Спартак. Рафаэлло Джованьоли

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

Глава двадцатая
ОТ БИТВЫ ПРИ ГОРЕ ГАРГАН ДО ПОХОРОН КРИКСА

Несмотря на то что сражение у Сублаквея было губительным для римлян и Крассу не удалось восстановить понесенный им урон, Спартак не мог извлечь из своей победы никакой существенной выгоды для себя. Обратив римлян в бегство, Спартак узнал от Мамилия, которому поручено было обследовать берега Велина, что главные силы Красса переправились в этот день через реку, из чего фракиец заключил, что, имея у себя в тылу Красса, ему не следует идти на Рим; поэтому вечером того же дня он выступил из Сублаквея, перешел Лирис у его истоков и направился в Кампанью. Что касается Красса, то он пустился в путь лишь вечером того дня, когда гладиаторы оставили Сублаквей, так как вести о разгроме его заместителя дошли до него только к вечеру следующего дня.

Претор был вне себя от возмущения, вызванного поведением Муммия, а еще более его легионов, так как беглецы подошли к самым стенам Рима и в городе началась страшная паника, когда там распространилась весть о новом поражении. Успокоение наступило только после того, как явились гонцы Красса, которым удалось убедить римлян, что сражение под Сублаквеем не имеет того значения, какое ему придает страх; они доложили сенату об истинном положении дела, предложив ему в то же время немедленно отправить обратно в лагерь претора всех беглецов из легионов Муммия.

Через несколько дней все беглецы вернулись в лагерь, и легко себе представить, как они были пристыжены и в каком угнетенном состоянии духа они находились.

Красс собрал на преторской площадке все свои войска и построил их в каре, посреди которого поставил обезоруженных, посрамленных и подавленных беглецов из легионов Муммия. Красс, обладавший даром слова, выступил с красноречивым обвинением; резко и сурово укорял он беглецов за малодушие, которым они запятнали себя, обратившись в бегство, словно толпа трусливых баб, и, побросав оружие, при помощи которого их предки, перенеся несравненно более тяжелые испытания, завоевали весь мир. Он доказывал необходимость положить конец глупым страхам, благодаря которым в течение трех лет по всей Италии свободно бродят полчища гладиаторов, презренных рабов, которые кажутся сильными и доблестными не по заслугам своим, а вследствие трусости римских легионов, некогда стяжавших славу своей непобедимой мощью, а ныне ставших посмешищем всего мира.

Красс заявил, что больше не потерпит позорного бегства: пришло время доблестных дел и блестящих побед; раз для этого недостаточно самолюбия, чувства собственного достоинства и чести римского имени, то он добьется побед железной дисциплиной и спасительным страхом перед самыми жестокими наказаниями.

— Я снова введу в силу, — сказал в заключение Красс, — наказание децимацией, к которой в редчайших случаях прибегали наши предки; первым ее применил в своих легионах децемвир Аппий Клавдий в триста четвертом году римской эры. Уже почти два столетия не было печальной необходимости прибегать к такой мере, но раз вы только и делаете, что бежите от врагов, да еще от каких врагов, и притом позорно бросаете свое оружие, клянусь богами Согласия, я применю к вам эту кару, начиная с сегодняшнего дня, и подвергну ей те девять тысяч трусов, которые стоят здесь перед вами, чувствуя всю тяжесть своего позора. Посмотрите на них, они стоят бледные, понурив от стыда головы, и из глаз у них катятся слезы слишком позднего раскаяния.

Как ни упрашивали Красса самые почтенные трибуны и патриции, которых в лагере было очень много, он остался неумолим, не захотел отказаться от принятого им сурового решения и приказал привести его в исполнение до наступления вечера. Бросили жребий, и из каждого десятка солдат один, отмеченный злополучным роком, передавался сперва ликторам, которые секли его розгами, а затем ему отрубали голову.

Эта ужасная кара, зачастую постигавшая как раз того, кто храбро сражался и вовсе не был повинен в бегстве товарищей, произвела в лагере римлян глубокое и чрезвычайно горестное впечатление. Во время этой мрачной экзекуции, когда за несколько часов было обезглавлено девятьсот солдат, произошло четыре или пять тягостных эпизодов. За чужую трусость понесли наказание пятеро или шестеро доблестных легионеров Муммия, чья отвага была отмечена всеми под Сублаквеем. Среди этих пятерых или шестерых храбрецов, оплакиваемых всеми, наибольшее сочувствие вызывал двадцатилетний юноша по имени Эмилий Глабрион, до последней минуты мужественно выдерживавший натиск гладиаторов; он получил две раны и не тронулся с места; раненого подхватило потоком всеобщего бегства и отнесло далеко от поля сражения. Это было известно всем, все это громогласно подтверждали, но его поразила неумолимая судьба, — жребий пал, и он должен был умереть.

Этот отважный юноша предстал перед претором среди всеобщих рыданий; бледный как смерть, но полный спокойствия и стойкости, достойной Муция Сцеволы и Юния Брута,[176] он громко сказал:

— Децимация, примененная тобою, не только полезна и необходима для блага республики, но и справедлива: два наших легиона заслужили ее своим постыдным поведением в последнем сражении. Судьба не благоприятствует мне, и я должен умереть. Но поскольку ты, Марк Красс, знаешь, как знают и все мои товарищи по оружию, что я не был трусом и не бежал, а сражался, как подобает сражаться римлянину, мужественно и отважно, хотя я был ранен, как ты видишь, — и он указал на свою перевязанную левую руку и на окровавленную повязку, стягивавшую его грудь под одеждой, — я все же оказывал сопротивление натиску врага, и если ты признаешь мою храбрость, прошу у тебя милости: да не коснется меня розга ликтора, пусть меня только обезглавят!

Плакали все собравшиеся около претора, который был бледен и расстроен. На слова юноши он ответил:

— Я согласен исполнить твою просьбу, доблестный Эмилий Глабрион. Сожалею, что строгий закон наших предков запрещает мне сохранить тебе жизнь, как ты того заслужил…

— Умереть ли на поле брани от руки врага или здесь на претории под топором ликтора — одно и то же, потому что жизнь моя принадлежит родине. Я рад, что все здесь знают, и в Риме узнает мать моя, узнает сенат и римский народ, что я не был трусом… Смерть не страшна мне, раз я спас свою честь.

— Ты не умрешь, юноша герой! — закричал один из солдат, выходя из рядов войска Муммия; он подбежал к претору и, проливая слезы, громко воскликнул дрожавшим от волнения голосом:

— Славный Красс, я — Валерий Аттал, римский гражданин и солдат третьей когорты третьего легиона, одного из двух, которые участвовали в бою и потерпели поражение под Сублаквеем. Я находился рядом с этим отважнейшим юношей и видел, как он, раненный, продолжал разить врага в то время как мы все обратились в бегство, в которое и он был вовлечен помимо своей воли. Так как топор ликтора должен поразить одного из десяти бежавших, пусть он поразит меня, бежавшего, но не его, потому что он, клянусь всеми богами, покровителями Рима, вел себя, как истый римлянин старого закала.

Поступок этого солдата, который в минуту паники обратился в бегство, а теперь проявил такое благородство, усилил всеобщее волнение; но, несмотря на трогательное соревнование между Атталом и Глабрионом, из которых каждый требовал кары для себя, Красс остался неумолимым, и Глабрион был передан ликторам.

Стенания в обоих легионах, подвергнутых децимации, стали еще громче; лица тысяч солдат других легионов выражали сострадание, глаза их были полны слез; тогда Глабрион, обратившись к своим соратникам, сказал:

— Если вы считаете смерть мою несправедливой и судьба моя вызывает у вас сострадание, если вы желаете, чтобы душа моя возрадовалась и обрела в тишине элисия сладостную надежду и утешение, поклянитесь богами Согласия, что вы все скорее умрете, чем обратитесь в бегство перед проклятыми гладиаторами.

— Клянемся!.. Клянемся!..

— Именем богов клянемся!.. — словно оглушительный раскат грома, загудели одновременно шестьдесят тысяч голосов.

— Да покровительствуют Риму великие боги! Я умираю счастливым! — воскликнул злополучный юноша.

И он подставил обнаженную шею под топор ликтора, который быстрым и метким ударом отсек светлокудрую голову; орошая землю кровью, она покатилась среди общего крика ужаса и жалости.

Марк Красс отвернулся, чтобы скрыть слезы, катившиеся по его лицу.

Когда экзекуция была закончена, Марк Красс снова роздал оружие беглецам из легионов, сражавшихся под Сублаквеем, и в кратком наставлении выразил надежду, что они больше никогда в жизни не обратятся в бегство.

Приказав предать земле девятьсот убитых, он на следующий день снялся с лагеря и принялся преследовать Спартака, который, убедившись в невозможности наступления на Рим, быстрым темпом пересек Кампанью и Самний и снова повел свои легионы в Апулию, желая увлечь Красса подальше от Рима, который мог бы ежечасно присылать ему подкрепление. Он намерен был сразиться с Крассом и, окончательно разгромив его легионы, идти на Тибр.

Спартак продвигался очень быстро, но не менее быстро шли и легионы Красса, которые после децимации терпеливо сносили все тяготы и жаждали новых боев.

За пятнадцать дней претор догнал гладиатора в Давнии, где расположился лагерем близ Сипонта. Красс прибыл сюда с намерением прижать гладиаторов к морю и поэтому выбрал для лагеря место между Арпами и Сипонтом и ждал благоприятного случая сразиться со Спартаком.

Уже минуло три дня, с тех пор как оба войска оказались друг против друга; в самый тихий час ночи, когда в римском лагере наступил полный покой, Красса разбудил его контубернал, вошедший в его палатку с сообщением, что явился гонец от гладиаторов, заявивший, что он должен поговорить с претором о весьма важных делах.

Красс вскочил: он был чрезвычайно воздержан и уделял сну очень мало времени; он приказал контуберналу привести к нему гладиатора.

Гонец был небольшого роста, в чудесных доспехах, в шлеме с опущенным забралом. Только когда он увидел перед собой Красса, он поднял забрало, и претор увидел его бледное женственное лицо.

Это была Эвтибида, явившаяся к Крассу, чтобы предать своих собратьев по оружию.

— Ты не узнаешь меня, Марк Лициний Красс? — спросила она с усмешкой.

— Да… верно… лицо твое мне знакомо… да… — несвязно бормотал претор, роясь в своей памяти, стараясь вспомнить имя, воскресить образ. — Но ведь ты не юноша, клянусь всемогущими богами, ты женщина! Возможно ли? Клянусь Венерой Эрициной!.. Ты?..

— Так скоро ты позабыл поцелуи Эвтибиды, которых не может забыть ни один мужчина?

— Эвтибида! — воскликнул пораженный Марк Красс. — Клянусь молниями Юпитера! Эвтибида!.. Ты здесь? Откуда ты? В такой час? И в этих доспехах?..

Вдруг он отступил назад и, скрестив на груди руки, недоверчиво вперил в Эвтибиду свои серовато-желтые, тусклые глаза, неожиданно оживившиеся, загоревшиеся огнем.

— Если ты являешься, чтобы расставить мне сети, — сурово сказал он, — предупреждаю: ты ошиблась, я не Клодий, не Вариний и не Анфидий Орест…

— Это не мешает и тебе быть дурачком, бедный Марк Красс, — ответила гречанка с дерзкой усмешкой, кинув на претора быстрый и злобный взгляд. — Ты самый богатый, — продолжала она после минутного молчания, — но уж никак не самый умный римлянин.

— Чего ты хочешь?.. К чему клонишь?.. Говори поскорее.

Эвтибида с минуту молчала и, покачивая головой, с насмешливой улыбкой разглядывала римского претора, потом сказал:

— Клянусь славой Юпитера Олимпийского, я принесла тебе победу и никак не думала, что буду так принята! Вот извольте делать добро людям!.. Уж они отблагодарят вас, клянусь богами!..

— Скажешь ты наконец, зачем ты пришла? — нетерпеливо произнес Красс, по-прежнему глядя на нее с недоверием.

Тогда Эвтибида красочно и пылко объяснила Крассу причины своей неугасимой ненависти к Спартаку; рассказала о разгроме при ее содействии десяти тысяч германцев, поведала претору, как после этого сражения она, по милости эриний, приобрела среди гладиаторов славу доблестной воительницы и теперь к ней питают безграничное доверие; она заключила свою речь уверением, что и это доверие и свою должность контубернала Крикса она желает использовать для того, чтобы помочь римлянам захватить войско гладиаторов, разделенное теперь на две части, и доставить римлянам блестящую и решительную победу.

Красс выслушал Эвтибиду с большим вниманием, не спуская с нее пристального испытующего взгляда, и, когда она кончила, медленно и спокойно сказал ей:

— А может быть, вся твоя болтовня — не что иное, как ловушка: ты хочешь завлечь меня в сети, расставленные Спартаком. А? Что ты на это скажешь, красавица Эвтибида? Кто мне поручится за искренность твоих слов и намерений?

— Я сама. Отдаю свою жизнь в твои руки: вот залог правдивости моих обещаний.

Красс, казалось, раздумывал о чем-то и минуту спустя сказал:

— А может быть, и это тоже военная хитрость?.. Может быть, жизнь тебе не дорога и ты приносишь ее в жертву ради торжества дела этих нищих рабов?

— Клянусь твоими богами, Красс, ты слишком недоверчив. Это уж неразумно.

— А не думаешь ли ты, — медленно произнес претор Сицилии, — что лучше быть чересчур недоверчивым, чем слишком доверчивым?

Эвтибида ничего не ответила, только посмотрела на Красса, и во взгляде ее была не то насмешка, не то желание выведать что-то. Помолчав немного, она сказала:

— Да кто знает? Может быть, ты и прав. Как бы то ни было, выслушай меня, Марк Красс. Как я уже говорила тебе, я пользуюсь полным доверием Спартака, Крикса и остальных вождей гладиаторов. Я знаю, что злоумышляет против тебя проклятый фракиец в связи с твоим прибытием в Арпы.

— Ты правду говоришь? — спросил Красс полусерьезно, полуиронически. — Что же он замыслил? Послушаем.

— Завтра среди бела дня и с возможно более широкой оглаской, так чтобы до тебя возможно скорее достигла молва, два корпуса под началом Граника и Арторикса — восемь легионов и конница, всего сорок тысяч человек — под общим руководством Спартака выйдут из Сипонта и двинутся к Барлетте якобы с намерением направиться в область пицентов, а Крикс со своим корпусом в тридцать тысяч человек останется в Сипонте, распустив среди жителей слух, что он отделился от Спартака из-за непримиримых разногласий между ними. Как только тебе станет известно, что Спартак ушел, ты, конечно, нападешь на Крикса, но, лишь только между вами завяжется сражение, Спартак, который спрячется со своим войском в лесах, окаймляющих дороги от Сипонта до Барлетты, быстро вернется, нападет на тебя с тыла, и все твое доблестное войско будет разбито наголову…

— О-о! — воскликнул Красс. — Вот у них какой план!..

— Да.

— Увидим, попаду ли я в ловушку.

— Без моего предупреждения, поверь мне, Красс, ты попал бы обязательно. Хочешь ты сделать нечто большее, а не только избегнуть их ловушки? Хочешь ты поймать их в те самые сети, которые они расставят тебе? Хочешь разбить и окончательно уничтожить тридцать тысяч легионеров Крикса, а затем напасть на Спартака, имея почти вдвое больше сил, чем у него?

— А ну-ка! Что мне надо сделать для этого?

— Уйди отсюда завтра до рассвета и направляйся в Сипонт; ты придешь туда, когда Спартак будет на расстоянии пятнадцати — двадцати миль от города. Он будет ждать от меня сведений о твоем продвижении (это ответственное поручение будет доверено мне) и сообщений о том, что ты находишься в пути и скоро, попадешь в расставленные тебе сети, а вместо этого я скажу ему, что ты и не думал сниматься с лагеря. Затем я возвращусь к Криксу и скажу, что Спартак приказал ему отправиться к горе Гарган и, в случае если ты нападешь на него, защищаться там, сколько хватит сил. Как только Крикс отойдет дальше от Сипонта и будет подходить к горе Гарган, ты нападешь на него и успеешь разбить его наголову, прежде чем подоспеет Спартак, даже если бы он каким-либо образом узнал об опасности, угрожающей Криксу, и поспешил ему на помощь.

Красс с удивлением внимал тому, что говорила ему эта преступная женщина, с таким тонким искусством и глубокой прозорливостью излагавшая законченный план военных операций, быть может гораздо лучший, чем он мог бы придумать сам.

Долго смотрел Красс на куртизанку, щеки которой алели ярким румянцем от сильного возбуждения, и вдруг воскликнул:

— Клянусь Юпитером Освободителем, ты страшная женщина!

— Такой меня сделали мужчины, — с жаром ответила Эвтибида и, запнувшись, добавила с горькой усмешкой, но спокойным тоном: — Не стоит об этом говорить. Что ты скажешь о моих планах и моих расчетах?

— В самых страшных глубинах Эреба не придумали бы ничего более ужасного, кровавого и изощренного. Но только, повторяю, я не верю тебе и не полагаюсь на тебя…

— Хорошо, выслушай меня. Выступи завтра из лагеря за два или за три часа до полудня, выслав вперед из предосторожности разведчиков, и направляйся к Сипонту, — чем ты рискуешь? Если я, допустим, предала тебя, в худшем случае, ты очутишься перед всем войском Спартака. А разве ты не хотел бы вступить с ним в решительный бой? Что за беда, если я, допустим, солгала тебе и, вместо того чтобы встретиться только с Криксом, ты застанешь с ним вместе и Спартака?

Красс подумал еще немного, а затем сказал:

— Хорошо… Я верю тебе… вернее, хочу верить. Обещаю тебе, если все пойдет именно так, как ты ловко и умно задумала, я щедро вознагражу тебя, и еще большую награду ты получишь от сената, когда я сообщу о важных услугах, оказанных тобой ему и народу римскому.

— Что мне ваши награды? Что мне народ римский! — сказала гречанка возбужденным голосом, бросив на Красса злобный и презрительный взгляд; глаза ее блестели от негодования и гнева. — Я пришла предложить тебе победу, но не ради римлян и не ради тебя — это моя месть. Можешь ли ты понять эту божественную, невыразимую отраду, которую доставляет несчастье ненавистного врага? Его слезы, его кровь! Какое это упоенье, какой восторг! Лишь бы я смогла стать коленом на грудь умирающего Спартака среди погибших его сотоварищей, услышать его предсмертный хрип на поле, усеянном трупами! Что мне твои дары, что мне награда сената!

Куртизанка была бледна, глаза ее лихорадочно блестели, губы дрожали; низким, мрачным голосом произносила она эти слова, в которых звучали ненависть и жажда крови; черты ее исказились, вид ее был ужасен; в Крассе она возбуждала почти что отвращение, по его телу пробежала дрожь, словно ему стало страшно.

Однако Красс, серьезно задумавшись над исходом войны, решил не быть щепетильным в выборе средств, которые могли привести его к победе. Эвтибида вскочила на коня и тихонько выехала из римского лагеря; потом она пустила горячего коня крупной рысью и направилась в лагерь гладиаторов.

На рассвете Красс приказал сняться с лагеря и, выслав вперед пять тысяч конников, дал им указание осторожно продвигаться на расстоянии трех миль от колонны легионов и обследовать окрестности во избежание какой-нибудь неожиданной опасности или засады; вскоре после восхода солнца он направился к Сипонту, передвигаясь медленно, то ли во избежание ловушки, то ли не желая утомлять свое войско на случай внезапной встречи с врагом.

Между тем Спартак, снявшись с лагеря, направился с восемью легионами и кавалерией к Барлетте. Крикс со своими шестью легионами остался в Сипонте, и в окрестностях его пошел слух, что войско восставших, из-за несогласий и споров между Спартаком и Крик-сом, разделилось на две части: одна часть задумала напасть на римские легионы, расположившиеся лагерем близ Арп, а другая решила идти через Беневент на Рим.

Такая молва действительно распространилась, и об этом разведчики тотчас же сообщили Крассу.

«Пока что сообщения Эвтибиды точны. Обмана нет, — подумал про себя предводитель римлян. — Это хорошее предзнаменование».

Так оно и было в действительности.

На следующую ночь, в то время как войска Красса неподвижно и безмолвно стояли в засаде в лесистых ущельях Гарганских гор, в четырех милях от Сипонта, Эвтибида мчалась во весь опор к Барлетте с приказом Крикса передать Спартаку, что неприятель вышел из Арп и попал в засаду, пусть Спартак немедленно идет обратно к Сипонту.

Гречанка явилась к Спартаку, который скрывался со всеми своими легионами в зарослях, шедших вдоль дороги от Сипонта до Барлетты. Он с тревогой спросил ее:

— Ну, как?

— Красс еще не двинулся из Арп. Хотя он и отправил разведчиков до самого Сипонта, но наши лазутчики сообщили Криксу, что римские легионы и не думают сниматься с лагеря.

— Клянусь богами, — воскликнул фракиец, — этот Красс умнее и хитрее, чем я предполагал!

Он задумался, затем, повернувшись к Эвтибиде, сказал:

— Вернись к Криксу и передай ему, чтобы он не снимался с лагеря, что бы ни случилось; если же явится Красс и нападет на него, то, как только начнется бой, пусть Крикс отправит ко мне трех контуберналов, одного за другим с промежутками в четверть часа, чтобы предупредить меня: один из трех доедет, что бы ни случилось. Странно. Мне кажется, что это нежелание Красса воспользоваться благоприятным случаем разбить меня и Крикса по отдельности — дурное предзнаменование для нас.

И фракиец несколько раз провел рукой по лбу, как бы желая отогнать печальные мысли; затем он спросил Эвтибиду:

— Сколько времени ехала ты из нашего лагеря сюда?

— Меньше двух часов.

— Ты мчалась во весь опор?

— Посмотри, в каком состоянии мой конь.

Спартак опять задумался, потом сказал:

— И назад скачи во весь опор.

Эвтибида простилась со Спартаком и, повернув лошадь, помчалась галопом в направлении Сипонта.

Приехав туда, она сказала Криксу, что Спартак приказал ему двинуться из Сипонта к подошве горы Гарган и постараться занять там крепкую позицию.

Эвтибида приехала в лагерь легионов Крикса за два часа до рассвета; галл отдал приказ сняться с лагеря и в полной тишине еще до восхода солнца пустился в путь к горе Гарган.

Четыре часа спустя они уже дошли до подошвы высокой горы, откуда открывался широкий вид на прозрачное Адриатическое море, на волнах которого медленно покачивались парусные лодки рыбаков с побережья. Когда Крикс, находившийся на последнем отроге цепи Гарганских гор, как раз у самого моря, в Удобном и защищенном месте, отдавал приказ расположиться здесь лагерем, его легионеры вдруг крикнули:

— Римляне! Римляне!

Это были легионы Красса: они пришли, чтобы напасть на тридцатитысячное войско Крикса, находившееся на расстоянии семи часов пути от войск Спартака.

Крикс не растерялся при этой неожиданной атаке; со спокойствием и твердостью мужественного полководца он расположил свои шесть легионов в боевом порядке, применительно к неровностям почвы; четыре легиона стояли разомкнутым строем перед неприятелем, и, для того чтобы противопоставить римлянам возможно более длинную линию фронта, он протянул ее направо до холма, на котором предполагал разбить лагерь и который охранялся пятым и шестым легионами, оставленными в резерве; левый фланг фронта он протянул к обрывистым и неприступным скалам, у подножия которых с легким шумом плескалось море.

Вскоре шесть римских легионов ринулись сомкнутым строем на гладиаторов. Дикие крики сражающихся, оглушительный шум ударов мечей по щитам нарушали извечный покой пустынного лесистого берега; эхо от пещеры к пещере, от скалы к скале повторяло эти необычные здесь, печальные и мрачные звуки. Крикс объезжал свои ряды, Красс — свои, оба воодушевляли войска. Бой был ужасен; ни та, ни другая сторона не отступали ни на шаг, дрались не на жизнь, а на смерть.

Так как римляне шли в атаку сплошным строем, то левое крыло легионов Крикса не подверглось нападению, поэтому свыше трех тысяч человек четвертого легиона, развернувшись в боевом порядке, стояли: в бездействии и были пассивными зрителями боя, горя нетерпением принять в нем участие. Видя это, начальник легиона самнит Онаций поспешил вперед и стал во главе этих трех тысяч солдат; скомандовав: «Поворот направо», — он двинул их против правого крыла римлян, и гладиаторы обрушились на врага с такой силой, сея смерть в его рядах, что легион, составлявший крайнее правое крыло римского войска, теснимый с фронта и фланга, вскоре пришел в полное расстройство. Но это была только кратковременная победа; начальник этого крыла, квестор Скрофа, пришпорил свою лошадь и, прискакав к тому месту, где стояла в резерве римская кавалерия, приказал командовавшему ею Гнею Кввинтию с семью тысячами всадников атаковать левый фланг гладиаторов, оставшийся открытым и незащищенным, несмотря на благие намерения Онация обойти врага слева и зайти ему в тыл. Квинтий помчался исполнить приказ, и вскоре третий и четвертый легионы гладиаторов подверглись натиску римской кавалерии с тыла, в результате чего ряды их были расстроены, охвачены паникой и подверглись страшной резне.

Тем временем Красс направил два легиона и шесть тысяч пращников с приказом обойти правый фланг Крикса; с неописуемым пылом и быстротой они взобрались на вершину находившегося позади холма, где стоял резерв гладиаторов, и, спустившись вниз полукругом, стремительно обрушились на пятый и шестой легионы; но те, вытянув свой правый фланг, насколько позволяла местность, образовали новую боевую линию так что оба фронта гладиаторов представляли две стороны треугольника, основанием которого было море, а вершиной — холм.

И тут также завязалось ожесточенное сражение.

Красс заметил искусный маневр начальников пятого и шестого легионов, Мессембрия и Ливия Грандения и убедившись в том, что ему так и не удастся окружить правый фланг гладиаторов, воспользовался промахом Онация, так ловко уже использованным Скрофой, и бросил сюда не только остаток своей Кавалерии, но и два других легиона, приказав им напасть на гладиаторов с тыла.

И вот, несмотря на чудеса храбрости, проявленные в этом сражении тридцатью тысячами гладиаторов против восьмидесяти тысяч римлян, менее чем в три часа были уничтожены шесть легионов Крикса, окруженные со всех сторон втрое превосходящими силами врага; они даже не пытались спастись и, сражаясь с мужеством отчаяния, пали с честью на этом огромном поле смерти.

Крикс сражался до конца с присущей ему отвагой и до самого конца все еще надеялся на приход Спартака; когда же он увидел, что пало большинство его товарищей, он остановил своего коня (то был уже третий в этот день, так как две лошади были убиты под ним) и бросил взгляд, полный невыразимой муки, на открывшееся перед ним ужасное побоище; по щекам его потекли горячие слезы, он взглянул в ту сторону, откуда должен был прийти Спартак, и с дрожью в голосе, в котором звучала вся его великая любовь к другу, воскликнул:

— О Спартак! Ты не поспеешь вовремя ни для того, чтобы помочь нам, ни для того, чтобы отомстить за нас!.. Каково будет у тебя на сердце, когда ты увидишь достойную жалости гибель тридцати тысяч твоих мужественных товарищей!

Он поднес левую руку к глазам, решительным жестом отер слезы и, обратившись к своим контуберналам, среди которых с самого начала сражения не было Эвтибиды, сказал своим спокойным, звучным голосом:

— Братья! Пришел наш черед умирать!

Схватив свой меч, обагренный кровью римлян, убитых им в сражении, он пришпорил коня и обрушился на манипул пеших римлян, окруживших восемь или десять гладиаторов, сплошь покрытых ранами, но все же еще сопротивлявшихся. Вращая своим мощным мечом, Крикс кричал громоподобным голосом:

— Эй вы, храбрые римляне, вы всегда смелы, когда вас трое против одного! Держитесь, иду на смерть!

Крикс и четверо его контуберналов валили на землю, топтали конями и разили мечами римлян, которые, несмотря на то, что их было восемьдесят или девяносто, с трудом защищались от этого града могучих ударов. Ряды легионеров-латинян пришли даже в некоторое расстройство и отступили, но, по мере того как к ним подходили по два, по четыре, по десять новых сотоварищей, они все теснее и теснее замыкали в кольцо этих пятерых смельчаков, лошади которых уже пали, пронзенные мечами, а всадники с неслыханной яростью дрались теперь пешими; римляне разили спереди, с боков, сзади, и вскоре сотней ударов прикончили их. Пал и Крикс, все тело которого было покрыто ранами; падая, он обернулся и пронзил своим мечом римлянина, ранившего его в спину. Но клинок остался в груди легионера: у Крикса уже не было сил извлечь его; пораженный в грудь стрелой, пущенной в него на расстоянии пяти шагов, он тихо произнес:

— Пусть улыбнется тебе, Спартак… победа и…

Уста его сомкнулись, и в эту минуту другой легионер, метнув дротик в его израненную, окровавленную грудь, крикнул:

— А пока что довольствуйся поражением. Смерть тебе!

— Клянусь ларами и пенатами, — воскликнул один из ветеранов, — сколько я сражался под началом Суллы, а никогда не видел такого живучего человека!..

— Такого сильного и бесстрашного воина я не видел даже при Марии, когда мы сражались против тевтонов и кимвров, — добавил другой ветеран.

— Да разве вы не видите, клянусь Марсом! — сказал третий легионер, указывая на трупы римлян, грудами лежавшие вокруг Крикса. — Посмотрите, сколько он уничтожил наших, да поглотит его душу Эреб!

Так закончилось сражение у горы Гарган, длившееся три часа: римлян погибло десять тысяч, а гладиаторов истреблено было тридцать тысяч.

Только восемьсот из них, по большей части раненые, были взяты в плен. Красс приказал распять их на крестах вдоль дороги, по которой римляне собирались пройти ночью. Вскоре после полудня Красс распорядился трубить сбор и велел предать сожжению трупы римлян. Он приказал не спешить с устройством лагеря, предупредив трибунов и центурионов, чтобы легионы и когорты были готовы двинуться в путь еще до полуночи.

Весь день и всю ночь Спартак в невыразимой тревоге ждал контуберналов Крикса с известиями о передвижении римлян — никто не явился; на рассвете он послал двух своих контуберналов, каждого с сотней конников — одного за другим через полчаса — в сторону Сипонта, приказав им незамедлительно привезти сведения о неприятеле и о Криксе, тем более что его солдаты, выступив из лагеря, захватили с собою продовольствия только на три дня и по истечении этого срока остались бы без пищи.

Когда первый контубернал Спартака прибыл в лагерь под Сипонтом, он, к своему великому изумлению, увидел, что гладиаторов там уже нет. Не зная, что делать, он решил дождаться прибытия второго контубернала и посоветоваться с ним, что им следует предпринять. Однако оба они оставались в сомнении и нерешительности и вдруг увидели, что по направлению к лагерю, на запыленных, тяжело дышащих конях мчатся всадники; это были контуберналы, посланные Криксом к Спартаку при первом же появлении римлян: основываясь на донесении Эвтибиды, Крикс предполагал, что Спартак давно уже находится на пути в Сипонт, и хотел, чтобы фракиец ускорил переход.

Легко понять, в каком состоянии были контуберналы, когда они поняли предательский замысел Эвтибиды и то ужасное положение, в котором очутился Крикс. В этих тяжелых обстоятельствах им оставалось одно: мчаться во весь дух и предупредить Спартака.

Так они и сделали; но когда они прибыли в то место, где гладиаторы Спартака стояли в засаде, битва у горы Гарган уже приближалась к концу.

— О, во имя богов преисподней! — зарычал Спартак и побледнел как полотно, услышав злополучную весть о гнусной измене, страшные последствия которой мгновенно стали ему ясны. — В поход, немедленно в поход, к Сипонту!

Садясь на коня, он подозвал Граника и голосом, в котором слышались рыдания, сказал:

— Тебе я поручаю вести форсированным маршем все восемь легионов: пусть у каждого вырастут крылья на ногах… Это день великого для нас несчастья… пусть у каждого сердце будет твердым, как алмаз… Летите… летите… Крикс погибает!.. Братья наши гибнут тысячами… Я иду к ним на помощь; помчусь впереди вас с кавалерией… Во имя всего для вас святого летите, летите!..

Сказав так, он стал во главе восьми тысяч конников и во весь опор помчался по дороге к Сипонту.

За полтора часа всадники примчались туда на взмыленных, измученных лошадях; и когда Спартак оказался на том месте, где Крикс недавно стоял лагерем, он увидел там семь или восемь окровавленных, еле живых гладиаторов, которые каким-то чудом спаслись из этого ада!

— Ради Юпитера Мстителя, скажите, что здесь произошло? — задыхаясь, спросил Спартак.

— Мы разбиты… мы уничтожены… от наших легионов осталось одно только название!

— О, мои несчастные братья!.. О, любимый мой Крикс!.. — воскликнул Спартак и, закрыв лицо руками, зарыдал.

Начальники конницы и контуберналы молча стояли вокруг Спартака, разделяя его благородное, святое горе; растерянность и тревога, отражавшиеся на всех лицах, усилились при виде слез их вождя, сильного духом и телом.

Долго длилось молчание, пока наконец Мамилий, стоявший рядом со Спартаком, не сказал ему голосом, полным любви и срывавшимся от волнения:

— Приди в себя, благородный Спартак… будь тверд в несчастье…

— О, мой Крикс!.. Мой бедный Крикс!.. — в отчаянии вскричал фракиец, обняв Мамилия за шею, и, положив голову ему на плечо, снова зарыдал.

Так он стоял несколько минут; затем поднял бледное, залитое слезами лицо и вытер глаза тыльной стороной руки. Мамилий говорил ему:

— Мужайся, Спартак!.. Нам надо подумать, как спасти остальные восемь легионов.

— Да, ты прав! Мы должны предотвратить грозящую нам гибель и сделать менее пагубными последствия мерзкого предательства этой гнусной фурии.

Он погрузился в размышления и долго молчал, пристально глядя на главные ворота, видневшиеся через частокол соседнего лагеря.

Наконец, придя в себя, он сказал:

— Надо бежать!.. После кровопролитного боя, в котором они уничтожили наших братьев, легионы Красса будут в состоянии двинуться от горы Гарган не раньше, как через восемь — десять часов; мы должны выиграть это время, поправить наше положение.

И, обратившись к одному из контуберналов, он добавил:

— Лети к Гранику и скажи ему, чтобы он не шел дальше, а вернулся со своими легионами назад, на пройденную уже им дорогу.

И когда контубернал пустил галопом коня, он снова обратился к Мамилию:

— Через Минервий и Венусию, делая по тридцать миль в день по горным дорогам, мы за пять-шесть дней придем в Луканию;[177] там присоединятся к нам новые рабы, и, если даже мы не будем еще в силах сразиться с Крассом, мы можем пройти в область бруттов, оттуда пробраться в Сицилию и разжечь там еще не совсем погасшее пламя восстания рабов.

После получасового отдыха, который они дали коням, уставшим от бешеной скачки, он приказал всадникам повернуть назад, захватив с собою восемь измученных, раненых гладиаторов, спасшихся после разгрома у горы Гарган; затем Спартак направился к восьми легионам, остановившимся на полпути.

Призвав к себе Граника, он уединился с ним и сообщил ему свой план, который иллириец нашел превосходным; привести в исполнение этот план фракиец поручил ему, посоветовав в течение двенадцати часов идти без остановки до Гердония, а сам с тремястами конников решил отправиться к горе Гарган и подобрать труп Крикса.

Граник пытался отговорить Спартака, указывая на опасности, которые его подстерегают; он мог презирать их как человек, но как вождь и душа великого, святого дела не имел права подвергать себя этим опасностям.

— Я не погибну и догоню вас не позже, чем через три дня, на Апеннинском хребте, я в этом уверен. Но даже если бы мне и пришлось погибнуть, у тебя, мой доблестный и храбрый Граник, хватит опыта, мудрости и авторитета, чтобы стойко и энергично продолжать войну против наших угнетателей.

Сколько Граник ни отговаривал Спартака, тот не отказался от своего намерения.

Он взял с собой отряд конников, обнял Граника и Арторикса, которому велел беспрекословно исполнять приказания доблестного иллирийца, и, не простившись со своей сестрой Мирцей, лишь поручив ее заботам своих друзей, молчаливый и печальный, он расстался со своими легионами. Послушные его приказу, они ушли с преторской дороги и отправились через поля и виноградники в направлении Гердония.

Вечером Спартак прибыл в окрестности Сипонта и выслал вперед на расстояние в несколько миль отряд конников в направлении горы Гарган, чтобы разузнать о передвижении неприятеля; получив успокоительные известия, он приказал своим конникам спешиться и, ведя коней в поводу, чему он сам подал пример, войти в лес, окаймлявший дорогу, которая вела от Сипонта через гору Гарган к морю. Чтобы пробраться с лошадьми сквозь лесную чащу, пришлось мечами рубить ветки кустов и деревьев. Медленно продвигаясь этим трудным путем, они через два с лишним часа дошли до небольшой поляны, со всех сторон окруженной дубами и елями; на поляне стояли хижины нескольких дровосеков, проводивших большую часть года в этом лесу.

Первой заботой Спартака было задержать всех этих дровосеков и приставить к ним стражу, чтобы лишить их возможности донести римлянам о его пребывании в этих местах; затем, уверив дровосеков в том, что он не собирается причинить им зло, он приказал потушить все костры, которые могли привлечь внимание врага, велел соблюдать полную тишину и прислушиваться к малейшему шороху.

Все произошло так, как предвидел Спартак. Немного позже часа первого факела Красс приказал своим легионам сняться с места и следовать по дороге, ведущей к Сипонту; и когда чуть забрезжила заря, окоченевшие от ночного холода гладиаторы, прислушивавшиеся в глубине леса к шуму на преторской дороге, услышали шум шагов пехоты, цокот лошадиных копыт и гул многих тысяч голосов: римское войско без особых предосторожностей следовало по указанной ему дороге; легионеры чувствовали себя победителями, знали, что неприятель бежал, и уверены были, что он находится далеко.

К счастью для гладиаторов, римляне, охмелев от радости победы, шли с большим шумом, иначе они легко могли бы обнаружить присутствие гладиаторов в лесу: кони, почуяв приближение коней римского войска, стали громко ржать.

Прохождение римлян, победителей в сражениях у горы Гарган, закончилось после восхода солнца, и Спартак, бледный, подавленный, мог наконец выйти из лесу со своим отрядом в триста всадников; пустив лошадей галопом, они через два часа оказались на поле битвы, которое тянулось от подножья горы Гарган до самого моря.

У Спартака сжалось сердце и потемнело в глазах при виде ужасного зрелища: все поле, насколько мог охватить глаз, было усеяно тридцатью тысячами трупов гладиаторов; гигантские костры, которые еще дымились, распространяя острый запах горелого мяса, свидетельствовали, что на этом поле недавно лежали также многие тысячи трупов римских воинов. На этом мрачном и безмолвном поле, где еще так недавно кипела и бурлила жизнь, а теперь царила неумолимая немая смерть, Спартака охватило страшное сомненье: имел ли он право оторвать стольких людей от жизни, пусть тяжкой, лишенной достоинства, но все же жизни, и бросить их в объятия смерти? Имел ли он право на это? Правильно ли он поступал?

И в то время как его товарищи предавались скорбным, тяжелым думам, сердце его тисками сжимали жестокие сомнения, овладевшие им, и ему казалось, что он задыхается под их гнетом.

Он с силой пришпорил своего коня, стараясь освободиться от этих мучительных размышлений, и двинулся по полю сражения, вплоть до того места, где груды трупов мешали ехать дальше. Тут он сошел с коня, передал его одному из всадников и приказал половине отряда следовать за ним; остальные сто пятьдесят всадников стояли у края поля битвы и сторожили коней. Спартак с отчаяньем в душе обходил это мрачное поле, где на каждом шагу он видел знакомые, но покрытые смертной бледностью, обезображенные лица друзей, и глаза его наполнялись слезами.

Он увидел бедного Фессалония, жизнерадостного, великодушного эпикурейца: обагренный кровью, излившейся из множества ран, он лежал на боку, и рука его еще сжимала меч.

Он с трудом узнал Брезовира, грудь которого пронзили восемь или десять мечей, а голова была растоптана лошадиными копытами. В другом месте он наткнулся на труп храброго самнита Ливия Грандения, начальника шестого легиона, почти погребенного под мертвыми телами убитых им врагов; затем он увидел труп Онация, а дальше лежал еще живой, но весь израненный Каст, начальник третьего легиона. Слабым голосом звал он на помощь. Гладиатора подняли, перевязали, как могли, его раны и перенесли на руках в то место, где сто пятьдесят человек сторожили коней. Товарищи окружили его самыми сердечными заботами.

Побродив еще два часа с отчаянием в душе по этому полю, устланному мертвецами, Спартак наконец нашел окровавленный, почти изрубленный на куски труп Крикса; только лицо его оставалось нетронутым; даже безжизненное, оно хранило тот же отпечаток благородной гордости и отваги, отличавший его при жизни.

При виде его у Спартака снова сжалось сердце от боли и нежности, он бросился на землю и, покрывая поцелуями лицо своего друга, говорил сквозь слезы и рыдания:

— Дорогой друг мой, ты пал жертвой самого гнусного предательства! Крикс, ты погибал, а я не мог прийти тебе на помощь, ты пал неотомщенным, благородный, любимый мой Крикс!..

Он умолк, прижимая к груди руку доблестно погибшего гладиатора. И вдруг Спартак разразился проклятиями, лицо его запылало гневом, он крикнул мощным голосом:

— Здесь, на этом месте, я клянусь всевышними богами и богами преисподней, фуриями-мстительницами, подземной Гекатой, даю клятву над твоим бездыханным телом, что за твою смерть, брат мой, проклятую предательницу постигнет возмездие, даже если она скроется в глубоких пучинах океана или в неведомых безднах Тартара!.. Клянусь и призываю всех богов в свидетели моей клятвы: чтобы твоя душа обрела покой, я принесу в жертву у твоего костра триста римлян самых знаменитых и славных!..

Он поднялся с земли, глаза его налились кровью и блестели от гнева; подняв голову, он простер руки к небу. Затем он взял на руки труп Крикса и в сопровождении солдат принес его на берег моря; там он с помощью своих соратников снял с него окровавленную одежду и изрубленные доспехи, погрузил тело в морские волны, омыл его и, сняв с себя темную тогу, закрывавшую его латы, завернул в нее труп умершего гладиатора и приказал отнести туда, где его ждали остальные конники со своими лошадьми.

Каста, который был в очень тяжелом состоянии, невозможно было везти на лошади по крутым горным дорогам, и Спартак поручил его управителю одной патрицианской виллы близ Сипонта. Управитель этот, весьма расположенный к гладиаторам, обещал позаботиться о Касте. Затем, тщательно завернув, мертвое тело Крикса положили на лошадь, которую вел в поводу рядом со своей сам фракиец, и отряд конницы пустился в путь по дороге к Арпам и Гердонию.

Прибыв в Арпы, Спартак узнал, что Красс со своим войском направился к Каннам; тогда Спартак немедленно быстрым маршем пошел в Гердоний, но когда он отошел на милю от Арп, перед ним открылось ужасное зрелище: на деревьях вдоль дороги висели трупы гладиаторов, взятых Крассом в плен в сражении у горы Гарган.

Бледный, с искаженным от гнева лицом Спартак смотрел горящими глазами на эту новую позорную бойню. Ему пришлось убедиться, что на каждом придорожном дереве висел труп гладиатора: Красс повесил всех восемьсот человек, взятых в плен.

В числе повешенных Спартак узнал своего соотечественника, мужественного фракийца Мессембрия, тело которого было обагрено кровью и покрыто ранами. Увидев его, Спартак прикрыл глаза рукой и, заскрежетав зубами, издал стон, похожий на рычанье льва; пришпорив коня, чтобы поскорее скрылось из глаз страшное зрелище, он воскликнул:

— А, Марк Красс! Ты вешаешь пленных? Браво, Марк Красс! Не желаешь обременять себя лишней обузой в походах!.. О, клянусь богами, вы, римляне, мастера ратного дела, у вас есть чему поучиться, и я всему научился… Теперь вот научусь и этому!.. Я распну твоих легионеров, взятых мною в плен, дальновидный Красс!..

Он на минуту задумался и затем громоподобным голосом сказал:

— А, стало быть, нас, гладиаторов, римляне ставят вне закона!.. Мы — дикие звери, жалкие пресмыкающиеся, убойный скот! Для нас законов не существует, потому что мы не люди! Хорошо же, клянусь всепожирающим пламенем Тартара, так и будет! Мы, гладиаторы, тоже объявим римлян вне закона и будем с ними обращаться, как с нечистыми животными… Да будет так! Слезы за слезы, кровь за кровь, резня за резню!

Всю следующую ночь Спартак, не щадя лошадей, мчался по крутым тропинкам и, миновав Гердоний, где узнал, что легионы гладиаторов прошли здесь, не задерживаясь, направился в Аскул Апулийский, куда и прибыл в полдень на следующий день, совсем загнав лошадей двенадцатичасовой непрерывной скачкой.

Гладиаторы расположились лагерем за Аскулом Апулийским; они радостно приветствовали своего верховного вождя.

А в полночь сорок тысяч гладиаторов снялись с лагеря и пошли на Минервий; тут они позволили себе отдохнуть только четыре часа и тотчас же направились к Венусии, куда прибыли в сумерки, усталые и измученные после долгого и трудного пути.

На следующий день Спартак приказал своим солдатам сняться с лагеря, который они устроили накануне вечером на хорошо защищенном холме, близ города; он повел их на вершины близлежавших гор; там, говорил фракиец, придется терпеть холод и лишения, чтобы Красс не мог достигнуть их и нанести поражение.

Тем временем римский полководец быстрыми переходами дошел до Арп, затем через Канны и Канузий дошел до Рубы, где находился его главный штаб четыре легиона, десять тысяч человек из вспомогательных отрядов и пять тысяч лошадей он оставил Андрии под начальством квестора Скрофы, который должен был, согласно плану Красса, направиться в Венусии по одной дороге, тогда как Красс должен бы идти туда другим путем; в Барий, Брундизий и другие ближайшие города он послал набирать солдат, чтобы составить из них по меньшей мере еще один легион и возместить потерю десяти тысяч солдат, погибших в сражении при горе Гарган.

В письме сенату он сообщил о своей победе, преувеличивая ее значение; он уверял сенат, что гладиаторы пали духом и отступают в Луканию, где он намеревается окружить их двумя своими армиями и разбить наголову.

Спартак дал два дня отдыха своим войскам, затем послал конников собрать сведения о неприятеле и еще через два дня, получив точные данные, ночью вышел из Венусии и, передвигаясь день и ночь, неожиданно прибыл в Рубы, где, тщательно скрываясь в лесу, разрешил своим солдатам только шестичасовой отдых. В полдень он напал на Красса, полагавшего, что Спартак находится в Венусии; фракиец яростно атаковал Красса, разбил в трехчасовом бою его легионы и заставил их в большом беспорядке отступить к Андрии; римляне потеряли убитыми шесть тысяч человек, в плен гладиаторы взяли три тысячи.

Восемь часов спустя Спартак двинулся к Гравине, направляясь в Метапонт; он приказал повесить вдоль дороги две тысячи шестьсот римских легионеров, взятых в плен в сражении при Рубах; четыреста человек самых знаменитых патрициев он оставил в живых.

Одного из них он отпустил на свободу и отправил к Крассу рассказать ему о том, как Спартак поступил с пленными в подражание жестокому примеру римского полководца; он велел ему заверить Красса, что гладиаторы и впредь будут так поступать. Кроме того, он поручил этому молодому патрицию, которого направлял к Крассу, предложить ему от имени Спартака сто из четырехсот пленных легионеров, оставшихся в лагере гладиаторов, в обмен на гречанку Эвтибиду, которая, как он был уверен, скрывалась в лагере римлян.

Через четыре дня он прибыл в Метапонт и оттуда двинулся в город Турий, взял его приступом и укрепился в нем; здесь он решил задержаться на некоторое время, чтобы набрать и обучить новые легионы рабов.

Не прошло и недели, как к нему стеклось более шестнадцати тысяч рабов, которых он принялся спешно обучать военному делу. Затем, отобрав по две тысячи человек от каждого из своих восьми легионов, он образовал из них четыре новых легиона, доведя таким образом число легионов до двенадцати; а шестнадцать тысяч новичков распределил равномерно между всеми легионами; таким образом в каждом легионе оказалось по четыре тысячи семьсот солдат; общая численность воинов, собравшихся под его знаменами, снова поднялась до пятидесяти шести тысяч пеших солдат и восьми тысяч конников.

Как только Спартак перестроил таким образом свое войско, он вывел его из Турий и, расположив кольцом около города на широкой долине, приказал воздвигнуть в середине круга очень высокий костер, на который велел возложить тело Крикса, умащенное мазями и благовониями.

Сюда Спартак приказал привести триста римских пленных; половина из них была в одежде фракийцев, а половина в одежде самнитов; он велел их выстроить перед собой. Сам же он, бледный, с сверкающими глазами и дрожащими от негодования губами, стоял в императорском одеянии на возвышенном месте рядом с костром, где покоилось тело Крикса.

Лица молодых римлян были бледны от стыда, все они стояли, склонив голову на грудь, и многие из них молча плакали от отчаяния и злобы.

— Итак, благородные юноши, — с горьким сарказмом сказал Спартак, — вы происходите из самых знатных римских родов, предки ваши прославили свое имя знаменитыми разбоями, благородным предательством, широкими грабежами, великолепными обманами, блестящими подлостями, высокими гнусностями, покоряя народы, сжигая города, совершая ограбления. На слезах, на крови, на резне народов они возвеличили бессмертный город Рим; и вот, благородные юноши, вы отрешились от азиатской изнеженности вашего сладострастного города, взяли мечи в свои холеные руки, слишком для них тяжелые, и отправились сражаться против гнусных и презренных гладиаторов, которых вы считаете по разуму не выше животных; благородные юноши, в амфитеатрах и цирках вашей прекрасной родины вы наслаждались кровавыми боями, в которых поневоле участвовали мы, гладиаторы, бедные дикие звери в человеческом обличье; вы весело смеялись, вас забавляли смехотворные кровавые схватки слепых андабатов; опуская вниз большой палец, вы требовали громкими, неистовыми криками смерти ретиария, сраженного мечом мирмиллона; вы опьянялись зрелищем предсмертных судорог, упивались мучительными стонами сотни фракийцев и сотни самнитов, сражавшихся друг с другом со звериной свирепостью на залитой кровью арене единственно для того, чтобы доставить вам удовольствие; теперь дайте и вы нам доказательство своей прославленной доблести, позабавьте хоть раз тех, кто забавляет вас уже столько лет: сражайтесь друг с другом, убивайте друг друга и умрите с достоинством у костра этого бедного и низкого гладиатора, гнусная и проклятая душа которого желает обрести мир и покой, а посему требует благородной и чистейшей крови римлян.

Спартак говорил со всевозрастающей силой и энергией, страшный в гневе своем, кипя жаждой мести, и вокруг его лица как будто блистал ореол сверхъестественного света; казалось, пламя исходило из его горящих глаз; он предстал во всем блеске своей мужественной и гордой красоты перед глазами шестидесяти тысяч гладиаторов и многих тысяч граждан города Турий, приглашенных им на похороны.

Когда он кончил свою речь, из груди всех гладиаторов вырвался неистовый, мощный и дикий крик; глаза их сияли от радости, хотя и жестокой, но справедливой, потому что этой битвой они могли отомстить за все перенесенные унижения, за презрение, на которое они были обречены, за кровавые бои гладиаторов, устраиваемые в цирках на потеху римлян.

Намерение Спартака было величественно: поднять рабов из грязи, в которую они были незаслуженно ввергнуты; поднять восстание угнетенных против угнетателей, сделать слабых сильными и отважными; отомстить за попранное их человеческое достоинство, низведя их палачей до положения диких зверей; насладиться в продолжение часа в качестве зрителей картиной взаимного истребления тех, которые до этого времени упивались зрелищем их взаимного уничтожения; на миг поменяться ролями — из рабов стать господами, увидеть гордых и надменных патрициев в роли рабов; испытать высшее блаженство, глядя, как уничтожают друг друга те, кто придумал это безумное и жестокое развлечение; смотреть со ступеней своего амфитеатра на роковую арену, где оказались те, что всегда смотрели на них в цирке; присутствовать при их побоище, упиться их слезами, видеть, как течет их кровь, услышать их предсмертные стоны, крики отчаяния и боли… О, все это было для бедных гладиаторов почти непостижимо… чуть ли не божественно… Это была месть, достойная только всемогущих богов!

Невозможно описать те дикие, безумные крики, те рукоплескания, которыми гладиаторы отозвались на слова Спартака. Это была исступленная радость людей, которые праздновали самую блестящую свою победу над римлянами из всех одержанных гладиаторами за три года.

Триста римлян, из которых более тридцати принадлежали к сословию сенаторов и более ста к сословию всадников, стояли, опустив глаза, безмолвные и неподвижные, посреди круга, образовавшегося на равнине.

— Итак, смелее, славные потомки, благородные отпрыски знаменитых родов Флавия, Фурия, Дуилия, Генуция, Фавния, Ливия, Муция, Процилия! — крикнул Спартак громоподобным голосом. — Смелее! Возьмите мечи в руки и сражайтесь!.. Я зажигаю костер!.. Сражайтесь!.. Клянусь богами, мы желаем развлекаться!

С этими словами Спартак взял зажженный факел из рук контубернала и поджег кучу дров; тотчас же его примеру последовали все начальники, трибуны и центурионы.

Пока разгорались сухие смолистые дрова, из которых был сложен костер, римляне неподвижно стояли на средине круга. Они не отказывались сражаться, но не желали добровольно подчиниться этому позорящему их приказу.

— Ах! — воскликнул Спартак. — Вам нравится только смотреть на гладиаторские игры, а самим быть на месте гладиаторов вам не по душе? Ну что ж! — И, обратившись к легионам, он крикнул: — Пусть выйдут вперед лорарии и силой заставят их сражаться!

По приказу Спартака девятьсот гладиаторов, вооруженных длинными пиками и железными раскаленными копьями, вышли из рядов легионов и, бросившись на римлян, принялись колоть их и жечь раскаленными копьями, подталкивая, против их желания, друг к другу.

Как ни отказывались римляне от этого братоубийственного и позорного сражения, их теснили все больше и больше; раскаленное железо принудило их броситься друг на друга и начать между собой жестокую, кровопролитную схватку.

Вокруг стоял неописуемый гул от криков, смеха, громовых рукоплесканий, которые неслись из рядов гладиаторов. Дикие вопли, хохот, бешеные рукоплескания свидетельствовали о несказанной радости удовлетворенной мести.

— Поддай, поддай!..

— Убей его!.. убей!..

— Режь, коли, убивай!

— Вот так бойня! Избиение!.. Резня!..

— Резня! Всем конец!.. Убивай!

Шестьдесят четыре тысячи голосов, шестьдесят четыре тысячи проклятий слились в единый страшный рев, в единый ужасный вопль, в единое невообразимое проклятие!

За полчаса костер обратился в пепел, триста родовитых римских юношей лежали изувеченные, мертвые или умирающие в луже крови у догоревшего костра Крикса.

— Ах, как справедлива наша месть! — воскликнул с удовлетворением Спартак, не пропустивший ни одного движения во время этой кровопролитной схватки. — Невыразимо сладка радость мести!

Глава двадцать первая
СПАРТАК СРЕДИ ЛУКАНЦЕВ. — СЕТИ, В КОТОРЫЕ ПОПАЛ САМ ПТИЦЕЛОВ

— Мирца, ты должна мне рассказать, ты должна открыть мне эту прискорбную тайну, которую так упорно скрываешь от меня вот уже два года; ты должна поделиться со мной своим тайным горем — оно одинаково измучило и тебя и меня. О Мирца!.. Если в душе твоей есть хоть капля милосердия… Если ты так же благородна и великодушна, как и божественно прекрасна, ты откроешь мне сегодня свою тайну, которая отдаляет от тебя мою любовь и преданность, похищает у тебя мои горячие поцелуи, ведь я люблю тебя, Мирца, всей силой души моей, пламенно и нежно!

Так говорил Арторикс двадцать дней спустя после похорон Крикса; он стоял у входа в палатку Спартака, повернувшись к преторию спиной и просунув голову в палатку, чтобы преградить путь Мирце.

Лагерь гладиаторов был перенесен из Турий в окрестности Грумента в Лукании. В лагерь пришло множество рабов, и теперь каждый легион насчитывал в своем составе по шесть тысяч человек. Таким образом пехота гладиаторов выросла до семидесяти двух тысяч воинов.

Спартак выехал из лагеря во главе двух тысяч конников, чтобы разведать дорогу до горы Вултур, откуда, по слухам, шел Красс с семьюдесятью тысячами римлян.

Арторикс в течение двух лет пытался подавить в себе любовь, но она становилась все сильнее и сильнее; чтобы узнать тайну Мирцы, он много раз тщетно убеждал ее открыться. Мирца так же, как и он, была печальна, задумчива, держалась одиноко в стороне. В это утро Арторикс, видимо, решил во что бы то ни стало добиться объяснения с девушкой: поведение Мирцы огорчало его и тревожило.

С того дня, как Мирца подружилась с Эвтибидой, она стала обучаться искусству владеть оружием; верховой езде ее обучил сам Спартак в первые же дни восстания гладиаторов, чтобы бедной девушке не нужно было идти пешком с толпой солдат, так как нередко приходилось совершать трудные многодневные переходы.

Когда войско восставших стояло лагерем под Равенной, Мирца получила от своего брата доспехи, специально для нее сделанные искусным мастером в Равенне; они были точно такие же, как у Эвтибиды; надев доспехи, девушка с этого дня больше никогда не снимала их, так как понимала, что опасности, угрожавшие ее брату, увеличились и стали гораздо серьезнее. Поэтому она решила всегда быть рядом с ним, даже в дни сражений, чтобы помогать ему, насколько это было в ее силах, а в худшем случае разделить с ним его участь.

В тот момент, когда Арторикс преградил девушке дорогу у входа в палатку Спартака, на Мирце был суживавшийся в талии и спускавшийся почти до колен панцирь; он состоял из целого ряда правильных петель или треугольников из полированной стали, которая блестела, как серебро; на ногах у девушки были железные набедренники, правая рука была защищена железным наручником, в левой она держала легкий, изящно сделанный круглый бронзовый щит; у левого бедра на красивой перевязи висел маленький легкий меч, а голову прикрывал серебряный шлем тонкой работы с нашлемником.

В этом одеянии более четко вырисовывался стройный и гибкий стан девушки, а ее бледное личико, обрамленное белокурыми кудрями, под шлемом хранило выражение кроткой печали. В этих доспехах Мирца была прекрасна, ее фигура выглядела гораздо энергичнее, чем в женском платье, украшавшем ее обаятельный облик.

— Что все это значит, Арторикс? — спросила сестра Спартака у юноши, и в голосе ее прозвучало не то удивление, не то упрек.

— Ведь я уже говорил тебе, — мягко ответил галл, любовно глядя на девушку. — Ты не можешь сказать, что я неприятен тебе, что ты ненавидишь меня или гнушаешься мною; ты не только отрицала это словами, но и поступками, взглядами, а они часто выдают движения души. Ты ведь говорила сама, что Спартак любит меня, как брата, что он был бы рад, если бы ты стала моей женой. Ты никого другого не любишь, в этом ты клялась мне не раз; почему, почему же ты так упорно отказываешься от моей горячей, сильной, непреодолимой любви?

— А ты, — взволнованно ответила девушка, устремив ясные голубые глаза на юношу, и в них, помимо ее воли, так ясно видна была любовь к нему, — а ты почему приходишь искушать меня? Зачем подвергаешь ты меня этой пытке? Зачем обрекаешь на такую муку? Разве я не говорила тебе это? Я не могу, не могу быть твоей и никогда не буду…

— Но я хочу знать причину, — ответил Арторикс. Он побледнел больше прежнего, и его голубые глаза налились слезами, которые он с трудом сдерживал. — Я хочу знать причину, вот о чем я покорно, смиренно прошу тебя; я хочу знать причину… и ни о чем больше я не прошу тебя. Ведь имеет же право человек, который мог бы стать самым счастливым на свете, но вынужден жить, как самый обездоленный среди смертных, имеет же право этот человек, клянусь мечом всемогущего Геза, имеет же он, по крайней мере, право знать, почему с вершины счастья ему суждено быть низвергнутым в бездну отчаяния?

Слова Арторикса шли от самого сердца, в них был отблеск силы, рождаемой только страстью, и Мирца чувствовала себя побежденной, покоренной, очарованной. Любовь засияла в ее глазах… Она глядела на юношу с такой глубокой, всепокоряющей любовью, что Арторикс почти ощущал жар этих токов, которые струились и обволакивали его, и ему казалось, что они проникают во все клетки его тела и души, рождая тонкие струйки огня.

Оба они были охвачены дрожью, оба они, устремив взгляд друг на друга, казалось, находились во власти одного и того же очарованья. Так они простояли несколько минут молча, неподвижно, пока наконец Арторикс первый не прервал молчание. Дрожащим, слабым, прерывающимся голосом, в то время как слезы, навернувшиеся на глаза его, медленно, медленно катились по бледным щекам, он произнес:

— Выслушай меня, Мирца! Я не труслив… не малодушен… Ты это знаешь… В бою я всегда среди первых, а при отступлении среди последних… Дух мой непоколебим, и мне не свойственны низменные, подлые чувства. В минуты опасности я не дорожу жизнью… смерти я не боюсь, мать научила меня видеть в смерти настоящую жизнь душ наших, и это правда… Все это ты знаешь… и все же, видишь, сейчас я плачу, как ребенок…

Мирца сделала движение к Арториксу, как бы желая что-то сказать ему.

— Не прерывай меня, моя обожаемая, моя божественная Мирца, выслушай меня; да, я плачу… и слезы эти дороги мне, они изливаются из моего сердца, от моей любви к тебе… верь мне, эти слезы благостны для меня… я так счастлив… здесь, с тобой… я всматриваюсь в твои печальные голубые глаза — точное зеркало твоей возвышенной души, они глядят на меня с любовью и лаской…

Мирца почувствовала, как кровь прилила к ее щекам, и они сразу стали пурпурными; она опустила глаза.

— Нет, заклинаю тебя, Мирца, — взволнованно продолжал Арторикс, сложив руки перед девушкой, словно в молитве, — если живо в тебе чувство жалости, не лишай меня божественного сияния, что исходит из глаз твоих! Смотри, смотри на меня так, как смотрела только что!.. Этот твой нежный, любящий взгляд покоряет меня, влечет к тебе, очаровывает, отрешает от всего на свете… дарит мне чистое, невыразимое наслаждение… восторг любви, которого я не в силах передать тебе словами, но душа моя полна такой беспредельной нежности, что в это мгновение я молю и призываю смерть, ибо я чувствую, что умереть сейчас было бы божественным, упоительным счастьем!..

Он замолчал и, словно в каком-то исступлении, смотрел на девушку. Она же, охваченная нервной дрожью, произнесла несколько прерывистых слов:

— Почему ты… говоришь… о смерти?.. Ты должен жить… ты молодой… храбрый… жить… и стараться быть счастливым… и…

— Как же я могу быть счастлив? — в отчаянии воскликнул гладиатор. — Как… как я стану жить без твоей любви?..

Минуту длилось молчание. Сестра Спартака, снова опустив глаза, стояла молча в явном смущении; юноша схватил ее за руку и, привлекая к себе на грудь, прерывающимся от волнения голосом произнес:

— Обожаемая, любимая, не лишай меня этой сладкой иллюзии… скажи мне, что ты любишь меня… позволь верить, что ты любишь меня… ласкай меня своим божественным взглядом… пусть отныне сияет перед моими глазами этот луч счастья… чтобы я мог думать, что мне дано мечтать о таком блаженстве…

И, произнося эти слова, Арторикс поднес руку Мирцы к пылающим губам и стал страстно ее целовать, а девушка дрожала, словно листок; она прерывисто шептала:

— О, перестань… перестань, Арторикс… оставь меня… уходи… если бы ты только знал, какую боль… причиняют мне твои слова… если бы ты знал, какая это мука…

— Но, может быть, это только мечта… может быть, твои нежные взгляды были обманчивы… Если это так… скажи мне… будь искренней… будь сильной… скажи: «Напрасной была твоя надежда, Арторикс, я люблю другого…»

— Нет… я не люблю, никогда не любила, — горячо произнесла девушка, — и никогда не полюблю никого, кроме тебя!

— О! — воскликнул в невыразимом порыве радости Арторикс. — Быть любимым тобой… любимым тобой!.. О, моя обожаемая!.. Разве дано всемогущим богам испытывать радость, равную моей?

— О, боги! — произнесла она, освобождаясь от объятий юноши, обвившего ее своими руками. — О, боги не только познают любовь, они упиваются радостью, а мы обречены любить молча, не имея возможности излить во взаимных поцелуях непреоборимый пыл нашей любви, не…

— Но кто же? Кто нам запрещает? — спросил Арторикс, глаза которого сияли радостью.

— Не пытайся узнать, кто наложил запрет, — печально ответила девушка. — Не желай узнать… Такова судьба наша. Мы не можем принадлежать друг другу… Тяжкая… жестокая… непреодолимая судьба… Оставь меня… уходи… не спрашивай больше, — и, горько рыдая, она добавила: — Ты видишь, как я страдаю? Понимаешь ли ты, как я страдаю?.. О, знаешь ли ты, как бы гордилась я твоей любовью! Знаешь ли ты, что я считала бы себя самой счастливой из людей!.. Но… это невозможно. Я не могу быть счастливой… мне это запрещено навсегда… Уходи же, не надо бередить расспросами мою рану… Ступай, оставь меня одну с моим горем.

И, бросив в угол свой щит, она закрыла лицо руками и зарыдала.

Когда испуганный Арторикс подбежал к ней и стал целовать ее руки, она снова оттолкнула его, мягко, но в то же время настойчиво говоря ему:

— Беги от меня, Арторикс, если ты честный человек и искренно любишь меня, уйди, беги возможно дальше отсюда.

Подняв глаза, она увидела через вход в палатку Цетуль, которая в эту минуту проходила по преторской площадке. Рабыня-нумидийка Цетуль двадцать дней назад прибежала в лагерь гладиаторов из Таранта, потому что ее госпожа, жена патриция из Япигии, велела ей отрезать язык за излишнюю болтливость. Мирца окликнула ее:

— Цетуль! Цетуль!

И, повернувшись к Арториксу, добавила:

— Она идет сюда… Надеюсь, Арторикс, теперь ты уйдешь!

Галл взял ее руку и, запечатлев на ней горячий поцелуй, сказал:

— Все же ты должна мне открыть свою тайну!

— Не надейся, этого никогда не будет!..

В эту минуту к палатке Спартака подошла Цетуль. Арторикс, радостно возбужденный и в то же время опечаленный, медленно шагая, удалился. Душа его была полна сладостными воспоминаниями, а в голове роились печальные мысли.

— Пойдем, Цетуль, принесем в жертву эту овечку статуе Марса Луканского, — сказала Мирца, указывая на белую овечку, привязанную к колу в одном из углов палатки, и стараясь скрыть от рабыни волновавшие ее чувства.

Несчастная рабыня, лишенная языка своей бесчеловечной госпожой, кивком головы выразила свое согласие.

— Я как раз надевала доспехи, собираясь идти в храм бога войны, и искала тебя, — пояснила молодая женщина, подымая с пола брошенный недавно щит и надевая его на руку.

Мирца направилась в угол, где стояла овечка, стараясь скрыть от нумидийки румянец, заливавший ее лицо от этой лжи.

Она отвязала веревку и конец ее подала Цетуль, вышедшей из палатки; рабыня вела за собой животное, рядом с ней шла Мирца.

Вскоре обе женщины вышли из лагеря через декуманские ворота, выходившие к реке Акри, так как преторские ворота были обращены в сторону Грумента.

Отойдя примерно на милю от лагеря, Мирца и Цетуль поднялись на небольшой холм, возвышавшийся неподалеку от реки; там был воздвигнут священный храм Марсу Луканскому. Здесь, следуя греческому, а не латинскому обряду, Мирца принесла в жертву богу войны овечку, чтобы он ниспослал милость войску гладиаторов и их верховному вождю.

В это время Спартак со своими конниками возвратился из разведки, куда он отправился утром; он встретил вражеских разведчиков, напал на них и обратил в бегство, взяв семерых в плен. От них он узнал, что Красс со всем своим войском направляется в Грумент. Спартак подготовил все для сражения с Крассом, который через два дня пополудни появился со своим войском, расположив его в боевом порядке против гладиаторов.

После сигналов как с той, так и с другой стороны начался рукопашный бой, перешедший вскоре в общую ужасающую резню. Сражение длилось четыре часа. Обе стороны бились с равной напористостью и доблестью, но к закату солнца левое крыло войска гладиаторов, находившееся под командой Арторикса, дрогнуло; солдаты-новички, находившиеся в гладиаторских легионах, были недостаточно обучены и не обладали опытом; они не могли противостоять натиску римлян, тем более что после децимации римские легионеры стали отважными и смелыми до дерзости. Беспорядок и суматоха возрастали с каждой минутой, вскоре дрогнул самый центр; несмотря на чудеса храбрости, проявленные Арториксом, — спешившись, он боролся против наступавшего врага, уже раненный в грудь и в голову, шлем его был разбит, кровь обагрила лицо, но он не выпускал из рук оружия, — его легионы все же продолжали отступать все в большем и большем беспорядке. В это время появился разгневанный Спартак. Громовым голосом, упрекая солдат, он крикнул:

— Клянусь вашими богами, поражения, которые до сей поры вы наносили римлянам, превратили их в мощных львов, а вас в жалких кроликов! Остановитесь, во имя Марса Гиперборейского, и следуйте за мной, сражаться будем вместе, мы обратим их в бегство, как это уже бывало не раз. Если только вы будете биться, как подобает храбрым, мы и теперь их осилим.

И, бросив свой щит в нападающих врагов, он выхватил меч у раненого гладиатора и устремился на римлян с двумя мечами, как обыкновенно сражались в школах гладиаторов. Он так быстро описывал ими круги, наносил удары с такой силой и быстротой, что вскоре великое множество легионеров было повергнуто на землю: одни были убиты, другие корчились от ужасных ран. Римляне принуждены были отступить; перед могучей силой этих ударов не могли устоять ни щит, ни панцирь; все разлеталось, разбитое вдребезги; оба его меча сеяли вокруг гибель и смерть.

При виде этого гладиаторы воспрянули духом и с новыми силами бесстрашно бросились в бой, а Спартак, проходя через ряды ближайшего легиона, творил такие же чудеса, приближая победу.

Но центр войска гладиаторов, на который были направлены все силы Красса, лично командовавшего своим любимым шестым легионом, состоявшим из ветеранов Мария и Суллы, не мог более противостоять страшному натиску ветеранов, заколебался и начал отступать.

Спартак был на левом крыле, когда его глазам представилось печальное зрелище бегства гладиаторов в центре. Он бросился к коннице, стоявшей в резерве как раз за центром, вскочил на своего коня, которого держал под уздцы нумидиец на том месте, где находился Мамилий, велел трубить приказ кавалерии построиться в двенадцать рядов, с тем чтобы создать вторую боевую линию; легионы, обращенные в бегство, теперь могли через промежутки между боевыми рядами конницы пройти, чтобы укрыться в лагере; фанфары протрубили им сбор.

Но все эти меры не могли спасти легионы центра и левого крыла: они отступали в большом беспорядке, неся огромные потери. Только правое крыло, которым командовал Граник, отходило, соблюдая порядок. Чтобы сдержать стремительный натиск римлян и спасти войско от полного поражения, двенадцать отрядов конницы под началом Спартака обрушились на римские когорты, ряды которых были смяты, и легионеры принуждены были спешно отступить, построиться в круги, квадраты и треугольники, чтобы не быть уничтоженными конницей гладиаторов, которая теперь рубила застигнутых врасплох одиночек.

Красс хотел ввести в бой свою кавалерию, но не рискнул это сделать, потому что наступала ночь, все предметы сливались в одну темную, неясную массу. Обе воюющие стороны протрубили сбор, и войска возвратились в свои лагери. Сражение прекратилось.

Римляне потеряли пять тысяч человек, а гладиаторы восемь тысяч убитыми; тысяча двести восставших были пленены врагом.

Вернувшись в лагерь, Спартак с помощью полководцев, трибунов и центурионов принялся приводить в порядок свои легионы и позаботился о лечении Арторикса, раны которого были признаны врачом неопасными. Вождь приказал зажечь в лагере обычные огни. До наступления полуночи, соблюдая тишину, Спартак со своим войском оставил Грумент и направился в Неруль. Гладиаторы пришли туда около полудня, пробыли там всего четыре часа и ушли в Лавиний, где оставались до глубокой ночи, а на рассвете следующего дня ушли в Пандосию; оттуда фракиец намеревался отправиться в землю бруттиев и пройти в Косенцию.

В Пандосии к нему явился гонец от Красса. Отказавшись в свое время обменять сто римских пленных, которым Спартак сохранил жизнь, на Эвтибиду, которая после измены и поражения при горе Гарган жила в лагере претора, Красс теперь через своего гонца предлагал обменять тысячу двести гладиаторов, взятых в плен при Грументе, на сто римских патрициев, которые были в плену у фракийца.

Спартак, посоветовавшись об этом с Граником и тремя другими начальниками легионов, принял предложение Красса. Он условился с гонцом, что передача пленных произойдет через три дня в Росциане.

Когда гонец Красса уехал, Спартак подумал, и не без основания, что римский полководец сделал это предложение в надежде приостановить продвижение гладиаторов и выиграть упущенное им время; поэтому он решил послать в Росциан тысячу двести гладиаторов с двумя тысячами четырьмястами лошадьми и сто римских пленных, дав Мамилию, которому был поручен обмен, точный приказ не передавать римских пленных до тех пор, пока он не получит тысячу двести гладиаторов; как только они будут переданы ему, посадить их тотчас же на коней, которых он приведет с собой, и тут же галопом скакать в Темесу, от которой Спартак с войском будет находиться на расстоянии четырех дней пути; там он расположится лагерем и пробудет несколько дней; если Мамилий увидит, что римляне пытаются обмануть его, он должен уничтожить пленных римских патрициев и бежать к Спартаку, оставив тысячу двести гладиаторов на волю судьбы.

Во время перехода из Пандосии в Темесу Спартак натолкнулся на вооруженный отряд, который разведчики фракийца приняли за римлян. Но то были пять тысяч рабов Гая Канниция, собранных и организованных им в отряд. Осознав свою неправоту перед Спартаком и раскаявшись в своем проступке, Канниций вел теперь свой отряд в лагерь восставших, поклявшись беспрекословно подчиняться и повиноваться Спартаку и строго соблюдать дисциплину.

Фракиец по-братски принял самнита и его солдат, которых тотчас же приказал наилучшим образом вооружить, подразделил и пополнил ими свои двенадцать легионов, один из которых отдал под начало Гая Канниция.

Через пять дней после этого возвратился Мамилий с тысячью двумястами пленных, к которым Спартак в присутствии всего войска обратился с краткой, но полной укоров речью, дав им понять, что не всегда найдутся в лагере сто пленных римских патрициев, которые спасли бы жизнь гладиаторов, сдавшихся живыми врагу. Не будь такой счастливой случайности, гладиаторы, все тысяча двести человек, висели бы теперь на деревьях по дороге, ведущей из Грумента в Росциан, и стали бы пищей ворон и ястребов апеннинских лесов; лучше пасть на поле брани, чем отдаться живым в руки врага и быть потом позорно повешенным.

Красс явился в Темесу с опозданием более чем на двадцать дней; в это время он слал письма муниципиям Лукании, Апулии, Калабрии и Япигии, требуя солдат; первым двум провинциям он напоминал об ущербе, причиненном им гладиаторами Спартака, доказывал всю пользу уничтожения в корне мятежа этих разбойников, а двум последним провинциям, преувеличивая свои заслуги, намекал, что без его, Красса, помощи они, по всей вероятности, понесут немалый ущерб от этого бича рода человеческого.

В результате принятых им мер со всех сторон к нему шли подкрепления, и за пятнадцать дней он собрал свыше четырех легионов. Когда же Красс выступил в поход против Спартака, армия его насчитывала около ста тысяч человек.

Фракиец между тем повел переговоры с некоторыми пиратами из Киликии, которые плавали вдоль берегов Тирренского моря; он хотел, чтобы они перебросили его войска в Сицилию, обещая им за эту услугу уплатить тридцать талантов. Эта сумма составляла всю казну, которой располагали гладиаторы, хотя им приписывали невиданные грабежи.

Но пираты, согласившись на предложение Спартака и даже получив от Граника, ведшего с ними переговоры, десять талантов в задаток, в ночь перед посадкой войска Спартака на суда тайком ушли из Темесы, обманув таким образом фракийца. Возможно также, что они побоялись мести римлян за помощь их врагу.

В то время как вожди гладиаторов смотрели из своего лагеря на паруса пиратских кораблей, которые по мере удаления от берега все уменьшались и наконец исчезли совсем, манипул разведчиков, примчавшимся и лагерь, известил о приближении Марка Красса.

Гладиаторы взялись за оружие и, выстроившись в боевую линию, ожидали приближавшегося врага; но еще до того, как вражеские легионы приготовились к бою, первая линия войск Спартака, состоявшая из шести первых легионов, с ожесточением напала на римлян, внеся в их ряды большое смятение.

Во второй линии у фракийца было четыре легиона, а на правом и левом крылах он расположил четыре тысячи кавалеристов.

Два легиона Спартак задержал в Темесе, куда, в случае неудачи, предполагал укрыться со всем войском, с тем чтобы выждать там благоприятный случаи для отмщения. Может быть, он уже обдумывал план, который в случае необходимости помог бы выйти из затруднительного положения.

Перед тем как повести войска в бой, Спартак приказал начальникам шести легионов, из которых состояла первая линия, на случай отступления трубить в букцины и словесно приказать через трибунов, центурионов и деканов своим солдатам отходить за вторую линию через ее ряды.

Сражение длилось уже несколько часов с переменным успехом; оба войска бились одинаково храбро и ожесточенно, но в час пополудни Красс бросил в бой свежие силы и растянул свою боевую линию; тогда Граник, командовавший гладиаторами в этом сражении, чтобы избежать окружения, решил отступить; благодаря усердию воинов отход, осуществлявшийся через ряды второй линии, был совершен быстро и довольно организованно. Поэтому, когда римские легионеры занесли мечи, решив покончить с бегущим войском, они натолкнулись на новую линию гладиаторов, которые мощным стремительным ударом обратили римлян в бегство, нанося им значительный урон.

Марк Красс был поэтому вынужден трубить сбор, чтобы ввести в бой еще восемь легионов и начать новое, еще более опасное сражение. Два других легиона он разместил на правом и левом крылах своих боевых порядков в надежде охватить гладиаторов с флангов, но конники Спартака растянули свой фронт вправо и влево, и план римского полководца постигла неудача.

Тем временем Граник привел в боевую готовность шесть первых легионов; он выстроил их на склоне холмов, шедших вокруг стен Темесы, и когда Красс решил ввести в бой кавалерию, Спартак отступил за боевые порядки первой линии, которой командовал Граник и которая снова была готова к сражению с римскими войсками.

Таким образом, сочетая атаки с отходными маневрами, гладиаторы к вечеру подошли к стенам Темесы, и численное превосходство войск Красса не принесло ему желанного результата. Он приказал прекратить сражение и, стоя у подножия холмов, окружавших Темесу, сказал своему квестору Скрофе:

— Презренный гладиатор, низкий, если угодно… но, надо признаться, что этот проклятый Спартак обладает многими качествами выдающегося полководца.

— Скажи прямо, — с горечью заметил Скрофа, понизив голос, — что Спартак бесстрашный, прозорливый, блестящий полководец.

Так закончилась эта битва, которая длилась более семи часов; гладиаторы потеряли шесть тысяч убитыми, а римляне семь.

Это, однако, не помешало Крассу, когда Спартак удалился в Темесу и укрылся там, объявить себя победителем и написать сенату, что он надеется закончить войну через двадцать или тридцать дней; гладиатор заперт и уж, конечно, не вырвется из его рук.

Спартак успел за это время окружить стены города широкими рвами, был все время начеку, заботился об обороне и молча обдумывал план маневра, который помог бы ему выйти из затруднительного положения.

Фракиец категорически запретил жителям отлучаться из города под каким бы то ни было предлогом; ночью и днем городские ворота и стены охранялись гладиаторами.

Наложенный Спартаком запрет испугал жителей Темесы; они решили, что эта мера повлечет за собой все опасности и беды длительной осады и блокады, которые Красс не замедлит применить; они уже предвидели все ужасы голода.

Спартак воспользовался этим страхом, и, когда представители городских властей пришли просить его вывести войска из города, предлагая за это оружие, съестные припасы и большое количество денег, фракиец ответил, что есть единственный способ избавиться от ужасов осады и голода: они должны собрать все имеющиеся в городе рыболовные лодки, челноки, небольшие суда и доставить их возможно скорее на берег, где стояли его кавалерия и три легиона; прислать к нему всех, сколько есть в городе, искусных мастеров для постройки лодок и судов; передать ему весь строительный материал, которым располагает город, чтобы он мог построить флотилию для перевозки войск на сицилийский берег. Только это может спасти население от длительной осады и ужасов войны.

Городские власти, патриции Темесы и все население города согласились на это, и вскоре на берегу моря много сотен мастеров, при содействии тысяч гладиаторов, принялись за постройку флота — небольших, но многочисленных судов.

А в это время Красс, чтобы запереть врага, занял самые важные позиции, послал гонцов в Турий, Метапонт, Гераклею, Тарант и Брундизий с требованием немедленно в большом количестве прислать ему осадные оружия, катапульты и баллисты, так как он понимал, что без них война могла затянуться надолго.

В то время как один полководец готовил свое войско к жестокой осаде Темесы, а другой собирался переплыть в Сицилию и там поднять войну, еще более грозную, чем была нынешняя, разгневанная и охваченная нетерпением Эвтибида, тая в душе месть, одиноко бродила по римскому лагерю; с присущей ее натуре отвагой и дерзостью она задумала посетить окрестности города и подойти возможно ближе к аванпостам врага, чтобы выбрать пологий и наименее трудный доступ к стенам и попытаться неожиданно проникнуть в город. По ее приказанию, две рабыни, привезенные ею из Таранта, приготовили мазь коричневого цвета, которой она в течение нескольких дней красила руки, лицо, шею; Эвтибида теперь стала неузнаваемой и в точности походила на эфиопку. Переодевшись в одежду рабыни, она подобрала свои рыжие косы, обвязав их широкой повязкой, наполовину закрывавшей уши. В один прекрасный день, до рассвета, гречанка вышла из лагеря с глиняной амфорой в руках; она походила на рабыню, идущую за водой. Эвтибида направилась к холму, на вершине которого возвышалась стена Темесы; окрестные землепашцы сказали ей, что источник находится на середине холма.

Мнимая эфиопка, осторожно пробираясь в предрассветном сумраке, вскоре очутилась близ указанного ей источника; вдруг она услышала приглушенный шепот и лязг мечей о щиты; она догадалась, что, по всей вероятности, этот источник охраняет когорта гладиаторов.

Тогда она тихо свернула налево и пошла вдоль холма, чтобы обследовать местность.

Пройдя примерно с полмили, Эвтибида очутилась в том месте, где холм, вокруг которого она бродила, образовывал небольшое расширение и соединялся с другим, более высоким холмом. Оттуда, налево от гречанки, виднелось море. Молодая женщина остановилась и при слабом свете зари стала осматриваться; ей показалось, что перед ней среди темной массы деревьев возвышается какое-то здание. Она стала всматриваться пристальнее и убедилась, что это был храм.

Минуту она постояла в раздумье, затем, сделав энергичный жест, говоривший о принятом решении, она быстро направилась к храму, отстоявшему очень далеко от стен города; в этом месте стены шли по изгибу подъема холма, который, как ей показалось, был занят гладиаторами.

Через несколько минут Эвтибида дошла до здания; оно было небольшое, но очень красивое и изящное, построенное из мрамора в дорическом стиле. Гречанка быстро сообразила, что это священный храм Геркулеса Оливария. Гладиаторы его не охраняли; их аванпосты доходили только до небольшого дворца, находившегося на расстоянии двух полетов стрелы от названного храма; она решила войти туда. Храм был пуст, и, обойдя все кругом, Эвтибида собиралась уже уходить, как вдруг заметила старика; судя по одеянию, то был жрец. Погруженный в свои мысли, он стоял, опершись на колонну храма, близ жертвенника, перед которым возвышалась чудесная мраморная статуя Геркулеса с оливковой палицей; отсюда и было его имя — Геркулес Оливарий.

Гречанка вернулась назад и, подойдя к жрецу, рассказала ему на ломаной латыни, что она хотела наполнить свою амфору водой из источника при храме, что она — рабыня одного из местных землепашцев; ее господин, узнав о приближении войск, бежал и укрылся в развалинах храма Януса, в глубине долины, а там совсем нет питьевой воды.

Жрец, принадлежавший к роду потитиев, провожая рабыню к источнику, где она должна была набрать воды в амфору, разговорился с Эвтибидой о печальных временах и дурных последствиях войны, тем более пагубных, что, по словам жреца, заброшена религия, единственный источник людского благополучия. Эвтибида соглашалась с ним и хитрыми вопросами и восклицаниями, с виду простыми и незатейливыми, поощряла говорливого потития, утверждавшего, что древние италийцы искони отличались благоговейным отношением к великим богам и почитали их, а поэтому Сатурн, Юпитер, Марс, Юнона, Церера, Геркулес, Янус и другие боги щедро дарили им свои милости и пеклись о них; теперь же скептицизм и эпикуреизм все больше и больше проникают в души, культ великих богов заброшен, а жрецов предают осмеянию; боги, оскорбленные такой нечестивостью, ниспосылают справедливые кары. Для добрейшего потития таким образом все войны, резня, мятежи, которые в течение тридцати — сорока лет омрачали Италию, были не чем иным, как явным проявлением гнева небесного.

Старец жаловался еще и на то, что вынужден был вместе с другими двумя жрецами после занятия Темесы гладиаторами Спартака укрыться в этом храме; он оплакивал печальные последствия осады; из-за нее Спартак запретил жителям Темесы выходить из города, и теперь уже больше никто, даже и те, кто горит желанием, не может посетить храм, не может приносить богу жертвы и дары. Это более всего огорчало добрейшего старца, ибо каждое жертвоприношение Геркулесу всегда заканчивалось пиром, а жертвы и дары доставались жрецам.

Как видно, священнослужители тех времен, так же как и в наше время и во все эпохи, всех религий и народов, являлись служителями лицемерия и суеверия; о религиозном усердии людей, забитых, грубых и обманутых, они судили по количеству и качеству принесенных в храм даров — ведь эти дары тому или иному божеству питали ненасытное чрево жрецов культа.

— Вот уже двадцать дней, как никто не посещает храм Геркулеса Оливария, которого так почитали в этих обширных краях Лукании и Бруттии… — произнес, вздыхая, потитий.

— Скажу своему господину, что если он желает, чтобы его дом и владения остались не разграбленными, пусть приходит сюда сам или присылает дары великому Геркулесу Оливарию, — сказала с видом покорного и в то же время глубочайшего убеждения Эвтибида, коверкая латинскую речь.

— Да защитит тебя Геркулес, добрая девушка, — ответил потитий.

И, помолчав немного, он добавил:

— Да, это так… благочестия надо искать у женщин, чаще всего оно обитает в женском сердце. Я тебе только что сказал, что вот уже двадцать дней, как из наших краев никто не приходил и не приносил жертв нашему богу… Это не совсем так; два раза здесь была и приносила жертвы девушка, кажется гречанка, из лагеря гладиаторов… такая набожная, преданная богу и очень красивая!

Глаза Эвтибиды сверкнули от радости; дрожь пробежала по всему ее телу, и кровь сразу бросилась в лицо; к счастью, темная краска, покрывавшая ее лицо, помешала жрецу заметить румянец, совершенно изменивший ее облик, и узнать, что это была другая женщина, а не та, за кого она себя выдавала.

— Ах, — произнесла она, стараясь овладеть собой и подавить свое волнение, — ты говоришь, что какая-то молодая женщина приходила сюда из вражеского лагеря?

— Да, да, она была в военной одежде, на перевязи висел меч, и оба раза ее сопровождала черная женщина, вот как ты… бедняжка — немая, по приказу ее госпожи у нее отрезали язык.

Эвтибида сделала жест, выражавший ужас, затем сказала с напускной простотой и добродушием:

— Из вражеского лагеря… мой господин говорит, что они наши враги… даже враги и те поклоняются великим богам… Завтра же я приду сюда… до рассвета… я так боюсь гладиаторов… и если я не смогу уговорить моего господина присылать дары славному Геркулесу Оливарию, тогда я сама принесу ему свой скромный дар.

Потитий похвалил ее и, поощряя ее благочестие, обещал ей покровительство Геркулеса, а на прощание указал ей тропинку, которая шла от храма к лощинке между двумя холмами: по ней было легче спускаться и подыматься незамеченной.

Трудно описать, с какой радостью возвращалась в лагерь коварная гречанка. Сердце ее готово было вырваться из груди; она нашла такого союзника, о каком не могла даже мечтать: продажность и жадность жреца бросались в глаза, подкупить его не составляло труда, и, может быть, при его посредстве удастся найти какой-нибудь скрытый, потайной доступ к стенам; во всяком случае — вот отчего трепетало ее сердце — если никаким другим способом ей не удастся пронзить грудь Спартака, то все равно, убив его сестру, она нанесет ему смертельный удар. Жрец и храм помогут ей в этом.

Вернувшись в лагерь, она вошла в свою палатку и не выходила оттуда весь день. Ночью она приблизилась к палатке претора; ее тотчас же пропустили к Крассу; она сообщила ему о своем открытии и о том, что в будущем она надеется достичь большего. Гречанка сказала, что ей нужны деньги, и вождь римлян предоставил в ее распоряжение казну квестора. Но Эвтибида ответила, что ей нужны всего лишь пять талантов. Скрофа выдал ей эту сумму.

В час пополуночи Эвтибида снова вышла из лагеря. Она вела ягненка, двух молочных поросят и несла четырех белоснежных голубей; она поднялась по тропинке, указанной ей потитием, до храма Геркулеса и пришла туда за два часа до рассвета. Больше часа ждала она, пока потитий открыл ей двери храма. Вместе с двумя служителями он принял дары бедной рабыни, и все трое весьма одобрили их.

Разговаривая с потитием, которого она видела накануне, — имя его было Ай Стендий, — Эвтибида сказала ему, что завтра собирается посетить храм ее господин с богатыми жертвоприношениями богу, если только не побоится выйти из-под развалин храма, где он спрятался. Если же он не пойдет сам, то она уговорит его это лестное поручение доверить ей.

На следующий день она действительно привела с собой рабочего вола, нагруженного вином и зерном; все это от имени своего господина она приносила в жертву богу.

Эвтибида в течение пяти или шести дней посещала храм Геркулеса; она искусно разузнавала характер Айя Стендия и подготовляла его к тем щекотливым предложениям, которые намеревалась ему сделать. Гречанка открыла жрецу, что она не та, какой она ему вначале представлялась. Эвтибида предлагала ему быть с римлянами и за римлян; Красс готов широко вознаградить его и других жрецов, если они укажут место в стене, через которое можно было бы неожиданно ворваться в город.

Жрец был уже подготовлен к такого рода беседе, все же он счел нужным притворно удивиться и сказал:

— Значит, ты… И все же ты была так похожа… Значит, ты не рабыня-эфиопка?.. Гречанка ты… предана римлянам?.. Как же ловко ты притворялась?..

— Мое притворство было военной уловкой.

— Я не виню тебя. Великие боги справедливо покровительствуют римлянам… Они славятся своим благочестием. Жрецы Геркулеса на стороне римлян, которые всегда чтили нашего бога и воздвигли в его честь шесть великолепных храмов в своих городах.

— Будешь ли ты способствовать планам Красса? — спросила гречанка, глаза которой сияли от радости.

— Буду стараться… Насколько смогу… что смогу… — ответил потитий.

Вскоре они пришли к соглашению. Жрец обещал, невзирая на опасность, подойти под каким-либо благовидным предлогом к городу, заручившись поддержкой Мирцы, когда она опять придет в храм; они отправятся туда вместе. Он добавил, что ему известна только одна тропинка, ведущая через крутые, обрывистые склоны, к месту, где стены почти развалились, и если гладиаторы укрепили их не особенно прочно, то в этом месте легко можно было бы пробраться в город. В заключение он предложил Эвтибиде каждую ночь приходить к нему за сведениями, связанными с их военной хитростью — так благочестивый жрец называл замышленный с Эвтибидой заговор. С часу на час могла прийти в храм сестра Спартака, и, стало быть, уже при следующем свидании с гречанкой он, возможно, сообщит ей результаты своей разведки.

Придя таким образом к соглашению, Эвтибида пообещала жрецу десять талантов в счет большой награды, которой, по завершении дела, щедро отблагодарит его Красс. На следующую ночь, с немалым трудом смыв с лица темную краску и восстановив свой естественный облик, Эвтибида надела военные доспехи, явилась в храм Геркулеса и передала десять талантов жрецу, который, однако, еще ничего не мог сообщить ей.

Эвтибида пришла на следующую ночь, но Айя Стендия не было в храме; от двух других потитиев она узнала, что Мирца приходила днем и принесла жертву Геркулесу; после этого Ай Стендий пошел вместе с ней в город.

Сердце Эвтибиды сильно билось, ее одолевали сомнения, она то надеялась на успех, то боялась неудачи; в ожидании возвращения потития она провела весь день в храме. Потитий возвратился под вечер и рассказал, что то место, где стена развалилась, заново укреплено Спартаком; предусмотрительный полководец уже давно обследовал все стены и укрепил слабые места.

Эвтибида была сильно огорчена сообщением жреца, ругала и проклинала предусмотрительность и прозорливость Спартака.

Долго сидела она, погруженная в свои мысли, и наконец спросила у жреца:

— А Мирца… сестра гладиатора, когда собирается снова прийти в этот храм?

— Не знаю, — нерешительно ответил жрец, — может быть… она придет… послезавтра… На этот день приходятся Антимахии, празднество в честь Геркулеса, в память его бегства в женском платье с острова Коо; в этот день полагается приносить в дар нашему богу женскую одежду. Мирца сказала, что она намерена прийти послезавтра и принести жертву, чтобы испросить у бога покровительства оружию восставших рабов и в особенности брату своему…

— Ох, Юпитер, ты справедлив!.. И ты, Геркулес, справедлив!.. Все вы, о великие боги Олимпа, справедливы! — воскликнула гречанка, подымая глаза к небу, в которых было выражение звериной радости; она с улыбкой эринии и с несказанной тревогой, отражавшейся на лице ее, выслушала слово за словом все, что говорил потитий, и произнесла: — Я отомщу еще ужаснее, чем я мстила ему до сих пор: наконец-то это будет настоящая, кровавая месть!

— О какой мести говоришь ты? — с удивлением спросил жрец. — Ты ведь знаешь, что боги неохотно допускают и поощряют месть!

— Но если она возникла от незаслуженно полученной обиды, когда желание мести вызвано оскорблением без причин… о, тогда не только боги ада, но и боги небес одобряют и покровительствуют мести, — сказала Эвтибида, снимая с плеча толстую золотую цепь, на которой висел ее маленький меч с рукояткой, украшенной драгоценными камнями и сапфирами, и отдавая его Айю Стендию. — Разве это не так, о Стендий? — добавила она, в то время как жрец алчными глазами рассматривал полученный дар и прикидывал в уме его стоимость. — Разве не верно, что справедливая месть мила даже богам, обитающим в небесах?

— Конечно… несомненно… когда она справедлива и обида неоправданна, — ответил жрец, — тогда и боги Олимпа… Да и, кроме того, разве месть не зовется радостью богов?

— Не правда ли? — добавила Эвтибида, снимая с головы свой серебряный шлем, украшенный золотой змейкой, у которой вместо глаз были вставлены ценнейшие рубины; подавая шлем потитию, она повторила: — Не правда ли?

И когда глаза жадного жреца заблестели, разглядывая драгоценные дары, она продолжала:

— Досточтимому Геркулесу я приношу в дар эти скромные вещи; завтра я принесу еще десять талантов… почитаемому мною Геркулесу, — она подчеркнула три последних слова, — для того чтобы ты, его жрец, помог мне в моей мести.

— Во имя Кастора и Поллукса! — воскликнул жрец. — Но если она справедлива… я должен тебе помочь… Клянусь жезлом Прозерпины! Разве может жрец великих богов не покровительствовать тому, чему покровительствуют сами боги!

— Завтра в ночь ты должен будешь спрятать здесь двух храбрых и верных воинов.

— Здесь? В храме? Осквернить священное жилище божественного Геркулеса? Подвергнуться риску быть принятым гладиаторами за сообщника римлян? В случае если они найдут здесь твоих двух воинов, без сомнения они повесят меня, — произнес, отступив на два шага, жрец.

— А как же ты поможешь мне в моей мести? Ведь ты мне обещал минуту назад? — спросила Эвтибида потития.

— Да… но я не могу разрешить, чтобы они… чтобы Мирцу убили… когда она придет в храм моего бога… Для жреца это недопустимо! Если бы… ну, хотя бы речь шла о том, чтобы она попала в плен… и передать ее тебе…

Зеленые с фосфорическим блеском глаза Эвтибиды метали молнии, и странная улыбка искривила ее губы.

— Да, да! — вскричала она. — Пленница!.. В мои руки… потому что я… я хочу ее убить сама, если Спартак не попадет в мои руки, чтобы спасти ее;

— Что ты с ней сделаешь… я не должен… не желаю знать… я хочу только одного — быть непричастным к этому кровавому делу, не принимать участия в убийстве, — лицемерно произнес потитий.

— Правильно, — ответила Эвтибида, — правильно. Итак, завтра в ночь здесь, в храме, — добавила она, снимая со среднего пальца левой руки золотое кольцо, в котором блестел крупный топаз, и протягивая его жрецу.

— Не здесь, не в храме, — ответил потитий, поспешно принимая кольцо. — Я укажу твоим верным воинам место, где они будут находиться… неподалеку отсюда… в роще падубов… что прилегает к дороге… Роща эта как будто нарочно создана для такого случая…

— А она не может убежать оттуда?

— Но я ведь говорю тебе, что роща как будто бы нарочно насажена, чтобы дрозды попадались в ловушку.

— Ладно, пусть будет по-твоему… и пусть твоя щепетильность честного жреца получит удовлетворение, — сказала девушка с тонкой иронией.

Через минуту она добавила:

— Кстати, не грозит ли опасность…

— Какая? — спросил Ай Стендий.

— А вдруг в течение дня щепетильность твоя проснется, встревожит твою душу, взволнует совесть и, подстрекаемая страхом перед гладиаторами и ужасной возможностью быть повешенным, толкнет тебя, ну, например, уйти отсюда, захватив оружие и скарб, в Темесу?

В то время, когда гречанка произносила эти слова, она пристально смотрела в глаза жреца, как бы испытывая, каковы его намерения и помыслы.

— Что ты говоришь? — сказал Ай Стендий, бесстрашно защищаясь от ее предположений; в его голосе звучал оттенок напускной обиды человека, оскорбленного в своем достоинстве. — А что еще тебе пришло на ум?

— Блестящая мысль, достойный, благочестивый жрец.

— А именно?

— Ничего не сообщая твоим двум коллегам, ты вместе со мной спрячешь в верном месте те скромные дары, которые я принесла в жертву богу; затем ты пойдешь со мной за вал, и там мы попируем вместе с тобой… У нас будет роскошная трапеза… потому что я хочу в твоем лице почтить не только уважаемого жреца Геркулеса Оливария, но также честного и хорошего гражданина!

— Во имя богов! — воскликнул жрец с притворной обидой. — Ты, значит, не доверяешь мне?

— Не тебе я не доверяю… а меня тревожит твоя непорочная совесть.

— Но… я не знаю, должен ли я…

— …идти со мной? Но ведь ты должен помочь мне донести сюда пятнадцать талантов, о которых мы с тобой договорились… Или ты только что сказал — десять?

— Пятнадцать, я сказал: пятнадцать, — поспешно поправил потитий.

— Во всяком случае, если даже ты и сказал десять, то ошибся… потому что богу я за мою месть приношу пятнадцать талантов. Пойдем же со мной, прямодушный Ай Стендий, ты будешь доволен сегодняшним днем.

Жрец принужден был спрятать в укромном месте шлем, меч и кольцо Эвтибиды и пойти вместе с ней за римский вал.

Марк Красс теперь полностью доверял гречанке; он разрешал ей свободно входить и выходить из лагеря одной или же в сопровождении кого-либо по ее выбору.

Эвтибида устроила для потития роскошный пир; в восьми или девяти чашах отличного цекубского он утопил свою печаль, вызванную недоверием гречанки.

Она же тем временем позвала к себе своего верного Зенократа и, быстро сказав ему что-то шепотом, отпустила его.

Глубокой ночью, в предрассветный час, Эвтибида надела стальной шлем, перебросила через правое плечо перевязь, на которой висел небольшой острый меч, и вышла из лагеря вместе с жрецом, который не слишком твердо стоял на ногах из-за увлечения цекубским.

На расстоянии нескольких шагов за Эвтибидой и Айем Стендием следовали два каппадокийца огромного роста, вооруженные с ног до головы. Это были рабы Марка Лициния Красса.

Пока они идут к храму Геркулеса Оливария, заглянем на минуту в Темесу. Там у Спартака уже три дня стояла наготове флотилия, и он лишь ожидал темной ночи, чтобы перевезти пятнадцать тысяч гладиаторов, которых он мог разместить на тысячах судов, собранных всеми способами.

Едва только зашло бледное солнце, которое в течение целого дня скрывалось за серыми и черными тучами, сгустившимися на небе, Спартак, предвидя, что наступает желанная темная ночь, приказал трем легионам сняться с лагеря, расположенного на берегу, и грузиться на суда, стоявшие в порту. Гранику он приказал тоже погрузиться с ними вместе и с наступлением темноты велел распустить паруса на судах, где они имелись, а остальным спустить в воду весла и отправляться в путь.

Флотилия гладиаторов, соблюдая тишину, отплыла из Темесы в открытое море.

Но тот самый сирокко, который сгустил тучи, продолжал упорно дуть с берегов Африки и, несмотря на могучие усилия мореплавателей, относил их к берегу Бруттии и не давал возможности повернуть к берегам Сицилии.

Без устали работая веслами, гладиаторам удалось отплыть на много миль, но на рассвете море стало особенно бурным, свирепствовал ветер, и большая опасность стала угрожать хрупкой флотилии гладиаторов; по совету моряков и рыбаков из Темесы, ведших многие из судов, а также знакомых с морем гладиаторов, Граник подошел к берегу. Пятнадцать тысяч восставших сошли на пустынный берег близ Никотеры. Отсюда было решено отправиться в близлежащие горы, а Граник тем временем пошлет к Спартаку легкое судно с восемью или десятью солдатами во главе с центурионом, чтобы уведомить о случившемся.

Тем временем два каппадокийца вместе с Эвтибидой и жрецом прибыли в храм Геркулеса Оливария. До полуночи они оставались в роще падубов, находившейся близ улицы, по которой из города вела дорога к храму. На расстоянии полутора выстрелов из лука, повыше рощи, стоял небольшой дом, где был расположен аванпост гладиаторов; несмотря на принятые ими меры предосторожности, оба каппадокийца время от времени слышали доносимый стремительным ветром приглушенный звук голосов и шаги.

— Послушай, Эрцидан, — сказал шепотом на своем родном языке один из рабов другому, — надо постараться взять эту молодую амазонку живьем.

— Мы так и сделаем, Аскубар, — ответил Эрцидан, — ежели удастся.

— Я и говорю… если сможем.

— Потому что, сказать по правде, если она окажет сопротивление мечом или кинжалом, я справлюсь с ней двумя ударами; тем более что если мы отсюда слышим шепот гладиаторов, то они услышат крик, который подымет эта плакса.

— Конечно, услышат и явятся сюда в одну секунду, тогда мы погибли; до аванпоста гладиаторов расстояние всего лишь два выстрела из лука, а до нашего лагеря в тысячу раз дальше.

— Клянусь Юпитером, ты прав! Это дело начинает меня тревожить.

— А я об этом думаю уж больше часа.

Оба каппадокийца умолкли, погрузившись в раздумье.

Вдруг среди шелеста, вызванного ветром, ясно послышался шум шагов; неподалеку от рабов кто-то шел среди кустарника по роще, в которой они спрятались.

— Кто идет? — приглушенным голосом спросил Аскубар, обнажая меч.

— Кто идет? — повторил Эрцидан.

— Молчите, — произнес женский голос, — это я, Эвтибида… я брожу по окрестностям… Не обращайте внимания на то, что делается за вашей спиной, наблюдайте за дорогой.

Все это она произнесла вполголоса, приблизившись к каппадокийцам; затем гречанка углубилась в заросли кустарника, вошла в рощу падубов, и вскоре оба раба уже не слышали ничего, кроме шума ветра.

Аскубар и Эрцидан молчали долгое время, наконец первый сказал очень тихо второму:

— Эрцидан!

— Что?

— Знаешь, о чем я думаю?

— Что дело это труднее, чем оно сразу показалось?

— Я тоже так считаю, но в эту минуту я думал, каким бы способом нам выбраться с честью из беды.

— Ты правильно рассудил! Ты уже придумал, как это сделать?

— Как будто придумал…

— Ну, говори.

— Когда маленькая амазонка подойдет поближе, на расстояние двенадцати — пятнадцати шагов, мы пустим в нее две стрелы: одну в сердце, другую в шею… Уверяю тебя, кричать она не будет. Что ты об этом скажешь?

— Молодец Аскубар… Недурно…

— А той, другой, скажем, что она пыталась сопротивляться.

— Хорошо придумал.

— Так и сделаем.

— Сделаем.

— Вполне ли ты уверен, Эрцидан, что на расстоянии двенадцати шагов попадешь ей прямо в сердце?

— Вполне. А ты уверен, что всадишь ей стрелу в шею?

— Увидишь.

Оба каппадокийца, насторожив слух и приготовив оружие, стояли безмолвные и неподвижные.

Между тем встревоженная Эвтибида бродила по окрестностям, словно стремясь ускорить приближение рассвета в надежде, что Мирца в это время выйдет из города и направится к храму. Время казалось ей вечностью; пять или шесть раз она выходила из рощи падубов, доходила почти до аванпоста гладиаторов и снова возвращалась обратно; она заметила, что сирокко, дувший всю ночь, с некоторого времени стал утихать и наконец совсем прекратился; всматриваясь в даль, где виднелись вершины далеких Апеннин, она увидела, что сгустившиеся там тучи начали слабо окрашиваться бледно-оранжевым цветом. Она испустила вздох облегчения: то были первые предвестники зари.

Она снова взглянула на дорогу, ведущую к домику, и, соблюдая осторожность, пошла в сторону аванпоста. Но не сделала она и двухсот шагов, как приглушенный, но грозный голос заставил ее остановиться, окликнув:

— Кто идет?

Это был патруль гладиаторов, который, как это принято в войсках, выходил на заре, чтобы осмотреть окрестности. Эвтибида, ничего не отвечая, повернулась спиной к патрулю и попыталась бесшумно и быстро ускользнуть в рощу. Патруль, не получив ответа, двинулся туда, где скрылась Эвтибида. Вскоре беглянка и преследующие приблизились к роще, на границе которой с натянутыми луками стояли притаившиеся каппадокийцы.

— Ты слышишь шум шагов? — спросил Аскубар Эрцидана.

— Слышу.

— Будь наготове.

— Сейчас же пущу стрелу.

Начавшийся рассвет уже рассеивал густой мрак ночи, но рабы, не вполне ясно распознав, кто это был, заметили только маленького воина, быстро приближавшегося к ним.

— Это она, — сказал едва слышно Аскубар товарищу.

— Да… на ней панцирь… шлем… фигура маленькая, это непременно женщина.

— Это она… она.

И оба каппадокийца, прицелившись, одновременно спустили тетиву лука; обе стрелы, свистя, вылетели и впились — одна в белую шею, а другая, пробив серебряный панцирь, в грудь Эвтибиды.

Долгий, пронзительный, душераздирающий крик раздался вслед за этим. Аскубар и Эрцидан тут же услыхали шум многочисленных быстро приближающихся шагов и громоподобный голос: «К оружию!..»

Оба каппадокийца бросились бежать по направлению к римскому лагерю, а декану и четырем гладиаторам преградило путь тело Эвтибиды, которая рухнула на дорогу и теперь лежала, распростершись в луже крови, сочащейся из ее ран, особенно из раны на шее, потому что стрела Аскубара попала в сонную артерию и разорвала ее.

Гречанка громко стонала и хрипела, но не могла произнести ни слова.

Гладиаторы наклонились над телом упавшей, и, поднимая ее с земли, все пятеро одновременно спрашивали ее, кто она и каким образом ее ранили.

Между тем солнце уже взошло, и гладиаторы, положив Эвтибиду на краю дороги, прислонили ее спиной к стволу росшего там дуба. Они сняли с нее шлем и, увидав, что по плечам умирающей рассыпались густые рыжие волосы, воскликнули в один голос:

— Женщина!

Они наклонились над ней и, поглядев в лицо, покрывшееся смертельной бледностью, сразу узнали ее и воскликнули в один голос:

— Эвтибида!..

В эту минуту подоспел манипул гладиаторов. Все столпились вокруг тела раненой.

— Раз она ранена, значит, кто-то ранил ее, — сказал центурион, командовавший манипулом. — Пусть пятьдесят человек отправляются на поиски убийц, они не могли далеко уйти.

Пятьдесят гладиаторов побежали в сторону храма Геркулеса Оливария.

Остальные окружили умирающую. Панцирь ее был весь в крови; кровь лилась ручьем. Гладиаторы с мрачными лицами молча следили за агонией этой женщины, принесшей им столько несчастья и горя. Лицо куртизанки посинело, она все время металась, прислоняя голову то к одному, то к другому плечу, издавая безумные стоны; она подымала руки, как бы желая донести их до шеи, но они тут же бессильно падали, ее рот конвульсивно открывался, как будто она силилась что-то сказать.

— Эвтибида! Проклятая изменница! — воскликнул после нескольких минут молчания мрачно и строго центурион. — Что ты делала здесь? В такой ранний час? Кто ранил тебя? Ничего понять не могу… но по случившемуся я догадываюсь о каком-то новом страшном замысле… жертвой которого ты по какому-то случаю стала сама.

Из посиневших губ Эвтибиды вырвался еще более ужасный стон: она руками указала гладиаторам, чтобы они отошли в сторону.

— Нет! — вскричал центурион, проклиная ее. — Ты изменой своей погубила сорок тысяч наших братьев… мы должны припомнить тебе твои злодеяния; должны сделать твою агонию еще более ужасной, — этим мы умилостивим их неотомщенные тени.

Эвтибида склонила голову на грудь, и если бы не слышалось ее прерывистое дыхание, можно было бы подумать, что она умерла.

В эту минуту появились, тяжело дыша, все пятьдесят гладиаторов, преследовавшие каппадокийцев. Они привели с собой Эрцидана; он был ранен стрелой в бедро, упал и был взят гладиаторами в плен; Аскубару удалось убежать.

Каппадокиец рассказал все, что знал, и тогда гладиаторы поняли, как все произошло.

— Что случилось? — раздался женский голос.

Это была Мирца, как обычно, в своем военном одеянии: в сопровождении Цетуль она шла в храм Геркулеса.

— Стрелы, которые проклятая Эвтибида уготовила тебе, благодаря счастливому вмешательству какого-то бога, может быть Геркулеса, поразили ее самое, — ответил центурион, давая Мирце дорогу, чтобы она могла войти в круг гладиаторов.

Услышав голос Мирцы, Эвтибида подняла голову и, увидя ее, вперила свой угасающий, полный ненависти и отчаяния взор в глаза Мирцы; губы ее судорожно искривились; казалось, она хотела произнести что-то; растопырив пальцы, она протянула руки к сестре Спартака, как бы желая схватить ее; последним усилием она метнулась вперед, затем, испустив предсмертный стон, сомкнула веки; голова ее упала на ствол дерева; недвижимая и бездыханная, гречанка свалилась на землю.

— На этот раз в сеть попался сам птицелов! — воскликнул центурион, предложив Мирце и остальным товарищам следовать за ним. Все в молчании удалились, покинув ненавистный труп.

Глава двадцать вторая
ПОСЛЕДНИЕ СРАЖЕНИЯ. — ПРОРЫВ ПРИ БРАДАНЕ. — СМЕРТЬ

В тот момент, когда Эвтибида, поплатившись за свои преступления, умирала на глазах Мирцы у дороги, ведущей от Темесы к храму Геркулеса Оливария, в порт прибыло судно, с которым Граник послал Спартаку вести о себе. Фракиец, узнав о высадке Граника на берегах Бруттия, долго обдумывал, как ему следовало поступить. Наконец, обратившись к Арториксу, он сказал:

— Ну, что же… Поскольку Граник с пятнадцатью тысячами воинов находится у Никотеры… перевезем туда морем все наше войско и будем воевать с еще большей энергией.

Он отослал судно в то место, где находилась флотилия, с приказом возвратиться на следующую ночь в Темесу.

За неделю Спартак перевез ночами все свое войско в Никотеру; каждую ночь, за исключением последней, когда он погрузился сам вместе с кавалерией, по его приказу четыре легиона делали вылазки, чтобы отвлечь внимание римлян и внушить им мысль, что гладиаторы никуда не собираются уходить.

Как только флотилия, с которой отбыли Спартак, Мамилий и кавалерия, удалилась на несколько миль от берега, жители Темесы уведомили Красса о случившемся.

Красс, вне себя от ярости, проклинал жителей Темесы за то, что они из малодушия не послали к нему гонца предупредить о бегстве неприятеля, а теперь, когда Спартак вырвался из тисков, пламя войны разгорится с новой силой, меж тем как Красс считал ее уже законченной, в чем и уверил Рим.

Наложив на жителей Темесы большой штраф за их трусость, на следующий день он приказал своему войску сняться с лагеря и повел его по направлению к Никотере.

Но Спартак, прибыв в Никотеру, на рассвете в тот же день отправился в путь со всеми своими легионами, нигде не останавливаясь в течение двадцатичасового перехода, пока не дошел до Сциллы; близ нее он расположился лагерем.

На следующий день фракиец отправился в Регий; по пути он призывал к оружию рабов и, заняв сильные позиции, приказал гладиаторам три дня и три ночи рыть канавы и ставить частокол, чтобы к моменту появления Красса был готов неприступный лагерь гладиаторов.

Тогда Красс решил либо принудить Спартака принять бой, либо взять его измором, а для последней цели задумал возвести колоссальное сооружение, достойное римлян. Если бы о нем не свидетельствовали единогласно Плутарх, Аппиан и Флор, вряд ли можно было бы поверить, что подобное сооружение действительно осуществилось.

«Туда явился Красс, и сама природа подсказала ему, что надо делать», — говорит Плутарх. Он решил воздвигнуть стену поперек перешейка, избавив тем самым своих солдат от вредного безделья, а неприятеля лишив продовольствия. Велика и трудна была эта работа, но Красс довел ее до конца и, сверх ожидания, в короткий срок. Он вырыл через весь перешеек ров от одного моря до другого, длиною в триста стадий, шириной и глубиной в пятнадцать шагов, а вдоль всего рва воздвиг стену поразительной высоты и прочности.

В то время как сто тысяч римлян Красса с невиданным рвением работали над титаническим сооружением, Спартак обучал военному делу еще два легиона, составленные из одиннадцати тысяч рабов, примкнувших к нему в Бруттии; вместе с тем он обдумывал, как бы ему выбраться из этого места, насмеявшись над усилиями и предусмотрительностью Красса.

— Скажи мне, Спартак, — спросил фракийца на двадцатый день работ римлян его любимец Арторикс, — скажи, Спартак, разве ты не видишь, что римляне поймали нас в ловушку?

— Ты так думаешь?

— Я вижу стену, которую они сооружают, она уже готова, и, мне кажется, у меня есть основание так думать.

— И на Везувии бедный Клодий Глабр тоже думал, что он поймал меня в ловушку.

— Но через десять дней у нас кончится продовольствие.

— У кого?

— У нас.

— Где?

— Здесь.

— А кто же тебе сказал, что через десять дней мы еще будем здесь?

Арторикс, опустив голову, замолк, как будто стыдясь, что решился давать советы такому дальновидному полководцу. Спартак с нежностью глядел на юношу, растроганный краской стыда на его лице; ласково похлопав его по плечу, он сказал:

— Ты хорошо сделал, Арторикс, напомнив мне о наших запасах продовольствия, но ты за нас не бойся; я уже решил, что нам следует предпринять, чтобы Красс остался в дураках со своей страшной стеной.

— Однако этот Красс, надо признаться, опытный полководец.

— Самый опытный из всех, кто сражался против нас за эти три года, — ответил Спартак и после минутного молчания добавил: — Но все же он нас еще не победил.

— И пока ты жив, он не победит нас.

— Арторикс, но ведь я только человек!

— Нет, нет, ты наш идеал, наше знамя, наша мощь! В тебе воплощается и живет главная наша идея — возрождение угнетенных, благополучие обездоленных, освобождение рабов. Ты так славен и велик, что от твоего существа исходит свет, побеждающий самых непокорных наших товарищей, он отражается в них, воодушевляет новыми силами, вселяет веру в тебя; они уповают на тебя, ибо признают тебя, дивятся тебе и почитают как мудрого и доблестного полководца. Пока ты жив, они всегда будут делать то, что ты пожелаешь, и так же, как они пришли за тобой сюда, они будут преодолевать многое, что кажется совершенно невозможным. Пока ты жив, они будут делать переходы в тридцать миль в день, будут переносить невзгоды, голод, будут драться, как львы; но если, по несчастью, ты погибнешь — вместе с тобой погибнет и наше знамя, и через двадцать дней наступит конец войны, мы будем уничтожены… О, пусть боги сохранят тебя на долгие годы, с тобой мы одержим полную победу!

— Ты веришь в нашу победу? — спросил Спартак, покачав головой, и на губах его была грустная улыбка.

— А почему бы нам не победить?

— Потому что из десяти миллионов рабов, стонущих в цепях по всей Италии, не наберется и ста тысяч, взявших оружие в руки и пришедших к нам; потому что наши идеи не проникли в массы угнетенных и не согрели их сердца; потому что римский деспотизм еще не вывел окончательно из терпения народы, находящиеся под игом; потому что Рим слишком еще силен, а мы еще слишком слабы… вот почему мы не можем победить и не победим. Если и есть надежда на победу, то лишь за пределами Италии; здесь же нам суждено погибнуть, здесь мы умрем.

Некоторое время он молчал, потом произнес с глубоким вздохом:

— Пусть же кровь, пролитая нами за святое дело, не будет пролита бесплодно, пусть наши деяния послужат благородным примером для наших потомков.

В эту минуту центурион сообщил Спартаку, что три тысячи пращников, далматов и иллирийцев из римского лагеря подошли к преторским воротам и настойчиво просят принять их в ряды собратьев.

Спартак задумался и не сразу ответил на просьбу трех тысяч дезертиров: может быть, он сомневался в них, а может быть, не хотел подать дурной пример своим солдатам, оказывая перебежчикам внимание, словно они были мужественные воины; он подошел к воротам лагеря и сказал им, что недостойно солдата покидать свои знамена; способствовать побегу и принимать в свои ряды беглецов из вражеского лагеря не только зазорно для полководца, пользующегося уважением, но и может быть пагубным как печальный пример для солдат, раз в ряды угнетенных принимают тех, кто изменил своему знамени и войску. И он отказал им.

Через неделю после этих событий, под вечер деканы и центурионы обошли все палатки гладиаторов, передавая приказ Спартака: не ожидая сигнала, сняться с лагеря в полной тишине. А конники, по приказу верховного вождя, отправились в ближние леса, захватив с собой топоры, чтобы рубить деревья; ночью они привезли на своих лошадях в лагерь много бревен.

В час первого факела Спартак приказал зажечь в лагере огни, воспользовавшись ненастной погодой, — уже два дня в проливе и в окрестностях непрерывно шел дождь со снегом, — в полном мраке, под пронзительный вой ветра, соблюдая глубокую тишину, двинулся к тому месту, где Красс велел копать ров; на краю этого рва еще не было сооружено стены. Спартак приказал забросать ров стволами деревьев, привезенными его конниками, а на эти бревна шесть тысяч легионеров наложили столько же заранее заготовленных мешков с землей. Таким образом ров был заполнен на большом протяжении, и по нему бесшумно прошли легионы гладиаторов; им было приказано, не обращая внимания ни на снег, ни на ветер, идти без остановки прямо до Кавлона.

Спартак с конницей укрылся в лесу близ вражеского лагеря и в полдень следующего дня врезался со своими всадниками в ряды римских легионов, вышедших за продовольствием в окрестности, и за каких-нибудь полчаса уничтожил свыше четырех тысяч римских солдат.

Римляне были поражены, увидев, что те, кого они еще только вчера вечером, казалось бы, заперли между морем и стеной, нежданно выросшей перед ними, угрожают им с тыла. А когда они взялись за оружие, чтобы прийти на помощь разбитым римским легионам, фракиец со своими конниками умчался от них, направляясь в Кавлон.

— Ах, клянусь всеми богами ада! — вскричал Марк Красс, ударив себя кулаком по голове. — Да что же это такое?.. Вот-вот, кажется, он попал в железное кольцо и, глядь, ускользает из моих рук; я разбил, уничтожил его войско, а он собирает новое и нападает на меня с еще большей силой; я объявляю, что война заканчивается, а она вспыхивает еще сильнее прежнего!.. Великие боги! Да это злой дух, не иначе! Вампир, жаждущий крови! Ненасытный волк-оборотень, пожирающий живые существа!

— Нет, он просто-напросто великий полководец, — ответил молодой Катон, назначенный контуберналом Красса за дисциплинированность, выносливость и стойкость, а также за отвагу, проявленную им в этой войне.

Вне себя от гнева, Марк Красс, косо взглянув на смелого юношу, казалось, хотел резко ответить ему, но, мало-помалу успокоившись, сказал своим обычным тоном, хотя голос его еще дрожал от гнева:

— Думаю, что ты прав, храбрый юноша.

— Если ты зовешь храбростью привычку говорить правду, то ни Персей, ни Ясон, ни Диомед и никто другой на свете не были храбрее меня, — гордо ответил Катон.

Красс умолк, умолкли Скрофа, Квинт, Муммий и другие военачальники. Все были задумчивы и печальны и как будто погружены в какие-то грустные размышления. Первым прервал молчание Красс и заговорил, словно выражая вслух свои мысли:

— Мы можем преследовать его, но настигнуть не сможем; он летит стремительно, словно борзая или олень, а не человек!.. А вдруг он со своими восьмьюдесятью тысячами бросится на Рим? О, великие боги!.. Какая неожиданность!.. Как велика опасность!.. Как ее избегнуть? Что делать?

Все молчали, и только спустя некоторое время в ответ на вопросы полководца они выразили те же сомнения, что и он.

Все считали необходимым, чтобы Красс написал сенату, что война стала еще более жестокой и грозной; чтобы покончить с нею раз и навсегда, необходимо послать против гладиаторов, кроме войска, которым располагал Красс, еще и те легионы, которые недавно привел в Рим Гней Помпей, одержавший победу в Испании; необходимо послать также и те войска, которые сражались против Митридата под начальством Луция Лициния Лукулла, ныне возвращавшегося в Италию; окружив Спартака с трех сторон армиями по сто тысяч человек в каждой, руководимыми самыми Доблестными полководцами республики, можно будет в несколько дней закончить позорную войну с гладиаторами.

Хотя Крассу было неприятно посылать такое сообщение, он все же отправил в Рим гонцов и, снявшись с лагеря, со всем своим войском бросился по следам Спартака.

А тем временем фракиец намеревался пересечь горы и из Кавлона большими переходами пройти через Скилакий, направляясь к горам Новоастр и Полеокастр.

Но пять дней спустя, когда они дошли до этих мест, Гай Канниций, который не желал изменить свой упрямый характер смутьяна, с шумом покинул лагерь увлекая за собою пять легионов; он кричал, что сначала надо разбить Красса, а затем идти на Рим. Не обращая внимания ни на угрозы, ни на просьбы Спартака, он, соединившись с Кастом, вышел из лагеря гладиаторов и расположился в восьми — десяти милях от него.

Спартак послал к мятежникам Граника и Арторикса, но они неизменно отвечали, что заняли весьма удобную позицию и здесь будут ждать Красса, чтобы дать ему бой.

Опечаленный неразумным поведением этих легионов, Спартак, по своему характеру, не мог бросить их на произвол судьбы: мятежников ждало неизбежное поражение. Фракиец решил задержаться в лагере, надеясь на то, что бунтари образумятся, но из-за этого потерял много времени и преимущество, которое он получил, обогнав Красса.

Итак, гладиаторы стояли на месте, а Красс, также делая быстрые переходы, на четвертый день достиг высот Полеокастра, где находились легионы Гая Канниция, и со всей силой обрушился на них. Тридцать тысяч солдат Каста и Гая Канниция сражались с большим мужеством, но если бы не быстро подоспевшая помощь Спартака, они неминуемо были бы уничтожены.

Как только появился фракиец, тотчас же разгорелся ожесточенный бой; ночь разъединила сражающихся: ни та, ни другая сторона не уступила ни пяди земли. Гладиаторы потеряли двенадцать тысяч убитыми, а римляне десять тысяч.

В ту же ночь Спартак, у которого было меньше войска, чем у неприятеля, снялся с лагеря, уговорив отделившихся следовать за ним, и направился в Бизинияну, преследуемый Крассом, который, однако же, не отважился напасть на него.

Спартак укрепился на высокой обрывистой горе, решив выждать там благоприятных обстоятельств; Канниция и Каста он убеждал в необходимости сохранить единство, говорил им, что в данную минуту разумнее всего избегать боя с Крассом, что на Красса надо будет напасть и разбить его в удобный момент, сначала утомив его переходами и обходами. Каст и Канниций после разговоров со Спартаком как будто успокоились; они не были враждебно настроены против него — наоборот, уважали его и восхищались им, но оба не терпели узды дисциплины и безрассудно желали как можно скорее вступить в бой с врагом.

Три дня Спартак стоял лагерем близ Бизинияна, под прикрытием горы; затем на четвертую ночь, когда свирепствовал ураган, под шум дождя и раскаты грома, ослепляемые зигзагами молний, Спартак и его войско бесшумно спустились по крутым тропинкам в тишине и скрылись от Красса, направившись форсированным маршем в Кларомонт.

Красс догнал гладиаторов через восемь дней и занял позиции, дававшие ему возможность снова запереть Спартака на горе, где тот расположился лагерем; Каст и Канниций опять отделились от фракийца и отвели оба свои легиона в отдельный лагерь, в шести милях от того места, где укрепился Спартак.

Два дня Красс обозревал местность и позиции врага, а затем ночью отправил один легион занять холм, весь покрытый деревьями и кустарником, приказав солдатам спрятаться там и обрушиться на Каста и Канниция с тыла, когда Скрофа с тремя легионами нападет на них с фронта. Красс намерен был полностью уничтожить эти двенадцать тысяч гладиаторов в течение одного часа, до того как Спартак подоспеет к ним на помощь; а после этой вылазки он собирался напасть на самого Спартака, у которого из-за потерь, понесенных в сражении под Поликастром, и после уничтожения двенадцати тысяч солдат в легионах Каста и Канниция, Должна была остаться армия всего в пятьдесят тысяч человек; Красс считал, что ему удастся полностью окружить эту армию, пустив в ход свои девяносто тысяч солдат.

Ливий Мамерк, командовавший легионом, отправленным Крассом в засаду, так умело повел своих солдат на указанные ему высоты, что Каст и Канниций ничего не заметили. Мамерк опасался, что доспехи легионеров будут сверкать на солнце и это выдаст врагу их присутствие, а потому приказал своим солдатам закрыть ветками шлемы и панцири, что и было сделано.

В тревоге ждал Мамерк наступления ночи и зари следующего дня, назначенного для нападения на врага с тыла. Но неблагоприятная для римлян судьба пожелала, чтобы у подножья этого холма, в угоду религиозному рвению окрестных жителей, был сооружен небольшой храм Юпитеру Величайшему Лучшему. Хотя храм этот в последнее время был покинут, все же Мирца продолжала приносить здесь жертву отцу богов. Мирца боготворила своего брата и ежеминутно тревожилась о нем; религиозная по своим убеждениям и благоговевшая перед всевышними богами, она никогда не упускала случая принести умилостивительную жертву за Спартака.

В этот день, воспользовавшись удобным случаем, Мирна отправилась в сопровождении верной Цетуль в храм Юпитера, ведя за собою белого козленка, которого она хотела принести в жертву на покинутом алтаре Юпитера.

Подойдя к храму, Мирца увидела на хребте горы римских солдат. Одни сидели на корточках, другие лежали в траве; они таким образом были «обнаружены этими двумя женщинами, приносившими дары богам за неприятеля». Не вскрикнув, не выдав своего испуга хотя бы малейшим движением, Мирца внутренне возрадовалась счастливому случаю, внушившему ей желание совершить жертвоприношение, — в этом она видела явное покровительство богов; она бесшумно двинулась в обратный путь и, быстро миновав долину, поспешила в лагерь Канниция и Каста, чтобы предупредить их о засаде; затем, в сопровождении все той же эфиопки, побежала предварить Спартака.

За час до полудня Гай Канниций приказал двум легионам, которые были с ним, сняться с места, и они кинулись со всем пылом на войско Мамерка. Тот попытался отбить неожиданное нападение, но должен был тотчас же отправить к Крассу контубернала с просьбой о присылке подкреплений.

Римский полководец немедленно отправил два легиона, а Спартак послал в помощь своим два легиона; бой длился много часов и из схватки перешел в большое сражение; на место боя помчались и прибыли почти одновременно Спартак и Марк Красс со всеми своими легионами: разгорелась битва более кровопролитная, чем все, происходившие до тех пор.

Весь день бились с большим мужеством и необыкновенной яростью; наступила ночь, и сумрак, окутавший бойцов, положил конец сражению.

Римляне потеряли свыше одиннадцати тысяч убитыми, гладиаторы — двенадцать тысяч триста, и среди них погибли мужественно сражавшиеся Канниций, Каст и Индутиомар: все трое — командиры легионов.

Спустя четыре часа после сражения Спартак, собрав войска, продолжал свой поход. Он шел по самым крутым поросшим лесом тропинкам, направляясь к Петелинским горам.

Красс, оставшись победителем па поле сражения, Приказал сжечь трупы римлян и, к величайшему удивлению своему и всего своего войска, увидел, что из числа двенадцати тысяч трехсот гладиаторов, павших в этом сражении, всего лишь двое получили раны в спину, все же остальные погибли, раненные в грудь.

После этого сражения, когда войско Спартака скрылось в горах, Красс пожалел, что написал сенату и хлопотал о подкреплении, прося помощи у Помпея и Лукулла, тогда как он в действительности истощил силы гладиаторов, а слава победы над ними может быть приписана двум другим полководцам. Он решил поэтому закончить войну с мятежниками до прихода из Италии Лукулла и раньше, чем Помпей, уже вернувшийся в Рим со своим войском, отправится в Луканию. Поручив командование шестьюдесятью тысячами солдат квестору Скрофе, Красс велел ему преследовать Спартака, не давая гладиаторам ни отдыха, ни сроку; с остальными двумя легионами (около двадцати тысяч человек) со всей поклажей и обозом, делая переходы днем и ночью, он направился в Турни, а оттуда в Потентию, рассылая по округе трибунов для набора солдат, чтобы сформировать новые легионы; он обещал высокое награждение всем, кто поступит в его армию.

Тем временем Спартак, сделав обход, из Кларомонта направился в Невокастр, оттуда в Танагр, а из Танагра обратно в Кларомонт, для того чтобы измотать войско Красса, которое, как он предполагал, идет за ним следом. Он не знал, что в тылу у него только Скрофа. Спартак хотел застигнуть Красса в таком месте, где ему не давало бы преимущества численное превосходство его сил, и только тогда фракиец желал вступить с ним в бой.

Скрофа донимал отступавшего Спартака, часто завязывал стычки с его арьергардом, имея частичное преимущество; не раз к Скрофе в плен попадали целые манипулы гладиаторов, которых он затем вешал на Деревьях у дороги.

Из Кларомонта, идя по склонам холмов, Спартак направился в Гераклею.

Дойдя до берега реки Казуент, он понял, что переправиться через нее невозможно; сильные дожди повысили уровень воды, затруднив переход через реку; гладиаторов догнала римская кавалерия и атаковала колонну гладиаторов с тыла.

Спартак загорелся лютым гневом; он велел своим легионам выстроиться и, обратившись к ним с речью сказал, что это сражение надо выиграть во что бы то ни стало, иначе все погибнут, — в тылу у них река. И гладиаторы с необычайной силой пошли в атаку на римлян.

Они обрушились на римлян с такой яростью, что за два часа разбили их, обратили в бегство, и, преследуя, уничтожили несметное количество римских солдат.

Квинт тщетно старался удержать бегущих, и напрасны были также усилия Скрофы: он был ранен в бедро и в лицо, и с большим трудом отряду кавалерии удалось спасти его от неистовства врагов.

Римлян постигло тяжкое поражение: в бою при Казуенте было убито свыше десяти тысяч, а гладиаторы потеряли только восемь тысяч. Римских солдат охватила паника, и, спешно перейдя вброд Акрис, в волнах которой многие погибли, они не переставали бежать до тех пор, пока не укрылись за стенами Турий.

Легко представить себе, как эта победа подняла дух гладиаторов. Отвага их обратилась в дерзновение: они послали к своему вождю деканов и центурионов, заклиная снова вести их на врага, и давали обет уничтожить всех римлян. Но фракиец не счел возможным наступать на Красса, который даже после такого поражения был все же сильнее его, тем более что Спартак получил известия, что римский полководец собирает новые легионы.

Услыхав о поражении, которое потерпел Скрофа, Красс отправился из Потентии в Турий со своими тридцатью восемью тысячами солдат — такова была численность его войска вместе с новыми, спешно собранными легионами. Прибыв в Турий, он сделал строгое внушение войскам Скрофы и поклялся снова применить децимацию, если только они опять обратятся в бегство. Красс оставался в Туриях несколько дней, чтобы привести в порядок легионы, потерпевшие поражение в Казуенте, а затем бросился по следам Спартака, — его разведчики уверяли, что фракиец расположился лагерем на побережье Брадана, неподалеку от Сильвия.

Прошло десять дней после сражения при Казуенте. Как-то вечером Спартак, мрачный и печальный, прохаживался по дороге от претория до квестория в своем лагере, расположенном на возвышенности у Брадана; ему доложили, что трое переодетых гладиаторов прибыли верхом из Рима и привезли ему какое-то важное письмо.

Спартак тотчас же направился в свою палатку и принял там трех прибывших гладиаторов; они передали ему папирус от Валерии Мессала и сказали, что посланы специально к нему в лагерь с этим письмом.

Сильно побледнев, Спартак взял письмо и схватился рукой за сердце, как будто хотел сдержать его биение. Он отпустил гладиаторов, приказав накормить их, потом развернул свиток папируса и прочел следующее:

«Непобедимому и доблестному Спартаку шлет свой привет и воздает почести Валерия Мессала.

Враждебный рок и неблагосклонные боги не пожелали покровительствовать твоему делу, которому ты отдал все сокровища благороднейшей души твоей, о возлюбленный мой Спартак. Благодаря твоему сверхчеловеческому мужеству, твоей прозорливости и честности победа на протяжении трех лет не покидала твоих знамен, но даже ты не в силах противостоять злому року и римскому могуществу: из Азии отозван Лукулл и будет направлен против тебя, а сейчас, когда я пишу тебе это письмо, Помпей Великий, покоритель Испании, ведет на тебя все свои войска и с ними из Рима продвигается через Самний. Иди на уступки, Спартак, прекрати войну и сохрани свою жизнь ради моей горячей, неугасимой, вечной любви, сохрани себя ради нашей малютки Постумии, не лишай отцовской ласки нашего милого ребенка: ведь она останется сиротой, если ты будешь упорно продолжать войну, которая стала теперь безнадежной.

Женщина, которую любит Спартак, не должна, не может позволить себе посоветовать ему совершить подлый и низкий поступок. После того как ты заставил трепетать Рим, после того как ты в течение трех лет держал в страхе всю Италию, покрыл славой свое имя и блестящими победами заслужил лавры, ты, сложив оружие, уступаешь не страху перед твоими врагами — ты склонишь знамена перед роком, таинственной, невидимой, неодолимой силой, ибо не было, нет и не будет человека, который мог бы противостоять ударам судьбы, перед нею ничто все усилия людей самой могучей воли, о которых повествует история, — начиная от Кира и кончая Пирром, от Ксеркса до Ганнибала.

До того как на поле брани прибудет Помпей, прекрати войну с Крассом; из опасения, что слава победы над тобой достанется сопернику, Красс, конечно, согласится на почетные для тебя условия.

Оставь дело, ставшее теперь неосуществимым, укройся на моей тускуланской вилле, где тебя ждет самая чистая, самая нежная, самая горячая и преданная любовь. Жизнь твоя, полная счастья, будет проходить среди пылких поцелуев и самых нежных ласк, которые когда-либо женщина на земле дарила своему любимому; неведомый людям, вдали от их дел, ты будешь жить, боготворимый супруг и отец, в непрерывных восторгах любви.

О Спартак, Спартак, дорогой мой, тебя молит бедная женщина, тебя заклинает несчастная мать, и дочь твоя, слышишь ли, Спартак, твой ребенок вместе со мной обнимает твои колена, обливает слезами и покрывает поцелуями твои руки; с горькими слезами и стенаниями обе мы умоляем тебя, чтобы ты сохранил свою драгоценную для нас жизнь, ибо она дороже нам всех сокровищ мира.

Рука моя дрожит, выводя эти строки, слезы душат меня, текут из глаз и падают на папирус, такие горячие, что в некоторых местах ими будет стерто написанное мною.

О Спартак, мой Спартак, пожалей свою дочь, пожалей меня, ведь я всего только слабая, несчастная женщина, я умру от отчаяния и горя, если ты погибнешь…

О Спартак, пожалей меня… я так люблю тебя, боготворю тебя и поклоняюсь тебе больше, чем поклоняются всевышним богам! О Спартак, пожалей меня!..

Валерия».

Невозможно передать словами, что чувствовал бедный гладиатор, читая это письмо. Он плакал, и обильные слезы струились на папирус, смешиваясь с слезами, пролитыми Валерией и оставившими свой след. Прочтя письмо, он поднес его к губам и стал целовать страстно, неистово, безумно; рыдая, он покрывал его бессчетными поцелуями и, уронив руки, замер, крепко сжимая письмо, потом сложил руки на груди и долго стоял неподвижно, вперив в землю глаза, полные слез; он погрузился в сладостное и печальное раздумье.

Кто знает, где витали в эти мгновения его мысли? Кто знает, какие радужные видения проносились перед его взором? Кто знает, каким дивным призраком он упивался?..

Мысли его текли, грустные и полные нежности, но, наконец, очнувшись, он вытер глаза, еще раз поцеловал папирус и, свернув его, спрятал у себя на груди. Затем, надев панцирь и шлем, опоясавшись мечом и вдев на руку щит, кликнул своего контубернала и приказал ему подвести коня, а конникам передать, чтоб они были готовы следовать за ним.

Через полчаса, предварительно поговорив с Граником, он ускакал галопом из лагеря во главе трехсот конников.

Через несколько минут после отъезда Спартака в его палатку вошла Мирца, а следом за ней Арторикс.

Юноша умолял и заклинал девушку открыть ему причину, мешающую ей стать его женой, Мирца же, как всегда, молчала, тяжело вздыхая и проливая слезы.

— Я не могу больше так жить, поверь мне, Мирца! — говорил галл. — Не могу больше, клянусь тебе жизнью Спартака, которая для меня гораздо дороже моей собственной жизни, ибо для меня она священна. Клянусь, что в моей любви к тебе, в моей страсти нет ничего мелкого, никакой слабости человеческой; она стала огромной, она завладела всеми моими чувствами, всем моим существом, всей душой. Когда мне станет известно, что отвращает тебя от меня, что налагает на тебя запрет стать моей, может быть… кто знает?.. может быть, меня убедит эта непреодолимая необходимость; может быть, она станет для меня неоспоримой, я осознаю ее неизбежность… я, может статься, покорюсь неумолимому року. Но чтобы я, не ведая, какая причина лишает меня возможности стать счастливейшим из людей, хотя я знаю, что ты любишь меня, — чтобы я добровольно отказался от радости всей моей жизни и молча покорился, — нет, не верь этому, не думай, что это случится когда-нибудь!..

Арторикс говорил с глубоким волненьем, с большой искренностью и любовью; голос его дрожал, лицо побледнело; перед Мирцей стоял человек, говоривший то, что он действительно чувствовал.

Она была растрогана и переживала большое, невыразимое горе.

— Арторикс, — сказала она сквозь слезы, — Арторикс, умоляю тебя именем богов твоих ради твоей любви к Спартаку, не настаивай, не расспрашивай меня больше. Мне так тяжело! Если бы ты только знал, какое горе ты мне причиняешь, поверь мне, Арторикс, ты больше не спрашивал бы меня ни о чем!

— Выслушай же меня, Мирца, — сказал галл в порыве страстной любви, теряя самообладание, — выслушай меня. В таком душевном состоянии, в такой Печали и с таким чувством безнадежности, клянусь тебе, я больше жить не могу. Видеть твое прелестное лицо, любоваться чистым сиянием, которое излучает твой взор, озаряет меня и любовно ласкает; каждый миг видеть твою нежную, кроткую улыбку, знать, что я мог бы обладать этим сокровищем добра и красоты, и быть вынужденным отказаться от всего этого, не ведая причины, — это свыше моих сил. Если ты не откроешь мне тайны, если не поведаешь этого секрета, лучше мне умереть, чем жить, потому что я не могу, больше не могу так мучиться и страдать. Да поразит Спартака к этот миг своей молнией всемогущая Тарана, если я не упаду бездыханным на твоих глазах из-за твоего упорного, необъяснимого молчания!

И с этими словами Арторикс с искаженным от волнения лицом выхватил из-за пояса кинжал и взмахнул им, собираясь нанести себе удар.

— Нет, нет, во имя великих богов! — воскликнула Мирца, умоляюще сложив руки. — Нет! Не надо! — И прерывающимся от волнения голосом добавила: — Я предпочту бесчестье… перед тобою… предпочту лишиться твоего уважения ко мне, чем видеть твою смерть! Остановись… выслушай меня… Арторикс… я не могу быть твоей потому, что я недостойна тебя… я умираю от стыда… но ты все узнаешь, мой любимый, обожаемый Арторикс!

И, закрыв лицо руками, она горько зарыдала, потом торопливо заговорила прерывающимся от рыданий голосом:

— Рабыней… понуждаемая плетью моего господина, который был сводником… истязаемая горящими розгами, я поневоле принадлежала другим…

Она остановилась на мгновение, затем едва слышно добавила:

— Я была… блудницей!.. — и снова зарыдала, низко склонив голову и закрыв руками лицо.

При этих словах лицо Арторикса все потемнело, глаза засверкали от безудержного гнева, и, подняв руку, сжимавшую кинжал, он крикнул мощным голосом:

— Да будут прокляты эти подлые торговцы людьми… да будет проклято рабство!.. да будет проклята человеческая жестокость!..

Потом, вложив кинжал в ножны, он бросился к ногам Мирцы, схватил ее руки и, покрывая их поцелуями, в порыве великой любви воскликнул:

— О любимая, не надо плакать… не плачь! Ну, что же? Разве из-за этого ты менее чиста, менее прекрасна в моих глазах, ты, жертва римского варварства? Они получили власть над твоим телом, но никто и ничто не могло запятнать чистоту твоей души.

— Оставь, оставь меня, дай спрятаться от себя самой… — бормотала Мирца, пытаясь снова закрыть руками свое лицо. — Теперь я должна избегать твоего взгляда, я не могу снести его.

И, убежав в отгороженный угол палатки, она бросилась в объятия Цетуль.

Арторикс с обожанием смотрел на полотнище, за которым скрылась девушка, потом вышел со вздохом удовлетворения: ведь то, что Мирца считала непреоборимым препятствием, Арториксу таким не казалось.

На следующий день, едва взошла заря, Марку Крассу, расположившемуся лагерем в Оппиде Мамертинском, на расстоянии одного перехода от лагеря гладиаторов, была подана дощечка, привезенная вражеским конником, гонцом Спартака.

На дощечке было послание, написанное на греческом языке. Красс прочел следующее:

«Марку Лицинию Крассу, императору,

от Спартака

привет.

Мне необходимо встретиться с тобой в десяти милях от твоего лагеря и в десяти от моего. На краю дороги от Оппида в Сильвий стоит небольшая вилла, принадлежащая патрицию из Венусии, Титу Оссилию. Я нахожусь на этой вилле с тремястами конников. Не соблаговолишь ли приехать сюда с таким же числом твоих всадников? Обращаюсь к тебе со всей искренностью, по чести, полагаясь также и на твою честность.

Спартак».

Красс принял предложение гладиатора; он призвал к себе конника, доставившего дощечку, велел ему возвратиться к Спартаку и передать, что через четыре часа он, Марк Красс, прибудет на свидание в назначенное место со своими тремястами всадниками и так же, как Спартак положился на его честное слово, доверяет и он Спартаку.

В тот же день спустя три с половиной часа, то есть за два часа до полудня, Красс явился на виллу Тита Оссилия во главе отряда кавалерии. У решетки виллы его встретили начальник конницы гладиаторов Мамилий, сопровождавший Спартака, центурион и десять декурионов отряда.

Воздавая Крассу должные знаки почтения, его провели через переднюю дворца, затем через атрий по коридору, который вел в небольшую картинную галерею. Услышав шум шагов, на пороге галереи показался Спартак; он жестом приказал гладиаторам удалиться, и, поднеся правую руку к губам в знак приветствия, сказал: «Привет тебе, славный Марк Красс!» — и с этими словами отступил в глубь галереи, давая дорогу римскому полководцу. Тот учтиво ответил на поклон и сказал, входя в галерею: «Привет и тебе, доблестный Спартак!»

Оба полководца стояли друг против друга, молча разглядывая один другого.

Гладиатор ростом был на целую голову выше патриция; его шея, голова, стройные и мужественные формы атлетической фигуры были невыгодным контрастом для Марка Красса, человека среднего роста и несколько тучного.

Спартак внимательно рассматривал строгие и резкие линии костистого, смуглого, чисто римского лица Красса, его короткую шею, широкие плечи и крепкие, но кривые в коленях ноги, а Красс любовался величавой осанкой, ловкостью движений и совершенной красотой геркулесового сложения Спартака, благородством его высокого лба, красотой глаз, в которых светились честность и прямота, как и во всех чертах его прекрасного лица.

Самым удивительным было для Красса, и он сильно досадовал за это на самого себя, что он никак не мог избавиться от чувства глубокого уважения, которое ему помимо воли внушал этот человек.

Первым нарушил молчание Спартак, мягким голосом спросив Красса:

— Скажи, Красс, не кажется ли тебе, что эта война слишком затянулась?

Римлянин замялся, медля с ответом, а затем сказал:

— Да, она тянется слишком долго.

— Не кажется ли тебе, что мы могли бы положить ей конец? — снова спросил гладиатор.

Изжелта-серые глаза Красса, с тяжелыми веками, метнули яркую искру, и сейчас же он спросил:

— Но каким образом?

— Заключив мир.

— Мир? — удивленно переспросил Красс.

— А почему бы и нет?

— Да… потому что… каким же образом можно было бы заключить этот мир?

— Во имя Геркулеса! Таким же точно образом, каким всегда заключают мир воюющие стороны.

— А, — воскликнул Красс с насмешливой улыбкой, — так, как заключают мир с Ганнибалом, с Антиохом, с Митридатом?..

— А почему бы и не так? — с еле заметной иронией спросил фракиец.

— Потому что… потому что… — с оттенком презрения, а вместе с тем и смущения ответил римский полководец. — Потому что… Да разве вы воюющая сторона?

— У нас собралось много народов, воюющих против римской тирании.

— Вот как! Клянусь Марсом Карателем, — насмешливо воскликнул Красс, заложив левую руку за золотую перевязь, — я всегда считал вас наглой толпой подлых рабов, возмутившихся против своего законного властелина.

— Внесем поправку, — спокойно ответил Спартак. — Подлые, говорите вы? Нет, мы рабы вашего несправедливого и бессмысленного насилия, но не подлые… А что касается законности вашего права владеть нами, то лучше не будем об этом говорить.

— Итак, — сказал Красс, — ты хотел бы заключить мир с Римом, так же точно, как если бы ты был Ганнибалом или Митридатом? Какие же провинции ты хочешь получить? Какое возмещение ты требуешь за военные издержки?

Глаза Спартака загорелись гневом; он уже открыл было рот, чтобы должным образом ответить Крассу, но, поднеся левую руку к губам, сдержался. Несколько раз провел он правой рукой по лбу, а затем сказал:

— Я не собирался ни пререкаться с тобой, Красс, ни оскорблять тебя, ни выслушивать твои оскорбления.

— А тебе разве не кажется оскорблением величия народа римского договариваться о заключении мира с рабами и мятежными гладиаторами? Надо родиться на берегах Тибра, чтобы почувствовать весь позор такого предложения! Ты, к своему несчастью, не родился римлянином, — хотя заслуживал бы это, Спартак, уверяю тебя, — и не можешь полностью понять и оценить всю тяжесть великой обиды, которую ты мне нанес.

— А тебе твоя ненамеренная гордость, присущая от рождения латинской расе, не позволяет понять всей меры оскорбления, нанесенного не мне, не моим товарищам по оружию, а роду человеческому, великим богам, ведь ты считаешь все народы на земле низшими расами, скорее близкими к животным, чем к людям.

И снова в картинной галерее воцарилось молчание.

После нескольких минут размышления Красс поднял голову и сказал, глядя на Спартака:

— У тебя истощились силы, ты просишь мира, так как больше не можешь сопротивляться. Хорошо, каковы же твои условия?

— У меня шестьдесят тысяч человек, и тебе и Риму известна их храбрость… По всей Италии стонут миллионы рабов, закованных вами в цепи; все они беспрерывно пополняют и будут пополнять мои легионы. Война длится вот уже три года и, возможно, продлится еще десять лет, она может превратиться в пламя, которое сожжет Рим. Я устал, но не обессилен.

— Ты забываешь, что Помпей идет уже из Самния[178] со своими легионами, победившими Сертория, и что со дня на день в Брундизии ожидают Лукулла с войсками, сражавшимися против Митридата.

— И Лукулл также! — воскликнул Спартак, побледнев при этих словах. — Клянусь богами, великую честь оказывает Рим гладиаторам! Вы вынуждены послать против них все войска державы и тем не менее не снисходите до заключения мира с ними!

И после минутного молчания Спартак добавил:

— Если я позабыл о Лукулле, то и ты в свою очередь позабыл, что когда Красс, Помпей и Лукулл с тремястами тысяч воинов одержат надо мною верх, то славу за это превосходное предприятие, — если победа над гладиаторами может вообще принести славу, — придется делить между Лукуллом, Помпеем и Крассом.

Римлянин кусал губы: фракиец поразил его в самое уязвимое место. Овладев собой, Красс спросил:

— Какие же ты предлагаешь условия? Я хочу узнать твои условия.

— Армия наша будет распущена, римский сенат торжественно пообещает пощадить всех моих товарищей по оружию, все они, как те, кто были прежде гладиаторами, так и те, что гладиаторами не были, будут отправлены отдельными подразделениями во все школы и цирки Италии. Я и те немногие из моих товарищей, которые были до войны рудиариями. а также все офицеры до центурионов включительно будут считаться рудиариями.

— Я предпочитаю разделить славу с Лукуллом и Помпеем, чем принимать такие условия.

— А если бы ты пожелал заключить мир, каковы были бы твои условия?

— Ты и сто человек твоих, по твоему выбору, получаете свободу, а остальные должны будут сложить оружие и сдаться на волю победителя, их участь решит сенат.

— На таких… — начал было Спартак, но Красс, прервав его, продолжал:

— Или же, если ты устал, то оставь их; тебе предоставят свободу, гражданство, ты получишь чин квестора в одной из наших армий; войско гладиаторов без твоего умелого руководства придет в полное расстройство и через неделю будет разгромлено.

Лицо Спартака вспыхнуло пламенем. Нахмурив брови, он сделал два шага по направлению к Крассу, с угрожающим видом, но, сдержавшись, произнес дрожащим от гнева голосом:

— Дезертирство… Измена… Таким условиям я предпочитаю смерть со всеми моими сотоварищами на поле брани.

И, направившись к выходу, он сказал:

— Прощай, Марк Красс.

У порога он остановился и, обратившись к римскому полководцу, спросил:

— Увижу ли я тебя в первом бою?

— Увидишь.

— Сразишься ли ты со мной?

— Я сражусь с тобой.

— Прощай же, Красс.

— Прощай.

Спартак вышел на площадку виллы и, велев своим спутникам следовать за ним, вскочил на коня и галопом поскакал в лагерь.

Приехав туда, он тотчас же приказал сняться с лагеря и, перейдя вброд реку Брадан, держать путь по направлению к Петилии; прибыв туда поздно ночью, он расположился там лагерем. На рассвете разведчики привели к нему взятого ими в плен римского декуриона, который во главе отряда кавалерии мчался к Крассу. Он был послан из Брундизия Лукуллом, войско которого уже прибыло в порт на кораблях, предназначенных для его перевозки; гонец ехал к претору Сицилии известить его о скором выступлении Лукулла в Брундизии для встречи с гладиаторами.

Спартак потерял всякую надежду на спасение; отныне выход был только один: бой с Крассом и победа над ним; вся судьба дела гладиаторов зависела теперь от исхода этого сражения.

Он ушел из Петилии, вернулся к берегам Брадана и, прибыв туда вечером, разбил палатки на расстоянии одной мили от левого берега и в восьми милях от того места, на правом берегу реки, где стоял лагерем накануне и куда теперь стянулись войска Красса, пришедшие сюда за несколько часов до прибытия Спартака.

Ночью Красс перебросил свое войско на левый берег реки и приказал разбить лагерь всего лишь в двух милях от лагеря гладиаторов.

На восходе солнца четыре римские когорты уже принялись было углублять ров вокруг своего лагеря, как вдруг три когорты гладиаторов, ходившие в лес за дровами, увидели римлян, занятых работами на укреплениях; гладиаторы бросили вязанки хвороста и дров, которые несли на спине, и отважно ринулись на римлян. Неожиданное их нападение и крики соратников заставили всех римских солдат, входивших в состав легионов, палатки которых были поблизости, выбежать за вал и броситься на врагов; гладиаторы же, находившиеся в своем лагере, услыхав звон и лязг оружия, взобрались на вал и, увидя, что их товарищи ведут бой с римлянами, выбежали из лагеря, кинулись на них, и началось жаркое сражение.

Спартак в эту минуту свертывал папирус с ответным письмом Валерии; он запечатал свиток, приложив к воску подаренный ею медальон, который всегда висел у него на шее, передал свиток одному из трех ее гонцов, стоявших теперь в палатке фракийца в ожидании его распоряжений, и сказал:

— Поручаю тебе, всем вам вверяю это письмо к вашей госпоже, которую вы так любите…

— Мы так же любим и тебя, — прервал Спартака гладиатор, приняв от него письмо.

— Благодарю вас, дорогие мои братья, — ответил фракиец и, продолжая разговор, сказал: — Поезжайте уединенными крутыми тропинками, соблюдая величайшую осторожность как ночью, так и днем, и передайте ей это письмо. Если с одним из вас случится какая-либо беда, пусть письмо возьмет другой, сделайте все зависящее от вас, чтобы оно непременно попало к ней в руки. Теперь ступайте и да сопутствуют вам боги!

Гладиаторы ушли из палатки Спартака; проводив их до самого выхода, фракиец сказал им на прощанье:

— Запомните, что выйти из лагеря вам надо через Декуманские ворота!

Как раз в этот момент до него донесся лязг оружия, шум завязавшейся схватки, и он поспешил узнать, что случилось.

То же самое сделал и Красс, принявший решение в последний раз померяться силами с врагом. Оба полководца приводили свои войска в боевую готовность. Спартак, обходя по фронту свои легионы, обратился к солдатам со следующими словами:

— Братья! Это сражение решит судьбу всей войны. В тылу у нас Лукулл: он высадился в Брундизии и теперь идет против нас; Помпей угрожает нам с правого фланга: он уже двинулся в Самний; перед нами стоит Красс. Сегодня нужно или победить, или умереть. Либо мы уничтожим войско Красса и вслед за этим разобьем Помпея, или же над нами одержат верх и все мы погибнем, как подобает храбрым воинам, столько раз побеждавшим римлян. Наше дело святое и правое, и оно не погибнет с нашей смертью. На пути к победе нам придется пролить немало крови, только благодаря самоотверженности и жертвам торжествуют великие идеи. Лучше мужественная и почетная смерть, чем постыдная и позорная жизнь. Погибнув, мы оставим потомкам знамя свободы и равенства, обагренное нашей кровью, оставим им в наследство месть и победу. Братья, ни шагу назад! Победить или умереть!

Так он говорил; в эту минуту ему подвели его вороного прекрасного нумидийского коня; шерсть блестела на скакуне, как полированное черное дерево; на этом красавце Спартак ездил больше года и очень любил его; и вот, вынув из ножен меч, он вонзил его в грудь коня, воскликнув:

— Сегодня я не нуждаюсь в коне; если мы победим, я выберу себе любого скакуна среди вражеских коней, а если я буду побежден, то он не понадобится мне ни сегодня, ни когда бы то ни было.

Слова и поступок Спартака показали гладиаторам, что этот бой будет последним и решающим. Громкими криками приветствовали они своего вождя, прося его подать сигнал к атаке.

По команде Спартака затрубили трубы и букцины, подавая сигнал к наступлению.

Подобно тому, как поток, вздувшись от дождей и снега, бешено мчится с гор, заливая все вокруг, все опрокидывая и унося в своем водовороте, так же и гладиаторы обрушились с неописуемой яростью на римлян, завязав с ними рукопашный бой.

Легионы Красса дрогнули под этим страшным напором, заколебались и вынуждены были отступить под непреодолимым ураганом ударов.

Спартак бился в первой линии, в центре сражения, и совершал чудеса отваги и мужества; каждый удар его меча поражал врагов. Как только Спартак увидел, что вражеские легионы дрогнули и стали отступать, он приказал, чтобы фанфары третьего легиона, в рядах которого он был, протрубили условный знак Мамилию, обозначавший, что тот должен немедленно напасть на левый или правый фланг вражеского войска.

Услыхав этот сигнал, Мамилий, находившийся в тылу пехоты со своими восемью тысячами конников, пустил их галопом, обогнул левое крыло гладиаторов и, вырвавшись вперед больше чем на две стадии, развернул свои части и, повернув их вправо, помчался во весь опор, намереваясь ударить римлянам во фланг.

Красс внимательно следил за ходом боя, подбадривая поколебавшиеся легионы; Квинтию он дал приказ идти навстречу вражеской коннице; в свою очередь, десять из пятнадцати тысяч римских кавалеристов развернулись с поразительной быстротою, так что Мамилий, намеревавшийся кинуться на правый фланг Красса и застигнуть его врасплох, неожиданно сам наткнулся на неприятельскую кавалерию и вынужден был вступить с нею в кровопролитный бой.

В то же время Муммий подвел свои четыре легиона к правому флангу гладиаторов и начал яростную атаку. Граник в ответ на это вывел тотчас же два последних стоявших в резерве легиона и в свою очередь напал на римлян.

Численное превосходство римского войска, насчитывавшего девяносто тысяч человек, не могло не сказаться на исходе сражения против пятидесятитысячной армии гладиаторов. Римские легионы стали было в беспорядке отступать под отчаянным напором гладиаторов, но тогда Красс ввел в бой несколько своих последних резервных легионов и подал знак пришедшим в расстройство частям освободить поле битвы. За четверть часа, быстро расступившись направо и налево, они дали свободный проход новым когортам, которыми командовал сам Красс и трибун Мамерк. С лихорадочной поспешностью они кинулись на Спартака и его гладиаторов, ряды которых несколько расстроились во время преследования отступавших римлян.

Еще сильнее и ожесточеннее разгорелся бой в центре, и в это время остальные пять тысяч римских конников, растянувшись вдоль правого фланга тех десяти тысяч, которые бились против восьми тысяч конников Мамилия, обошли его с левого фланга и напали с тыла на конницу доблестно сражавшихся гладиаторов.

За короткое время правый фланг конницы гладиаторов был опрокинут и смят; несмотря на весь опыт и энергию Граника, на невиданное мужество и отвагу его воинов, Муммию все же удалось обойти противника.

Восставшие уже больше не питали надежды на спасение, их не воодушевляла больше мечта о победе, им осталось только одно: дорого продать свою жизнь, ими руководило теперь только желание мести и решимость людей, доведенных до крайности.

Это уже было не сражение, а кровавая бойня, лютая резня. Гладиаторы были почти полностью окружены, но бой длился еще добрых три часа.

На правом и левом флангах гладиаторы, преследуемые и окруженные, отступили, только центр, где храбро сражались Спартак и неподалеку от него Арторикс, еще оказывал сопротивление врагу.

Увидав, что его одолели, Граник бросился в самую гущу сражения, убил одного трибуна, двух деканов и восемь или десять солдат, но, весь израненный, пронзенный двадцатью мечами, истекая кровью, умер как герой, каким он был всю жизнь. Так же доблестно пал начальник девятого легиона, македонянин Эростен.

В центре погиб молодой, красивый Теулопик, сражаясь с большой отвагой во главе своего легиона.

Разбитая наголову, конница видела, как пал, пораженный десятью стрелами, ее доблестный командир Мамилий.

Наступил вечер, а сражение все продолжалось; изнуренные, раненые и истекающие кровью гладиаторы не прекращали сопротивления, но это уже были не мужественные, храбрые люди, а дикие звери.

Спартак не отступил ни на шаг, он пробился вперед с тысячей воинов, окружавших его, клином врезался в ряды шестого римского легиона, который хотя и состоял из ветеранов, все же не мог противостоять его натиску и призывал на помощь Красса, сражавшегося неподалеку от того места, где находился фракиец.

Трибун Мамерк, за которым следовало множество храбрых ветеранов Мария и Суллы, бросился на Спартака, но был тут же убит им. Сопротивляться фракийцу было невозможно; с быстротой молнии разил его меч, и в несколько минут пали два центуриона и восемь или десять деканов, пытавшихся показать солдатам, как следует отражать врага; они не могли подать им никакого иного примера, кроме своей собственной гибели.

Бок о бок со Спартаком бился нумидиец Висбальд, начальник одиннадцатого легиона, проявляя необычайное мужество и храбрость; вокруг этих двух доблестных и могучих людей громоздились сотни истерзанных трупов.

Над полем сражения сгущались сумерки, и все же римляне, которые, казалось бы, могли уже считать себя победителями, вынуждены были продолжать бой. Вскоре взошла луна и осветила своими бледными лучами мрачную картину кровавого побоища.

Пало свыше тридцати тысяч гладиаторов; вперемежку с ними на обширном поле лежало восемнадцать тысяч римлян. Битва пришла к концу. Пятнадцать или шестнадцать тысяч гладиаторов, оставшихся в живых после боя, длившегося восемь часов, усталые и измученные, отходили подразделениями, манипулами и как попало, врассыпную, к близлежащим горам и холмам.

Только в одном месте все еще кипел яростный бой, все еще не была утолена жажда крови. Бой происходил в центре поля: тысяча воинов, окружавших Спартака, следуя его примеру, сражалась с такой силой, которая, казалось, никогда не истощится.

— Красс, где ты? — взывал время от времени Спартак прерывающимся голосом. — Ты обещал вступить в единоборство со мною!.. Где же ты, Красс?

Уже два часа назад Спартак приказал удалить с поля боя Мирцу, проливавшую горькие слезы; ее пришлось увести силой.

Спартак знал, что ему суждено умереть, но ему было бы тяжко присутствовать при гибели сестры и точно так же не хотелось, чтобы и она стала свидетельницей его смерти.

Прошел еще час. Щит Спартака изрешетило градом пущенных в него дротиков. На его глазах пали последние друзья его, дравшиеся рядом с ним — Висбальд и Арторикс, который продолжал биться, хотя все тело его было покрыто ранами, а в грудь вонзилась стрела. Падая, он с несказанной нежностью крикнул своему другу:

— Спартак! В элисии… увижу тебя среди…

Спартак дрался один против семи- или восьмисот врагов, сомкнувшихся вокруг него живым кольцом; покрытый ранами, он стоял посреди сотен трупов, нагроможденных вокруг него. Глаза его сверкали, голос был подобен грому; с быстротой молнии он вращал меч, наводя на всех ужас, поражая, нанося раны и убивая наповал всех тех, кто осмеливался напасть на него. Но вот брошенный в него с расстояния двенадцати шагов дротик тяжело ранил его в левое бедро. Он упал на левое колено и, обратив в сторону врагов свой щит, продолжал размахивать мечом и разил их с нечеловеческим мужеством, словно рыкающий лев, величием души и атлетической фигурой подобный Геркулесу, окруженному кентаврами. Наконец, пораженный семью или восемью дротиками, брошенными в него с расстояния десяти шагов и вонзившимися ему в спину, он упал навзничь и успел произнести одно только слово: «Ва…ле…рия…» — и испустил дух. Охваченные удивлением, в безмолвии окружили его римляне, видевшие, как он сражался; от первой до последней минуты он бился, как подобает герою, и погиб смертью героя.

Так окончил свою жизнь этот необыкновенный человек, в котором сочетались высокие качества души, незаурядный ум, неукротимая отвага, необычайное мужество и глубокая мудрость, — все качества, необходимые для того, чтобы он мог стать одним из наиболее прославленных полководцев, деяния которого история передавала бы из поколения в поколение.

Два часа спустя римляне ушли в свой лагерь. Мрачная тишина, царившая на поле битвы, озаряемом печальным лунным светом, нарушалась только стонами раненых и умирающих, лежавших вперемежку с мертвецами.

По этой равнине бродила какая-то тень, с трудом пробираясь среди бездыханных тел, которыми было усеяно поле.

Медленно и осторожно продвигалась она к тому месту, где дольше всего шел ожесточенный бой.

Когда на нее падал лунный свет, тень искрилась ярким блеском; это был воин, шлем и доспехи которого блестели под лучом луны.

То был, наверное, гладиатор или римлянин, движимый великодушным намерением посетить в такой поздний час эту мрачную пустыню.

Воин долго бродил по полю, пока не дошел до того места, где было нагромождено больше всего трупов и где пал Спартак. Здесь воин остановился; он был мал ростом, но отличался стройностью; склонив голову, он рассматривал одно за другим бездыханные тела, пока наконец разыскал труп предводителя гладиаторов и опустился перед ним на колени; не без труда подняв его белокурую голову, он, как к изголовью, прислонил ее к трупу одного из римских центурионов, которого поразил своею рукой Спартак.

Лунное сиянье осветило покрытое смертной бледностью лицо гладиатора, такое же прекрасное, как и в жизни, и маленький солдат, по лицу которого лились горячие слезы, с громкими рыданиями прильнув устами к безжизненному лицу, покрывал его трогательно нежными поцелуями.

Воином этим, как читатели могли уже догадаться, была Мирца. Когда гладиаторы были окончательно разгромлены и каждый из тех, кто считал, что умирать бесцельно, думал только о собственном спасении, ища его в бегстве, Мирце удалось ускользнуть от тех, кому ее поручил Спартак. Она вернулась на место боя, не надеясь застать в живых ни Спартака, ни Арторикса, но в печальной уверенности, что найдет хотя бы их бездыханные тела и простится с дорогими ей покойниками.

— О Спартак!.. Брат мой!.. — восклицала девушка слабым, дрожащим от рыданий голосом, лаская и целуя лицо Спартака. — Каким довелось мне увидеть тебя! Какое горе! Что сделали они с твоим прекрасным телом! Сколько ран на тебе… сколько крови!..

Девушка умолкла; вдруг раздался стон; он был слышен отчетливее, чем другие стоны, которые в этой мрачной тишине время от времени доносились до нее.

— Неужели я не увижу больше твоего взгляда, так ласково смотревшего на меня! Не увижу больше, любимый брат мой, твоей прекрасной улыбки, сиянием доброты и нежности озарявшей твое благородное лицо? Не услышу больше твоего звучного голоса, дорогих мне слов благодарности за мои малые заботы о тебе!.. О брат мой… о брат мой… не увижу больше, не услышу! О Спартак, любимый брат мой!

И душераздирающий плач снова прервал речь Мирцы, которая все обнимала холодный труп своего брата.

В эту минуту до ее слуха снова донесся стон, может быть более слабый, но протяжнее первого.

Девушка не двигалась, она по-прежнему целовала лицо бездыханного Спартака.

В третий раз послышался стон, и теперь стонавший произнес какое-то слово.

Девушка поднялась, напрягая слух; она услышала, как кто-то с трудом, медленно произнес ее имя.

Тогда она вскочила, дрожь пробежала по всему ее телу, капли холодного пота выступили на лбу, глаза расширились от ужаса, и она громко спросила, сама не зная кого, как будто ее могли тут услышать:

— Во имя богов!.. Кто это?.. Кто зовет меня?

Ответа не последовало.

Мирца замерла неподвижно, взор ее остановился, точно она окаменела.

— Мирца!.. Родная моя Мирца!.. — отчетливо произнес на этот раз умирающий.

— Ах! Что же это? — радостно вскрикнула девушка. — Неужели это ты, Арторикс?

Перескакивая через трупы, она подбежала к тому месту, где лежал, утопая в своей собственной крови, Арторикс. Лицо его было бледное и холодное, время от времени он медленно открывал веки, уже отягощенные сном смерти.

Мирца упала перед ним на колени и, покрывая его лицо поцелуями, кричала прерывающимся голосом:

— О… ты жив… любимый мой, обожаемый Арторикс!.. Мне, может быть, удастся спасти тебя… и я согрею тебя своим дыханием… перевяжу твои раны… перенесу в безопасное место…

От прикосновения пылающих губ и жара поцелуев умирающий очнулся и, чуть приоткрыв угасавшие глаза, произнес слабым голосом:

— Уже… мы уже встретились? Так… скоро? Значит, мы в элисии, моя дорогая Мирца? Но почему… так холодно… в элисии?..

— Нет, — воскликнула в порыве горячей любви девушка, лаская его, — нет, мы не в элисии… Это я, я, твоя Мирца… ты жив… будешь жить… потому что я хочу, чтобы ты остался жив… мне нужна твоя жизнь, правда ведь, ты останешься жить, мой любимый?..

Галл закрыл глаза, как бы боясь, чтобы не исчезло это чудное видение; но горячие поцелуи девушки рассеяли его дремоту, и, открыв глаза, на миг загоревшиеся живым огнем, и обнимая ослабевшими руками шею Мирцы, он прошептал:

— Значит, это правда?.. Я еще жив… и мне дарована… перед смертью… невыразимая… сладость твоих поцелуев?..

— Да, да, тебе, тебе, мой Арторикс… но ты не должен умереть… я твоя… твоя… всем сердцем.

— О, я умираю счастливым!.. Гез… внял моим мольбам…

Голос Арторикса становился все глуше и слабее, усилие, которое он сделал над собой, волнение радости окончательно истощили его последние жизненные силы.

— Мирца!.. — воскликнул он, целуя девушку. — Я… умираю…

Девушка своими устами почувствовала, как задрожали его губы, и, услыхав тяжелое и хриплое дыхание, она поняла, что ее любимый угасает, и прошептала:

— Не умирай… подожди меня… умрем вместе и вместе уйдем в элисий!..

Она выхватила из ножен меч, висевший на поясе Арторикса, и, не дрогнув, твердой рукой вонзила его себе в сонную артерию, откуда ключом брызнула кровь.

— С тобой, — шептала она, крепко обнимая любимого юношу, — я умираю, с тобой войду в обитель блаженных.

— Что… ты сделала?.. — еле слышно спросил умирающий.

— Я разделяю твою судьбу… любимый мой…

Но она говорила уже с трудом: удар клинка разрезал важнейшую для жизни артерию. Девушка еще теснее прижала юношу к своей груди, и, слив свои уста в желанном поцелуе, они оба испустили дух после короткой агонии.

В эту минуту два гладиатора, осторожно шагая по полю, подошли к тому месту, где лежал Спартак, и, подняв его труп, завернули в широкое шерстяное покрывало темного цвета. Один из них держал труп за ноги, другой поддерживал голову» не без труда вынесли они его с поля сражения. Пройдя свыше двух миль, они вышли на дорогу, где их ждала телега, запряженная двумя волами, под присмотром старика крестьянина.

Положив на эту деревенскую телегу тело фракийца, они прикрыли его множеством мешков с зерном, сваленных на земле около телеги, «так что тело Спартака было скрыто от глаз.

После этого телега отъехала; солдаты шли следом за ней.

Эти солдаты были близнецы Ацилий и Аквилий, сыновья Либедия, управителя тускуланской виллы Валерии. По всей вероятности, они везли останки погибшего вождя на виллу любившей его женщины, чтобы избавить от поругания, на которое обрекла бы их наглая дерзость победителей.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Спустя две недели после сражения при Брадане война с гладиаторами была окончена. Те несколько тысяч гладиаторов, которые уцелели от этой резни, бежали в горы, но, будучи лишены связи между собою, без начальников и к тому же безостановочно преследуемые, с одной стороны Крассом, с другой — Помпеем, также прибывшим на место военных действий, были в несколько дней уничтожены; в плен попало не более семи тысяч; все они были повешены вдоль Аппиевой дороги, от Капуи до Рима.

Во время погребения римских солдат, погибших при Брадане, тщетно пытались найти труп Спартака; поиски не дали никаких результатов; по этому поводу высказано было немало самых разнообразных и подчас странных предположений, но все они были бесконечно далеки от истины.

Так окончилась эта война, длившаяся почти четыре года, война, в которой гладиаторы доказали своим мужеством, что они — люди, достойные свободы и способные на великие подвиги. Спартак доказал в этой войне, что он был одним из самых отважных и достойных славы полководцев, каких только знал мир.

Дело, за которое вели борьбу гладиаторы, было святым и наиболее справедливым из всех, когда-либо воодушевлявших людей; за него пролито было в то время много крови, ее было много пролито и в дальнейшем, немало пролито ее и в наши дни; но борьба за это дело приводила только к кратковременным и ничтожным успехам, — его ни разу не увенчивала полная победа.

Пала римская тирания, на смену ей пришли тысячи варварских тираний и мрак средневековья; феодализм и католичество при помощи обмана еще крепче заковали в кандалы угнетенные народы, и лишь постепенно, в результате медленного, но неуклонного движения вперед человеческого разума, непрестанного движения науки, подобным морскому приливу и отливу, стало возможным после столетий кровопролитных битв прийти к французской революции 1793 года, которая восстановила наконец — по крайней мере в законодательстве, — права гражданина и человека и признала хотя бы в принципе отвлеченном, но все же неоспоримом и более уже не оспариваемом, — равенство всех людей на земле. Законы, которые регулируют взаимоотношения между государством и гражданами, а также и те, которые устанавливают права и обязанности каждого по отношению к другим и к самому себе, нельзя считать совершенными; стоит подумать о тех ужасных переворотах, которые потрясали в последнее время общество, прислушаться к отдаленному смутному гулу, доносящемуся до нас, время от времени смущающему видимое спокойствие мира; эти мрачные раскаты грома — провозвестники грядущих еще более неистовых ураганов.

А теперь закончим нашу повесть и приведем читателей в такое место, где они встретятся с двумя героями нашего повествования, которых — мы льстим себя надеждой — они успели уже полюбить, а поэтому им небезынтересно будет узнать о некоторых событиях в жизни этих действующих лиц.

Прошло три недели после разгрома при Брадане. В то время как Красс и Помпей, питая друг к другу ненависть и зависть, приближались со своими войсками к Риму, причем каждый из них приписывал одному себе заслугу и считал, что только он потушил этот пожар, и требовал себе консульства, прекрасная Валерия сидела на скамеечке в своем конклаве на тускуланской вилле, завернувшись в серую траурную столу.

Дочь Мессалы была очень бледна, и лицо ее хранило следы недавно пережитого глубокого горя. Веки ее были красны и опухли от слез; по прекрасным плечам рассыпались мягкие, густые и черные, словно вороново крыло, волосы; в глазах и на всем лице лежал отпечаток тихой грусти, невыразимой печали, глубокого, разрывающего сердце отчаяния.

Она сидела, уронив чуть склоненную голову на ладонь левой руки, а правой, облокотившись на поставец, сжимала папирус. Черные глаза ее были устремлены на урну, и в глубоком немом горе эту прекрасную женщину можно было уподобить Ниобее. Казалось, она говорила: «Посмотрите, есть ли на свете горе, которое могло бы сравниться с моим».

На скамейке около поставца, также в трауре, стояла миловидная светловолосая Постумия; природная красота сочеталась в ней с детским очарованием и грацией. Нежными ручками она водила по чеканным фигурам, листьям и узорам, украшавшим погребальную урну. Время от времени она вскидывала свои черные большие умные глаза на горюющую мать, словно в огорчении от ее долгого молчания.

Вдруг Валерия вздрогнула и, поднеся к глазам папирус, который она продолжала держать в правой руке, снова стала перечитывать его.

Вот что было написано в этом письме:

«Дивной Валерии Мессала

Спартак

шлет привет и пожелание счастья.

Из любви к тебе, моя дивная Валерия, я встретился с Марком Крассом и сказал, что сложу оружие. Я готов был согласиться на все из любви к тебе и к нашей дорогой Постумии; но претор Сицилии предложил мне жизнь и свободу ценой измены.

Я предпочел быть неблагодарным по отношению к тебе, бесчеловечным к моей дочери, чем предать своих собратьев и вечным позором покрыть свое имя.

Когда ты получишь это письмо, меня, вероятно, уже не будет в живых: предстоит большой и решающий бой, в котором я со славой закончу свою жизнь.

Таковы начертания враждебного рока. Перед смертью я испытываю потребность, о дивная моя Валерия, просить у тебя прощения за все причиненное тебе горе. Прости меня и живи в радости; умирая, я благословляю твое полное мужества сердце, твою благородную, любящую душу.

Будь сильной и живи; живи ради любви ко мне, живи ради этого невинного ребенка — таково пожелание и просьба умирающего.

Слезы сжимают мне горло, я задыхаюсь, и меня утешает лишь одна мысль, что я обниму тебя, твой бессмертный дух, в лучшем мире. Тебе мой последний поцелуй, к тебе стремится моя последняя мысль, последнее биение сердца

твоего Спартака».

Окончив читать, Валерия поднесла письмо к губам и громко зарыдала.

— Мама, почему ты так плачешь? — печально спросила девочка.

— Бедное дитя мое! — воскликнула Валерия прерывающимся от рыдания голосом, лаская белокурую кудрявую головку Постумии; и, глядя на нее с невыразимой нежностью, сказала: — Ничего! Ничего со мной не случилось! Не огорчайся, дитя мое!

Она привлекла к себе девочку и, обливаясь слезами, покрыла ее лобик поцелуями.

— С тобой ничего не случилось, а ты плачешь? — с упреком сказала ей Постумия. — Когда я плачу, ты говоришь, что я нехорошая! А теперь ты, мама, нехорошая!

— О, не говори так, не говори!.. — воскликнула бедная женщина, еще горячее лаская и целуя ребенка. — О, если бы ты знала, как ты делаешь мне больно, дитя мое!..

— А когда ты плачешь, мне тоже больно!

— О родная моя, как ты мне дорога и как ты жестока ко мне, отныне моя единственная, чистая любовь!

И с этими словами несчастная, снова поцеловав письмо, спрятала его у себя на груди; она протянула руки к Постумии и посадила ее к себе на колени, стараясь удержать свои слезы; целуя, лаская и гладя волосы девочки, она сказала:

— Ты права, моя малютка, я была нехорошей… но теперь этого не будет. Я буду думать только о тебе и буду крепко-крепко любить тебя, моя девочка, очень крепко. А ты будешь любить свою маму?

— Да, да, всегда, всегда, очень, очень крепко!

Постумия приподняла головку, обвила своими ручонками шею матери и начала горячо целовать ее. Затем девочка снова принялась гладить своими ручками урну.

В конклаве наступила тишина.

Вдруг Постумия спросила у матери:

— Скажи мне, мама, что там внутри?

Глаза Валерии наполнились слезами; скорбно подняв их к небу, она воскликнула:

— О бедная моя крошка!..

Через минуту, с трудом сдерживая слезы, она дрожащим голосом промолвила:

— В этой урне, моя бедняжка, прах твоего отца!

И снова зарыдала.

1874

Капрера, 25 июня 1874 г.

Дорогой мой Джованьоли,

Я залпом прочел вашего «Спартака» несмотря на то, что у меня совсем нет времени для чтения; я от него в восторге и восхищен вами.

Надеюсь, что наши сограждане оценят великие достоинства этого произведения и, читая его, убедятся в необходимости сохранять непоколебимую стойкость, когда речь идет о борьбе за святое дело свободы.

Вы, римлянин, описали не лучший, но наиболее блестящий период истории величайшей республики — период, когда надменные властелины мира начинали уже погрязать в тине порока и разврата, но, несмотря на то что это поколение было источено испорченностью и разложением, оно породило исполинов, равных которым не было ни у одного из предыдущих поколений, ни у одного народа и ни в одну эпоху.

«Из всех великих людей величайшим был Цезарь», — сказал знаменитый философ. И действительно, деяния Цезаря возвеличили описанную вами эпоху.

Вы изваяли Спартака, этого Христа — искупителя рабов, резцом Микеланджело. Я, как раб, получивший свободу, благодарю вас за это, а также за то глубокое волнение, которое я испытал, читая ваше произведение.

Не раз слезы катились из глаз моих, не раз чудесные подвиги рудиария приводили меня в волнение, и я был немало огорчен тем, что ваша повесть оказалась такой краткой.

Пусть же воспрянет дух наших сограждан при воспоминании о великих героях, почивших в нашей родной земле, земле, где больше не будет ни гладиаторов, ни господ.

Неизменно ваш

Джузеппе Гарибальди

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
В середине XIX века Италия, раздробленная на отдельные области и княжества, находилась под игом австрийцев и жестоко страдала от неограниченной власти римской церкви.

На борьбу за национальную независимость и воссоединение Италии поднялись все передовые силы страны. Сражаясь под знаменами народного героя Джузеппе Гарибальди, патриоты-добровольцы освободили многие области Италии от австрийского господства.

Автор «Спартака» Рафаэлло Джованьоли (1838–1915) принимал активное участие в освободительной борьбе своего народа, сражаясь в армии Гарибальди.

Всю страсть гарибальдийца и патриота, все свои мысли передового человека он выразил в одном из лучших своих романов — «Спартак». В этом романе Джованьоли повествует с большим знанием исторического материала об одном из самых крупных восстаний рабов, вспыхнувшем в Древнем Риме (74 или 73 г. до н. э.). Во главе восстания — раб-гладиатор Спартак, человек широкого ума, обладающий блестящим талантом полководца. Ему удалось поднять и сплотить разноплеменную массу рабов, создать из них дисциплинированное войско, в течение трех лет одерживавшее победы над римскими легионами. Армия Спартака росла с каждым днем, в нее стекались обездоленные и угнетенные со всех концов Италии. Популярность Спартака среди рабов была велика, так как он добивался равноправия для всех людей независимо от их национальности и стремился освободить их от всяческого угнетения и эксплуатации.

Но рабы до конца не понимали цели своей борьбы. Это лишало их стойкости, сплоченности, целеустремленности.

Восстание Спартака было обречено на неудачу: римский рабовладельческий государственный строй был еще крепок, а «новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества».[179]

Восстание рабов было подавлено, но имя вождя восставших — Спартака, поднявшего рабов против могущественного военного и государственного аппарата Рима, стало символом борьбы за свободу. К. Маркс в письме к Ф. Энгельсу говорит, что Спартак — «великий полководец… благородный характер, истинный представитель античного пролетариата».[180]

В своей знаменитой лекции «О государстве» В. И. Ленин указывал на огромное историческое значение этого восстания: «…Спартак был одним из самых выдающихся героев одного из самых крупных восстаний рабов около двух тысяч лет тому назад. В течение ряда лет всемогущая, казалось бы, Римская империя, целиком основанная на рабстве, испытывала потрясения и удары от громадного восстания рабов, которые вооружились и собрались под предводительством Спартака, образовав громадную армию».[181]

Глубокая человечность романа Джованьоли «Спартак», его демократический и революционный пафос сохраняют свою силу и в наши дни.

Примечания

1
Иды — по римскому календарю середина месяца: пятнадцатый день марта, мая, июля и октября и тринадцатый день остальных месяцев.

2
Римская эра — летоисчисление «со дня основания города Рима» в 753 г. до н. э., согласно дате, принятой римским историком Варроном (I в. до н. э.) и сделавшейся традиционною. 675 год римской эры, то есть 78 год до н. э. по новому летоисчислению.

3
Большой цирк — построен, по преданию, легендарным римским царем Тарквинием Древним. Он находился между Палатинским и Авентинским холмами и занимал в длину около 650 метров и в ширину около 130 метров; в нем помещалось сто пятьдесят тысяч зрителей.

4
Эсквилин — самый большой и высокий из семи холмов в северо-восточной части Рима; один из кварталов города.

5
Субура — район Рима в долине между холмами Эсквилином, Квириналом и Виминалом и улица того же названия — весьма людная и оживленная.

6
Легион — крупнейшее войсковое соединение в римской армии численностью от пяти до шести тысяч воинов.

7
Кимвры — германское племя. В 113 г. до н. э. кимвры в поисках мест для поселения перешли Восточные Альпы; соединившись с тевтонами и кельтскими племенами, они нанесли римлянам ряд поражений. Римский полководец Марий разбил тевтонов при Аквах Секстиевых в 102 г., а в 101 г. одержал победу над кимврами в Северной Италии, при Верцеллах; битва закончилась почти полным уничтожением ким-вров.

8
Латий. — Обитатели Рима принадлежали к племени латинов (отсюда и язык, на котором говорили римляне, получил название латинского), жившему в долине между реками Тибром, Аниеном, Апеннинским хребтом и Тирренским морем. Эта область называлась Латием.

9
Тускул — древний город Латия (ныне — Фраскатти).

10
Тога — римская гражданская верхняя одежда, обычно белая; ее носили по достижении совершеннолетия. Тогу с пурпурной каймой носили дети полноправных граждан и высшие сановники.

11
Стола — длинное, просторное платье римских женщин.

12
Паллий — просторный плащ, вообще верхнее платье.

13
Цензоры — должностные лица, ведавшие цензовой переписью имущества граждан в целях взимания налогов, отдачей на откуп государственных доходов и надзором за благонравием населения.

14
Октавиан Август (63–14 гг. до н. э.) — двоюродный племянник Юлия Цезаря, усыновленный им. В результате длительной гражданской войны Август захватил в свои руки верховную власть в Риме, уничтожил республиканский строй и установил монархию (с 27 г. до н. э.).

15
Консул. — Для управления республикой в Риме ежегодно избирали двух консулов, которым принадлежала высшая гражданская власть, а во время войны они командовали армиями. По законам Лициния и Секстия (367 г. до н. э.), один консул стал избираться из плебеев. В знак высшей власти впереди консула шли двенадцать ликторов со связками прутьев, в которые за городской чертой вкладывались топоры в знак того, что вне Рима консул имел неограниченные полномочия.

16
Весталки — жрицы, богини домашнего очага Весты. Они связаны были обетом целомудрия и безбрачия; обязаны были поддерживать в храме Весты неугасимый огонь.

17
Сенатор — член сената, высшего государственного совета в Риме эпохи республики. В состав сената входили главным образом бывшие магистраты (консулы, преторы). Созывать сенат могли высшие магистраты: диктатор, консул, претор.

18
Всадники — представители торгово-ростовщического капитала, второе цензовое сословие Рима после сенатской аристократки. Его название связано с тем, что длительное время из этого сословия рекрутировалась римская конница, служба в которой требовала высокого имущественного положения.

19
Луций Корнелий Сулла Счастливый (138-78 гг. до н. э.) — глава аристократической группировки; захватив власть в 82 г. до н. э., объявил себя диктатором и удерживал диктатуру до 79 г. до и. э. В 88 г. Сулла был избран консулом и должен был вести римское войско против понтийского царя Митридата. Узнав, уже в лагере, что решением народа место главнокомандующего передавалось полководцу Гаю Марию, стоявшему во главе демократов, Сулла повел армию на Рим и занял город. Марий бежал в Карфаген. Но как только Сулла отправился на войну с Митридатом (87 г. до н. э.), Рим захвачен был его противниками из демократических групп.

В 83 г. до н. э., восстановив римское господство на Востоке, Сулла повел свое войско в Италию и овладел Римом. Вынудив сенат предоставить ему неограниченные полномочия диктатора, Сулла круто расправился со своими политическими противниками: приверженцы Гая Мария безжалостно уничтожались, значительная часть лиц, принадлежащих к сенаторскому и всадническому сословиям, была изгнана, имущество их конфисковано и продано с аукциона, часть территории тех общин, которые оказали Сулле наиболее упорное сопротивление (в Этрурии и Кампанье), была роздана солдатам Суллы; плебеи лишились большинства своих прав. В 79 г. до н. э. Сулла сложил с себя диктатуру, но до конца жизни удержал за собой руководящее влияние, опираясь на свою партию в сенате, на ветеранов и десять тысяч корнелиев, то есть отпущенных им на свободу рабов, принадлежавших опальным. В эпоху кровавой диктатуры Суллы закладывались основы Римской империи.

20
Марсово поле — военный плац на берегу Тибра, а также место собраний центуриатных комиций.

21
Гай Марий (II в. до н. э.) — глава демократической партии, полководец. В Югуртинской войне и в войне против кимвров и тевтонов снискал себе любовь римского войска и большой авторитет среди плебейских слоев, семь раз избиравших его консулом.

22
Триклиний — столовая в доме богатого римлянина, в которой находился стол с примыкавшими к нему с трех сторон ложами.

23
Квириты — торжественное наименование римлян. Римляне почитали в числе своих богов, наравне с Марсом (богом войны), Квирина, которого считали обожествленным Ромулом (один из легендарных основателей Рима).

24
Латиклава — туника с широкой пурпурной полосой.

25
Ангустиклава — туника с узкой пурпурной полосой, отличительный знак всаднического сословия.

26
Претекста — окаймленная пурпуром тога, которую носили магистраты и жрецы, а также мальчики высших сословий до шестнадцатилетнего возраста.

27
Пеплум — просторное женское платье из тончайшей ткани.

28
Квинт Гортензий (114-50 гг. до н. э.) — известный римский оратор.

29
Фалеры — женские украшения, носившиеся на груди.

30
Провинция — завоеванная и подвластная Риму область вне Италии, управляемая римским наместником.

31
Марсийская война — война, которую вело в 90–88 гг. до н. э. против Рима племя марсов (Средняя Италия), добивавшихся от римского сената прав гражданства.

32
Центурион — начальник центурии — войскового подразделения численностью около ста человек.

33
Трибун — первоначально начальник трибы, то есть одной из трех частей, на которые в первое время были разделены граждане Рима; впоследствии — народные трибуны, которых сначала было два, затем (с 457 г. до н. э.) десять; избирались они из среды плебеев с целью охранять интересы своего сословия. Первоначально трибуны имели право отвергать распоряжения консулов и сената; со временем их полномочия были расширены (право созыва народных собраний и т. д.).

34
Эзоп Клодий — знаменитый трагический актер, современник и друг Цицерона.

35
Росций — Квинт Росций Галл, выдающийся актер, друг Цицерона, был рабом и выкупился на волю. Чаще всего играл в комедиях без маски и был неподражаем в исполнении ролей, требующих живой мимики и жестикуляции (ум. в 62 г. до н. э.).

36
Марк Порций Катон (95–46 гг. до н. э.), посмертно прозванный Утическим, — правнук Катона Старшего, государственный деятель консервативного направления. В 56 г. противодействовал избранию Гая Юлия Цезаря и Гнея Помпея в консулы. Во время гражданской войны бежал от Цезаря из Рима в Сицилию к Помпею, потом на Родос и примкнул к республиканцам. После поражения помпеянцев при Тапсе в 46 г. до н. э. оборонялся с гарнизоном в Утике (Африка); покончил самоубийством, чтобы не сдаться Цезарю.

37
Катон Цензор — Марк Порций Катон Старший (III–II вв. до н. э.), цензор с 184 г. до н. э. Известен своим консерватизмом; был непримиримым врагом Карфагена, требовал его безусловного разрушения.

38
Вторая Пуническая война. — Вторая война с Карфагеном длилась с 218 по 201 г. до н. э. и закончилась мирным договором между Римом и Карфагеном, окончательно утратившим свое могущество.

39
Тит Лукреций Кар — великий римский поэт (первая половина I в. до н. э.). В поэме «О природе вещей» Лукреций дал яркое и оригинальное изложение атомистического учения греческого философа Эпикура (III в. до н. э.). Это изложение развертывается у него в целую систему материалистического мировоззрения. Цель поэмы — борьба с религиозными суевериями, изгнание страха перед богами и загробной жизнью. Поэма Лукреция создавалась в период бурных событий и больших перемен в римском рабовладельческом обществе (гражданская война, восстание рабов и т. д.). В отличие от Эпикура, призывавшего к безмятежному наслаждению жизнью, Лукреций стремился повлиять на ход общественных событий и общественную этику — изгнать честолюбие и жадность, войны и гражданские раздоры. Поэма Лукреция развивает мысль о вечности материи, прославляет человеческий разум и воспевает неисчерпаемую жизненную силу природы. Маркс называл Лукреция «свежим, смелым, поэтическим властелином мира».

40
Гай Кассий Лонгин (ок. 85–42 гг. до н. э.) — один из приверженцев Цезаря, управлял провинцией Сирией.

41
Рудиарий — гладиатор, получивший свободу.

42
Помпей Великий (106-48 гг. до н. э.) — римский государственный деятель и полководец. В 67 г. до н. э. сенатом был проведен закон, по которому Помпею была предоставлена проконсульская власть в прибрежной полосе Средиземного моря и отпущены большие средства для борьбы с пиратами. В течение полугода Помпеи разрушил крупные пиратские гнезда и сжег их флот, в результате чего в Риме оживилась торговля. В 60 г. участвовал в первом триумвирате с Цезарем и Крассом, но в 49 г. разошелся с Цезарем, был разбит им в битве при Фарсале в 48 г., бежал в Египет и был там убит.

43
Триумф — наивысшая почесть, предоставляемая римскому полководцу, одержавшему решительную победу над неприятелем. Согласие на триумф давал сенат.

44
Император — почетный титул, который давался военачальнику, одержавшему серьезную победу над врагом (другое значение это звание получило только в период империи).

45
Марк Эмилий Лепид — в 80 г. до н. э. занимал должность наместника Сицилии. Будучи консулом в 78 г., пытался уничтожить распоряжения Суллы. Несмотря на энергичное сопротивление последнего, он добился возвращения изгнанников, поселения на прежних местах жительства вытесненных земельными разделами Суллы италиков и возобновления хлебных раздач народу. Вооруженное выступление Лепида против сулланцев Помпея и Катулла оказалось неудачным. Помпей разбил войско Лепида в Верхней Италии; Лепид бежал в Сардинию, где вскоре и умер (77 г. до н. э.).

46
Комиции — народное собрание свободных граждан в Древнем Риме.

47
Каппадокия — область в восточной части Малой Азии.

48
Ариобарзан — царь Каппадокии, был изгнан Митридатом и вновь возведен на престол Суллой.

49
Проконсул — наместник в провинции. В эпоху республики на эту должность избирались преимущественно бывшие консулы.

50
Архелай. В 87 г. до н. э. Сулла совершил быстрый переход в Беотию, где он нанес поражение полководцу Митридата Архелаю. Войска Митридата захватили Македонию и вновь вступили в Грецию. В Беотии им удалось соединиться с остатками армии Архелая. Вопреки советам последнего войска Митридата напали на римлян. Генеральное сражение произошло в Беотии, при Херонее (86 г. до н. э.), и закончилось победой Суллы. После второй удачной для римлян битвы при Орхомене уцелевшие остатки войск Митридата покинули Грецию.

51
Бокх — тесть нумидийского царя Югурты, с которым римляне вели войну в последние годы второго века до н. э. (Югуртинская война). Вначале Бокх выступал на стороне Югурты. После решительных побед, одержанных Марием (106 г. до н. э.), Бокх, ведший переговоры с квестором Мария Суллой, выдал Югурту римлянам (105 г. до н. э.).

52
Ретиарий — гладиатор, вооружение которого состояло из трезубца и сети.

53
Мирмиллон — гладиатор в галльском вооружении с изображением рыбки на острие шлема.

54
Лаквеатор — гладиатор, вооруженный трезубцем и петлей.

55
Секутор — гладиатор, вооруженный щитом и мечом.

56
Луций Сергий Катилина (108-62 гг. до н. э.) — организатор заговора против консулов и сената (66–62 гг. до н. э.). Рассчитывая захватить власть с помощью народных масс, Катилина обещал добиться ликвидации долгов и наделения крестьян конфискованными у богачей землями. Это привело в движение широкие демократические массы. В 63 г. до н. э. заговор был раскрыт Цицероном. Катилина был убит.

57
Проскрипция — объявление вне закона. В период диктатуры Суллы в специальные проскрипционные списки заносились противники оптиматов, приговоренные к казни и конфискации имущества.

58
Курия — здесь: здание, в котором собирался сенат.

59
Квестор — римский сановник, первоначально судебный следователь по уголовным делам, впоследствии ведал финансами государства.

60
Гней Карбон — приверженец Мария, консул в 85 и в 84 гг. до н. э. По его предложению, все приверженцы Суллы были осуждены на изгнание. Казнен в 83 г. до н. э. по приказу Помпея.

61
Луций Корнелий Цинна — в 87 г. получил консульство как приверженец народной партии. Вместе с Марием был консулом в 86 г. и вел борьбу с Суллой.

62
Марк Красс (род. в 114 г. до н. э.) — сторонник Суллы; обогатился во время проскрипций в 82 г.; владел серебряными рудниками, землями и большим количеством рабов; возглавлял римское войско, посланное на подавление восстания Спартака. В 70 г. Красс стал консулом совместно с Помпеем. Стремление последнего к власти вызвало у Красса враждебное отношение к нему; Красс сблизился с Цезарем и в 60 г. поддерживал его при соискании консульства. В конце 60 г. Цезарь, Помпеи и Красс составили триумвират. В 55 г. Красс снова был избран консулом вместе с Помпеем. В 53 г. погиб во время войны с парфянами.

63
Талант — самая крупная в древности денежная единица.

64
Гражданский венок — состоял из дубовых листьев и давался римскому солдату, спасшему в бою жизнь своему товарищу.

65
Гораций против Куриациев — Согласно преданию, поединок трех братьев Горациев, римлян, с тремя братьями Куриациями, выставленными городом Альба-Воигой, должен был решить исход вооруженной борьбы двух городов. Два брата Горации были убиты, но третьему при помощи маневра, который в данном случае применил Спартак, удалось одержать победу над Куриациями.

66
Гай Меммий Гемелл — народный трибун в 66 г. до н. э.; при выборах консулов на 53 г. был осужден за подкуп избирателей и уехал в Грецию; был человек образованный и одаренный оратор. Лукреций посвятил ему свою поэму.

67
Эсхил — великий греческий трагик (525–466 гг. до н. э.).

68
Еврипид — знаменитый греческий поэт-трагик (480–406 гг. до н. э.).

69
Пакувий — римский драматург, сатирик и живописец (ок. 220–132 гг. до н. э.).

70
Аристофан — величайший греческий комедиограф (ок. 446–388 гг. до н. э.).

71
Менандр — крупнейший представитель новоаттической (александрийской) комедии (ок. 343–293 гг. до н. э.).

72
Филемон — современник Менандра, представитель новоаттической комедии.

73
Плавт — римский комедиограф (ок. 254–184 гг. до н. э.).

74
Архий — греческий поэт из Антиохии Сирийской (род. ок. 120 г. до н. э.); с 102 г. жил в Риме, в 62 г. привлекался к суду за незаконное присвоение звания римского гражданина. Его защищал Цицерон («Речь в защиту поэта Архия»). Архий был оправдан.

75
Тигран — царь Армении (I в. до н. э.), зять и союзник Митридата Понтийского, несколько раз разбитый римским полководцем Лукуллом.

76
…Третьего основателя Рима. — Первые двое — легендарные Ромул и Рем.

77
«Главк Понтий» Цицерона — поэма, приписываемая Цицерону, не дошедшая до нас. Главк — морской бог, покровитель рыбаков, мореплавателей и водолазов.

78
Катулл — римский поэт-лирик (ок. 80–54 гг. до н. э.).

79
Вергилий — Публий Вергилий Марон (70–19 гг. до н. э.), великий римский поэт, автор «Энеиды». В поэме Вергилия воспевается легендарный предок рода Юлиев Эней, идеализируются старинная римская «доблесть» и «благочестие» как основа государственной жизни, якобы утвердившиеся в период правления Августа. В наиболее сильных драматических эпизодах Вергилий показал, однако, как эта римская «доблесть» и «благочестие» приходят в противоречие с принципами гуманности.

80
Овидий — Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — 17 г. н. э.), знаменитый римский поэт. Крупнейшее произведение Овидия — «Метаморфозы» (поэтическое изложение греческих и римских мифов о «превращениях», начиная от создания мира и кончая превращением Юлия Цезаря в звезду).

81
Квинт Гораций Фланк — выдающийся римский поэт (65-8 гг. до н. э.). После смерти Цезаря Гораций, воодушевленный республиканскими идеями, вступил в войско Брута и принял участие в роковой для республиканцев битве при Филиппах. В ранних стихотворениях (эподах) Горация звучат республиканские мотивы. После поражения республиканцев, вернувшись в Рим по амнистии (42 г.), Гораций сближается с известным покровителем искусств Меценатом, другом Октавиана-Августа, а затем и с самим Августом и становится придворным поэтом. В «Одах» (23–13 гг. до н. э.) Гораций развивал философию умеренности «золотой середины» и проповедовал наслаждение жизнью.

82
Федр — философ-эпикуреец, живший в Риме и Афинах, учитель Цицерона.

83
Молон Родосский — родосский ритор; Цезарь и Цицерон учились у него красноречию.

84
…обоих Сцевол. — Имеются в виду: 1) Квинт Муций Сцевола — в 121 г. до н. э. управлял Азией; мужественно выступал против Суллы в сенате; 2) Муций Сцевола — верховный жрец; занимая должность наместника Азии, строго обходился с алчными откупщиками. Консул в 95 г. до н. э. Был убит в 82 г. Он оставил по себе славу честного человека, горячего патриота, выдающегося правоведа и оратора.

85
Авгур — римский жрец, предсказывавший на основании наблюдения за полетом и клевом птиц волю богов и исход того или иного предприятия.

86
Верховный жрец — возглавлял коллегию понтификов, состоявшую из восьми, а потом из пятнадцати человек и ведавшую всеми вопросами культа.

87
…речь… в защиту Секста Росция Америйского. — Крупным успехом Цицерона была его политическая речь в защиту Секста Росция (80 г. до н. э.). Во время сулланских «проскрипций» был убит богатый гражданин Росций. Ему должен был наследовать сын Секст Росций. Родственники убитого, пытаясь незаконно завладеть наследством, обратились за помощью к фавориту Суллы Хрисогону. Имя Росция было задним числом внесено в проскрипционные списки, а против его сына Секста выдвинуто обвинение в отцеубийстве. В своей речи Цицерон не только смело разоблачил махинации Хрисогона, но и дал критику сулланского режима, не затрагивая, понятно, самого Суллу.

88
Законы двенадцати таблиц — относятся к середине V в. до н. э. и отражают социальные отношения в римском обществе в момент его перехода к рабовладению. Не касаясь основ государственного строя, они регулировали взаимоотношения правовые, а также и семейные. Эти законы были записаны на двенадцати бронзовых таблицах и выставлены на Форуме.

89
…уроженец Арпина — то есть Гай Марий.

90
Квинт Цецилий Метелл Нумидийский — был послан в 109 г. до н. э. в Африку для борьбы с Югуртой; нанес ему поражение в битве при р. Мутуле и после этой победы получил прозвище «Нумидийского». Будучи цензором, он резко выступал в 102 г. против народного трибуна Луция Апулея Сатурнина, требуя исключения его из состава сената.

91
Асс — первоначально обозначал единицу веса, составлявшую фунт. Как монета он состоял первоначально из фунта меди. Уменьшаясь с течением времени, при Августе он составлял всего лишь унцию.

92
Варвар — у римлян: чужеземец, неприятель.

93
Претор — 1) должностное лицо, стоявшее степенью ниже консула и имевшее в своем ведении судебную власть; главной обязанностью преторов была охрана порядка в городе; впоследствии уголовная к гражданская юрисдикции стали основной компетенцией претора; 2) наместник римской провинции с правом главнокомандующего.

94
Гай Целий Кальд — народный трибун в 107 г. до н. э., консул в 94 г. до н. э., сторонник Мария.

95
Луций Домиций Агенобарб — консул в 94 г. до н. э., приверженец Суллы, умерщвлен по приказанию Мария Младшего (приемного сына Гая Мария).

96
Перевод стихотворных текстов М. Талова.

97
Пенула — верхнее дорожное платье, теплый плащ с капюшоном.

98
Аурея — золотая монета, равная 100 сестерциям.

99
Манипул — четвертая часть когорты (100–120 человек). Примипил. — Во время существования манипулярного боевого строя в состав манипулов третьей линии входили триарии — самые заслуженные воины, отличавшиеся храбростью и опытностью в военном деле. Манипулы триариев принадлежали к разряду первых манипулов в легионе и поэтому назывались примипилы.

100
Луций Марций Филипп — народный трибун в 104 г. до н. э., консул в 91 г., один из наиболее упорных противников другого трибуна Ливия Друза Младшего, возобновившего законы Гракхов о наделении землей крестьян и предложившего дать римское гражданство союзникам. Во время борьбы Мария и Суллы он стоял на стороне последнего.

101
Луций Апулей Сатурнин — народный трибун в 103 и 100 гг. до н. э., сторонник Мария, энергичный руководитель народной партии, автор законопроектов о наделении ветеранов Мария землей, о снижении цен на хлеб и др. Оптиматы оказывали ожесточенное сопротивление этим мерам. Сатурнин был убит в помещении сената.

102
Гракхи. — В 134 г. до н. э. Тиберий Гракх был избран народным трибуном и внес в народное собрание законопроект, в котором предлагал разбить на участки излишки государственной земли и раздать их беднейшим гражданам на правах наследственной и неотчуждаемой аренды. Крупные землевладельцы выступили в сенате против законопроекта. Тиберий провел этот законопроект революционным путем через голову сената. Оптиматы оказали яростное сопротивление проведению закона в жизнь. Тиберий Гракх был убит. Дело Тиберия продолжал его брат Гай Гракх, который в 124 г. до н. э. был выбран народным трибуном. Он предложил ряд реформ, имевших целью организовать силы демократии для борьбы с сенатской партией, внес законопроект о предоставлении прав гражданства неполноправным италикам («союзникам» и некоторым другим). Это вызвало упорное сопротивление сената. Сенат и крупные собственники выставили против него народного трибуна Марка Ливия Друза Старшего, сумевшего ловкими маневрами внести раскол в народные массы, среди которых Гай Гракх пользовался большой популярностью. Исчерпав все средства мирной борьбы, Гай и его приверженцы с оружием в руках заняли Авентинский холм, но римское крестьянство отошло от движения, а италики не сумели поддержать его. Консул Луций Опимий штурмовал Авентин, Гай Гракх и три тысячи его сторонников были убиты (121 г. до н. э.).

103
Оптиматы — аристократическая верхушка, состоявшая из служилой знати, крупных рабовладельцев, преимущественно владевших землями в пределах самой Италии. В политическом отношении оптиматы представляли собой консервативную группировку, опиравшуюся на сенат. Вождем оптиматов был Луций Корнелий Сулла.

104
…лютый палач, приспешник Суллы. — Каталина был в свое время сторонником Суллы.

105
Палатин. — Палатинский холм был выбран, по преданию, самим Ромулом для основания Рима. Занимая центральное положение благодаря близости к Форуму, где была сосредоточена вся торговля и общественная жизнь, Палатин сделался излюбленным местом жительства богатых и знатных граждан.

106
Гемонская лестница (Гемонии) — высеченная в скалистом склоне Капитолийского холма лестница, по которой крюками стаскивались в Тибр тела казненных.

107
Грекостаз — особое здание близ курии Гостилия, где останавливались иностранные (преимущественно греческие) послы в ожидании решений сената. Обширная базилика с мраморными колоннами в коринфском стиле.

108
Фурий Камилл — полководец, отличившийся в войне с вольсками и эквами (италийские племена) в 431 г. до н. э. Начиная с 390 г. пять раз избирался диктатором. Склонил патрициев к компромиссу с плебеями, добивавшимися политических прав. За заслуги перед государством получил звание «отца отечества». Умер от чумы в 364 г. до н. э.

109
Клиенты — бедные освобожденные граждане (или вольноотпущенники), находившиеся под покровительством влиятельного и богатого гражданина и получавшие от него материальную поддержку. В их обязанности по отношению к покровителю входило приветствовать его по утрам, сопровождать на форум, способствовать его успеху на выборах и пр.

110
Греция… победила своих покорителей, заразив их изнеженностью… — Знакомство римлян с греческой культурой начинается в III в. и особенно усиливается во II в. до н. э. Широкое проникновение греческой культуры в среду господствующих рабовладельческих кругов с самого начала встретило упорное сопротивление со стороны консервативной части оптиматов. Один из наиболее влиятельных вождей этого «охранительного» движения был Катон Старший. Избранный цензором в 184 г. до н. э., он боролся против новшеств, требуя восстановления нравов «доброго старого времени». В проникновении разлагающих чужеземных влияний, в богатстве и роскоши Катон видел главную причину упадка нравов и мощи Римского государства. Концепция Катона отражала беспокойство, охватившее отдельные круги рабовладельческой знати при первых симптомах разложения Римской республики, и говорила о старании этих кругов укрепить ее устои.

Объяснение упадка Римской республики у Джованьоли является наивным. Действительные причины следует искать, как указывают классики марксизма-ленинизма, в обострении классовой борьбы, происходившей в римском рабовладельческом обществе этой эпохи как между рабовладельцами и рабами, так и внутри привилегированного класса «свободных». Падение Римской республики вызвано, с одной стороны, революцией рабов (восстание Спартака и др.) и с другой — ударами, нанесенными верхушке рабовладельческого класса, монополизировавшей политическую власть и экономические привилегии, со стороны огромной массы неимущих «свободных» граждан, требовавших своей доли в доходах, извлекаемых из эксплуатации рабов и населения покоренных областей. Революция рабов вызвала необходимость создания военной диктатуры рабовладельцев, подготовившей установление императорской власти.

111
Публий Клодий Пульхр — выходец из древнего патрицианского рода, принимал участие в походах Лукулла против Митридата, во время которых подстрекал его солдат к мятежу. Вернувшись в Рим в 65 г. до н. э., сблизился с Каталиной. Им был энергично проведен в комициях ряд законов, направленных на ослабление власти патрициата и укрепление влияния Юлия Цезаря среди низших слоев городского населения. Клодий окружил себя отрядами, составленными из рабов и низших групп городского плебса, и, действуя угрозами, заставлял комиции принимать все его предложения.

112
Милон. — Для борьбы со своим непримиримым врагом Клодием Пульхром Цицерон по возвращении своем из изгнания в 57 г. решил опереться на смелого демагога Милона, в лице которого рассчитывал найти себе опору и союзника. Клодий выставил свою кандидатуру в преторы на 52 год; Милон был кандидатом в консулы на тот же год. В начале 52 г. Милон и Клодий случайно встретились недалеко от Рима, на Аппиевой дороге. Того и другого сопровождали вооруженные люди. Произошла ссора, перешедшая в свалку, во время которой Клодий был убит людьми Милона. На похоронах Клодия толпы народа требовали мести за его убийство. Ввиду создавшегося в городе тревожного положения оптиматы вынуждены были пожертвовать своим ставленником Милоном. Над ним состоялся суд, на котором Цицерон произнес речь «В защиту Милона». Речь эта, однако, не имела успеха, и Милон был осужден на изгнание.

113
Триумвират Цезаря, Помпея и Красса. — Так назывался первый триумвират (60 г. до н. э.) — неофициальный союз трех могущественных политических деятелей Рима, направленный против сенаторской группы. Одной из главных целей союза было осуществление отвергнутых сенатом предложений Помпея об утверждении его распоряжений в Азии и наделении его солдат землею. Триумвират добился избрания Цезаря консулом на 59 год. Юлий Цезарь пользовался тогда большой популярностью среди плебса; ему удалось провести в сенате закон о наделении ветеранов Помпея землей. Против триумвирата выступил особенно ожесточенно Марк Порций Катон Младший, усматривавший в триумвирате крушение республиканских принципов.

114
Эвной. — В Сицилии, житнице Италии, было сосредоточено большое количество рабов, работавших на огромных латифундиях. Сицилия стала ареной первого крупного восстания рабов (в 136 г. до н. э). Этим восстанием руководил раб-сириец Эвной. Восстание охватило всю Сицилию. Сенат послал против восставших одного за другим консулов — Кая Фульвия Флакка и Луция Кальпурния Писона. Но они были разбиты. Только консулу Публию Рупилию удалось выиграть в 132 г. несколько сражений. Осадив город Энну, столицу «новосирийского царства» рабов, он в продолжение некоторого времени производил бесплодные атаки. Измена помогла римлянам овладеть городом. Вождь восставших, Эвной, был взят в плен и умер в тюрьме.

115
Перипатетическая философия — то есть философия Аристотеля и его школы, которая получила это название оттого, что Аристотель излагал свои мысли, прогуливаясь с учениками в саду Ликея (перипатетик — по-гречески «прогуливающийся»).

116
Курион, Луций Бестиа и другие собравшиеся у Каталины заговорщики принадлежали к сенаторскому сословию. Марк Порций Лека — происходил из старинного плебейского рода Порциев, к которому принадлежали и Катоны; в его доме обычно происходили собрания участников заговора Каталины.

117
Луций Калпурний Писон Цесоний — консул 58 г. до н. э., тесть Цезаря; во время борьбы Цезаря с Помпеем держался в стороне и старался примирить соперников. Будучи наместником в Галлии, опозорил себя вымогательствами и взяточничеством. Привлеченный к ответственности, он подвергся на суде новому обвинению в незаконно совершенной казни одного жителя провинции. Это обвинение было предъявлено ему Цезарем.

118
Корнелий Лентул Сура — главный помощник Каталины в деле организации заговора; принадлежал к патрицианскому роду Корнелиев. Незадолго до раскрытия заговора был претором (75 г. до н. э.) и консулом (71 г.). В 69 г., в момент обострения борьбы между демократией и оптиматами, был вычеркнут из списка сенаторов по обвинению в безнравственной жизни. По прошествии некоторого времени Лентул снова вступил на путь государственной деятельности и в 63 г. был выбран в преторы. В это же время Лентул принял активное участие в заговоре Каталины и, по отъезде последнего в Этрурию, сделался главным руководителем оставшихся в Риме заговорщиков. По поручению Каталины должен был убить Цицерона, но сам был арестован, осужден и казнен (62 г. до н. э.).

119
Гай Корнелий Цетег — один из главарей заговора Каталины, вызвавшийся убить Цицерона. Был казнен вместе с Лентулом.

120
Пиндар — знаменитый поэт-лирик древней Греции (VI–V вв. до н. э.).

121
Преторский эдикт. — Подобно другим должностным лицам, преторы имели право издавать свои эдикты в развитие и дополнение действующего свода законов в части судопроизводства по гражданским делам, взыскания долгов и т. д. Со временем возникло особое «преторское право».

122
Эреб — самая мрачная часть подземного царства.

123
Тетрарх — правитель четвертой части области; мелкий владетель.

124
Минуций. — В 104 г. до н. э. произошло восстание рабов около Капуи, в Кампанье, которым руководил разорившийся римский всадник Минуций, вооруживший три тысячи пятьсот рабов.

125
Мом — олицетворение злословия, сын ночи (миф.).

126
Условный язык гладиаторов, принятый ими, чтобы иметь возможность говорить без боязни в гладиаторских школах и в присутствии людей, чуждых их заговору. Солнце — это великий учитель, то есть Спартак. (Прим. автора.)

127
Он не прислал приказов и хранит еще молчание. (Прим. автора.)

128
А заговорщики? (Прим. автора.)

129
Сигнала восстания. (Прим. автора.)

130
Римлянам. (Прим. автора.)

131
Каково число сторонников? (Прим. автора.)

132
Внимание, кто-то идет. (Прим. автора.)

133
Пусть охраняют вход. (Прим. автора.)

134
Захватим шпиона. (Прим. автора.)

135
Его смерть, наша жизнь (лат.).

136
Аппиева дорога — первая стратегическая дорога римлян, проложенная в 312 г. до н. э. по почину Аппия Клавдия Слепого; первоначально она доходила до Капуи, а при императоре Траяне (98-117 гг. н. э.) была доведена до Брундизия.

137
…золото открыло Юпитеру бронзовые ворота башни Данаи. — По греческому сказанию, аргосскому царю Акрисию оракул предсказал, что он погибнет от руки внука. Акрисий заточил свою дочь Данаю в бронзовой башне, чтобы лишить ее общения с людьми. Но увлеченный ее красотой Юпитер проник к ней в виде золотого дождя.

138
Консульские фасты — списки высших должностных лиц, которые велись из года в год.

139
Корнелии — так назывались отпущенные на волю и получившие права гражданства рабы осужденных и погибших во время сулланских проскрипций. Через них Сулла оказывал давление на народные собрания.

140
Консулары — бывшие консулы.

141
Альбум — покрытая белым гипсом доска, на которую заносились преторские распоряжения.

142
Народные трибуны. — Первоначально не имели права выступать в сенате. Им разрешено было находиться только перед входом в комиций, где происходило заседание сената. С середины IV в. трибуны пользовались уже правом входа в сенат, участия в прениях и даже созыва сенатских заседаний.

143
Публий Валерий Публикола — по преданию, содействовал изгнанию рода Тарквиниев, которые своими бесчинствами вызвали в Риме восстание. Одновременно с этим было положено основание республике (510 г. до н. э.). Прозвище «Публикола», то есть друга народа, он получил за то, что ограждал интересы народа, способствуя своими законами упрочению республики. Римский народ почтил его память торжественным погребением на Марсовом поле.

144
Палудамент — военный плащ полководца.

145
Виктимарий — помощник жреца при жертвоприношениях.

146
…во время нашествия Пирра на Италию. — Пирр — царь Эпира, одержавший победу над римлянами в 280 г. до н. э., но потерпевший поражение от них при Беневенте в 275 г. и погибший при осаде Аргоса в 272 г. до н. э.

147
Салии — коллегия жрецов Марса, основанная в глубокой древности; их одежда состояла из пестрой туники с шлемообразным колпаком на голове; вооружение — из меча, копья и продолговатого щита. В марте месяце они устраивали торжественные шествия в честь Марса с пением старинных священных песен и плясками («салии» значит «плясуны»); каждый день праздник заканчивался роскошным пиршеством.

148
Трабея — парадная одежда: белый плащ с пурпурными полосами.

149
Арвалы — «арвальские (пашенные) братья» — коллегия из двенадцати жрецов, которые в середине мая совершали обход городской черты Рима, вознося моления богам об обильном урожае.

150
Гай Вибий Панса — служил под начальством Цезаря, в Галлии. В 51 г. до н. э. народный трибун. После смерти Цезаря, в союзе с Цицероном, выступал против Антония и в 43 г. был смертельно ранен в сражении при Мутине (Модене).

151
Аттилий Гирций — приверженец Цезаря. Был консулом в 43 г. до н. э. вместе с Гаем Вибием Пансой. Выступал против Антония. Был убит под Моденой в 43 г. до н. э.

152
Гай Юлий Цезарь — родился в 100 г. до н. э.; занимал последовательно ряд должностей: в 68 г. — квестор в Испании, в 65 г. — эдил, в 63 г. — верховный жрец, в 62 г. — претор, в 61 г. — пропретор в Испании; в 60 г. заключил союз с Помпеем и Крассом (первый триумвират) и в 59 г. достиг консульства. Получил по окончании консульства в управление Цизальпийскую Галлию с Иллирией. На исходе наместничества Цезаря (около 50 г. до н. э.) сенат, подчинившийся влиянию Помпея, приказал Цезарю оставить провинцию и распустить войско. В ответ на это Цезарь в 49 г. до и. э, перешел реку Рубикон, быстро овладел Италией, в 48 г. разбил помпеянцев при Фарсале в Фессалии и отправился в Египет, преследуя Помпея. Окончательно помпеянцы были разбиты им при Тапсе в Африке (46 г.) и затем при Мунде в Испании (45 г.). Возвратившись в Рим, Цезарь получил пожизненное диктаторство и цензорство, был избран 15 марта 44 г. консулом на 10 лет. Убит в Риме заговорщиками-сенаторами. Цезарь был замечательным писателем Древнего Рима. Его литературная деятельность чрезвычайно разнообразна: он издавал произнесенные им речи, сочинял стихотворения, писал исследования в области грамматики и астрономии, собирал изречения разных лиц и обнародовал политические памфлеты против своих противников. От всех этих произведений до нас дошел самый важный труд Цезаря — его исторические записки, а именно «Записки о галльской войне» и «Записки о гражданской войне». В «Записках о галльской войне» Цезарь изложил в семи книгах события семи лет войны в Галлии; описание восьмого и девятого годов этой войны, содержащееся в VIII книге «Записок», было сделано уже после смерти Цезаря и принадлежит его легату и другу Гирцию. «Записки о гражданской войне», дошедшие до нас в трех книгах, не были доведены Цезарем до конца.

153
Пираты Киликии. — Со времени войны с Митридатом на Средиземном море усилилось пиратство. Опорой его были приморские города Киликии и острова Крита. В 67 г. сторонник Помпея народный трибун Авл Габиний внес закон, предлагавший энергичные меры борьбы с пиратами. На основании этого закона Гней Помпеи получил чрезвычайные полномочия. Помпеи принял энергичные меры. Море было разделено на тридцать округов. Во главе каждого поставлен начальник с определенным количеством военных кораблей, которые захватывали пиратские суда или же загоняли их в специально устроенные засады. Пираты были загнаны в Килию, многие из них сдались, другие же были перебиты и захвачены в плен; неприступные крепости в Киликии были разрушены. Однако во время последующих гражданских войн пираты опять возобновили свои набеги, и только Август окончательно очистил море от них.

154
Трирема — судно с тремя рядами весел.

155
Оптион — помощник центуриона.

156
Крепостной венок — венок с изображением стен и башен; давался в награду римскому воину, который первый во время штурма взбирался на стену осажденного города. (Прим. автора.)

157
Велит — легковооруженный солдат. Его вооружение состояло из небольшого щита, меча и дротиков; голова была защищена кожаным шлемом.

158
Следует заметить раз и навсегда: восстание или война гладиаторов, являющаяся сюжетом нашего повествования, римлянами и их историками расценивалась как война, позорящая, бесчестящая Рим. Поэтому историки, щадя римскую гордость, очень скупо сообщают о ней и упоминают вскользь как о печальном факте, о котором горько вспоминать, стараются снизить ее значение и величие. Но все же им пришлось рассказать об этом событии достаточно, чтобы прославить обездоленных гладиаторов, а в особенности Спартака, которого как полководца, мы не колеблясь, ставим рядом с Марием и Цезарем. Сам Луций Флор, который нетерпимее всех историков относился к этой войне и, повествуя обо всем этом историческом периоде, не жалел презрительных эпитетов как в отношении гладиаторов, так и их вождя, все же принужден был признаться: «Спартак, храбро сражаясь в первых рядах, пал в венце славы почти что достойнейшего полководца». (Прим. автора.)

159
Город парфюмеров — то есть Капуя, центр производства и сбыта парфюмерных изделий.

160
Контубернал — буквально: товарищ по палатке. В каждой палатке в лагере обыкновенно помещалось десять человек, которые составляли товарищество (контуберний). Надзиратель за ними назывался деканом. Контуберналами назывались также молодые родовитые римляне, которые поступали в армию для получения военного образования и пользовались тем преимуществом, что обедали вместе с полководцем в его палатке. Контуберналы состояли в свите претора.

161
Спартак, всегда скромный. — Действительно, у этого необыкновенного человека душа была настолько благородной и чистой, что могущество, которого он достиг, ни на одно мгновение не помрачило его рассудок и не заставило разыграться воображение. Спартака не ослепляли и не опьяняли ни победы, ни фимиам почестей. У Плутарха определенно сказано (в «Жизнеописании Марка Красса»), что, несмотря на одержанные им победы, он всегда оставался скромным и умеренным в своих желаниях. (Прим. автора.)

162
Квесторий — так называлось место, предназначенное для квестора (войскового интенданта и казначея) и интендантских складов, близ палатки главнокомандующего. (Прим. автора.)

163
Регильское озеро. — Согласно римской легенде, Кастор и Поллукс во время битвы на Регильском озере в 257 г. римской эры сражались за римлян против латинян. (Прим. автора.)

164
Иллирийцы — народность, населявшая горную страну на восточном побережье Адриатического моря.

165
Невежественнее консулов Постумия и Ветурия. — Консулы Спирий Постумий Альбин и Тит Ветурий Калвин (IV в. до н. э.) потерпели в сражении при Кавдинском ущелье постыдное поражение и вынуждены были заключить бесславный мир с самнитами.

166
Знакомство с греческими философами. — К концу республики круг лиц, получавших образование, значительно расширился. С двенадцати до шестнадцати лет римские юноши посещали школы грамматиков, организованные по греческим образцам. Вместе с греческим языком в Рим проникает и греческая образованность. Молодые римляне из аристократических семей предпринимают поездки в Афины или на Родос с целью изучения главным образом греческой философии. В самом Риме растет число греческих риторов и философов.

167
Туллий Гостилий после счастливого окончания войны с альбанцами и сабинянами… — Тулл Гостилий — третий римский царь (672–640 до н. э). Во время войны между Римом и Фиденами (сабинский город в Латии) альбанцы, подчиненные Риму, изменили римлянам. Тулл казнил их предводителя, разрушил Альбу (древнейший город в Латии) и перевел всех альбанцев в Рим, поселив их на Делийской горе. После альбанской войны началась война с сабинянами, которые также были разбиты.

168
Фидий — афинский ваятель (ум. в 431 г. до н. э.).

169
Квадрант — медная монета стоимостью четверть асса. Здесь: квадрантария — продажная женщина.

170
Бренн — предводитель галлов, вторгшихся в Италию в 390 или 387 г. до н. э. и разбивших римлян при Аллии (левый приток Тибра), к северу от Рима.

171
Стадий — греческая мера длины, равная 184,97 м.

172
Волк Фенрис — в религии древних германцев один из самых злых духов, который мучил людей в аду. (Прим. автора.)

173
Мидгард — в мифологии древних германцев бесконечной величины змея, погруженная Одином в море; там она, кусая свой хвост, заполнила своим телом всю землю. (Прим. автора.)

174
Манигармор — согласно древнегерманской мифологии, в аду (Нифльгейм) находится страшный пес по имени Манигармор, раздирающий тела осужденных. (Прим. автора.)

175
Сенноны — могущественное племя, жившее в Галлии на территории современных Иль-де-Франса и Шампани.

176
Полный спокойствия и стойкости, достойной Муция Сцеволы и Юния Брута. — Во время войны с Порсеной (509 г. до н. э.) римский юноша Муций Корд, решив убить Порсену, проник в неприятельский лагерь, но вместо царя Порсены убил сидевшего рядом с ним писца. Угрожая Муцию жестокими пытками, Порсена потребовал от него выдачи сообщников, но Муций сам положил правую руку в огонь и не издал ни одного звука, пока тлела его рука. По преданию, мужество Муция заставило Порсену заключить с римлянами мир. За свой самоотверженный поступок Муций Корд получил прозвище «Сцевола» (Левша). Луций Юний Брут — призвал римлян к свержению тирании царя Тарквиния Гордого. Избранный в 509 г. до н. э. первым консулом, он открыл заговор молодых патрициев, пытавшихся восстановить царскую власть. Брут осудил на смерть своих собственных сыновей, замешанных в этом заговоре.

177
Лукания — область на западном побережье Южной Италии.

178
Помпей идет уже из Самния. — После подавления восстания Сертория в Испании Помпей вернулся в 71 г. через Галлию и Южную Италию.

179
Маркс К. К критике политической экономии. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд., т. 13, с. 7.

180
Маркс К., Энгельс Ф. Избр. письма. М., 1947, с. 121.

181
Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 77.