…

К счастью для Симки краска кончилась и работы на его долю досталось меньше, чем Мику.

Решили, что сгодится и так. Тем более что краски все равно больше не было. Поглядели друг на друга. Мик захихикал, а Симка с грустной ноткой сказал:

– Тебя не надо отмывать. Лучше докрасить окончательно. И получится настоящий черный Мик.

– Лучше тебя выкрасить…

– Меня-то зачем? Это ведь ты Мик , а не я.

– Я не настоящий, – вздохнул Мик.

– Покрасить, и будешь настоящий. Сразу можно в Африку…

– Тогда уж поскорее. От маминой взбучки… Тебе хорошо, мамы дома нет…

– Уж куда как хорошо, – сразу опечалился Симка.

Мик тут же увял:

– Ну, я это… я не так хотел сказать. Сим, не обижайся…

– Да ладно, – великодушно простил его Симка. – Смотри, Станислав Львович идет.

Дед Мика подошел, оглядел «маляров», подбоченился. В его взгляде не было теперь никакого намека на «бельмастость», а было веселое ехидство.

– Жил когда-то в Голландии знаменитый художник Иероним Босх. Страсть как любил живописать сцены ада. Вы бы ему очень пригодились для натуры.

– Зато мы покрасили внутри трубу! – похвастался Мик.

– Понятно. Дело ваше – труба… Стоять и не двигаться. Ждать меня. За попытку к бегству кара будет двойная… – И Станислав Львович удалился.

– Интересно, что за кара? – спросил Мик, пряча за беспечностью тона беспокойство.

– Адекватная обстоятельствам, – пожал плечами Симка. И тоже постарался сохранить беззаботный вид.

Станислав Львович вернулся с четвертинкой и куском ваты. Уловив брошенный на четвертинку взгляд Мика, он усмехнулся:

– Это не то, что ты думаешь. Это скипидар.

– Я больше не буду! – изобразил панику Мик (чтобы скрыть панику настоящую).

– Цыц!.. Если будете стоять смирно, щипать не станет. А если попадет под хвост – сами виноваты. Ну-ка…

Дед оттирал их минут пятнадцать. Потом закупорил остатки скипидара комком ваты и скомандовал:

– А теперь брысь на запруду! Смывать все ароматы!

Хорошо, что на запруде никого не оказалось. А то бы их наверняка прогнали за скипидарную вонь. Симка и Мик отмывались долго. А потом еще плескались и бултыхались просто так, для удовольствия. Перекидывались мячом…

Выбрались наконец, отжали на себе трусики, разлеглись на песчаном пятачке. Солнце жарило спины.

Оно стояло высоко, горячее июньское солнце, но время было уже послеобеденное. Это и понятно. Ведь проснулись-то Симка и Мик поздно, а потом, до «телескопных» забот, было еще немало дел. Во-первых, позавтракали пшенной кашей, которую Симка принес от тети Капы в кастрюльке. Затем навестили маму и Андрюшку в больнице. Узнали от мамы, что «теперь уж совсем скоро», и по дороге Симка забеспокоился:

– Мама вернется, а в доме… будто после Куликовской битвы. Знаешь что? Ты иди домой, займись там всякой подготовкой с трубой, а я приду, когда приберусь. Лучше заранее порядок навести, чем в последний момент… – Он не любил, если что-то виснет на душе.

Мик сказал, что приберутся они вдвоем, это будет быстрее в два раза.

Взяли дома канистру и тележку, отправились на колонку. По дороге встретили Фатяню. Такое вот совпадение – он попадался на пути чуть ли не каждый день, будто по заказу!

– Ну, как? – спросил Симка по-приятельски.

– Зачислили. Куда надо…

– Нашими стараниями! – Симка выставил вверх палец с бледным следом чернил. – Мик, тоже покажи.

Показал и Мик.

Фатяня сказал с серьезностью:

– Вы, парни, молотки. Не забуду. С меня магарыч.

– А это что? – не понял Мик.

– Это… Ну по-восточному вроде как гонорар. То есть вознаграждение за труды.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Симка. – Палец макнуть что за труд…

Фатяня увесисто пообещал:

– Стану стармехом, буду вас бесплатно возить на своем теплоходе.

Он сходил с Миком и Симкой до колонки, помог довезти канистру, отнес ее по лестнице до самой двери. Потом сбежал по ступеням и окликнул снизу:

– Зуёк, на минутку!..

Скатился вниз и Симка.

– Чего?

Фатяня сказал вполголоса:

– А этот твой Мик, он откуда и кто? Что за пацан? До вчерашнего дня я его не встречал.

– На Заовражной улице живет.

– Видать, вы друзья?

– Ага… то есть да, – машинально сказал Симка и неловко замолчал. Можно ли называться друзьями после такого короткого знакомства?

– Повезло вам… На вас на двоих глядеть хорошо.

– Почему? – скованно сказал Симка.

– А вот… Вы шагаете рядышком, будто один человек, дружно так. Будто на одном моторе… Всегда мне хотелось такого вот дружка, чтобы рядом. Да все как-то… Ладно, удачи вам…

На кухне Мик спросил:

– Почему он зовет тебя так? «Зуёк»?

– Прозвище такое, из-за фуражки. Значит «северный юнга»…

– А-а! Хорошее прозвище.

Но после Мик никогда не звал Симку Зуйком. Это имя оставалось для школы и для улицы…

Да, Мик был человек умелый и работящий. Они лихо вымыли в комнатах и на кухне полы, а потом и посуду – две тарелки, два стакана и ложки. Протерли на столах клеенки, смахнули пыль с подоконников, разложили по местам раскиданные вещи. Мало того, Мик предложил сбегать в лог за цветами. Там вблизи Туреньки были лужайки, где росли крупные, как на лугах, ромашки.

Симка засомневался:

– Мама ведь еще не сегодня…

– Ну и что? Ромашки целую неделю стоят как свежие!

Сбегали, нарвали, поставили в литровую банку. И лишь тогда отправились к Мику – возиться с трубой.

…Пришло время обеда, и сейчас, у запруды, они оба ощутили, что голодные до жути.

– Я готов съесть моржу . В невареном виде, – сказал Симка.

– Если Алёна не даст нам чего-нибудь, я сглодаю трубу, – пообещал Мик.

Алёна дала окрошку и яичницу. А потом еще по кружке молока. Такое молоко с краюхой уже само по себе – целый обед.

Они вывалились из-за стола и, постанывая от сытости, спустились на двор. Конечно, работать не хотелось. Но работать было надо. Мик сказал, что через два-три дня (то есть ночи) Луна «превратится в сплошное новолуние, и тогда фигушки что на ней разглядишь».

– У нее такой характер, я ее знаю…

Луна и сейчас демонстрировала свою готовность «превратиться в новолуние». Она висела над забором среди бела дня, в солнечном небе, и размером была меньше половины.

К счастью, появился Станислав Львович, начал помогать. На ходу придумывал, что как устроить. Одно слово – инженер. Прибил к внутренней стороне у среза трубы несколько брусочков, чтобы закрепить на них объектив. Ручной дрелью просверлил в них дырки, а потом – и в пластмассовой рамке линзы. Отыскал в кладовке несколько болтов с гайками. И вот объектив заблестел на трубе, словно это был настоящий телескоп в обсерватории.

Сложнее обстояло дело с окуляром. Но Станислав Львович и здесь нашел выход. Полукругло опилил и приладил на другом конце трубы кусок доски, просверлил в нем отверстие сантиметров пять шириной. В него вставил отрезок дюралевой трубки от оконного карниза. Иначе бы не хватило фокусного расстояния и нельзя было бы его регулировать.

Мик и Симка всадили в трубку Сонино стеклышко, закрепили бумажными прокладками. А дед в это время заделал кусками картона пустые места рядом с доской.

Вот и все! Можно было испытывать новый астрономический прибор!

Бревно снова положили на к о злы, а поперек бревна – телескоп. Решили навести его на Луну. Хотя и бледная, дневная, но все-таки… Однако Луна – то ли от смущения, то ли из вредности – уже спряталась за кромкой забора. Тогда направили объектив на верхушку высоченного тополя, что рос далеко за логом. Сперва ничего не было видно. Но Симка шевелил, шевелил окуляром, и вдруг в обрамлении радужных пятен возник яркий тополиный лист! Будто перед самым носом!

– Смотрите!

Мик посмотрел. Восторженно выдохнул:

– Вот это да… Дед, погляди.

Тот поглядел и покивал:

– Впечатляет. Ночью можно будет, наверно, разглядеть и что-нибудь космическое. Особенно при некоторой доле воображения…

– Дед, еще бы подставку какую-нибудь… – Мик, пританцовывая, смотрел на Станислава Львовича. Дед и на этот раз не подвел.

– Помнится мне, друзья мои, что с давних пор валяется где-то на чердаке оправа от разбитого зеркала. Круглая рама с винтами, чтобы можно было поворачивать. На крепких чугунных лапах… Эй, постойте! Осторожнее на лестнице!

На чердаке было не темно. Свет падал через распахнутую застекленную дверцу и, кроме того, протыкал воздух тонкими лучами из всяких отверстий. Однако по углам все же шевелились мохнатые тени – на то и чердак старинного дома. Пахло рухлядью, сухой землей и опилками.

Мик ворчал:

– Я тут сколько раз лазил, никакой рамы не видел…

– Потому что не искал… Смотри, это не она? – За кривым кованым сундуком Симка разглядел что-то похожее на большую птичью лапу из чугуна.

Потянули. Вытащили. Это и в самом деле оказалась круглая металлическая рама в развилке. Развилка держалась на тяжелой подставке из этих самых «птичьих лап».

Ну будто специально для телескопа!

– Во какой у меня дед, – сказал Мик, словно Станислав Львович нарочно для них добыл где-то эту штуку.

Присели на сундук передохнуть. Симка, трогая локоть со свежей царапиной, сказал наконец о том, что его беспокоило последние два часа:

– Интересно, прочитал твой дедушка «Мика» или нет…

– Конечно, прочитал! За это время можно «Тихий Дон» одолеть.

– Ты читал «Тихий Дон»? – усомнился Симка.

– Нет. Зато видел, какой толстенный.

– А если он прочитал, почему ничего не говорит?

– Некогда было… Сейчас пойдем и спросим.

– Боязно как-то… – признался Симка.

– Почему?!

– Не знаю… – Симка чувствовал себя так, словно он сам сочинил «Мика» и теперь отдал на суд строгому учителю.

– Ничего не боязно. Пошли…

Они стащили по лестнице увесистую подставку. Станислав Львович ждал на дворе, у телескопа.

– Ага! Разыскали!

– Дед! – взял быка за рога Мик. – Ты прочитал то, что дали?

– Странный вопрос. Чем же я, по-твоему, занимался?

– А тогда почему молчишь?

– А чего говорить?.. Гумилев есть Гумилев. Конечно, это не самая известная его вещь, но… своеобразная. У вас небось душа замирала, когда читали. А?

– Замирала… – шепотом сказал Симка.

И Мик не стал отпираться:

– Ага…

– Если бы эту историю изложить прозой, получился бы увлекательный роман приключений. Правда, тогда бы он потерял свою поэтичность…

– Не… не надо роман, – неловко попросил Симка, словно Станислав Львович и правда мог превратить «Мика» в обычную повесть. Вроде «Капитана Сорви-головы»…

– Не надо, значит, не будем, – посмеялся дед Мика. – Ну, давайте подумаем, как эту гаубицу закрепить на станке…

Он же и придумал (пока Мик и Симка старательно скребли в затылках и морщили лбы). Сделал из деревянных обрезков несколько клиньев и загнал их между трубой и чугунным кольцом рамы. Рама эта – литая, с завитками – вращалась в развилке и на подставке «вдоль и поперек». Дед сказал, что такая система называется «карданный подвес». Клинья не прибавили телескопу красоты, но зато трубу можно было поворачивать как угодно. И останавливать в любом положении.

Готовый телескоп решили установить на крыше сарая. Втащили туда широкий чурбак, на него водрузили подставку. Полюбовались в окуляр на окрестности. Все виделось в расплывчатом по краям и перевернутом виде, но все равно душа радовалась.

До ночи укрыли телескоп старой клеенкой, прижали ее края кирпичами. Когда кончали работу, вкатил на мотоцикле Треножкин и заглох посреди двора. Наверно, каприз мотора его разозлил. Треножкин вскинул голову на кадыкастой шее.

– Что за фигню вы там громоздите? – При этом он сказал не «фигню», а покрепче.

– Это у вас фигня на колесах! – отозвался Мик (при этом опять же произнес не «фигня», а бестрепетно повторил слово Треножкина). – А у нас то, что надо…

Треножкин матюгнулся и поволок мотоцикл в свой сарай. А Симка и Мик спустились и пошли к деду. Потому что Симка уговорил Мика: пускай тот попросит Станислава Львовича прочитать стихи «Капитаны». Симке казалось, что в них будет такое же тревожное волшебство, что и в африканской сказке.

Мик без церемоний потребовал с порога:

– Дед, прочитай нам «Капитанов». Симка никогда их не слышал.

Симку съежило от такого нахальства Мика, но Станислав Львович, кажется, не удивился. Хмыкнул, оглядел каждого из приятелей, пригладил седую прическу. Сел на кровать, сделал двумя ладонями жест, словно подгребая к себе мальчишек. И те сели с двух боков – на колючем одеяле, у пропахшего «Беломором» и медицинскими каплями пиджака.

Станислав Львович обнял их за плечи.

– Я Серафиму хочу сказать… Мику-то я уже объяснял. В стихах есть непонятные слова, например «хартии». Это значит «указы», «законы»… Я потом подробно объясню, вы пока не перебивайте…

Он помолчал секунды три и начал глуховато говорить, глядя перед собой:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей…

Он говорил ровно, ритмично и при этом покачивал Симку и Мика за плечи. И каждое слово отдавалось в Симке, словно звучало в глубине пустого гулкого корабля, за тонкой обшивкой которого шевелится похожая на жидкое зеленое стекло вода…

Наверно, потому, что Симка заранее готовил себя к сказке, стихи и окружали его морской звенящей сказкой.

Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса, —
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса…

Долго ли Станислав Львович говорил эти стихи, Симка не понял. Время шумело, как ветер в натянутых тросах. Наконец прозвучали заключительные слова – про «охранительный свет маяков», – и Станислав Львович замолчал, последний раз качнув Симку и Мика.

Симка пошевелил плечами, потер щеки, словно убирая с них соленые брызги. Сказал тихо и решительно:

– Я не верю, что он был заговорщиком против красных…

– Вот как? Почему? – Станислав Львович сбоку глянул Симке в лицо. Тот, разглядывая колени с неотскобленными до конца пятнышками печного лака, насупленно объяснил:

– Плохой человек не мог написать такие стихи…

– Логично… А ты считаешь, что все, кто не соглашались с красными, были плохие? А кто с белыми – хорошие?

Симка опять шевельнул плечом. Он понимал, что все не так просто. Пример тому – судьба первого маминого мужа, который был отцом Игоря. И многих-многих тысяч невиноватых, которых сажали и расстреливали. Про такие дела говорил Хрущев на знаменитом партийном съезде. Это ведь творили те, кто себя тоже называл красными. Но они были не настоящие революционеры, а пробравшиеся к власти после Гражданской войны преступники. А настоящих пересажали или перестреляли… Такая, по крайней мере, была в ту пору в голове у Симки «историческая схема».

Станислав Львович мимо Мика дотянулся до подушки, под которой лежала пачка «Беломора». Сказал внуку:

– Я только две затяжки, не скрипи…

Чиркнул спичкой, затянулся, пустив к окну дымную струю.

– На свете многое перепутано, братцы вы мои. В том числе и размалевка эта: белые, красные… Колчак был знаменитым полярным исследователем и талантливым минным специалистом, который ох как насолил в Первую мировую немцам. А теперь он злодей, зверь, враг трудового народа…

Симкины плечи затвердели.

– Моего дедушку колчаковцы чуть не замучили. Они его пытали за то, что помогал красным. Он был начальник станции…

Станислав Львович качнулся (Симка понял – он кивнул).

– Бывало такое… Но не исключено, что в ту же пору на соседней станции красные расправлялись с другим начальником. За то, что помогал белым. Я знаю, сам был в красной разведке… Причем оба начальника выполняли свой долг, не давали разрушить пути и пропускали по ним эшелоны… А те, кто с них сдирал шкуры, считали, что воюют за народное счастье. С двух сторон… Ты, Серафим, слышал про лейтенанта Шмидта? Мик-то слышал, я знаю…

– Конечно! Я читал… А в Ленинграде набережная Лейтенанта Шмидта есть, у нее стоят баркентины. Парусники…

– Ну вот… А у Шмидта был сын, Женя. В девятьсот пятом году ему исполнилось чуть больше, чем сейчас вам. Женя и отец вместе были на восставшем крейсере «Очакове», оба бросились в ледяную воду, когда крейсер раскалился от огня, обоих их тогда арестовали. Но Шмидта расстреляли, а сына отпустили. В то время еще не принято было расстреливать малолеток. Если в толпе, на площади, как девятого января, это другое дело. Но осудить на смерть мальчишку за то, что был рядом с отцом, никто бы в ту пору не решился. Это уж потом рука не дрогнула расстрелять мальчугана-царевича со всей семьей… Ну, вот… Казалось бы, Жене Шмидту в семнадцатом году, когда случилась революция, самая дорога была в красные ряды. А он ушел к Врангелю. Был у него офицером, сапером…

– Почему?! – вскинул лицо Симка.

– Вот именно – почему? Видать, показалось ему, что у красных какая-то не такая правда, за которую погиб отец… Кстати, Петра Петровича Шмидта и трех матросов после казни закопали на острове Березань, а когда не стало царя, похоронили заново, с почестями, в Севастополе. И не красные перевезли туда их тела, а по приказу Колчака. Он тогда командовал Черноморским флотом… Запутанные дела, не так ли?.. Ну, это разговор у нас с вами личный, не для посторонних. Ты, Серафим, надеюсь, не будешь ни с кем делиться, о чем тут болтал старик Краевский? Хотя мне на старости лет бояться уже нечего…

– Я никому… – с полным пониманием пообещал Симка. – А про сына Шмидта… это всё вы откуда знаете?

– Да отовсюду понемногу. Как говорится, просачивается информация. И… – Он быстро взглянул на внука. (А тот опять вертел на пальце мяч, словно давал понять: рассказывай, что хочешь, я не против.) – По правде говоря, знаю это еще и от друга своего, Женьки Монахова. Он встречался со своим тезкой, с Женей Шмидтом, когда тоже был у Врангеля… Да, братец мой Серафим, так вот вышло. Оба мы старались выполнять свою клятву, что будем жить для счастья людей. И оказались по разные стороны фронта…

– Как же это? – пробормотал Симка.

– А довольно просто. Женька был в Москве, когда красные схлестнулись с юнкерами, открыли огонь из орудий по Кремлю. Не выдержало Женькино сердце – как это снарядами по русской святыне! И ушел он в студенческую дружину, которая помогала юнкерам… А когда красные взяли верх, удалось ему выбраться из Москвы и уйти на юг. Ну а там как у многих. Был уверен, что дерется за Россию против варваров… А я в это время за ту же Россию махал шашкой против буржуев и угнетателей народа…

– А… вы потом, значит, виделись, да?

– Не виделись… Но я получил от него в двадцать третьем году письмо. Из Франции. Передал один человек. По почте такие письма не посылали… Женька писал про все, что с ним было. Сообщал, что с отступившими войсками оказался в Турции, потом перебрался в Париж, устроился смотрителем в какой-то археологический музей… Я ответил, отдал письмо курьеру. А потом узнал, что этого человека застрелили при переходе границы…

– А вам… ничего не было за это?

– За что?

– За письмо. Его ведь, наверно, нашли у того, кого убили…

– Не знаю… Если и нашли, то, наверно, не разобрали, чье оно. Я писал печатными буквами и шифром, которым мы с Женькой пользовались в ученические годы. К тому же без подписи и обратного адреса… Обошлось… А вот что с Женькой стало дальше, я совсем уже не ведаю… Хотя…

– Что «хотя»? – быстро спросил Симка.

– Есть у меня кое-какие сведения, что, когда немцы оккупировали Францию, там одной из групп сопротивления командовал русский эмигрант, археолог и сотрудник музея. Друзья звали его Эжен, а партизанская кличка была Мойн э . Значит «Монах»… Он, не он? Как узнать…

Мик слушал отстраненно и вертел мяч. Он, конечно, эту историю знал раньше.

– Станислав Львович… а можно я еще спрошу? – Симке стало зябко оттого, что надо задать такой вопрос. Но не задать он не мог. Этот вопрос распирал Симку изнутри будто колючими шипами.

– Спрашивай, голубчик, что хочешь. Чего уж там…

– А вот если бы вы на Гражданской войне встретили друг друга… Женька… то есть Евгений Монахов с одной стороны, а вы с другой… Вы бы стали стрелять?

Станислав Львович сказал сразу, как про самое простое:

– Конечно же, нет. Мало того, всячески помогли бы друг другу.

– А как же…

– Что, Серафим, «а как же»?

– Но… ведь, наверно, у вас и у него была присяга…

– Конечно. Та, что мы дали друг другу на берегу. Она была главнее всех других присяг.

– Потому что самая первая, да?

– В том числе и потому… А главное то, что закон дружбы в мире сильнее всех других. Если дружба настоящая… Я ведь говорил: он не меняет направление так же, как ось гироскопа. Или маятник Фуко…

Мик перебросил вертящийся мяч с указательного пальца на мизинец. Станислав Львович вдруг спросил другим, повеселевшим голосом:

– Я еще вчера заметил: что это у вас, друзья мои, пальцы в чернилах? Может, вы тоже давали какую-то клятву? Расписывались мизинцами на тайном документе?

– Не-а! – Мик наконец уронил мяч. – Мы помогали одному парню! Симка, можно рассказать?

И они наперебой, со смехом, поведали, как выручили Фатяню.

Дед почему-то очень обрадовался:

– Вот видите! Есть в мире постоянные, просто незыблемые вещи! Сколько всего на свете переменилось, а приметы как были, так и остались. Мы в училище тоже просили кого-нибудь макать пальцы в чернильницы, когда шли на экзамен. Особенно по закону Божьему и геометрии…

Разноцветные планеты

Симка сбегал домой и сказал тете Капе, что будет ночевать у товарища.

— А мама знает? – всполошилась тетя Капа.

– Конечно, знает!

Которому Всегда Рядом Симка велел заткнуться. Потому что мама пока не знает, но завтра он ей все расскажет. Значит, никакого вранья…

Рядом с гамаком сложили топчан – из чурбаков и досок. Мик великодушно предложил Симке улечься в гамаке, но тот сказал, что не привык спать в подвешенном виде (вообще-то хотелось, но неудобно было лишать Мика привычной постели).

Солнце будто приклеилось к небу, никак не желало уходить. А когда скрылось, заря долго еще золотила макушки тополей и кленов. Наконец угасла и позолота.

Симка и Мик забрались на сарай. Расчехлили телескоп.

Было тихо, только изредка проталкивались сквозь неподвижный воздух далекие пароходные гулки да из открытого на первом этаже окна доносились обрывки ругани. Это Треножкин выяснял что-то с женой.

В светлом небе не было звезд. Кроме одной – той, что светила в последних отблесках заката. Она сияла дрожащим желто-розовым светом. Симка долго шевелил телескопом, стараясь поймать звезду в объектив.

Мик нервным шепотом сказал:

– Дай мне…

Симка дернул плечом. Но… тут же отодвинулся. Не хватало еще им заспорить в такой момент! Мик, согнувшись, приник глазом к окуляру.

– Ух ты-ы…

– Что?

– Сейчас… На, смотри.

И Симка глянул в Сонино стеклышко.

В размытом сером круге дрожало маленькое огненное пятно. Оно не было круглым. Оно дрожало, переливалось, меняло формы. Так играет светом в струях ручья отразившая солнце блестящая пивная пробка. Иногда этот беспокойный блик замирал, и тогда… он превращался в крохотный полумесяц с торчащим вверх рожками!

Мик нетерпеливо дышал у Симкиного уха.

– Смотри, – отодвинулся наконец Симка.

Мик смотрел несколько секунд, потом опять сказал «ух ты».

– Видишь, что она месяц? – шепотом спросил Симка. Казалось, громкий голос может спугнуть чудо.

– Вижу, – так же тихо откликнулся Мик. – А почему?

– Наверно, это Венера. Я читал, что в телескоп Венера похожа на ущербную Луну. Это когда она между Солнцем и Землей. Виден только небольшой серп…

– А все равно яркая, – уважительно сказал Мик.

– Конечно. Венера же…

По очереди несколько раз еще посмотрели на Венеру. Она то расплывалась в огненную лужицу, то на секунду опять обретала «лунную» форму – снисходительно давала мальчишкам полюбоваться своим настоящим видом.

Была ли это в самом деле Венера, потом повзрослевших Симку и Мика одолевали сомнения. Но в тот июньский вечер ничто не мешало их радости.

– У меня книжка про полет на Венеру есть, называется «Страна багровых туч». Папа недавно привез из Москвы… – шепнул Мик.

– Интересная?

– Лучше всех, какие я про космос читал. Там все так, будто по правде было…

– Дашь почитать?

– Хоть сию минуту!.. То есть завтра утром.

Симкиной душе стало тепло-тепло. От всего, что сейчас было. От переливчатого полумесяца Венеры, который словно попал сюда из сказки, похожей на историю про африканского Мика. От вечерних запахов нагретого за день кровельного тёса, остывающей после дневного жара лебеды и тополиных листьев, которые пахли, как после дождя, хотя на самом деле дождя нынче не было (наверно, тополя на закате вбирали влагу из воздуха). И оттого, что рядом дышал Мик…

«Может, все это и называется счастье?» – мелькнуло у Симки.

Который Всегда Рядом шевельнулся было, чтобы отпустить язвительное словцо, но Симка мысленно цыкнул на него – так, что бедняга свернулся в клубок и притих, будто набедокуривший кот…

Полюбовавшись на Венеру, пошарили телескопом по окрестным крышам и дальним домам нового пятиэтажного квартала. Крохотные для простого глаза окошки в телескоп казались громадными, занимали все пространства объектива. Но различить в них (бледных и перевернутых) ничего было нельзя, только неясные тени («Да и зачем подглядывать, не шпионы же мы», – сказал Мик).

Потом, запрокинув головы, Симка и Мик увидели, что над ними светит крупная звезда. Почти такая же яркая, как Венера, только не желто-розовая, а голубая. Чтобы посмотреть на нее в телескоп, пришлось ложиться на спину и втискивать голову между низко опущенным окуляром и крышей.

Звезда – это не планета. Известно, что даже в самые крупные телескопы невозможно увидеть шарик или диск звезды. Только блеск увеличивается во много раз. Здесь голубой блеск тоже увеличился, разбросал яркие брызги по всей ширине линзы. И это было здорово! Как путешествие в глубину Вселенной!..

Но главная задача оставалась пока невыполнимой.

Задача эта была – посмотреть на Луну. Какая она будет в «телескоповом» приближении?

– Такое свинство! Когда не надо, она торчит в небе при ясном солнце, а сейчас ее фиг дождешься, – плачущим шепотом ругался Мик.

Но сколько ни ругайся, астрономические законы не изменишь. И по этим законам ближайшее к нам небесное тело должно было взойти посреди ночи, в «ноль два часа ноль семь минут». Это Симка и Мик прочитали в отрывном календаре, который висел у деда.

В конце концов решили, что пока следует полежать, чтобы зря не тратить силы. Мик сбегал в дом и принес будильник:

– Если заснем, он нас растрясет…

Спать не хотелось. Хотелось лежать и неторопливо разговаривать. Мик в своем гамаке крутил над собой мяч. Симка на топчане глядел из-за краешка одеяла на голубую звезду. Рядом с ней проступила в небе еще одна, крохотная.

Мик рассуждал: какого цвета была шерсть у зверя с кошачьей мордой и рогами и какого он был роста? Гумилев ничего про это в своей сказке не написал. Симка попробовал представить со всей точностью: в самом деле, какой он, этот «с кошачьей мордой, а рогат»? Морда виделась отчетливо и была добродушная, как у дяди-Мишиного кота Тимофея. А рога горели золотом, будто у придвинувшейся из космоса Венеры. Симка хотел объяснить зверю, что это неправильно: такими огненными рогами он распугает всех обитателей ночных джунглей. Зверь заспорил: ты, мол, ничего не понимаешь, мне сам Гумилев сказал, что так должно быть. В голосе спорщика почудились знакомые интонации. И Симка вдруг сообразил, что это не только «рогато-кошачий» зверь, но и Который Всегда Рядом . Надо же, спелись… Но зверь перепуганно вздыбил спину и совершенно по-кошачьи сиганул в темноту. Оттого что раздалось тарахтенье!

Это был будильник!

Мик сидел в гамаке и обалдело тер глаза.

Симка помотал головой

Посмотрели друг на друга, засмеялись. Потому что хорошо, когда рядом…

Оказалось, что будильник поспешил. Вернее, наблюдатели поспешили. Луна в «ноль два ноль семь» должна была появиться лишь над горизонтом. А ведь надо, чтобы над крышами! И к тому же… (это Симка сообразил) в календаре-то московское время! А здесь как оно действует?

Забрались на сарай. Ожидание казалось отвратительно долгим. Хотелось спать, но когда начинали клевать носами, сон прогоняла ночная зябкость. Попробовали закутаться в клеенку, которой днем был укрыт телескоп. Но клеенка была холодная, скользкая. Пришлось спуститься с сарая, натянуть рубашки. А потом опять сели на крыше, прижавшись и облапив друг друга за плечи.

Заспанная розовая четвертинка Луны наконец вылезла из-за пятиэтажек.

Засуетились, задевая друг друга локтями, Симка стал наводить… Что-то дымно-желтое, неясное вползло в поле зрения. Симка задвигал дюралевой трубкой, чтобы наладить резкость… Невероятно таинственная страна приблизилась из космической пустоты. Изрытые воронками равнины, скалистые кольца, пики, ущелья, хребты… Выпуклая граница этого неземного мира была очерчена зубчатой кромкой горных хребтов. Другой его край растворялся в пространстве… То и дело лунный пейзаж вздрагивал, терял четкость, по нему пробегали похожие на прозрачных медуз пятна. И все же он был различимым, близким. Прямо хоть рукой потрогай… Восторженный озноб пробегал у Симки под ковбойкой.

– Сим… – укоризненно шепнул у его щеки Мик.

– Ох, да… – спохватился тот и уступил место.

И теперь Мик взволнованно задышал у окуляра…

Месяц заползал все выше, делался ярче. Приходилось все больше задирать трубу телескопа. Меняя друг друга, Симка и Мик все смотрели, смотрели на лунное чудо, которое то расплывалось, то обретало выпуклую четкость – как бы делилось с мальчишками своими тайнами…

Наконец решили, что пора в постель. Укрыли клеенкой телескоп. Спустились, улеглись. И теперь спать не хотелось нисколечко.

– Симка…

– Что, Мик?

– Я когда смотрел, мне вдруг знаешь что показалось?

– Что?

– Будто эту Луну, все ее горы и кратеры сделали мы сами…

– Ну да! Потому что ничего такого раньше не видели, а тут вдруг вон как… И потому что сами смастерили телескоп… И знаешь, что интересно? Вот всякие там пятна и отблески разноцветные… они вообще-то из-за того, что стекло такое, не очень подходящее для астрономии. А мне вдруг пришло в голову, будто это над Луной летучие острова и города. С неземными жителями… Будто из страны за волшебной дверью…

– Сим, я понимаю… Я раньше тоже придумывал такое… про волшебные планеты. Даже рисовал их…

– Покажешь?

– Ладно… А хочешь сейчас? Я принесу!

– Ты разбудишь Станислава Львовича…

– Ха! Он даже от бомбы не проснется после снотворного! Нести?.. Или спать?

– Неси!

Мик перекинул Симке мяч и умчался. Симка попробовал покрутить мяч на пальце, но ничего не получилось. Видимо, мало закона вращения, нужен и навык…

Мик прибежал через минуту. Принес толстый школьный альбом для рисования и фонарик. Сели рядом на топчане. Фонарик был очень яркий, ударил по листам белым светом.

На развернутых листах царило темно-синее небо с лучистыми крестиками звезд. И в этой синеве светились разными красками выпуклые шары.

Это были шары с океанами и материками. С зелеными равнинами и красно-коричневыми горами. С белыми полярными шапками и кудрявой пеной облаков…

На каждом листе помещались по две или три планеты. Между ними летели спутники и ракеты, а на планетах кое-где виднелись домики и рыцарские замки, по мелким гребешкам океанов плыли парусники и похожие на «Тортилу» пароходы. На островах светили маяки.

– Ми-ик… Ты такой художник…

– Да ладно тебе… Это я так…

– Ничего себе «так»! Тут про каждую планету можно напридумывать кучу сказок. Как про Мика и Луи или про Тони с волшебной дверью…

– Я… иногда и придумываю. Когда рисую… или потом, когда смотрю на них… Особенно если болею или если на улице дождь и не хочется никуда идти… Сим…

– Что?

– Если хочешь, можно… придумывать вместе…

– Я хочу!.. А ты можешь нарисовать Луну, как мы ее видели? С разноцветными пятнами и городами?

– Попробую… Ох, Симка, я знаешь что подумал? Вдруг на такую Луну улетел с Земли Луи? К Архи-стра… тигу Михаилу? Потому что Лу-на и Лу-и…

– Может быть. Это, наверно, только с Земли кажется, что там одни горы. А наверно, там есть и сады, и всякие чудеса…

– Какие придумаем, такие и будут, – сказал Мик.

Под каждой планетой печатными буквами было написано название. «Лебединка», «Снежная», «Ромашка», «Штормовая», «Планета Ласточек», «Рыцарская», «Семизвездная»… Мик перевернул лист. На открывшемся развороте были еще четыре планеты – «Водопадная», «Юнона», «Легенда» и… «Мама».

Мик застеснялся, хотел прикрыть «Маму» рукой, но понял, что поздно и глупо.

– Это я маме на день рожденья… Ну не точно эту, здесь набросок. Я сделал большую, в рамке…

Планета была радужная, как мыльный пузырь, но в основном бирюзовая. Там и тут над ней курчавились маленькие белые облака. На зеленом выпуклом континенте подымался дом, похожий на тот, где жил Мик. А рядом с домом (и ростом почти до крыши) стояли пышноволосая женщина в красном платье и мальчик в белых штанах и синей рубашке, с желто-коричневыми волосами и голубыми глазами-каплями.

– В точности ты… – веселым шепотом сказал Симка. Но за этим весельем он прятал подкатившую грусть. Мысли о маме. Что с ней сейчас?.. Хотя, наверно, ничего особенного. Скорее всего, спит, положив рядом Андрюшку. И, может, видит про него, про Симку, хороший сон…

«Но уж конечно, не видит, как ты обманом удрал из дома и ночуешь в чужом дворе…»

«Замолчи, балда!»

– Что? – удивился Мик.

– Ой, нет, это я про себя… А что дальше, на других листах?

– Да там ничего интересного…

– Ну, Ми-ик…

Он не очень сопротивлялся, дал перевернуть лист.

Вот это да! На листе были моряки и пираты! Целая толпа. Очень разные и невероятно яркие. В разноцветных косынках и клёшах, с пестрыми кушаками, с развевающимися, как флаги, широченными матросскими воротниками – не только синими, но и зелеными, оранжевыми, белыми, алыми, полосатыми. У морских бродяг были носатые храбрые лица, рыжие, черные и желтые кудри, бакенбарды и усы. Из-за поясов торчали изогнутые пистолетные рукояти.

– Ну, целый абордаж… – восхищенно и завистливо шепнул Симка. – Мик, ты где научился так рисовать?

– Нигде не учился. Просто… беру краски и рисую как получится…

– Ничего себе «как получится»… А дальше что?

– Да совсем ничего, ерунда всякая, – Мик опять придержал листы.

– Ну, Мик…

– Да правда ерунда. Глупости одни…

– Все равно. Покажи…

– Только скажи честно: «Не буду дразниться»…

– Не буду дразниться!.. Да ты что, Мик! Неужели я такая скотина?!

На следующих листах были девочки.

Много девочек.

Они были в удивительных нарядах – в бальных платьях со шлейфами, в балетных юбочках, в сарафанах с яркими цветами, в пестрых брючках и безрукавках, в японских халатах, которые называются «кимоно», в спортивных костюмах и даже в купальниках (наверно, этого больше всего и стеснялся Мик).

На девочках были всяких фасонов шляпы, шапочки, береты. А в руках у них – веера, зонтики, игрушки. Нарисованы девочки были очень здорово – то в танце, то в беге, то в беседе друг с другом или в акробатических упражнениях. С плавными изгибами длинных шей и талий, тонких рук и ног, с улыбками ярких широких ртов.

Мик сбивчиво дышал и наконец подавленно выговорил:

– Ты не думай, будто мне нравятся девчонки… Будто я мечтаю влюбляться или… ну, вообще всякое такое… Мне нравится, когда красивая одежда. Разноцветная. Мужчины или мальчики, если наденут что-нибудь поярче, про них сразу кричат: «Стиляги!» А девочкам можно. Вот я и рисую… Это будто на сцене…

– Красиво. Это как показ мод, да? – понятливо поддержал Мика Симка. Рисунки ему правда нравились, не меньше, чем прежние, с моряками. Но он понимал и немалое смущение Мика.

И тогда, что бы защитить Мика от этой стыдливости и чтобы заплатить за его откровенность полновесной монетой, Симка решительно сказал:

– А что такого, если нравятся девочки? Мне вот одна нравится. Соня. Я с ней познакомился в больнице. Только она уехала в Тобольск. А то мы могли бы дружить втроем…

Сказал и сразу испугался. Во-первых, он впервые произнес вслух при Мике слово «дружить». Во-вторых, кто знает – захотел бы Мик, чтобы в их компании оказалась девчонка?

Но Мик сказал просто и честно, не ради желания понравиться Симке:

– Конечно, могли бы. Жалко, что уехала. – И выключил фонарик. – Сим, наверно, надо спать, а?

– Наверно…

Они завернулись в одеяла. Стали старательно молчать, но каждый знал про другого, что тот не спит. Месяц запутался в листьях клена. Он был теперь маленький, словно обиженный, что его больше не хотят увеличивать телескопом.

– Мик…

– Что, Симка?

– А ты… мог бы нарисовать сказку про Мика? Про все, что там написано?

– Я бы хотел… Я про это с самого утра думаю. Поэтому и спрашивал: был ли воротник у Луи и какая шерсть у зверя…

– Ты постарайся, ладно?

– Я постараюсь…

Они наконец уснули.

Но даже во сне Симка чувствовал, как в небе наливается предутренний синий свет. И слышал, как в траве стрекочет, будто большое насекомое, неутомимый будильник.

Аварии одна за другой

На следующий день Симка узнал от мамы, что «будем дома послепослезавтра ». Это мама сообщила ему из открытого больничного окна (Андрюшка рядом с ней пускал губами розовые пузыри из остатков киселя). Обрадованный Симка вприпрыжку пустился домой. Мика на этот раз с ним не было. Утром во дворе на Заовражной улице появилась Микина мама и забрала сына с собой, «в родительский дом по неотложным делам» (как потом выяснилось, чтобы «привести это чудовище в божеский вид»).

Они расстались, договорившись, что Мик придет к Симке в середине дня.

А пока Симка собирался заняться дома еще одной, дополнительной приборкой. Чтобы через два дня, когда придет мама, все было «как при адмиральской проверке». Он вытер пыль на полках кухонного шкафа, зубным порошком и суконкой надраил медный рукомойник, унес на помойку остатки мусора, ровненько расставил на этажерке книги, притащил с колонки воду, и… в этот момент появились мама и Андрюшка.

Симка вытаращил глаза, потом восторженно взвыл.

Мама, смеясь, облапила его и объяснила, что главный врач решил: незачем держать уже совсем здорового ребенка в больнице до понедельника, и отпустил раньше срока. Это было некоторым нарушением карантинного режима, но врач сказал: «Закроем глаза на мелочи».

Мама оценила образцовый порядок в доме. Но внешний вид самого Симки оценила «в другую сторону».

– Ох и чучело! Ты хоть раз за этот месяц был в бане?

– Я купался. На реке и на запруде…

– Оно и видно. Что это на тебе за пятна?

Это были остатки печного лака, которые Станислав Львович не смог оттереть полностью. Симка не стал ничего скрывать и рассказал, как делали телескоп.

– Понятно. Вы втаскивали в трубу перед собой кисть, а потом лезли за ней по подтекам…

– Ага… то есть да, – удовольствием сказал Симка. «Боже мой, до чего же хорошо, что мама дома! И Андрюшка!»

Андрюшка в это время вперевалку ходил по квартире, заново знакомился с родным домом. Симка подхватил его и закружил. Андрюшка заверещал.

– Подожди! А почему у тебя штаны пахнут селедкой? – не отступила мама.

Да, у мамы нюх! Симка и не помнил уже, как он три дня (вернее, три ночи) назад сидел у пристани на ящике из-под рыбы.

– Снимай, буду стирать! Рубашку и майку тоже…

Пришлось влезть в ветхие вельветовые штаны с пуговицами у колен. В них было тесно и жарко, Симка сказал, что сварится.

– Ма-а, ты стирай скорей, ладно?

В это время появился Мик. Удивился, застеснялся, поздоровался. Андрюшка оглядел гостя с ног до головы и пришел к выводу:

– Бойшой майчик.

– Да, большой и хороший. Смотри, какой чистый в отличие от твоего брата, – заметила мама.

Мик был в новых серых шортиках и желтой рубашке с белопарусной яхтой на кармане. «Поглядела бы ты на него вчера, после покраски», – хмыкнул про себя Симка.

Мик догадливо спросил:

– Наверно, надо что-то помогать, да?

Мама сказала, что хорошо, если друзья притащат еще пару ведер воды, для стирки. А потом пусть идут гулять, чтобы не мешаться. И будет совсем прекрасно, если прихватят с собой Андрея.

Воду принесли, Андрея обещали прихватить.

В Симкиных запасах не нашлось чистых рубашек и маек, и он сказал, что будет гулять просто так.

– Чтобы все видели, как ты отощал за месяц беспризорной жизни, – покивала мама.

– Конечно!.. Мик, ты чего так на меня глядишь?

– Я гляжу на твои ребра, – бесцеремонно разъяснил Мик.

Симка даже обиделся слегка:

– Ты что, раньше их не видел?

– Сейчас они такие, особенно рельефные при боковом свете из окошка…

– Сам-то не такой рельефный, что ли? Задери рубашку, увидишь…

– Но себя я не могу рисовать. А тебя могу. Я буду рисовать с тебя черного Мика, он был наверняка такой же костлявый.

– Мне что, опять мазаться черной краской?

– Не надо. Просто я разведу черную акварель…

– Беда с этими художниками… Андрей, пошли!

Внизу они усадили Андрюшку в тележку с плетеным коробом, потому что пешком он ходил очень важно и неторопливо. Дали ему мяч (который Мик, разумеется, притащил с собой).

– Мяць, – восхитился Андрюшка. Наконец-то он получил в руки это сокровище.

– Не «мяць», а «мяч». Когда ты научишься говорить по-человечески? – укорил Симка брата. – Большой уже парень…

– Мяч-ч, – охотно согласился Андрюшка.

Решили сходить на запруду. Только не по логу – с пассажиром в тележке там будет тяжело, – а по Нагорному переулку до конца, затем по улице Короленко, по Пышминской и вниз по спуску. Андрюшка посидит на берегу, а они окунутся. А то вон какой солнцепек!

И пошли! Толкали перед собой Андрюшкину карету и строили планы на будущую ночь. Мик сказал, что разыскал дома журнал с большой фотографией Луны. Можно будет отмечать те места, которые сумеют разглядеть на ней, «пока она окончательно не усохла».

– А потом придется ждать дней десять, пока она не захочет снова появиться, – надув губы, сказал Мик. Словно Луна была в чем-то виновата.

– Зато, когда новолуние, она появляется рано вечером, не надо вскакивать среди ночи.

– А мама отпустит тебя ко мне сегодня?

– Отпустит!.. Андрей, перестань кидать мяч!

Но Андрюшка не перестал. Ему понравилось запускать мяч в траву, а потом весело голосить:

– Сима, поехали! Искать мяч-ч!

– На и больше не бросай, а то Мик его отберет. Понял?

– По-нял… Сима, поехали!

– Какая вредина! – Симка уже малость забыл, как тосковал по ненаглядному братцу. – Ты доиграешься!

И Андрюшка доигрался.

После очередного броска мяч ускакал к забору, а там у самой земли торчал острием наружу гвоздь.

И бросок-то был слабенький, и гвоздик хилый, ржавый (а мяч крепкий и толстокожий), а вот надо же – дырка. Маленькая, аккуратная такая. Воздух вытекал из нее шипучей струйкой, мяч обмяк, на боку появилась ямка. Такой уже не попрыгает, не повертится на пальце.

– Ну что ты наделал! – отчаянным голосом сказал брату Симка. Тот на всякий случай захныкал.

Мик стоял, уронив руки. Глаза стали круглые и блестящие. Кажется, даже со слезинками. Ведь не простой был мячик, а, можно сказать, друг. Почти что живой…

– Мик…

– Да ладно… – горьким шепотом сказал Мик. – Чего теперь… Он же не нарочно…

Симка понял: надо что-то делать. Что-то придумать! Как-то спасать красного Микиного друга… А как? Это же не футбольная камера, не заклеишь, не надуешь снова…

Мик, отвернувшись, сдавливал мяч ладонями и направлял себе в лицо воздушную струйку. Это было словно последнее дыхание друга – так подумалось Симке. Смотреть на Мика не было сил. Симка посмотрел в сторону и увидел, что совсем недалеко дом Фатяни.

– Мик, пошли! Может, Фатяня что-то придумает!

– Что тут придумаешь? – похоронным голосом сказал Мик. Но пошел за Симкой.

К счастью, Фатяня оказался дома. Точнее, на дворе. Занимался привычным делом – чинил мопед. Оглянулся, заулыбался косоватой своей улыбкой.

– Привет… вот, – и Симка без лишних слов протянул мяч. – Нельзя как-нибудь накачать? У тебя ведь есть насос.

Фатяня присвистнул:

– Это все равно что зубную пасту обратно в тюбик толкать…

– Понимаешь, Фатяня, это не просто мяч. Подарок. Вот его дедушки…

Мик молча поблескивал сырыми глазками.

Фатяня покачал головой. Пощелкал пальцем по губам.

– Задачка… Я попробую. Но как раньше все равно не будет, останется затычка.

– Пусть останется! – подпрыгнул Мик. – Лишь бы он тугой был!

– Ладно, вы с часик погуляйте… Но имейте в виду: я точно не обещаю…

– Но ты постараешься, да? – с нажимом сказал Симка. Фатяня бормотнул что-то неясное. Шагнул к раскрытому окну, включил на подоконнике проигрыватель.

Истамбул, Константинополис!
Истамбул, Константинополис! —

заорал динамик (по крайней мере, именно такие заграничные слова разобрал Симка).

Сходили на запруду, искупались. Но без радости. Мик был, конечно, весь в тревожном ожидании, хотя и старался вести себя беззаботно. А на запруде оказалось многолюдно и гвалтливо – там бултыхался десяток незнакомых пацанов. Хотя это Симке незнакомых, а Мика они знали. И называли его Ржавый. «Ржавый, здор о во!.. Ржавый, а где твой мячик?.. Эй, Ржавый, ты чё не приходишь в футбол играть?»

– Почему они тебя так зовут? – угрюмо и вполголоса спросил Симка.

Мик безразлично пожал плечами:

– Потому что вот, волосы такие… – и провел мокрой ладонью по жесткой, похожей на стружку прическе.

– Они же не ржавые, а медные. И то чуть-чуть…

Мик снова шевельнул плечом с пятнистым загаром. Ему было все равно. Лишь бы Фатяня спас мяч.

И Фатяня спас его!

Когда пришли на Фатянин двор, мяч – тугой и словно улыбающийся – лежал в подорожниках. Фатяня разогнулся над опрокинутым мопедом.

– Забирайте шарик. Только пришлось сделать пробку.

В мяче, посреди заплатки из рыжей резины, торчал бронзовый колпачок велосипедного ниппеля. Мик с опасливой улыбкой потрогал колпачок мизинцем (все еще с бледным следом чернил).

– Да не боись, держится крепко, – успокоил Фатяня. – А без него никак нельзя теперь. Если вытащить, сразу пшик!

Мик ликовал:

– И не надо вытаскивать! Так даже лучше! Будто ось на полюсе!

– А вертеться на пальце будет? – осторожно сказал Симка.

Мик поставил мяч на мизинец вверх колпачком. Словно острый бронзовый палец прошел мяч насквозь и выскочил вверху. Мик скользящим ударом ладони хлопнул по красному боку. Мяч завертелся.

– Ну, цирк!.. – изумился Фатяня. Мик высоко подбросил и поймал мяч. Казалось, он сейчас раскланяется, как жонглер на арене. Но он вдруг спохватился, порозовел, опустил голову. И сказал с прерывистым сопеньем:

– Самое-самое… большущее спасибо…

– Да ладно, чего там, – застеснялся Фатяня. – Если ослабеет, приходите, я подкачаю…

На улице Мик радостно поделился с Симкой:

– Это ведь даже хорошо, что такая пробка!

– Пвобка ховошо, – поддержал его Андрюшка. – Квасиво.

– А ты помалкивай, злодей, – пробормотал Симка и виновато покосился на Мика.

Тот присел перед тележкой на корточки.

– Не надо ругать Андрюшку. Он хороший мальчик…

– Я ховоший майчик, – без лишней скромности согласился Андрюшка. – Мик, дай мяч-ч.

– Еще чего! – взвился Симка. – Чтобы опять дыра?

Но Мик дал Андрюшке мяч. Сказал, что бояться нечего, потому что два одинаковых несчастья подряд случаются очень редко. И они повезли Андрюшку домой.

Мик оказался прав с мячом несчастья больше не случилось. Но другое несчастье было такое, что недавняя беда забылась в один миг.

Пьяная гадина Треножкин разломал телескоп.

Алёна потом рассказывала, как это случилось. Она все видела из раскрытого окна мезонина.

Треножкин вернулся откуда-то на мотоцикле, вволок его в калитку. Протащил через двор и поставил почему-то недалеко от Микиного сарая. Был Треножкин то ли изрядно поддатый, то ли в «психованном» состоянии. Пнул свой несчастный трофейный BMW, выругался, конечно, и зачем-то посмотрел вверх – словно просил у неба защиты от своей неприкаянной жизни. И взгляд Треножкина упал на телескоп…

После уже, через несколько дней, когда дед Мика «взял этого скота за жабры» и выяснял подробности, оказалось вот что: Треножкину почудилось, будто «эта бандура» накрыта клеенкой, которой он, Треножкин, в недавние времена укрывал в своем сарайчике с дырявой крышей мотоцикл. Недавно клеенка у него потерялась, и сегодня вдруг осенило Треножкина, что «интеллигентский недобиток и его дружок стырили чехол для своих сопливых игр» (раньше ему, идиоту, это в голову не приходило, хотя он видел клеенку накануне!).

Он притащил из сарайчика багор.

Он дотянулся до крыши, зацепил клеенку и дернул. А она была прижата по краям кирпичами. И один кирпич слетел и брякнул Треножкина по темени («Чуть не убил, падла!»), а потом ударил по бензобаку.

Этого Треножкин вынести не мог! Он любил капризный BMW больше, чем всех своих жен (прошлых и нынешнюю). В нем воспылала справедливая ярость. Багром он зацепил чугунную подставку, сдернул телескоп с крыши и растоптал трубу, изрыгая мат и всякие обещания. А оторвавшуюся линзу забросил на поленницу.

Разгром был учинен за несколько секунд. И когда Алёна с тяжелым половником вылетела на двор, телескоп уже погиб. Вместо трубы лежало среди облетевших одуванчиков плоское фанерное корыто с дырами от подкованных сапог. А линза косо торчала на двухметровой высоте, наклонно застряв между поленьями.

Треножкин не выдержал гневного напора «конопатой психопатки» и укрылся в доме. Оттуда он грозил Алёне вместе со своей супругой (в трудные минуты Треножкины забывали распри и объединялись против общего врага). Алёна сперва колотила половником в дверь, потом отбросила его, отошла и заплакала над бывшим телескопом.

В этот момент и появились Мик и Симка.

Алёна, всхлипывая, рассказала, как случилась беда.

Во время рассказа Мик стремительно бледнел. Щеки сделались такими белыми, что даже загар куда-то пропал, а на коже выступили редкие веснушки, которых раньше Симка не видел.

Мик нагнулся, поднял половинку кирпича и взвесил в руке.

«Мик, не надо», – хотел сказать Симка и… тоже поднял кирпич, тоже взвесил.

Мик пошел к двери Треножкиных, и Симка пошел рядом. Они поднялись на крыльцо. Мик ударил кирпичом в дощатую дверь.

– Открывай, гадина! Фашист! Пьяница засраная! – голос у него был удивительно тонким и сверлящим воздух.

Симка тоже колотил кирпичом, только молча.

За дверью было тихо по-мертвому.

Мик сбежал с крыльца, встал напротив окна Треножкиных. Он был похож на кузнечика, который от гнева и обиды обрел небывалую силу. За стеклом смутно белели два лица. Мик размахнулся.

И Симка хотел размахнуться. Но увидел, как запястье Мика перехватили узловатые пальцы. Это возник за спиной у мальчишек вернувшийся из табачной лавки Станислав Львович.

– Спокойно, ребята…

Мик уронил кирпич. Симка выпустил свой.

Держа ребят за руки, Станислав Львович пошел с ними к двери Треножкина. Отпустил Симку и Мика, ударил в дверь ногой. Сказал негромко, но с пружинным звоном:

– Открой, Треножкин. Хуже будет. Ты меня знаешь.

– Ну, чё?! Чё?!.. – С плачущей рожей, в перекошенной рубахе навыпуск Треножкин возник на пороге. – Они мне, паразиты, кирпичом по бензобаку! Во, глядите, там вмятина!

Никто не успел удивиться такой чудовищной брехне. Машинально глянули на мотоцикл. У Симки навсегда отпечаталась в памяти эта картина.

Двор был разделен на две части – широкую, яркую от солнца, и узкую, укрытую резкой неровной тенью поленницы. Посреди солнечного пространства желтела фанера изуродованной трубы телескопа. Над ней все еще плакала Алёна. Грязно-синий BMW стоял у границы тени.

Он стоял всего секунду, после того, как на него взглянули.

В следующую секунду на месте бензобака возник огненный шар.

Горячий удар бухнул по всему двору. Алёна упала. Мик и Симка прижались к деду. Треножкин что-то завопил (с матом, конечно) и… не двинулся.

Проворней всех оказалась жена Треножкина. И глупее. Она рванулась к углу дома: там стояла бочка с дождевой водой, и в ней плавало ведро.

– Не смей, дура! – завопил Треножкин.

Было поздно. Его супруга выхлестнула из ведра в оранжевое пламя целый поток.

Известно, что гасить горящие мотоциклы водой – все равно что подбрасывать динамит. Огонь взвыл, взметнулся, каким-то образом дотянулся до поленницы, занялись дрова…

…Симка потом с гордостью вспоминал, что он и Мик вели себя героически. Они взлетели на поленницу и, обжигая ноги, пинками сбрасывали с нее горящие дрова – надо было спасать линзу. Но спасти ее они не сумели. Когда наконец Мик березовой жердью дотянулся до линзы и столкнул вниз, почти половина ее была оплавлена и обуглена.

Симка и Мик сиганули сверху в одуванчики. Потирая ноги, сели на корточки над изуродованным объективом телескопа. Станислав Львович багром растаскивал по траве тлеющие поленья, ругал внука и его «такого же безголового» друга и грозил выпороть за чрезмерную лихость.

Треножкин во время пожара пытался сбить с мотоцикла огонь клеенкой, но не сумел и теперь ненатурально рыдал над горячими и дымными останками. Материл жену, которая слабо отругивалась с крыльца. Алёна исчезла. Потом выяснилось, что в первые же секунды после взрыва она кинулась звонить пожарным. Но будка с телефоном-автоматом была у черта на куличках, рядом с продуктовым магазином в конце Заовражной улицы. А где была пожарная часть, это сразу и не расскажешь…

Станислав Львович остановился над Миком и Симкой.

– Огнеборцы чертовы… Сильно подпалились?

Мик пробурчал, не оглядываясь:

– Да ни фига. Чуть-чуть припекло только…

– Все равно выдеру, – с облегчением пообещал дед.

– Потом, – угрюмо отозвался Мик. – Дай нам погоревать… Этот дурак вон как воет, а нам нельзя, что ли?

Все оглянулись на подвывавшего Треножкина.

– Все-таки есть Бог на свете, – сказал Станислав Львович. – Учит иногда мерзавцев…

Появилась Алёна. И поняла, что звонила зря…

Симка и Мик отнесли оплавленную линзу к гамаку, сели там. В искореженной пластмассовой емкости еще оставалось немного воды. Они лили ее друг другу на ладони и смывали с ног сажу и остатки боли от мимолетных касаний пламени.

Приехала наконец красная машина (путь-то был по ухабистым улицам, по шаткому мосту через лог). Бравые ребята в брезентовых штанах и со шлангом наперевес ворвались в калитку. Тушить было нечего. Пожарные занялись протоколом. Треножкин в ответ на их вопросы визгливо кричал, что ничего не знает и ни в чем не виноват. А Симке и Мику на все это было наплевать. Они в отдалении грустили над погибшей линзой.

Наконец Симка мужественно сказал:

– Ладно, найдем новую. И сделаем новую трубу.

– Конечно… – кивнул Мик.

Но оба понимали, что новую линзу найти удастся едва ли. Да и возня со вторым телескопом не принесет прежней радости.

К тому же Симку скребла грустная догадка, что, может быть, здесь вмешалась судьба. Отомстила за то, что Симка не назвал телескоп, как задумывал раньше – «С+С». Он помнил про этот свой план, однако не решился сказать о нем Мику. Неловко было. Да и тогда уж надо было бы давать название «С+С+М». А согласился бы Мик? Он ведь эту «С» даже не видел никогда…

Симка сходил к месту пожара и принес оттуда забытый Миком красный мяч и дюралевую трубку окуляра.

Мик схватил мяч обрадованно и виновато (надо же, чуть не забыл друга!). А Симка выковырял из трубки Сонино стеклышко, подышал на него. Вытер бывший окуляр о протертый вельвет на колене, спрятал в карман. И снова погладил покореженную огнем линзу – по уцелевшему боку.

– Все-таки она сделала свое дело… Да, Мик?

– Конечно! Мы вчера столько увидели! И горы на Луне, и Венеру…

– Да. Но я не про вчера, а про сейчас…

– А… что сейчас?

– Ты разве не понял? – искренне изумился Симка. – Это же она взорвала мотоцикл! Вспомни, где была она и где он ! Солнце прошло сквозь нее и ударило лучом точно в бензобак!

Мик, моргая, молчал с полминуты. Потом вскинул мяч и закрутил его на пальце. Проговорил в пространство:

– Дед правильно сказал: есть на свете Бог. И справедливые законы…

– Которые ничем не собьешь, – хрипловато сказал Симка, глядя на вертящийся мяч с искоркой на колпачке ниппеля. Хотелось заплакать, и он прикусил губу.

И показалось, что через двор по границе солнца и тени прошел неторопливый призрак маятника Фуко…