Русский Робинзон Сибиряков Данинград

— Точно, мне есть хочется, но еще больше хочется скорее войти в пещеру.

— Нет, Петруша, прими себе за правило всякое дело, требующее физического труда, начинать на сытый желудок. Пища придает человеку силу и бодрость; он делается веселее и храбрее.

Петруша с детским азартом напал на жареную утку, иногда прерывая работу своих челюстей вопросами.

— Что мы будем делать, если в пещере наткнемся на зверя?

— Ты посветишь, а я его застрелю.

— А если встретится огромная змея? Говорят, есть такие змеи, что могут проглотить человека.

— Таких змей нет, Петруша.

— Значит, не встретятся никакие опасности?

— За это ручаться нельзя. В подземных проходах легко заблудиться. Тогда не поможет ни сила, ни храбрость. На всякий случай мы захватим с собой побольше пищи и факелов. А я еще захватил большой клубок суровых ниток.

— Зачем?

— Мы привяжем один конец нитки у входа в пещеру, пока мы будем идти, клубок будет разматываться, эта нитка и укажет нам обратную дорогу.

— А если нитка оборвется?

— Видишь, у меня есть топор, захвачу еще несколько кусков угля. На мягких стенах буду делать зарубки топором, на каменных — чертить углем. Успокойся, Петруша, мы не заплутаемся.

Окончив завтрак, Лисицын уложил съестные припасы в мешок и привязал его за спиной вместе со связкой факелов; подтянул пояс, на котором висели рожок с порохом, пистонница, патронташ с готовыми зарядами и кинжал; взбросил на плечо ружье и с топором в руках вошел в пещеру, приказав Петруше идти рядом с зажженным факелом и маленьким мешочком с углем.

Пещера оказалась обширной залой с неправильным сводом из громадных камней и плитняковыми стенами. Широкий проход, темный как ночь, пугал робкого Петрушу своей таинственностью. Лисицын смело вступил в него. Проход, сперва широкий, постоянно понижаясь, вместе с тем суживался; его неровные стены, освещаемые мерцающим пламенем факела, то ярко блестели, то скрывались во мраке. Путники ступали по твердому каменистому грунту, их гулкие шаги будили мертвую тишину подземелья. Лисицын видел, как рука Петруши, державшая факел, дрожала от внутреннего волнения, но шел, будто ничего не замечает. Проход иногда менял направление, но не имел ответвлений. Свод был всюду довольно высокий.

После часа ходьбы проход привел храбрецов в другую обширную пещеру, с мягким хрящеватым полом. Узким проходом длиной около тридцати шагов они вышли в просторный коридор, пройдя по которому около пятидесяти саженей, вступили в третью пещеру, гораздо большую двух первых; одна из стен ее ослепительно блестела от огня факела. Из этой подземной залы шел широкий ход на юго-восток, постепенно возвышаясь. Через полчаса они вышли на луг.

— Слава Богу! Мы вышли на свет! — ликовал Петруша.

— Да, благодаря Богу мы окончили наше путешествие без всяких приключений. — Я все боялся, что мы никогда не выберемся из-под земли.

— Новички в таких путешествиях нередко тревожатся подобным страхом. Зато в награду за наш труд Бог привел нас в восхитительную долину.

— Сколько здесь цветов! Будто нарочно посеяны. Представьте себе огромный луг, со всех сторон окруженный

неприступными горами, поросшими вековым лесом. Глаз радовала сочная зеленая трава с бесчисленными цветами. По роскошному ковру бежал прозрачный ручей, впадающий в небольшое озерцо, вокруг которого росли старые кедры. Когда Лисицын окончил осмотр поляны, был уже вечер и он решил переночевать под кедрами. В озере водилось много рыбы, но Сергею Петровичу нечем было ее поймать, и путники удовольствовались своими припасами. Долину эту Лисицын назвал Кедровой.

Ночь прошла спокойно. Позавтракав, Лисицын и Петруша отправились в обратный путь. Проходя через первую пещеру, Сергей Петрович полюбопытствовал, почему одна из ее стен сверкает при свете факела. Какова же была его радость, когда он определил, что это была чистейшая соль в каменных кристаллах. Петруша долго не мог понять, зачем его спутник нарубил топором несколько искрящихся глыб, но Сергей Петрович растолковал мальчику, что в жизни значит соль.

Возвратись на Приют, Лисицын с торжеством показал Василию свою добычу, и они оба возблагодарили Бога за эту полезную находку. С этого времени поселенцы перестали есть пресную пищу. Теперь они могли солить впрок рыбу, медвежьи и кабаньи окорока и мясо лосей.

В конце августа засуха сменилась дождями, не позволявшими приступить к посеву озимой ржи. Лисицын на опыте убедился, что посевы хлебов на ферме весной и осенью неравнотрудоемки: весной работ много и они спешные, осенью гораздо больше свободного времени. Это привело к мысли попытаться уравнять количество яровых и озимых посевов. Он слыхал из разговоров сельских хозяев, навещавших его тетку, что из яровых хлебов можно сделать озимые, если их сеять осенью в хорошо приготовленную землю или в поле, защищенное от северных ветров. Лисицын решил пожертвовать небольшим количеством семян и приготовил еще две десятины земли. Когда наступила ясная погода, он посеял сперва озимую рожь, потом рожь яровую и ячмень. Василий не мешал этому опыту, но уверял Лисицына, что даром пропали его труд и семена.

Убранный с полей хлеб по русскому обычаю сушили снопами в овине и молотили цепами. Для помещения зерна был устроен амбар с сусеками для каждого рода хлеба, а огуменный корм — колос и мякина — хранился в особом сарае; солому, употреблявшуюся для подстилки скоту, сметывали в длинные ометы, чтобы ее не портил снег и дождь.

Опасаясь в случае пожара потерять весь запас хлеба, Лисицын тайно от Василия, чтобы не слышать его возражений, спрятал половину зерна в землю — в особо устроенные для этого ямы, вырытые в виде огромных кувшинов в плотной глинистой почве. Выкопав несколько таких ям, Лисицын выглаживал их внутреннюю поверхность мокрой тяпкой с песком, после просушки ям обжигал их внутренность соломой. По наполнении ям зерном горло их засыпал сухой мякиной, потом утрамбовывал вынутой из ямы землей. Едва заметные холмики над ямами он засеял семенами трав для образования дерна. Лисицын видел устройство таких ям в имении тетки.

Для хранения овощей были выкопаны небольшие ямы, прикрываемые на зиму ометами соломы; для хранения запасов впрок устроен погреб. Картофель уродился дурно и не крупнее ореха, зато семян махрового мака, пленявшего глаз роскошью цветов, собрано было довольно много.

Охота на пушных зверей шла очень удачно; набралось много шкур, в том числе дорогих. Для сохранения их Лисицын воспользовался гротом в скале, где они и были развешаны в строгом порядке. Вход в грот закрывался толстой дубовой дверью, перед которой насадили частый кустарник, скрывавший ее от любопытных глаз.

…Наступила зима с умеренными морозами. На этот раз обитатели Приюта имели обильный запас всякой провизии, свежей и соленой; стол их был сытен и

разнообразен; они имели все, чего мог бы пожелать любой гастроном, за исключением любимых русским человеком хлеба и кваса. Вместо хлеба они пекли лепешки, а квас заменялся водой.

Однажды утром, перебирая вещи с корабля, хранящиеся в амбаре, Лисицын заметил тюк без надписи. Он распаковал его и увидал кипу книг: тут была Библия на славянском языке, Евангелие и Псалтырь на гражданском языке; Полный курс сельского хозяйства, Артиллерия, Полевая фортификация, Математика, великолепный Альбом архитектурных построек и тетради механики, физики и химии. Тюк этот еще в прошлую зиму дважды попадал в руки Лисицыну, но он его откладывал как ненужный. Зато теперь радость его была безмерна.

С этого дня Лисицын в свободное время занимался чтением, не пропустив ни одной книги открытой им библиотеки, а по вечерам читал товарищам или псалмы, или Библию, или Евангелие. Как ни занимательны были для него математические, военные, литературные и хозяйственные сочинения, но Книгу опытной хозяйки считал он неоценимым сокровищем. Пользуясь изложенными в ней наставлениями, он скоро научился печь хорошие ржаные и ситные хлебы и пироги, а также делать хороший квас, чему не без некоторого труда научил и обоих своих товарищей.

С приближением весны Василий начал чувствовать себя лучше, ломота в ногах прошла, но осталась слабость, так что и на этот год они не надеялись отправиться на Амур, а поэтому решили сеять яровые хлеба.

Весна наступила дружная, снегу в несколько дней как не бывало, и поля быстро зазеленели. Всходы озимой ржи были превосходны, оправдалась надежда получить и озимые семена ржи и ячменя. В эту весну было приготовлено и засеяно земли яровыми хлебами столько же, сколько в прошлом году. Прибавили полосу мака, а в огороде несколько грядок кукурузы. Эта весна была благоприятнее прошлой, погода стояла умеренно теплая, по ночам часто перепадали дожди, тихие и с грозами, отчего рост хлебов и трав был великолепный.

Девятого мая, в день чудотворца Николая, Лисицын отправился охотиться на северный берег озера. Переплыв в легкой лодочке пространство, отделяющее Приют от материка, он причалил к берегу, где была вбита дубовая свая для привязывания лодки. Сделав несколько шагов, он увидел на мокром песке ясно отпечатавшиеся следы двух человек. Следы доходили до самой сваи. Обувь была ему неизвестна. Лисицын пошел по следам, которые обозначались сначала возле берега по направлению к Алмазной реке, а потом исчезли. Поблизости от этого места находился лес, в который Лисицын и отправился для розыска, предварительно зарядив оба ствола своего ружья пулями.

В лесу человеческих следов не оказалось. Выйдя снова на берег озера, охотник тщательно его осмотрел и после долгих поисков заметил в одном месте илистого берега легкий отпечаток лодочного носа. Выходило, что два неизвестных странника не заблудившиеся охотники, а должно быть, туземцы, приплывшие издалека.

Возвратясь на Приют, Лисицын сообщил свои открытия Василию. Василий побледнел как полотно.

— Дело скверное, — заключил он. — Это, скорее всего, китайцы — мстительные, хитрые и жестокие, ненавидящие русских, везде, где можно, истребляющие их поселения, или русские беглые каторжники, которые еще опаснее.

— Во всяком случае нам нужно принять меры предосторожности и приготовиться к обороне. Несчастная свая на берегу указала пришельцам, что жилище наше поблизости, теперь каждую минуту мы должны ждать нападения.

— Ежели их мало, то мы и двое с ними сладим. Ведь такого ловкого стрельца и силача, как вы, не скоро найдешь. А ежели их много — тогда что будем делать?

— А вот что, Василий. Остров наш со всех сторон неприступен, исключая бухты, в которую ведет узкий пролив. Чтобы сбить с толку наших врагов срубим в бухточке причальную сваю, потом загородим пролив таким образом, чтобы не возбудить подозрения, а на случай, если наша хитрость не удастся, мы поставим против

устья пролива наш единорог, заряженный гранатой, а сами заляжем в кустах с ружьями.

— Все это хорошо, да не совсем. Положим, мы счастливо будем отсиживаться здесь от недобрых людей. Но ведь не век нам караулить здесь с пушкой да с ружьями. Почем мы узнаем, что недруги удалились?

— Так что же, по-твоему, нужно делать?

— По моему глупому разуму, у пушки поставить Петрушу, он от страху зевать не станет, а нам обоим плыть на разведки, чтоб попусту не тревожиться. В случае же большой беды успеть с Петрушей спрятаться в горах.

— Твой совет делен, но опасен. Ежели врагов много и у них не одна лодка, мы и сами в плен попадемся, и Петрушу не спасем.

— Вам ли, Сергей Петрович, опасаться плена? Глаз у вас меток, сила богатырская, да и я теперь стреляю недурно. А ежели повстречаем врагов не под силу, так наша-то лодка очень легка на ходу — пусть попробуют потягаться.

Узнав об опасности, Петруша очень испугался, и потребовалось немало усилий, чтобы вразумить его и ободрить. Лисицын избрал огромную сосну на самом краю пролива, и все трое принялись окапывать землю вокруг ее корня и подрубать его разветвления. Потом они повалили дерево в пролив. Вековая сосна так искусно была направлена при падении, что совершенно загородила пролив от входа в него лодок, а огромный корень, выворотившийся с землею, мог служить подтверждением, что дерево опрокинуто в воду бурей. После этого срубили причальный столб и таким образом уничтожили все приметы обитаемости своего острова; наконец притащили к краю бухты единорог, который, зарядив гранатой, Лисицын поставил против самого пролива. Сверх того он зарядил ружье и два пистолета, бывшие в запасе.

— Вот тебе, Петруша, весь наш арсенал. Сиди здесь и не спускай глаз с пролива. Мы с Василием на лодке постараемся выследить неприятеля, если он, конечно, есть.

— Как, вы оставите меня здесь одного? Ни за что, ни за что я здесь не останусь!

— Не капризничай, Петя, — строго сказал Василий, — ты здесь в безопасности и скрыт от вражьих глаз. Нас же только по рукам свяжешь!

— Ни за что я здесь один не останусь!

— Послушай, Петруша, — начал Лисицын, — я охотно взял бы тебя с собой, а Василий остался бы на острове, но только он один может узнать по следам, кто здесь шатается; стало быть, он непременно должен ехать со мной. Тебе же здесь бояться нечего: сиди, спрятавшись за кустами, и наблюдай. Я уверен, никому и в голову не придет ворваться силой в пролив, а если бы вздумали, то, не показываясь из-за кустов, выстрели только из единорога — и все убегут.

— А как не убегут?

— Тогда стреляй из ружья и пистолетов.

— Да они убьют меня прежде, чем я успею выстрелить!

— Пожалуйста, не упрямься, Петруша; здесь ты будешь в совершенной безопасности, а если поплывешь с нами, можешь попасть под град неприятельских пуль или придется вступить в бой на ножах — убежать будет некуда.

Петруша побледнел при упоминании о пулях и ножах.

— Лучше я останусь на острове, Сергей Петрович, — опустил он голову.

— Тогда, Петруша, исполни в точности все, что я тебе скажу. Запри собак в сарай, принеси сюда побольше пищи и питья и не отходи от орудия; почаще посматривай на пролив сквозь кусты и на Ореховый остров, где мы спрячемся. Если будет нужно, оттуда и подадим тебе помощь в случае беды. Без крайней надобности ты не стреляй, враги могут и назад уплыть, не трогая сосны в проливе. Тогда только начинай стрелять, когда они станут дерево рубить.

Когда Петруша обещал все в точности исполнить, Лисицын и Василий, захватив оружие, военные и съестные припасы, поплыли к северному берегу озера.

— Может, понапрасну мы так всполошились? — засомневался Василий.

— Даже если наши опасения окажутся напрасными, всегда благоразумнее предпринять меры предосторожности, чем сложа руки ожидать событий. Мудрый человек всегда должен предполагать худшее, чтобы не впасть в ошибку.

— Как же можно загадывать наперед?

— Не загадывать, а, предположив самое дурное обстоятельство, найти средство уничтожить его. Например, если бы пришлецов оказалось много, было бы благоразумно отвлечь их от Приюта, принудив гнаться за нами в Архипелажное озеро и потом в Алмазную реку. С каторжниками же нужно вступить в открытый бой, заставить их удалиться за Алмазную реку и отнять у них лодку. Когда же это заблудившиеся русские охотники, мы обязаны оказать им братскую помощь.

— А как же отличить человека злого от доброго, будь он и не каторжник? Чужая душа — потемки.

— Всякий заблудившийся странник должен возбудить наше участие, стоит только вспомнить, в каком положении мы сами находились некоторое время назад. Даже каторжники имеют право на сострадание! Для чего же мы называемся христианами, как не для того, чтобы во всем подражать Господу нашему Иисусу Христу?!

— Воистину так, — заключил Василий, трижды перекрестясь.

Они подъехали к причалу и выскочили на берег. При первом взгляде на следы Василий объявил, что они принадлежат китайцам. Храбрецы наши решили сперва осмотреть озеро вокруг Приюта и поплыли с западной стороны его. Обогнув весь остров и никого не встретив, они направились к ближайшему лесному островку, лежавшему в трехстах саженях от Приюта. Проплыв вдоль левой его стороны и едва завернув на правую, они увидали лодку китайцев, которая далеко впереди них плыла прямо к Приюту.

Укрыв свою лодку в прибрежном кустарнике, охотники сошли на остров, покрытый преимущественно частым орешником, потому и в дневнике Лисицына он назван Ореховым. Спрятавшись у самой кромки берега, противоположного Приюту, они имели полную возможность следить за неприятелем, а в случае надобности атаковать его с тыла, если бы Петруше угрожала опасность.

Лодка китайцев была узкая, длинная, с резной кормой и носом, украшенным крылатым драконом. В ней сидело двадцать человек, не считая рулевого и начальствующего мандарина, над которым слуга держал огромный зонтик. Все люди были вооружены уродливыми ружьями без штыков и пиками с маленькими топориками близ острого конца. Их тонкие длинные усы и остроконечные шляпы с широкими полями показались нашим наблюдателям очень смешными. Подплыв к Приюту чуть левее причальной бухты, они направились вокруг, внимательно рассматривая берега.

Когда китайцы скрылись из виду, Лисицын и Василий держали совет: оставаться им на Ореховом острове или соединиться с Петрушей, на храбрость которого надеяться не приходилось. Доводы Лисицына увенчались успехом — товарищ его согласился остаться на месте наблюдения и действовать по обстоятельствам. Их план заключался в том, чтобы обратить внимание неприятеля на себя и отвлечь его в Алмазную реку. Для ободрения мальчика, они знаками дали ему знать, что находятся поблизости и готовы прийти на помощь в случае нападения на него китайцев.

Прошло более десяти часов, пока китайцы обогнули остров. С приближением неприятеля к проливу, ведущему в бухточку, солнце закатилось за горизонт. Лисицын хорошо видел в подзорную трубу, как один из пловцов, почтительно склонив голову и положив одну руку на грудь, что-то докладывал начальнику, указывая другой рукой на бухточку. В это время Петруша, вероятно, под влиянием чрезвычайного испуга поторопился выстрелить из единорога. Лисицын и Василий не могли без смеха наблюдать, как многие из воинов пригнулись, а начальник замахал ногами и руками, приказывая поскорей отойти из-под губительных выстрелов. Гребцы с поспешностью поворотили лодку назад. Когда же Петруша, совершенно растерявшийся, выстрелил из ружья и пистолетов,

китайцы сильнее налегли на весла. А защитник Приюта, сделав последний выстрел, бросился бежать в глубину леса. Наши наблюдатели, которым хорошо были видны и атакующий, и атакуемые, не могли удержаться от смеха.

Выстрелы Петруши не причинили никому вреда, но навели на неприятеля страх. Китайцы решили, что на острове располагается сильный гарнизон. Они уже почти миновали Ореховый остров, но Василий вздумал выстрелить и ранил одного из гребцов. Враги сперва пришли в смятение, однако, не слыша других выстрелов, ободрились и сделали залп из всех ружей, к счастью, безвредный для защитников островка. Плохая меткость китайских стрелков происходила от дурного устройства ружей, негодного пороха и от способа зажигания его в затравке ружья фитилем. Китайцы на всех веслах поплыли к Ореховому островку, чтобы захватить пленника и выпытать о силе гарнизона на Приюте. Василий хотел было выстрелить еще, но Лисицын удержал его, заметив, что нужно поспешить на лодку, чтобы иметь заряды на случай, если их будут преследовать.

Только они взяли в руки весла, как толпа китайцев ринулась на островок с криком, похожим на завывание. Беглецы некоторое время скрывались в своем убежище, когда же неприятельские воины стали подходить, доверились быстроте своей лодки. Неприятель, увидев только двух противников, открыл огонь по беглецам и с лодки, и с острова.

Путь к Приюту был отрезан, и смельчаки, не обращая внимания на выстрелы, начали грести к Архипелажному озеру в надежде скрыться в его просторе под покровом наступающей ночи. Беглецы уже приближались к островкам, находившимся вблизи Орехового острова, как навстречу им выплыла китайская лодка с десятью стрелками. Правда, она была меньше первой, зато и гораздо легче ее на ходу. Эта неприятная встреча принудила Лисицына взять направление левее, то есть еще больше удалиться от Приюта.

Китайцы приметили беглецов; криком и жестами они приказывали подплыть к ним, когда же увидели, что смельчаки начали от них удаляться, дали по ним залп. Одна только пуля ударила в корму лодочки и застряла в ней. Уклонение Лисицына от первоначального курса дало возможность большой лодке приблизиться на ружейный выстрел и выпустить десятка два пуль — ни одна пуля в лодку не попала.

— Что нам теперь делать? — спросил Василий. — Может, грести к материку и спасаться в лесу, а лодку затопить в озере?

— Сохрани Бог, Василий! Тогда мы спасем только себя, но лишимся лодки и отдадим Петрушу в руки врагов. Думаю, мы успеем проплыть пролив и спрятаться между островками Архипелажного озера.

— Косоглазые догадались, куда мы метим; их малая лодка пошла нам наперерез, а большая все ближе подходит — скоро опять начнут стрелять.

— Наше спасение зависит от нашей храбрости. Греби дружней.

Но как ни налегали удальцы на весла, а меньшая лодка стала на пересечении их пути, так что им пришлось плыть на близком от нее расстоянии. Когда китайцы начали поворачивать к ним бортом, чтобы встретить беглецов залпом, Лисицын метким выстрелом ссадил рулевого. Это дало возможность русским быстро удалиться по принятому направлению.

Ночной туман много способствовал беглецам. Они скоро вошли в пролив, соединяющий Глубокое озеро с Архипелажным. Китайцы, осветив лодки фонарями, продолжали их преследовать, но, потеряв беглецов из виду за первым островом архипелага, оставили меньшую лодку в проливе, а на большой вошли в группу островов, стреляя по временам шверманами, вероятно, для освещения местности, а может быть, и для устрашения русских. Подпустив лодку на ружейный выстрел, Лисицын и Василий сделали залп: Василий ранил одного из гребцов, а Лисицын всадил свою пулю в жирную руку мандарина, которому все воины поспешили подать помощь. Пользуясь этим смятением, герой наш зарядил ружье двойным зарядом и, подплыв поближе к неприятельской лодке, выстрелил

в подводную ее часть. Проклятия китайцев дали знать, что пули пробили лодку и в ней открылась течь.

Неприятель тотчас же подозвал меньшую лодку и, передав на нее раненых, поплыл мимо архипелага. Таким образом, китайцы оставили нашим героям свободный путь к Приюту. Однако ж они не воспользовались этим случаем к отступлению, а решили преследовать врагов, не выпуская их из виду. Испуганные китайцы вскоре распустили на большой лодке парус, привязали к ней меньшую лодку и через четверть часа скрылись от своих преследователей.

— Теперь их разве водяной догонит, — усмехнулся Василий, укладывая в лодку весло. — Вернемся, Сергей Петрович?

— Нам необходимо узнать, нет ли у них на озере еще лодок и людей и что они замышляют против нас.

— Трудно это разведать. По-моему, нам лучше заночевать в проливе.

— Вот если бы ты только был в силах пронести со мной саженей на сто нашу легкую лодочку… Китайцы ночью не решатся плыть через гряду каменистых островов и будут держаться прибрежья озера. Если они захотят переночевать на берегу, то Луговой остров единственный подходит для этого. Стало быть, если мы приплывем к этому острову прежде их, то высмотрим все, что нам нужно.

— Да как мы их опередим-то? У них на лодке парус, а у нас одни весла.

— Нам надобно, Василий, плыть прямо к перешейку этого мыса, перенести через него лодку и снова спустить ее в озеро, тогда мы будем у Лугового прежде китайцев.

Удвоив усилия, товарищи стрелой полетели к перешейку. Туман рассеялся, полная луна выплыла из-за туч, освещая путь удальцам. Достигнув нужного места, они выскочили на берег и, побросав весла в лодочку, понесли ее через перешеек. Лисицын видел, что Василию трудно нести лодку, потому через каждые двадцать саженей он давал ему отдыхать. Наконец им удалось снова спустить лодку на воду. Соблюдая величайшую тишину, они поплыли вдоль берега к Луговому острову, который вскоре и показался темным пятном на серебряном фоне воды. Наши пловцы скрыли в кустах лодку и, взобравшись на крутой берег, влезли на высокое дерево, с которого могли обозревать весь остров.

Через некоторое время они увидели во мраке две светящиеся точки, медленно приближавшиеся к острову. Вскоре шумный говор высадившихся китайцев нарушил чуткий сон луговых птиц. Китайцы разложили огонь, осветивший часть острова, и охотники ясно могли видеть все происходящее. Судя по всему начальник был ранен опасно. С великой осторожностью его положили на подушки. Остальные воины расположились кружком возле огня и начали ужинать.

Лисицын с Василием осторожно спустились с дерева, вошли в воду, которая едва прикрывала плечи, без малейшего шума, подвигаясь возле самого берега, добрались до лодок, которые оказались пустыми. Василий хотел было обрезать причальную веревку у ближайшей к нему лодки, но Лисицын остановил его, шепнув:

— Сюда идут, — и увлек товарища под нависшую скалу.

В эту минуту к лодкам подошли китайцы с зажженными фонарями и начали выгружать на берег вещи, вероятно, нужные для ночлега. Василия пробрала дрожь от страха. К довершению его ужаса двое китайцев соскочили в воду и с фонарями осмотрели бока лодок. Была критическая минута, в которую свет фонаря упал на лица наших смельчаков, но они тотчас погрузились в воду, не производя никакого шума.

Наконец китайцы удалились. Друзья поспешили овладеть меньшей лодкой, тихо провели ее через пролив и спрятали в густом кустарнике. Взобравшись снова на дерево, они увидели отвратительное зрелище. Перед начальником стоял на коленях тот самый молодой человек, который держал над ним зонтик во время обозрения Приюта. По знаку мандарина несчастного повалили на землю и притянули ремнями ноги к спине. Два дюжих китайца начали бить бедняка по

подошвам бамбуковыми палками. Отчаянные вопли несчастного разрывали сердце Сергея Петровича. Он не выдержал и метким выстрелом свалил одного из палачей, упавшего на жирное тело начальника. Василий, движимый тем же чувством сострадания, ранил другого палача.

Эти выстрелы произвели сильное смятение на острове: кто бросился спасать грозного мандарина, задыхавшегося под тяжестью мертвеца, кто спешил сносить вещи в лодку, все шумели и суетились. Продолжающиеся выстрелы русских и пропажа лодки повергли китайцев в ужас. Они бросились спасаться от неумолимого неприятеля постыдным бегством. Подвергавшийся наказанию молодой китаец, воспользовавшись общей суматохой, отполз в высокую траву. Дав неприятелю свободно отплыть, Лисицын и Василий двинулись за китайцами на таком расстоянии, чтобы только не терять их из виду.

Вдруг они увидели на озере какой-то темный предмет, плывший навстречу их лодке. Темнота ночи не позволяла рассмотреть, что это такое, но Лисицын, опасаясь какой-нибудь хитрости китайцев, направил лодку несколько в сторону и взвел курок своего ружья, то же самое сделал и Василий. Поравнявшись с плывущим предметом, они разглядели неподвижное тело китайца, видимо, сброшенного с лодки, с трудом поднимавшей тяжелый груз. Лисицын, движимый чувством человеколюбия, вытащил тело из воды, но бедняку не нужны были попечения — он был мертв. Лисицын не опустил его обратно в воду, а положил на берегу первого же островка, решив позже предать его земле.

Начало светать, когда китайцы доплыли до места своего причала на берегу озера. Высадившись на материк, они потопили лодку и пошли прямо к Алмазной реке.

— Не пора ли нам вернуться? — спросил Василий.

— Хорошо бы удостовериться, что китайцы не собираются мстить нам за свое поражение.

— Но это очень опасно! Стоит малость оплошать — и нас изловят.

— А вот плошать и не стоит. Ты останься в лодке, а я пойду по опушке, посмотреть за неприятелем; если к ночи не вернусь, больше не жди, возвращайся на Приют и распорядись нашим добром.

— Чтоб я вас одного пустил? Ни за что на свете!

— Искренне благодарю тебя за привязанность, Василий, но пойду я один. Ты еще не крепок ногами и вместо помощи послужишь мне помехой.

— Пусть будет по-вашему, только берегите себя, Христа ради.

Лисицын прыгнул на берег. Скрываясь в густой опушке леса, он шел за китайцами. Пройдя около двадцати пяти верст, увидел Алмазную реку, широко разливавшую свои прозрачные воды между лесистыми берегами. У берега качалась речная военная джонка с мачтами и парусами, вооруженная небольшими пушками. Лес так близко подходил к реке, что Лисицын мог видеть все происходившее, не будучи сам замечен.

Начальник экспедиции с подвязанной рукой вошел в джонку и с подобострастием рапортовал старшему чиновнику о постигших его несчастиях. При этом он указывал на свою рану — доказательство его геройства, на небо — свидетеля истинности его рассказа, и на воинов — они все храбро защищали честь Поднебесной империи, и только многочисленность русских остановила их. Главнокомандующий молча выслушал донесение, склонив голову, долго обдумывал услышанное и наконец отдал приказание готовиться к отплытию. Китайцы закопошились, как муравьи, стаскивая вещи на джонку.

Попутный ветер надул паруса и понес китайцев вниз по течению Алмазной реки. Лисицын следил, сколько мог, за джонкой, и только убедившись, что неприятель ретировался, поспешил к Василию, которому подробно рассказал все, что видел. — Теперь ты должен признать, — заключил Лисицын, — что плыть нам к Амуру едва ли возможно. Чего нам ждать, если попадемся в руки китайцам?

Василий вздохнул:

— Теперь и сам вижу, что не совсем обдумал наше предприятие. Со скотом и поклажей трудненько прокрасться незамеченным… Но одним, пожалуй, и возможно, когда Господь поможет.

— Об этом потолкуем после. А теперь и думать нечего — китайцы после поражения будут бдительны.

Товарищи весело поплыли домой, мысленно благодаря Бога за дарованную победу. Только перед закатом солнца пристали они к безымянному острову, где топорами и руками вырыли могилу и похоронили мертвого китайца. Между тем наступила ночь, к счастью, светлая, лунная. Был уже второй час за полночь, когда приплыли к Луговому острову, где нашли другого китайца, едва живого. Прежде всего они развязали его, обмыли водой раны и дали немного пищи. Василий при помощи известных ему китайских слов и жестов узнал, что бедняка зовут Янси, он девятый сын фабриканта фарфоровых изделий и считался лучшим мастером у своего отца. Когда набирали людей в экспедицию для разорения русского поселения, он попал в число ратников и за расторопность был взят в услужение к начальнику отряда. За то что Янси не защитил собственным телом своего господина от пули, его подвергли истязаниям, от которых он наверное умер бы, если б русские не спасли его. Ноги несчастного так распухли, что он без стона не мог пошевелиться. Товарищи решили переночевать на Луговом острове.

Улегшись подальше от китайца, они долго рассуждали, что с ним делать: взять на Приют или поместить на одном из островов Архипелажного озера. Василий уверял, что китаец не решится изменить им и бежать на родину, где его ожидает жестокое наказание, а может быть, и смертная казнь, но советовал не показывать Приюта. Лисицын, расположенный в пользу Янси, утверждал, что опасаться показать ему Приют нет причины, потому что китайцы уже знают этот остров, а пленник может быть полезен на ферме. Вдруг Янси страшно закричал. Лисицын, схватив ружье, бросился к нему на помощь, но не смог удержаться от смеха, увидев, что причиной его испуга была выдра, высунувшаяся из воды. Зверь, испуганный приходом охотника, скрылся. Это обстоятельство, доказавшее невоинственные наклонности Янси, склонило весы в его пользу. Лисицын убедил Василия привезти китайца на Приют.

Рано утром, уложив больного на дно лодки, победители поплыли в свою резиденцию, привязав к корме захваченную у китайцев лодку. Лисицын с удовольствием узнал, что Янси был тайным христианином.

— Хочешь ли ты жить у нас? — спросил его Сергей Петрович. Василий служил обоим переводчиком.

— Хочу, если позволишь, господин.

— Будешь нам повиноваться, служить честно и верно?

— Буду, господин.

— Обещаешься ли ты не убежать от нас и никому не открывать нашего жилища?. — Обещаю, господин! Янси бежать — смерть; открыть, где живете, — смерть.

— Это он правду говорит, — добавил Василий. — Ему теперь на родину нельзя.

— Янси был хороший работник, он будет вам работать, он не был ленив. Вы спасли ему жизнь, он всегда будет держать это в своей голове.

— Клянешься ли ты прахом своей матери не делать нам никакого вреда, а ежели захочешь отойти от нас, то прежде скажешь нам об этом?

— Клянусь, господин. Пленник не может уйти от господина.

— Ты не пленник, Янси. Ты свободен и можешь идти, куда захочешь, как только выздоровеют твои ноги, а до того времени хочешь жить с нами?

— Господин, я хочу быть вашим слугой.

Приплыв к Приюту, Лисицын не нашел Петруши ни у единорога, ни на ферме. Скот пасся спокойно под надзором собак, все было в прежнем порядке, но мальчик не являлся даже на громкий зов. Уплыть с острова он не мог. Видимо, будучи в сильном страхе, где-нибудь спрятался. Товарищи отправились на поиски по разным направлениям, оглядели весь остров, все деревья с дуплами, овин, сараи, погреба, чердаки, но нигде Петруши не нашли.

Лисицын осмотрел грот, где хранились меха, но и здесь несчастного мальчика не было. Может, он похищен? Но кем? Выходя из грота, Лисицын заметил, что меха, висевшие прежде в порядке, теперь лежат в большой куче. Любя порядок, Лисицын начал развешивать шкуры. И представьте его изумление, когда он увидал Петрушу, лежащего ничком, с зажмуренными глазами, пальцами он заткнул уши, лихорадочный трепет пробегал по его телу. Лисицын ласково называл мальчика по имени, но без успеха. Попробовал тряхнуть за ногу — мальчик поднял такой оглушительный визг, что Лисицын сам был вынужден заткнуть уши и выбежать из грота. Вскоре он придумал, как заставить Петрушу опомниться, и поспешил на ферму. Захватив ведро холодной воды, он окатил ею труса. Эта операция удалась вполне. Холодная вода поневоле заставила мальчика открыть глаза и уши. Он узнал Лисицына и от радости бросился ему на шею. Бедняжка, два дня не видя своих покровителей, совершенно потерялся от страха, спрятался в углу грота под мехами, и если бы так прошел еще день, то, вероятно, сошел бы с ума.

Василий, пробыв несколько дней на воде, опять чувствовал сильную ломоту в ногах. Лисицын посоветовал ему ежедневно купаться на заре. Для Янси Сергей Петрович изготовил припарку из тертой моркови, а когда раны зажили, то и ему приказал купаться. Средства эти принесли обоим очевидную пользу.

Янси совершенно выздоровел. Он охотно принял участие во всех работах, согласился отрастить бороду и волосы на голове и одеваться по русскому обычаю. Из него вышел добрый, смышленый и работящий малый. Он раньше всех вставал и после всех ложился. Очень скоро научился всем земледельческим работам, не уступая в этом Лисицыну и Василию.

По случаю частых дождей хлеба должны были поспеть позже обыкновенного, но были хороши, рост имели исполинский, густоту необычайную, колос длинный и полный.

Однажды Лисицын вступил с Янси в разговор. Василий помогал с переводом.

— Скажи, Янси, отчего китайцы ненавидят русских?

— Они русских боятся. Ненависти нет.

— Почему ж боятся? Русские не сделали им никакого зла.

— В народе есть предание, что русские завладеют Амуром и всей этой страной. Начальники этого боятся.

— Но даже если это исполнится, какой вред потерпят от этого твои земляки?

— Начальники говорят, тогда вся Маньчжурия передастся русским.

— Ваши начальники — пустые говоруны.

— Нет, господин, их уши слышат, глаза видят: маньчжуры дружно живут с русскими и почитают вашего богдыхана.

— Так ты думаешь, что маньчжуры охотно перешли бы в подданство к русскому императору?

— Думаю так, господин.

— А ты перешел бы?

— Нет, господин, я люблю родину.

— Стало быть, ты при первом случае оставишь нас?

— Нет, на родине — смерть.

— Если б не страх казни, ты бы ушел?

— Нет, ты спас мне жизнь, ты добр со мной, как отец, я не уйду, пока сам не прогонишь.

Этот разговор еще более расположил Лисицына в пользу китайца.

Вечером первого июля Лисицын увидел с высоты скалы густой дым в стороне Лугового острова. Дым столбами поднимался к небу в нескольких местах. Когда Янси увидал этот дым, побелел как полотно.

— Скорей бежать! — закричал он. — Это наши, их много! Опасность действительно была велика. Все растерялись и не

знали, что предпринять. К Лисицыну, однако, скоро возвратилось присутствие духа; он распорядился как можно поспешнее делать плот — на плот у них было

довольно всякого материала. Обитатели Приюта с таким усердием исполняли поручаемые каждому работы, что к ночи успели построить плот, с перилами, прочный и вполне удобный для плавания по тихому озеру.

— Что будем грузить сперва? — спросил Василий. — Распоряжайтесь скорее, ради Бога!

— Что найдешь нужным, Василий, то и сноси.

— Я совсем голову потерял и ничем не могу распорядиться. Не лучше ли бросить все на разживу поганым и спасать свои души?

— Будь мужествен, друг мой. Станем уповать на милосердие Божие и стараться о своем спасении с разумной осмотрительностью. Скрывшись отсюда без скота и провизии, мы будем сильно нуждаться, а врагам оставим богатую добычу. Захватим с собой все, что сможем, а что не сможем, зароем где-нибудь. Времени у нас достаточно. Китайцы не подплывут раньше полудня завтрашнего дня.

Слова Лисицына вдохнули бодрость в сердца его товарищей, и они работали с надеждой на спасение. Лисицын отыскал удобное место в глубоком овраге, густо заросшем кустарником, где спрятал все вещи, которые нельзя было взять с собой. Окончив трудную работу, он пришел к бухте, где застал плот совершенно нагруженным, на нем поместилась половина скота, арб и вещей. Следующим рейдом можно было рассчитывать захватить остальное.

быть с хлебным амбаром? Ведь он полнешенек, Сергей Петрович, — беспокоился Василий.

— Хлеба не тронут, — возразил Янси. — Мои едят рис, ваш хлеб не едят.

— Скорей отваливайте друзья, для нас дорога каждая минута! Ровнее держитесь в проливе, чтоб не задеть за отвесные скалы, — скомандовал Лисицын.

Он плыл на лодке, указывая направление пути для плота, к которому была привязана лодка, отнятая у китайцев. К счастью, полная луна освещала землю. Они благополучно выплыли из пролива и направились к южному берегу озера. Все шло благополучно, волы и коровы были крепко привязаны к арбам, чтобы не нарушить равновесие плота, Василий и Янси усердно работали веслами, им деятельно помогал Лисицын, перешедший на плот.

Вдруг Петруша затрясся всем телом и шепнул Василию, что с левой стороны идет на них огромная лодка с толпой вооруженных людей. Василий сказал об этом вполголоса Янси — оба в отчаянии опустили весла.

— Что с вами? Гребите сильнее, берег уж близко! — приказал Лисицын.

— Зачем грести, Сергей Петрович? Видно, на то Божья воля, чтоб нам всем пропасть…

— Господин, можно еще в лодке убежать, только торопиться!

— От кого бежать? Вы оба с ума сошли.

— Да вон, слева, барка с китайцами, они скоро перережут нам дорогу!

Лисицын взглянул и усмехнулся:

— Пуганая ворона куста боится. Это не барка, а подводная скала, поросшая кустарником, на нее тень падает от берегового леса. Вот вам и китайцы с пиками! Вышли на берег возле тростников, разгрузили плот. Благополучно сделали вторую ездку на Приют. Начинала заниматься заря, когда по приказанию Лисицына затопили в тростниках плот и обе лодки. Петруша и Янси погнали скот, а волы, управляемые Василием, повлекли тяжело нагруженные арбы. Лисицын избирал путь между соснами и елями по самым твердым местам, чтобы не оставлять на земле следов.

Странное зрелище представляло это шествие: животные, как бы чуя беду, двигались безмолвно, хорошо смазанные арбы ни разу не скрипнули, даже собаки шли, понуря головы и опустив хвосты. Суеверный странник, встретивший этот караван, то появлявшийся, то исчезавший между деревьями и кустами, мог счесть его за группу лесных теней.

Между тем становилось все светлее, и наконец взошло благодетельное солнце. Роса заблистала на зеленой траве, белый туман, как дымка, потянулся к небу. Не доходя около полуверсты до Долины роз, Лисицын остановил караван.

— Теперь не время отдыхать, — встревожился Василий.

— Ты прав, но прежде нужно проход в долину сделать удобным для проезда арб. Прихватите рычаги и лопаты, а между тем ветер обдует росу и земля сделается тверже. Нам надо скрыть свои следы.

Василий и Янси расчищали проход, а сильный их товарищ крепким рычагом перекатывал большие каменья. Наконец, набросав охапки хвороста, они сделали дорогу для проезда арб и прогона скота. Когда караван осторожно переправился через проход, путники убрали хворост и снова завалили расселину большими камнями. Проход через подземелье был еще труднее: пришлось растянуться и двигаться медленно. Впереди шел Петруша с факелом, а шествие замыкал Лисицын с двумя собаками. Караван можно было сравнить с длинной змеей, медленно ползущей во мраке. Когда люди и животные очутились в Кедровой долине, Янси вскрикнул от радости.

— Пещера загородит, мы все целы!

— Какой луг, — с удовольствием сказал Василий, в первый раз видевший Кедровую долину. — Здесь все есть для привольной жизни, а место такое скрытое, что для поселка лучшего не найти.

— Об этом после. Теперь нужно завалить камнями узкие проходы в пещере и выход сюда заделать двойной дверью, чтобы в пещере не было слышно рева волов.

Закончив эти работы, обитатели долины расположились на берегу светлого озера, под тенью развесистых кедров. Все были уверены, что китайцы не откроют их убежища. После сытного обеда и крепкого сна Лисицын решил узнать, что делается на Приюте.

— Я пойду, Василий, поглядеть на китайцев, — сказал он, заряжая свою двустволку и пистолеты, — а ты присматривай за входом в долину и за Янси. Кто знает, что у него на уме.

— Куда это несет вас нелегкая? Отсиделись бы здесь недель-ку-другую, а там и я с вами пошел бы на разведки. Идти же теперь опасно, все равно что в полымя лезть.

— Напротив, тогда будет опаснее, чем сейчас. В течение недели китайцы высмотрят все окрестности и поставят секретные караулы, на которые мы можем нечаянно наткнуться и попасть в плен, а пока преимущество на нашей стороне: я знаю все проходы и тропинки, врасплох меня захватить нельзя, скорей, я найду случай озадачить неприятеля.

— Нет, Сергей Петрович, одни не пойдете. Я с вами.

— Что ж, ежели непременно хочешь делить со мною опасности, мешкать некогда — нам нужно до ночи успеть пробраться к озеру.

Смельчаки пробрались через проходы пещеры, приказав Янси опять тщательно их заделать, и бодро направились к озеру. К ночи они достигли цели своего путешествия несколько правее Приюта. Они выбрали на опушке такое место, с которого в зрительную трубу хорошо была видна причальная бухточка Приюта и весь Ореховый остров.

Три китайские речные лодки, освещаемые луной, разъезжали в почтительном расстоянии от бухты, вероятно, для наблюдения за русскими. У Орехового острова качались на якорях еще три большие лодки, вооруженные пушками. На самом острове копошились более ста человек, в одной груде были свалены ядра, в другой — ружья, в третьей — холодное оружие. Виднелись мешки с рисом, сложенные в живописном беспорядке. Под огромным зонтом сидел главнокомандующий мандарин, покоясь на подушках. Перед ним почтительно стояли два начальника, один из которых был наш старый знакомый, командир майской экспедиции. Они о чем-то разговаривали, освещенные множеством фонарей, развешанных на вбитых в землю кольях. Беседующие иногда указывали на Приют, на лодки и пушки. По окончании совещания начальник удалился в шатер, а подчиненные ему мандарины поспешили передать воинам приказания главнокомандующего.

Товарищи всю ночь оставались на своем наблюдательном посту, спали поочередно. Они слышали на Ореховом острове стук топоров, но не могли рассмотреть, что там делается. Лишь только солнце осветило землю, в неприятельском стане произошло сильное движение: на каждую большую лодку сели по двенадцать артиллеристов и по шесть гребцов с рулевым; на две меньшие лодки поместились по восемь человек с какими-то деревянными станками. Все солдаты были вооружены ружьями и пиками с топориками — уродливое подражание алебардам. В третью меньшую лодку на возвышение из подушек уселся главнокомандующий с подчиненными ему мандаринами и восемью телохранителями. Флотилия расположилась в три линии: три большие лодки с пушками, за ними две лодки поменьше со станками и наконец главнокомандующий со своим штабом.

Удар в гонг на лодке начальника — сигнал к сражению. Медленно, но довольно правильно передние лодки опустили с носа и кормы по якорю и с помощью веревок устроились так, что могли поворачивать к Приюту попеременно оба борта с пушками. Меньшие лодки оставались саженях в пятидесяти сзади первых, бросив в воду лишь по одному якорю. Лодка главнокомандующего медленно маневрировала за второй линией. Снова раздался удар в гонг. Первая линия открыла пушечный огонь по Приюту. Глубокое озеро от сотворения мира не слыхало такого грома. Оно окуталось черным дымом, какой производил китайский порох. По случаю совершенного безветрия дым стоял столбом над сражающимися и не позволял им видеть результатов своей жаркой канонады. Нападающие при несмолкаемом громе собственной артиллерии не могли слышать, отвечают ли им с острова. Через два часа «боя» из-за Орехового острова выплыли три лодки и расположились между второй линией и главнокомандующим. Наконец большие лодки с орудиями подплыли к острову на сто саженей, а в промежутки между ними прошли лодки второй линии и, встав впереди также на двух якорях, начали бросать на остров ракеты и швермана, а иногда и целые бураки. Это продолжалось около получаса под прикрытием пушечной стрельбы. Уверившись, что неприятель устрашен и прогнан с укреплений, главный начальник дал сигнал к приступу. Тогда лодки с воинами двинулись в пролив, и скоро с громким криком китайцы высадились на остров. Только главнокомандующий со своим штабом остался перед проливом.

Лисицын и Василий от души смеялись над всеми этими маневрами, воображая досаду атакующего мандарина, когда он узнает, что вся эта трескотня произведена понапрасну. Вскоре они услышали на Приюте ружейную стрельбу, совершенно смолкшую только к двум часам пополудни. В это время один из начальников, командовавших приступом, подплыл к главнокомандующему с донесением о завоевании острова. Рядом с главнокомандующим стоял наш знакомец, храбрый начальник майской экспедиции. Выслушав донесение, главный мандарин сделал знак рукой — и бедняк, несмотря на его мужество, доказанное полученной раной от меткого выстрела Лисицына, был схвачен, связан и брошен на дно подплывшей лодки, которая повезла горе-героя к Ореховому острову. Туда же отправился и главнокомандующий, отдав приказания начальнику, прибывшему с донесением. Обитатели Приюта увидели на нем густой дым и поняли, что красивое их жилище предано огню.

— Им, поганым, надобно отомстить! — с гневом вскричал Василий.

— Согласен, но только не здесь, — отвечал тоже расстроившийся Лисицын. — Поспешим к месту их причала на озере.

Если бы Лисицын и его товарищ вспомнили, что мщение противно Богу и отказались бы от своего намерения, скольких несчастий бы они избегли! Лисицыну хорошо были известны все окрестные леса и тропинки, поэтому наши смельчаки еще засветло достигли лугового островка, на котором заметили табун лошадей, а рядом мертвецки пьяного китайца. Осмотрев островок и убедившись, что, кроме бесчувственного часового, на нем никого нет, они крепко связали китайца и перегнали табун в укромное место.

— Что ж мы будем делать с лошадьми? — спросил Василий.

— Завладеем ими по праву войны.

— Нам требуется всего-то две лошаденки, а тут их…

— Нам нужно по две лошадки на каждого, чтобы на одной скакать, а другую иметь для перемены.

Не доезжая с версту до китайского причала, слезли с лошадей, привязали их к дереву и осторожно прокрались к причалу. Там они увидали груды разных вещей, на самом берегу два больших медных орудия, возле них крепким сном спали трое дюжих китайцев. Поблизости были свалены мешки с рисом, веревки, бумажные паруса, бочки с порохом, селитрой и серой.

— Знатное дело, — шепнул Василий, — стоит только порох поджечь — и всему делу конец.

— Тогда мы потеряем добычу, законно нам принадлежащую.

— Так дадим карачуна китайцам, пока они спят как боровья, тогда все добро будет наше.

— Убивать сонных людей грешно и бесчестно. Мы их крепко свяжем и снесем в сторону.

— Воистину так будет лучше! Лукавый вложил мне в мысль разбойничье дело. Посоветовавшись, товарищи взяли несколько веревок и подошли к часовому, спавшему поодаль. Лисицын вскочил к нему на грудь и зажал рот куском бумажного паруса, а Василий связал руки и ноги. Показав пленнику жестами, что если он вздумает крикнуть, то ему размозжат топором голову, они отнесли его в кусты. Нападение на другого китайца было не таким удачным. Он успел закричать и разбудить товарища. Нашим смельчакам

пришлось вступить в рукопашный бой. Благодаря своей ловкости и необычайной силе Лисицын скоро поверг своего врага на землю, но китаец успел выхватить из-за пояса нож и хотел было нанести удар в живот нашему герою, но Сергей Петрович, быстро уклонясь от удара, вторично бросил врага на землю и связал его почти полумертвого. Василию, менее сильному и еще со слабыми ногами, пришлось плохо: китаец успел повалить его на землю, схватить за волосы и занести нож над самым горлом, так что смерть его была бы неизбежна, если б Лисицын не подоспел на помощь. Он удержал руку убийцы и стащил его с Василия, получив при этом рану в левую ногу. Обезоружить китайца и связать его было для товарищей делом нескольких минут.

Рана Лисицына оказалась пустяковая: кончик ножа едва вошел в мышцу. Сергей Петрович перевязал ее платком. Они оттащили пленников в кусты и приступили к осмотру добычи. Нашли привязанную у берега большую лодку. Погрузили в нее все припасы, кроме двух бочонков с порохом и орудий. Отвели лодку в сторону и спрятали в тростниках.

— Теперь нужно отнять у китайцев и пушки, — сказал Лисицын.

— Такую махину? Да пусть их владеют.

— Чем оставлять неприятелю, лучше сбросить их в озеро. Может, нам же и пригодятся.

— Но в них, чай, пудов пятьдесят…

— Ничего. Я оставил два бочонка пороха, они и столкнут пушки в воду.

Лисицын подложил под лафет каждого орудия по бочонку пороха с зажженным куском фитиля. Взрывы сбросили орудия в озеро.

Уже рассвело, когда наши храбрецы окончили задуманное. Чтобы не попасться на глаза китайцам, они сели на лошадей и отправились к Алмазной реке в надежде отыскать место высадки китайцев. Василий не смог проехать больше пятнадцати верст. Непривычка к верховой езде и ночь, проведенная без сна, утомили его.

— Теперь нам торопиться не к чему, — сказал Лисицын. — Здесь же по близости в лесу есть лужайка, где мы покормим лошадей и выспимся на славу.

Лисицын повернул в лес и вскоре остановился на небольшой поляне, спускавшейся отлогим скатом к прозрачному ручейку.

— Эко чудное место! — вскричал Василий, чуть не падая с лошади.

— Действительно отличное, а главное — мы скрыты здесь от китайцев, но можем услыхать их движение и принять меры.

Сойдя с лошадей и стреножив их, пустили пастись на лужок, а сами расположились у ручья завтракать.

— Зачем мы направляемся к Алмазной реке? — спросил Василий, обгладывая кость сушеной зайчатины.

— Думаю я, там должен быть главный стан китайцев и их флотилия.

— Что же мы сможем сделать, если нехристей там много?

— Это будет видно из осмотра их лагеря, а теперь нужно подкрепить наши силы. Ты устал больше, ты и спи первым.

— А вы-то как же?

— Обоим нам спать вблизи неприятеля нельзя. Часов через пять я разбужу тебя, и ты меня сменишь.

Сон одолевал Василия, и он не стал более спорить, растянулся на траве. Лисицын, часто упражнявшийся в опасной охоте на зверей, привык к осторожности и бодрствованию ночью. Преодолевая усталость, он сначала старался убить время, рассматривая лошадей, весело щипавших траву, потом записывал в дневник события дня вчерашнего и нынешние, наконец он стал бродить, обдумывая, как бы так подкрасться к неприятелю, чтобы не быть замеченными.

В это время взгляд его упал на холмистую местность по другую сторону ручья. Любопытство повело его туда, и скоро он очутился в овраге, когда-то бывшем руслом широкой реки. Пройдя несколько вперед по песчаному дну, он заметил под ногами что-то блестящее. Нагнулся и разглядел множество самородных золотых кусочков, вымытых из песка весенней водой. Лисицын было обрадовался и кинулся собирать кусочки, но через минуту бросил их и дал себе слово не сказывать никому из товарищей об открытии золота, которое, совершенно бесполезное в этой пустыне, могло только породить между его друзьями страсть к обогащению, всегда гибельную для человека.

Когда Лисицын возвратился к крепко спящему Василию, был уже третий час пополудни. Лисицыну самому крайне нужен был отдых, но ему жаль было будить Василия. Вдруг он заметил, что лошади перестали щипать траву и навострили уши. Недоумевая, что бы это значило, Сергей Петрович припал ухом к земле. Со стороны Архипелажного озера слышался гул, подобный топоту стремительно скачущих лошадей; шум этот быстро приближался. Лисицын разбудил Василия. Они вскочили на лошадей и, укрывшись за толстыми деревьями, стали ожидать событий. Едва товарищи заняли безопасное место, мимо них, подобно молнии, пронеслось стадо сайг, которые, перескочив через ручей, скрылись в лесистых холмах, где совсем недавно бродил Лисицын.

— Спасибо, Сергей Петрович, что разбудили меня вовремя, не то бока бы помяли проклятые. Ишь, мечутся, словно шальные. Уж не волки ли за ними гонятся?

— Сейчас увидим. Впрочем, я не думаю, что это волки. Прошло несколько минут, но никто не мчался по следам сайг.

— С чего ж бы им так шарахнуться?

— Если я не ошибаюсь, их испугали китайцы, приплывшие с Приюта к своему причалу.

— Выходит, китайцы не стали разыскивать наше стадо и идут к своим, на Алмазную реку. Теперь нам уж не удастся над ними потешиться.

— А может статься, что и удастся. Увидят пропажу орудий и запасов, найдут связанных часовых, а те для своего оправдания сочинят сказку о многочисленном неприятеле, вот и не решатся перед вечером отправиться в дорогу, будут утра ждать, выслав для разведок нескольких храбрецов, чтобы обезопасить себя от нечаянного нападения.

— Пусть их высылают, только это попусту.

— Конечно, никого они не найдут, кроме нас. Поэтому всего лучше нам убраться отсюда. Поблизости знаю я место, где мы можем спрятаться до ночи.

— Да вам бы соснуть хоть маленько; вы, чай, устали до смерти.

— Что ж делать, высплюсь на лошади. Едем!

Оба путника поехали шагом по тропинкам, известным лишь Лисицыну. В шесть вечера остановились верстах в трех от реки, в глубоком овраге. Лисицын заснул, а Василий взялся караулить, что исполнял не без греха, одолеваемый дремотой и по свойственной русскому человеку беспечности не сознавая опасности, которую не видел своими глазами.

Когда совершенно стемнело, товарищи отправились к реке пешком, оставя лошадей в овраге. При свете костров, разложенных на берегу китайцами, они увидали на реке стоящие на якоре две большие военные джонки, вооруженные медными пушками. Их форма, оснастка и паруса, во многом не сходные с европейской морской традицией, не лишены были своей оригинальной красоты. На палубах каждой сновали по нескольку матросов. На берегу лежали вещи, выгруженные с судов. Одна груда вещей, покрытая циновками, лежала совершенно отдельно, возле кустарника, соединявшегося с лесом.

— Я нашел средство отомстить китайцам, но без твоей помощи, Василий, ничего сделать не смогу.

— Я готов вам во всем помогать.

— Вон видишь, на берегу две лодки и бочонки с порохом. Можно потопить джонки. Это будет китайцам таким уроком, какого они никогда не забудут.

— Куда же денутся тогда китайцы, если им не на чем будет уплыть восвояси?

— У них на том берегу привязаны две большие лодки, да с озера принесут. Людям будет на чем уплыть. Вещи же оставят, а они нам пригодятся.

— Положим, все будет так, только мне больно не хочется убивать сонных людей. Прошлую ночь Господь едва не наказал меня за это…

— План мой заключается не в том, чтобы джонки взорвать, их надо потопить, для чего нужно разрушить подводную часть джонок небольшим количеством пороха. Люди непременно проснутся от взрыва и успеют спастись, а суда китайцев придут в совершенную негодность и останутся здесь со своими пушками. Хороша будет наша военная добыча!

Василий помог Лисицыну спустить по одному бочонку пороха в каждую лодочку. Смельчаки, никем не замеченные, подвезли свои мины под корму джонок, подвязали их к выступам резных украшений. Вставили в каждый бочонок по зажженному фитилю и возвратились на берег. Отошли подальше в лес и стали ждать.

Прошло много томительных минут, а порох не воспламенялся. Начал накрапывать частый дождичек. Лисицын, предположив, что фитили погасли, пошел было посмотреть, но едва он сделал несколько шагов, как местность осветилась — два взрыва прогремели почти одновременно.

Вскоре на берегу китайцы разложили костры, около которых собрались сушиться матросы с джонок. При свете этих огней Лисицын и Василий с восторгом увидели, что джонки, будучи, по-видимому, целы, погрузились так, что из воды видны были одни только мачты.

Счастливо окончив свое предприятие, герои наши хотели уже удалиться, но вдруг приметили у крайнего костра связанного человека, которого озлобленные китайцы осыпали пинками и ударами палок. Рассмотрев бедняка, Лисицын удостоверился, что он был не китаец: волосы на голове острижены в скобку, борода окладистая, русая, платье вроде казакина, на ногах сапоги с длинными голенищами — все изобличало в нем русского. Он не кричал под ударами, а иногда и сам отвечал мучителям могучим пинком, от которого какой-нибудь китаец снопом летел на землю.

— Посмотри-ка, Василий. Этот молодец…

— Как Бог свят, русский, — перебил Лисицына Василий, — и должно быть силен, разом с ног сшибает.

— Надобно спасти его, — заволновался Лисицын.

— Подождем, пока бусурманы улягутся.

— Да они до того убьют его!

— А двое-то как мы его выручим — почитай, человек пятьдесят супостатов.

— Придумал! Идем скорее к лошадям…

Первый выстрел Василия, ранивший одного из матросов, произвел смятение в толпе неприятеля. Сидевшие вскочили со своих мест, а мучившие пленника тотчас его бросили. Все спешили схватить оружие и приготовиться к обороне. Когда оказалось еще двое раненых китайцев, весь отряд с яростными криками бросился преследовать стрелка. В этот момент Лисицын подскакал к пленнику с заводной лошадью, рассек кинжалом связывавшие его веревки и помог сесть на коня. Несколько китайцев, заметивших случившееся, послали в Лисицына град пуль, не причинивших, однако, вреда. Сергей Петрович и спасенный русский ускакали в лес и благополучно соединились с Василием в условленном месте. Пленник оказался нерчинским казаком, отставшим от партии охотников, разведовавших Амур, и попавшим в руки китайцев, посланных истребить воображаемые укрепления на Приюте. Звали его Романом.

Поужинав и выспавшись до пяти часов утра, товарищи из безопасного места наблюдали обратное шествие победоносной неприятельской армии. Шествие открывалось паланкином, в котором несли главнокомандующего, по обеим сторонам шли восемь вооруженных телохранителей. Следом несли в паланкине другого начальника, которого охраняли только четыре воина. Потом несли две большие лодки, за которыми двигалась толпа, многие несли мешки с рисом. Проследив за неприятельским отрядом, товарищи увидели, как китайцы спустили лодки на воду и торопились с отъездом.

— Слава Богу! — перекрестился Василий. — Поганые, чай, не скоро забудут нашего перца с солью.

— Как бы наша победа не обрушилась бедою на наши головы, — засомневался Лисицын.

— Это отчего?

— Китайцы непременно захотят отомстить и не оставят нас в покое. Благоразумнее было бы перенести причиненный ими вред и ничем не напоминать о своем существовании. Довольные истреблением нашего хутора, они забыли бы о нас.

— Да разве русскому человеку можно снести такую обиду от косоглазых?! Не тронь они нашего хутора — и мы бы их не тронули. А теперь поделом им, лиходеям.

— Китайцы сожгли наши строения, но они за этим были сюда присланы. Мы по нашей малочисленности не могли им противиться, и благоразумно было бы спрятаться. На том бы и покончили. Вместо того, забыв Божию заповедь, мы начали мстить. Вот увидишь, мы будем еще за это наказаны.

— Да пусть их опять придут. Нешто мы испугаемся? Да где им прийти после такого погрома. Небось душа в пятки ушла.

— Твоими б устами да мед пить, Василий. Однако нужно проследить берегом их лодки. Ты оставайся здесь, а я поеду на разведки. Как бы не высадились где… Проехав несколько верст, Лисицын с радостью увидел, что китайцы поставили на лодках маленькие мачты и развернули паруса, после чего скоро скрылись из глаз, унесенные попутным ветром. Удостоверившись в бегстве неприятеля, Сергей Петрович вернулся к товарищам, и все трое отправились в Кедровую долину. Общим советом решили на следующий день возвратиться на Приют.

Вступив на остров, Лисицын был поражен печальным зрелищем: ферма сгорела дотла, только закопченые печи с высокими полуразвалившимися трубами одиноко торчали на пепелище. Даже хлеб на корню был Лисицын загоревал. Ему не

столько жаль было строений, как хлебов, превосходным состоянием которых он так любовался. Василий, Роман и Янси приняли живое участие в его горе, и каждый, как умел, утешал его, обещая все скоро исправить.

Лисицын попросил товарищей позаботиться о переправе на остров скота и вещей из Кедровой долины, а сам начал осматривать потери. Вскоре он обрадовался, найдя в совершенной целости огород, вероятно, незамеченный неприятелем,

поскольку находился в особом месте, близ ручейка, и был окружен частым кустарником. Хлеб на корню несколькими клочками избег огня, оставалась надежда собрать семена. Но восторг Лисицына был полный, когда он увидел невредимыми свои озимо-яровые посевы, которые, будучи сильно заглушены сорными травами, избегли сожжения. Лисицын на коленях возблагодарил Бога за его благодеяния.

Когда лошади, скот и все вещи были перевезены на Приют, обитатели его отправились на барке с лошадьми и волами забирать военные трофеи, брошенные китайцами при поспешном бегстве. Джонки они разломали и сняли с них все, что только было можно. В дневнике Лисицын отметил: добыто от китайцев две осадные пушки, четыре большие и шесть средней величины полевых пушек; четыре гаубицы, две мортиры (все орудия бронзовые, голландского литья), тридцать ружей, тридцать семь алебард, пять бочек с пулями, двадцать бочонков с порохом, десять бочек селитры, семь бочек серы, восемнадцать пудов свинца, два цибика чаю, большой запас белья и платья из бумажной и шелковой матери, паруса, канаты, двести тридцать два слитка серебра и множество ядер, бомб и гранат. Из съестных запасов нашли лишь двадцать шесть мешков риса.

Окончив перевозку трофеев, обитатели Приюта собрались вечером под деревом чай пить. Поблизости паслось стадо, резвились лошади на зеленой равнине. Собаки, которых насчитывалось уже восемь, весело играли, не давая животным удаляться слишком в сторону от пастбища. Сама природа, казалось, разделяла общее удовольствие: ветерок едва шелестел в листве, солнце ласкало горы, долины, леса и серебристые струи речки. Лисицын разливал чай, кидая время от времени кусочки хлеба коту, сделавшемуся очень тучным, и еноту, тоже разжиревшему. Вдруг он с удивлением заметил, что Василий и Петруша печальны.

— Что с вами, друзья? — спросил он с участием.

— Да что ж, по милости нехристей, почитай, год хлеба есть не будем…

— Эка беда, — перебил Роман. — Зато здесь рыбы и мяса — в век не поешь.

— Не надо горюнить, — вставил Янси, — есть много рису…

— Поди ты со своим рисом! — отмахнулся Петруша. — По мне рису и мяса хоть бы вовсе не было, был бы хлеб.

— Так я вас обрадую, — рассмеялся Лисицын. — У меня столько хлеба сбережено, что нам его и в два года не съесть.

— Где же это? — вскричали все в один голос.

Когда Лисицын раскрыл перед ними свои хлебные ямы, в которых зерно сохранилось отлично, удивлению и радости обитателей Приюта не было границ. Все благодарили Сергея Петровича за его предусмотрительность.

Наступило время уборки, что по малости сохранившегося посева исполнили товарищи очень скоро. Приготовили землю под озимые посевы. Не забыли заготовить достаточный запас сена для зимнего продовольствия скота и лошадей. Однажды, окончив сытный обед, обитатели Приюта начали рассуждать об устройстве зимовки.

— Что тут толковать? — сказал Василий. — Надобно опять ферму построить, только попросторнее прежней, потому что и скота прибыло, благодаря Бога, и нас уже пятеро.

— Я не умею хорошо владеть топором, — продолжал Роман, — но все же во многом могу помочь. Если у вас нет стекол для оконных рам, то я отолью вам отличные, только бы сыскать пригодный материал. Я семь лет учился делать стеклянную посуду на заводе купца Шибаева. Знаю плавильное дело. В Нерчинске пять лет пробыл на чугунном заводе.

— А я, — пообещал Янси, — наделаю глиняной и фаянсовой посуды.

— В таком случае, — согласился Лисицын, — заживем мы по-старому. Но сдается мне, упрямые китайцы, потерпевшие урон, не оставят нас в покое. Будущей весной мы должны ожидать их нападения. Тогда наши постройки снова будут сожжены.

— Но китайцы, может, и не придут, — возразил Василий.

— Мой земляк любит мстить, — понурил голову Янси, — он все здесь сожжет. Господин, вели строить изба и сарая в Кедровой долина. Там не придут, там все цела будет!

— В Кедровой долине нас действительно никто не увидит, зато и мы не будем знать, что делается вокруг. Там поместиться на постоянное жительство небезопасно и неудобно. Надобно устроиться здесь, но так, чтобы мы могли защитить от нападения остров и сохранить в целости все наши постройки. Я бы советовал на краю бухты устроить блокгауз, из которого мы, закрытые от неприятельских выстрелов, могли бы обстреливать и залив, и бухту.

— Что это за штука такая? Как бишь вы назвали?

— Это укрепление из толстых бревен, с бревенчатым потолком и с бойницами для ружей и пушек. Чтобы предохранить его от сожжения, блокгауз обсыпают и с боков и сверху землей и обкладывают дерном. Несколько человек, запершись в такой крепости, могут сопротивляться многочисленному неприятелю, даже если у него будут пушки.

— Хорошее дело, — хором заговорили слушатели. — Крепость строить надо. И пусть китайцы хитрее змеи, у русских крепость мудрено взять. Только как мы выстроим этот блокгауз, отродясь его не видев?

— Братцы, положитесь в этом деле на Сергея Петровича, — заключил Василий. — Он на выдумки мастер. Я по опыту это знаю. Бывало, станешь в тупик, хоть умирай, а он подумает — и выручит!

Со следующего дня приступили к работам. Из длинных и толстых бревен срубили два флигеля. Каждый флигель разделялся толстой бревенчатой стеной по средине длины. Их связывали в одну общую постройку широкие сени. Таким образом получилось четыре комнаты. В одной поместился Лисицын, в другой — Василий с Романом, в третьей — Петруша с Янси, а четвертая осталась на всякий случай свободной. Фасад постройки сохранили прежним. Скотный и конный дворы пристроили покоем к флигелям. Поблизости поставили хлебный амбар, кладовую и кормовые сараи. Погреба срубили на старом месте. Словом, ферма возникла в прежней своей красоте, как будто никогда не была разрушена.

Для блокгауза выбрали удобное место близ бухты. Поставили сруб из толстых сосновых бревен. На расстоянии четырех футов от стен обнесли его толстыми стоячими бревнами, скрепленными плотно друг с другом нижним и верхним венцами. Промежуток между стенами набили глиной. На эти стены вместо потолка настлали два ряда толстых бревен крест-накрест, концы их выступали фута на четыре за наружную стену. В стенах сделали бойницы для ружей и одну для пушки, обращенную к проливу. Внутренние стороны этих бойниц обшили толстыми досками, чтобы земля не осыпалась от выстрелов.

Потом выкопали вокруг блокгауза ров, довольно глубокий и широкий, а вынутой землей обсыпали крепость и сверху, и с боков. Оставшуюся землю рассыпали вокруг наружной стороны рва. Все земляные насыпи одели дерном. Перед двойной дубовой дверью блокгауза была переброшена через ров широкая доска, служившая мостом; ее в случае надобности можно было убрать.

Посередине строения помещался пороховой погреб с двойным бревенчатым потолком. В одном углу был сделан погреб для съестных припасов, в другом вырыли колодец с отличной водой на глубине трех саженей. Для свободного выхода из здания порохового дыма провели через потолок деревянные трубы, которые оканчивались наравне с земляной насыпью на потолке и не могли быть замечены неприятелем.

— Ив самом деле, славная штука этот блокгауз, — сказал Роман товарищам, когда Лисицын ушел на ферму за порохом.— Здесь отлично можно обороняться!

— Я говорил тебе, Сергей Петрович недаром учился заморским наукам, — гордо вскинул голову Василий.

— Крепость хороша, трудна брать, — согласился Янси.

— Нечего сказать, мудрый человек. Да не всякий солдат — царский воин, — рассуждал Роман. — Можно и стрелять метко, и крепость строить, и всякие диковинные штуки откалывать, а как придется начистоту с неприятелем переведаться, так и тягу до лесу. Наш-то командир, каков на этот счет?

— Сергей Петрович храбр как и сказать нельзя! Когда нужно товарища выручить, жизнь для него —копейка; сила такая — быка сломает, а под пулю не подвертывайся никто — скосит…

Прибытие Лисицына с пороховыми бочонками прервало разговор.

Для большей безопасности Лисицын присоветовал протянуть через пролив, ведущий в бухту, цепь, так, чтобы ее можно было опускать и поднимать. Когда блокгауз был совсем окончен и вооружен, выпал снег, наступили морозы. Обитатели Приюта учредили караул в укреплении для наблюдения за бухтой. Зиму Лисицын употребил на изучение литейного мастерства и делание из глины посуды. Литью обучал его Роман, устроивший в Долине роз небольшую доменную печь. Меха, раздувавшие пламя, приводили в движение волы. Гончарному делу Сергей Петрович учился у Янси. Так у них появилась кухонная и столовая посуда, сковороды, чугуны и прочие полезные в хозяйстве вещи. В этих предметах обитатели Приюта терпели недостаток, так как посуда, привезенная с корабля, от употребления и перевозок большей частью разбилась. В праздничные дни Лисицын продолжал охотиться, снабжая товарищей свежей провизией и мехами. В этих занятиях обитатели Приюта не приметили, как пришла весна. Опасаясь мщения китайцев, они не решились отправиться на Амур и дружно принялись за обработку земли и посев яровых хлебов. Любо было смотреть на сильного Романа, на трудолюбивого Янси, на ловкого Василия и на атлета Лисицына, когда они двоили плугом поднятую с осени новь, громко понукая могучих волов, размельчали пашню железными боронами, троили скоропашками и снова бороновали, до тех пор пока земля совершенно очищалась от корней сорных трав и делалась удобной для посева. Никто не уставал от тяжелой работы, никто не унывал, все были уверены, что благодатная земля Приюта сторицей вознаградит их за все хлопоты и труды.

Как-то раз Василий, находясь с Лисицыным в их обширной кладовой, указал на отнятые у китайцев орудия, бочки с порохом, серой и селитрой, на большой запас собственных металлических вещей.

— Много у нас добра. Коли случится опять бежать с острова, все достанется врагу не за денежку.

— Не ты ли прошлой осенью уверял меня, что китайцы не посмеют напасть на нас, дружище?

— Тогда я говорил сгоряча, теперь же, пораздумав хорошенько, соглашаюсь с вами: отомстят, проклятые, сердцем чую, отомстят. Всякий раз, как настает моя очередь сторожить в блокгаузе, мерещится мне, что подплывает лодка с нехристями… Вот что я скажу, Сергей Петрович, это добро надобно припрятать, ежели придется нам круто, тогда уж будет поздно. Пушки и порох китайцы могут против нас поворотить.

— Дело говоришь, Василий. Для обороны блокгауза нужна одна пушка, да одна мортира на непредвиденный случай. Пороху там запасено достаточно, а это все лишнее, и, как ты справедливо заметил, в случае завладения островом может быть обращено против нас же. Устроим погреб из дубовых бревен с бревенчатым потолком и прочным творилом, в нем спрячем все ненужное теперь нам добро, а сверху завалим землею, как над хлебными ямами.

Все нашли эту меру благоразумной и охотно приступили к ее выполнению. Через несколько недель ненужные вещи были спрятаны, а место над погребом обложили дерном.

Вскоре подошло время покоса, продолжавшегося месяц, потом занялись подготовлением земли под озимые посевы, а затем наступила жатва. Урожай всех хлебов был отличный. Такой сочли бы баснословным даже в лучших наших черноземных местностях. Много было собрано травных семян и овощей.

В жизненных припасах обитатели Приюта даже роскошествовали, благодаря китайцам имели чай, сахар заменяли медом. Год прошел для них незаметно в полном довольстве и спокойствии. Только память о далекой родине горечью бередила их сердца.

Вновь наступила зима с ее частыми метелями и сильными морозами, но жители фермы в своих теплых помещениях не чувствовали холода; скот тоже отлично был защищен от метелей и морозов. Все занимались своим любимым делом, не желая предаваться праздности, вредной для здоровья. Лисицын не отставал от других в физических трудах и по-прежнему охотился.

Однажды, отправившись за красным зверем на лыжах, он удалился от Приюта верст на сто к северу. Сбиться с пути он не мог, пользуясь компасом и делая метки на деревьях. Смелый охотник нашел здесь много соболей и проохотился день очень счастливо.

Во время таких дальних походов Лисицын устраивал шалаш из еловых ветвей, перед которым обыкновенно поддерживал всю ночь большой огонь, чтобы отогнать волков. Ему ни разу не пришлось раскаяться в этом способе ночного отдыха. Будучи тепло одет и имея с собой в салазках меховое одеяло, он не боялся ни метелей, ни морозов.

На этот раз холод был сильный, деревья в лесу трещали, подобно ружейным выстрелам. Когда Лисицын улегся в шалаше, ему показалось, будто в лесу раздался человеческий крик. Вскочив и подбросив в огонь дров, он стал прислушиваться. Вот опять послышался звук, похожий и на голос человека, и на вой волка, но звук скоро смолк и больше не повторялся.

Мысль, что заблудившийся странник, увидав огонь, призывал его на помощь, не давала Лисицыну покоя. «Какое мне дело, — думал Сергей Петрович, — русский это или инородец, пусть даже китаец, он человек, и я должен оказать ему помощь». Движимый этими чувствами, герой наш взял горящую ветку сухого дерева, топор и пошел в том направлении, откуда послышался ему голос. Не пройдя и двухсот шагов, он увидел в овраге пять человек, тщетно пытавшихся взобраться на противоположный край.

— Эй! Кто ты такой? — закричал один из них, заметив Лисицына. — Веди нас в свою избу.

— Скажите прежде, кто вы и откуда? — спросил с твердостью Лисицын.

— Слава тебе, Господи! — вскричал другой бедолага. — Он русский!

Первый, кто окликнул Лисицына, только молча крестился.

Спустившись, Лисицын помог каждому путнику взобраться на край оврага и привел их к своему шалашу, где они отогрелись, а когда утолили голод, сделались веселы и разговорчивы.

Эти люди оказались сибирскими охотниками, пустившимися на лыжах из Охотска добывать пушных зверей. Застигнутые бураном, они сбились с пути, целый месяц проплутали по горам и снегам, истратили свои съестные припасы, питались случайной дичью. Изнуренные голодом и холодом, принуждены были побросать меха, ими добытые, и шли наудачу.

Увидев огонь Лисицына, они пошли прямо на него и кричали о помощи. Когда спустились в овраг, голос их ослабел, и они, выбившись из сил, побросали там свои винтовки. Лисицын, выведав от них все, что ему хотелось знать, осторожно рассказал о своих несчастьях, а когда по собственному их побуждению сибиряки поклялись ему, что будут верными его товарищами и станут биться с врагами до последнего вздоха, он предложил привести их на Приют и разместить на ферме. Захватив свои винтовки, охотники прибыли на остров, где были обласканы обитателями Приюта. И сами они оказались славными ребятами.

Василий, совершенно выздоровевший, начал с наступлением весны поговаривать об экспедиции на Амур, прочие его товарищи, за исключением Янси и Лисицына, вторили ему, находя Амур единственным удобным путем на родину. Причин для сомнения у Сергея Петровича было много: из-за малочисленности отряда все могли попасть в плен к жестоким китайцам; десяти путешественникам нелегко

продовольствоваться в долговременном пути, а чтобы захватить с собой достаточное количество припасов, понадобится значительной величины судно, которое они вряд ли сумеют построить; наконец, ему жаль было бросить превосходное стадо крупного и мелкого рогатого скота и табун резвых лошадей, жаль было оставить ферму, роскошные поля и луга. Лисицын уже свыкся с новым образом жизни, уединение сделалось для него приятно — словом, он не сочувствовал общему увлечению. Но когда желание его товарищей перешло в настойчивое требование, Сергей Петрович вынужден был присоединиться к большинству.

Он предложил соорудить большую прочную лодку, в которой вместе с экипажем могли бы поместиться в достаточном количестве съестные и боевые припасы и хотя бы одна пушка для обороны. Предложение это было принято с восторгом. Все энергично принялись за работу. К весенним работам не приступали.

В день Георгия Победоносца все отдыхали вблизи блокгауза в тени развесистых дубов. Разговор шел о предстоящей экспедиции на Амур. Вдруг со сторожевой скалы прибежал Петруша с известием, что на восточной стороне Архипелажного озера виден дым. Все бросились на скалу и действительно увидели несколько столбов дыма. Выходило, что китайцы и не думали оставлять в покое Приют. Мешкать было некогда. Лисицын немедленно распорядился отправить в Кедровую долину скот и все, что можно было захватить с собой. Беречь скот и вещи было поручено Янси и Петруше. Озимый хлеб, стоявший густой стеной, скосили и побросали в овраг.

К вечеру следующего дня все защитники Приюта разместились в блокгаузе. Чтобы не дать китайским лодкам проникнуть в пролив, поперек него близ входа в бухту натянули цепи, скованные еще прошлым летом Василием и Романом: одну — вровень с водой, другую — на аршин ниже. Лисицын показал, как нужно целиться из бойниц, и сказал, чтобы каждый стрелок избирал для себя особую цель, потому что им нужно с расчетом тратить заряды. Стрельбу из пушки он взял на себя.

Блокгауз был построен прочно и мог выдержать пушечный и мортирный огонь; гарнизон его состоял из людей решительных, хороших стрелков. Лисицын решил дать отпор китайцам, несмотря на их многочисленность и наличие артиллерии. Уверенность в успехе он постарался внушить своим товарищам и тем воспламенить их мужество.

Ночью показались огни на Ореховом острове. Вокруг острова мелькали силуэты китайских лодок. Опасаясь внезапного нападения, Лисицын разделил отряд свой на четыре смены, по два человека в каждой; три смены могли спать, а четвертая должна была бдительно наблюдать за неприятелем и особенно за проливом, ведущим в бухту.

На другой день китайская военная флотилия атаковала Приют, соблюдая тот же порядок, как и прежде, только на каждой лодке воинов было больше, число атакующих лодок многочисленнее и стрельба из орудий жарче.

— Что за диковинка? — удивился Василий. — Ни одно ядро до нас не долетает, словно они стреляют холостыми зарядами.

— Нет, они стреляют ядрами, но при крутизне берега их ядра не могут попасть в блокгауз, который за дымом они, вероятно, не видят.

— Да ежели бы и видели, — сказал Роман. — Нагляделся я на их артиллерию, ружья, на стрелков — смех просто!

В это время неприятельское ядро рикошетом от берега бухты влетело через большую амбразуру в блокгауз и ударилось в стену, никому не причинив вреда.

— Вишь, как изловчились, бусурманы! — Голос Василия невольно дрогнул. — Вот тебе и не умеют стрелять!

— Головой поручусь, не умеют. Это ядро шальное.

— И нам бы не мешало пальнуть, а, Сергей Петрович? — просил один из стрелков.

— Пусть постреляют, — отвечал Лисицын. — Чем больше они сожгут пороха, тем меньше его останется для разрушения нашего укрепления. Нам же нужно порох и снаряды беречь — в них наше спасение.

Прошло больше трех часов канонады, а китайцы все не унимались. Вдруг Лисицын приметил лодку, оказавшуюся в проливе, за ней явилась другая, третья, но цепь остановила китайцев и произвела замешательство.

— Ну, братцы, у кого руки чешутся? Свалите молодца, который старается цепь порвать, — разрешил Лисицын.

Немедленно раздался выстрел — и смельчак, раненный, упал в лодку.

— Теперь, друзья, стреляйте не торопясь, метьте в начальников, а я пошлю им гостинец из пушки.

Почти ни один выстрел из крепости не пропадал даром. Здесь были стрелки, бившие белку в глаз, чтобы не портить шкурку, а ядро, пущенное Лисицыным, убило разом нескольких китайцев и повредило передовую лодку, которая тотчас отвернула назад. От этого произошло столкновение двух лодок в узком скалистом проливе. Пока они старались благополучно разойтись, Сергей Петрович успел зарядить пушку и выстрелить. На этот раз ядро попало в ближайшую лодку, которая на глазах затонула.

— Смотри, как переполошились, словно лягушки заквакали! — со смехом проговорил Роман.

— Пользуйтесь, друзья, случаем! — закричал Лисицын. — Только старайтесь наносить тяжелые раны, а не убивать. Чем больше у них на руках будет раненых, тем меньше останется мужества и средств нападать на нас. Теперь и я помогу вам из своей двустволки.

— Вы бы разочек еще угостили их ядрышком, — сказал Василий, добросовестно прицеливаясь в китайского начальника. — Может, и другую лодку потопили бы.

— Война только начинается, друг мой, и жечь даром порох не следует. На этот раз потеря лодки и двух десятков солдат охладит их жар на несколько дней, а там что Бог даст.

— Глянь-ка, как торопятся удрать! — радовался Роман. — И стрелять перестали.

— Значит, и нам пора отдохнуть, братцы. Стрелять наудачу убыточно. Китайцы способны на всякие хитрости и гораздо многочисленнее нас. Если нам удалось на этот раз прогнать их, то этим мы обязаны одному Богу.

Все сняли шапки и благоговейно прочитали молитву. Торжественна была эта минута: несколько русских удальцов, заброшенных судьбой на Дальний Восток, в маленьком укреплении возносили хвалу Богу за дарование победы над многочисленным неприятелем. Никогда Лисицын и Василий не пели «Тебе Бога хвалим» с таким чувством, как сейчас. Мысль о славном отечестве, достойными представителями которого они сделались теперь, наполняла благородной гордостью сердца защитников Приюта. Они дали обет лучше умереть, чем сдаться в плен.

Из блокгауза хорошо были видны только бухта, ближайшая к ней часть пролива и Ореховый остров, а остальная часть пролива и прилежащее пространство были закрыты высокими берегами. Это заставило Лисицына выйти из укрепления, спуститься в лесистое прибрежье и с высокого дерева обозреть окрестность. Китайские лодки, потерпевшие поражение в проливе, медленно плыли к Ореховому острову, конвоируемые еще четырьмя лодками, вероятно, участвовавшими в первом нападении на Приют. На Ореховом острове копошилось много воинов. Одни что-то работали топорами, другие переносили тяжести, а некоторые с жаром разговаривали на берегу. Палатка главнокомандующего была поставлена в самом отдаленном конце острова. Прилегающие к озеру леса были безмолвны; там не виднелось ни человека, ни лодочки.

Этот обзор уверил Лисицына, что все силы китайцев собраны на Ореховом острове. Сложив подзорную трубу, Лисицын пошел в укрепление берегом бухты, чтобы удостовериться, цела ли цепь, загораживавшая пролив. Раздевшись на

отлогом месте, он соскользнул в воду, и без шума доплыл до цепи, которая оказалась целой. Чтобы определить, где именно затонула китайская лодка, он нырнул и ощупал в лодке мортиру на металлическом станке. Ему очень хотелось вытащить мортиру из воды, но это оказалось не под силу нашему геркулесу. Вынырнув на поверхность, Сергей Петрович услышал свист пули, пролетевшей над его головой. К крайней его досаде, он не успел определить, откуда был сделан выстрел. Но тут снова просвистела пуля, еще ближе. Теперь Лисицын понял, что послана она из блокгауза. Он тотчас опустился в воду, догадавшись, что защитники укрепления посчитали его китайским лазутчиком. Жизнь нашего героя подвергалась чрезвычайной опасности, принимая в расчет искусство стрелков. Оставалось одно: беспрестанно нырять в различных направлениях. К счастью для Лисицына, весь гарнизон прибежал на берег бухты, чтобы живьем захватить неприятеля. Когда же они увидели на берегу платье Лисицына и услыхали его голос, то немедленно опустили ружья, узнав в мнимом лазутчике своего начальника.

— С нами крестная сила! — вскричал Василий. — Мы сгоряча чуть было не убили вас, приняв за вражьего подсмотрщика.

— Я так и подумал, — отвечал Лисицын, подплывая к берегу. — Хорошо, что вы так бдительны. Ежели так будет во все время обороны, неприятелю не удастся напасть на нас врасплох.

— Вздумалось же вам купаться в такое время!

— Я осматривал цепь и лодку. В ней осталась мортира, которая могла бы нам пригодиться. Только один я ее не вытащу.

— Так мы поможем! — заторопились товарищи.

Лисицын поручил Василию наблюдать за неприятелем с самой высокой точки берега, а остальные вытащили мортиру и перенесли ее в блокгауз.

Для большей безопасности обороняющиеся решили выставлять часового на берег для наблюдения за движением неприятеля, а для ночного караула спустили на воду маленькую лодку, в которой всю ночь сторожили у цепи, сменяясь через каждые два часа. Из блокгауза кто-нибудь постоянно наблюдал за Ореховым островом.

— Не думают ли косоглазые плыть восвояси? — сказал Роман. — Что-то больно притихли и суда завели на тот бок острова…

— Дай-то Господи! — отозвался Василий. — Из-за чего только проливается кровь человеческая?!

— Видно, русские пули не вкусны показались.

— Ошибаетесь, друзья мои, — возразил Лисицын. — Китайцы пришли сюда взять Приют, а нас захватить живыми или мертвыми. Они собрали для этого достаточные средства. Нет оснований предполагать, что, потерпев неудачу при самом начале войны, они откажутся от своей цели. Для меня тишина и спокойствие на Ореховом острове очень подозрительны; наши противники хитры и вероломны. Во всяком случае, нам должно ожидать ночного нападения. Постараемся выспаться днем, чтобы не дремать ночью.

Лисицын улегся на медвежьей шкуре, товарищи его тоже расположились на отдых. В блокгаузе и вокруг воцарилась тишина, прерываемая только в урочные часы сменой часовых на наблюдательном посту.

Когда очередь дошла до Лисицына и он с высокой сосны навел подзорную трубу на неприятельский бивак, то увидал вышку, устроенную на высоких столбах. С вышки, покоясь на подушках, китайский мандарин обозревал Приют также в подзорную трубу. Лесистые берега Приюта не позволяли ему ничего видеть, кроме блокгауза да узкого пролива, шедшего изгибом в бухту. Мандарин сообщал свои наблюдения своим приближенным, стоявшим вокруг вышки, а они записывали его слова на дощечках. По отсутствию жизни в блокгаузе он мог думать, что русские бросили укрепление и скрылись в глубине острова.

Когда солнце закатилось, мандарин сошел с вышки. Лисицын тоже спустился с дерева и поспешил распорядиться ночным караулом на лодке, объяснив

товарищам, на что обращать внимание и как подавать сигнал в случае приближения неприятеля к цепи, заграждающей пролив.

Ночь наступила очень темная, тучи заволокли небо, где-то вдали грохотал гром, хотя молнии не было видно; наконец полил частый мелкий дождик. Лисицын, опасаясь беспечности своих товарищей в такую ненастную ночь, благоприятную для нечаянных нападений, вызвался охранять бухту до утра, вместе со сменяемым часовым. Его привычный глаз хорошо различал предметы ночью. И все же, чтобы не упустить ничего из виду, он поставил свою лодочку в проливе возле самой цепи, притаившись под береговой скалой. С этого места был виден весь пролив, и неприятель не мог подплыть незамеченным.

В половине ночи на дежурство пришел Василий. Мертвая тишина наводила на него ужас, и он шепотом заговорил с Лисицыным:

— Вы промокли до костей, Сергей Петрович. Охота вам здесь дрогнуть под дождем? Видано ли, чтобы душа человеческая в такую пору покинула теплое одеяло. Китайцы неженки, небось все попрятались от дождя.

— На мне же кожаный плащ, Василий. А что до китайцев, то им гораздо легче пожертвовать своим спокойствием и захватить нас врасплох, чем в ясную погоду подставлять свой лоб под наши пули.

— Эх, каково служить солдату: днем печет солнце, ночью холод до костей пробирает, а там глотай пыль под ружьем, стой как вкопанный под дождем; меси снег зимой, грязь летом, а смерть встречай не моргнув глазом. Слава Богу, меня рекрутчина миновала…

— Тише, Василий! Кажется, не миновать нам схватки. Ты ничего не слышишь?

— В воде какой-то жалобный звук. Господи!

— Откуда слышишь ты этот звук?

— Супротив нас, с того берега пролива. Матерь Божья, спаси нас!

— Ты верно место указал. Это какой-то смельчак пилит цепь, вероятно, обернув ее тряпкой. Я уж минуты две прислушиваюсь к звуку и только теперь угадал. Оставайся в лодке, а я наведаюсь к молодцу. Если мне понадобится твоя помощь, я прокричу по-гусиному.

Лисицын быстро разделся и осторожно спустился в озеро, бывшее около цепи не глубже его роста, а местами и мельче. С каждым шагом он явственнее слышал звук пилы и наконец увидел силуэт китайца, который изо всех сил старался перепилить толстую цепь. Невдалеке темным пятнышком качался челнок. Смельчак так был занят работой, что не приметил Лисицына. Сергей Петрович схватил его за руку, вырвал пилу. Китаец выхватил из-за пояса нож, но не успел нанести удар — Лисицын сбил его с ног пильной рукояткой. Бедняк даже не вскрикнул, навсегда погрузившись в воду. Лисицын, покончив с противником, встал на его место и начал водить обухом пилы по цепи, производя прежний звук; а сам не спускал глаз с неприятельской лодочки.

Через некоторое время с лодки сошел человек и осторожно направился к Лисицыну. В правой руке Сергей Петрович держал кинжал, поджидая врага. Китаец приблизился, произнося непонятные слова, и, не получив, разумеется, ответа, отпрянул шага на три, выхватив большой нож. Лисицын поспешил напасть, но противник оказался не из трусливых. Он молча парировал удары и старался наносить свои, но также безуспешно. Тогда Лисицын прибегнул к хитрости: он притворился, что поскользнулся, нырнул, схватил за ноги китайца и опрокинул его на дно. Теперь неприятельский богатырь не мог нанести никому вреда.

Лисицыну захотелось завладеть неприятельской лодкой. Он поспешил к Василию, рассказал о случившемся, и они вместе отправились на военный подвиг. Взяв топоры, осторожно пошли к неприятельской лодке. Василий едва доставал ногами до дна и принужден был держаться за Лисицына. В лодке не было никаких признаков жизни, но когда Лисицын осторожно заглянул в нее, то увидел китайца, крепко спавшего под плащом. Василий занес было топор над головой противника, но Лисицын удержал его руку:

— Не надо бесполезной крови. Ветер дует с юга, заберем весла у китайца и выведем лодку в озеро — волны снесут спящего к северному берегу, если он и проснется, все равно проплывет до леса.

Товарищи так и поступили.

— Как тяжело убивать людей, хотя бы и для спасения своей жизни, — с волнением сказал Лисицын, когда они опять уселись в свою лодку.

— На войне нельзя быть очень жалостливым, — отвечал Василий, ободренный удачей и уменьшением мрака ночи. — Врагу помирволишь — сам пропадешь. Остаток ночи прошел без всяких приключений.

Утром Лисицын крепко заснул в блокгаузе. Не проспал он и трех часов, как крики: «Неприятель!» — разбудили его. Сторожевой прибежал с известием, что несколько китайских лодок с пушками плывут от Орехового острова к Приюту.

— Встретим их с почетом, братцы, — сказал Лисицын, вставляя зажигательную трубку в затравку орудия. — Они думают, что проход свободен, пусть так думают, а мы начнем стрелять, как только наши пули будут в состоянии поражать их.

— Постоим за себя! — отвечали защитники Приюта, заряжая ружья.

Вскоре на загибе пролива показалась передовая китайская лодка. Лисицын немедленно выстрелил из пушки, а стрелки послали залп в неприятельские ряды. Когда дым отнесло ветром, они увидели, что первая лодка остановилась, а ее обогнала другая, ответившая русским из двух орудий и дюжины ружей.

Пули прожужжали как пчелы. Одно ядро пролетело мимо, другое взрыло насыпь на крыше укрепления. Рядом со второй лодкой показалась третья, и обе понеслись по проливу, но были остановлены цепью. Другие две лодки набежали на первую пару, на них налетела третья пара, так что они едва не разбились друг о друга. Лисицын посылал ядра в скучившуюся флотилию, которая в тесном проливе не могла эффективно отстреливаться. После часового боя, убедившись в бесполезности атаки, китайцы отступили, с большим уроном в людях и оставив на дне пролива еще одну лодку. В блокгаузе один из храбрых стрелков получил легкую рану в плечо, которую Лисицын поспешил перевязать.

— Быть бы теперь большой беде для нас, кабы не Сергей Петрович, — сказал Василий, когда неприятель скрылся. — Одному ему мы обязаны тем, что китайцы не перепилили цепь этой ночью.

Товарищи обступили Лисицына и выразили ему свою благодарность. Герой наш, тронутый до глубины души, перецеловал всех по русскому обычаю. Они просили его снова на время войны быть их полным командиром. Сергей Петрович согласился. Впрочем, не из тщеславия, а единственно для общей безопасности и успешной обороны Приюта от китайцев.

Прошло три дня. Китайцы не делали больше никаких покушений на остров. Осажденные в это время исправили насыпи на блокгаузе, заготовили на дне рва груды камней разной величины и для метания их из мортир наплели ивовых корзин. На четвертый день вечером Лисицын заметил в подзорную трубу китайскую лодку, плывшую из Глубокого озера в Архипелажное. В лодке он рассмотрел военачальника — мандарина. Зачем послан мандарин на Алмазную реку: за приказаниями, помощью или военными и съестными припасами? Сергей Петрович решил, что будет очень полезно обозреть неприятельский бивак. Наступившая ночь случилась опять темная. Вторую смену досталось дежурить Лисицыну с Романом.

— Вот темень-то, хоть глаз выколи, — сказал казак. — Я просто ничего не вижу. — Ты, Роман, человек военный и должен знать, что при невозможности видеть нужно стараться хорошо слышать. Но известно это и хитрым китайцам, так что мы должны разговаривать как можно тише.

— Такие ночи хороши для нечаянных нападений, но я человек бывалый…

— Я успел заметить, что ты смышлен и осторожен, как и следует быть русскому служивому. Остальные наши товарищи храбры, но неопытны, а это в войне с хитрым врагом никуда не годится. Я прежде не был на войне, но, часто охотясь,

привык к осторожности и приучил себя распознавать в ночной тишине различные звуки.

— А случалось ли вам заметить, что по воде еще дальше можно слышать звуки, чем по земле? Постойте-ка… — Роман низко наклонился к воде. — Мне послышалось, будто плеснула вода под веслом.

— И я слышу слабый, но мерный плеск воды. Это, вероятно, крадутся китайцы, чтоб попробовать перепилить цепь. Спрячемся под скалой у берега и понаблюдаем.

Прошло несколько минут томительного ожидания. Наконец в проливе сделалось заметно черное пятно неопределенной формы. Вскоре как будто что-то опустилось в воду, а темное пятно понеслось назад и исчезло в непроницаемом мраке.

— Чтобы это значило? — спросил Роман очень тихо.

— Тут кроется какая-то скверная штука. Надобно немедленно осмотреть цепь.

Не успели они дважды взмахнуть веслами, как Лисицын остановился:

— Посмотри на то место, где был неприятель. Что ты видишь?

— Ничего, кроме воды.

— А светящаяся точка возле цепи?

— Светляк, и довольно большой.

— Разве на воде светляки плавают?

— Так что же это?

— Сам не пойму. Постой-ка грести… Сейчас пахнуло запахом тлеющего фитиля.

— И я чувствую — ветерок тянет прямо на нас.

— Поспеши отплыть как можно дальше, а я постараюсь уничтожить опасность, если Богу будет угодно. — Лисицын поспешно опустился в воду.

— Как же я оставлю вас, Сергей Петрович?

— Поспеши отсюда, пока не поздно. Китайцы заложили под цепь пороховую мину.

Роман изо всех сил начал работать веслами, направляясь к самому отдаленному берегу бухты. Лисицын же поплыл к светящейся точке. Его предположение вполне оправдалось: под середину цепи была подведена осмоленная бочка с порохом, а фитиль, зашитый в кожаный рукав, наполненный порохом, был прикреплен к верхней цепи таким образом, что вода не могла затушить его. К счастью, китайские минеры для собственной безопасности вложили в порох довольно длинный фитиль. Лисицын успел осторожно выдернуть его и погасить в воде. Отвязав рукав от цепи, он оттащил бочку к берегу и выкатил ее на сухое место. Теперь надо было отыскать в темноте Романа. Он попробовал прокричать филином — ответа не последовало; прокричал еще два раза с промежутками — Роман догадался и ответил.

— Стало быть, там не было мины? — спросил казак, помогая Лисицыну взобраться в лодку. — А я так струхнул, Боже упаси.

— Напротив, я угадал верно. Счастье мое, что успел потушить фитиль и бочку с порохом выкатил на берег. Мы с тобой были на волосок от смерти. Не позабудем этого в наших молитвах…

— Простите, Сергей Петрович, я поступил нечестно, оставив вас одного в такой опасности. Все это время меня совесть мучила.

— Ты поступил умно, Роман. Рисковать одной своей жизнью для спасения семи товарищей я мог и имел право, но если бы при несчастье нас погибло двое, на Приюте осталось бы только шесть защитников, неспособных обороняться. Вот почему я настаивал, чтобы ты отплыл как можно скорее. С тобой они могли бы еще продержаться в укреплении или скрыться в Кедровую долину. Возвратившись в укрепление, Лисицын объяснил товарищам, что им необходимо знать силы и средства китайцев для продолжения войны. В разведку он решил взять Василия, а начальство над отрядом поручил Роману. Все одобрили распоряжение Лисицына. В течение дня спустили в бухту легкую двухвесельную лодочку, а с наступлением темноты перетащили ее через цепь. Неприятель в

проливе не показывался. На Ореховом острове не было видно никаких приготовлений.

Когда совершенно стемнело, Лисицын и Василий выплыли из пролива. На озере и в окрестностях царствовали глубокий мрак и совершенная тишина. Вдали, на Ореховом острове, ярко горели бивачные огни, они и служили маяком для смелых плавателей.

— Зачем вы повернули к северному берегу? К Ореховому-то надобно плыть прямо. — Кратчайший путь не всегда ведет прямо к цели. Часто по длинному скорей достигнешь успеха предприятия. С этой стороны Орехового острова, вероятно, расставлены китайцами караулы, а может, плавают и наблюдательные лодки. Ведь наши враги хитры и не дадут захватить себя врасплох. Я хочу подплыть с восточной стороны, где не для чего китайцам принимать меры осторожности. Спустимся к Цветочным островам и с одного из них увидим все, что нам нужно, не подвергаясь никакой опасности. На войне, как и на охоте, нужны терпение и осторожность, знание местности и привычек выслеживаемого зверя.

— Что и говорить, война — мудреное дело; простому человеку многого не смекнуть. Мне все кажется, что надобно биться честно, лицом к лицу…

— На такой бой тогда только можно решаться, когда есть под рукой довольно смелых людей, а что мы можем сделать против сотни врагов? Вот нужда и научила людей отбиваться от многочисленного врага в укреплениях и наносить ему вред в засадах и ночных вылазках. Мы теперь так и поступаем…

— Перестаньте грести, Сергей Петрович. У берега я вижу лодку.

— Это не лодка, а камень — я его хорошо знаю. Нам пора поворачивать к Цветочным островам. Посмотри, как хорошо отсюда виден китайский бивак. Они с этой стороны срубили весь орешник.

— Что ж это они не спят, пострелы; чай, уж поздно.

— Это караульные поддерживают огонь. В палатках мандаринов совершенно темно.

Товарищи подплыли к Цветочным островам. На самом ближайшем к Ореховому росло несколько групп деревьев. К одной из этих рощиц и причалил Лисицын. С дерева он стал рассматривать китайский лагерь в подзорную трубу. Почти на самом берегу южной части острова возвышался шатер главнокомандующего, а в бухточке качалась его лодка с небольшим балдахином. Саженях в пятидесяти к западу располагались палатки других мандаринов, а в нескольких саженях впереди едва возвышались над землей шалаши воинов. Между шатром, палатками и шалашами горели большие костры, у которых сидели по четыре воина, караулившие спокойный сон своих начальников. Судя по величине шалашей, в каждом могло поместиться не более десяти человек. Итак, силы китайцев составляли около ста воинов. Если выключить из этого числа человек тридцать убитых и раненых во время атак блокгауза, то у китайцев осталось не более семидесяти человек, годных для продолжения войны. В лагере Лисицын не увидел ни одной пушки.

Передав Василию свои заключения, Лисицын хотел было отправиться обратно по прежнему пути, но Василий стал упрашивать его обогнуть Ореховый остров, чтобы вернуться на Приют с южной стороны.

— Это рискованно, Василий, но ежели тебе хочется сосчитать неприятельские лодки и проплыть в пролив кратчайшим путем, что ж… Только без малейшего шума и держась в тени берегов, иначе нас могут заметить.

Обозревая северный берег Орехового острова, они насчитали пять лодок. При повороте на восточную сторону увидали лодку с людьми, плывущую к биваку из Архипелажного озера. Лисицын немедленно повернул к берегу Орехового острова, чтобы китайцы сочли их лодку за свою. Эта хитрость удалась — смельчаков никто не преследовал. Выждав немного, они начали огибать бухточку, в которой находилась лодка главнокомандующего, как вдруг увидели другую лодку с воинами, шедшую прямо на них и тоже из Архипелажного озера. Лисицын снова подгреб к берегу и под прикрытием его повернул назад.

— Вряд ли нам теперь уйти, — сказал шепотом Василий. — Не попытаться ли отплыть к Цветочным островам.

— Это невозможно. Мы себя обнаружим, и вся китайская флотилия бросится нас ловить.

— Господи! Что же теперь делать?

— Покуда ляжем на дно вот этой большой китайской лодки, а нашу лодочку укроем позади.

Лисицын поступил умно: едва беглецы успели спрятаться, как китайский отряд медленно проплыл мимо их убежища на таком близком расстоянии, что они могли слышать тихий разговор.

— Кажись, пронесло, — шепнул Василий.

— Надобно выждать. Китайцы могут вернуться.

— Ежели случится что, меня совесть замучит.

— Послушай, Василий, если на нас нападут, я вступлю в борьбу с неприятелем, а ты спеши на своей лодке на Приют и предупреди товарищей, чтобы были как можно осторожнее. Обо мне не беспокойся. Меня не убьют. Самое худшее, отправят в Пекин, а там выручит русская миссия.

Василий ничего не отвечал, услышав шум весел возвращавшейся китайской лодки, которая теперь прошла в пяти шагах от них. Как только неприятельская лодка завернула за ближайший мысок, храбрецы перебрались в свою лодку и поспешно поплыли к Цветочным островам.

— Слава Богу! Выбрались из беды!

Лисицын не отвечал, он с особенным вниманием всматривался во мрак. Приблизившись к первому островку, опытный охотник заметил у берега лодку, привязанную к дереву. Он на минуту задумался: захватить лодку или скорее убраться от островка. В первом случае могла завязаться неравная борьба, во втором — погоня на виду у неприятельской флотилии, которая без сомнения не останется праздной зрительницей. Прежде чем что-то предпринять, он решил осмотреть берега островка, который, как я уже сказал, был покрыт небольшими рощицами. Лисицын повернул на восток — в противоположную от Приюта сторону — и поплыл вблизи берега.

— Что вы делаете? — забеспокоился Василий. — Это дальний обход, а ветер дует нам противный, и ночь все светлей.

— Я хочу узнать, где спрятались люди из лодки. Если возле лодки, мы успеем обогнуть островок с востока и скрыться от преследования в проливах, если же засада расположилась у береговой рощицы, мы успеем по ветру спуститься к лодке, и прихватить ее — тогда избавимся от погони.

Василий промолчал, сознавая свою неспособность к военным хитростям. Лисицын, не доплыв до рощицы на ружейный выстрел, заметил у восточного мыса другую привязанную лодку. Он тотчас сообразил, что засада расположена у береговой группы деревьев, и повернул нос лодки на юг. Их лодка, подгоняемая ветром, понеслась стрелой. В тот же миг из рощи раздался неистовый крик, и несколько человек бросились по берегу к своей лодке, надеясь добежать до нее раньше наших разведчиков.

— Не робей, Василий, греби сильней! Китайцы надеялись на нашу беспечность и за это поплатятся лодкой.

Пока китайцы добежали до причала, Лисицын вывел лодку из-под ружейных выстрелов, прогремевших с берега. Тут беглецы увидели идущую на них лодку от восточного мыса. Несколько лодок отчалили от Орехового острова.

— Василий, ты обещал повиноваться мне как начальнику на все время обороны Приюта и войны с китайцами?

— Присягнул. Вместе с товарищами.

— Я приказываю тебе плыть как можно поспешнее к Приюту, а я на китайской лодке постараюсь обмануть и задержать неприятеля. Ты же держись западного берега Орехового острова — там темно и преследовать тебя не будут. Если мне не удастся возвратиться на Приют сегодня, то уж завтра я буду непременно.

Василий поспешил исполнить приказание начальника. А вот герой наш не имел никакой надежды спастись, он лишь хотел избавить от плена Василия и дорого продать свою жизнь.

Между тем преследующая лодка приближалась, а три другие спешили к ней на помощь от Орехового острова. Китайцы хотели схватить шпионов, чтобы выведать о численной силе русских, обитающих в этом крае.

Другой, видя невозможность спасения, немедленно сдался бы превосходящему неприятелю, но Лисицыну нужно было выиграть временя для бедного Василия, и он повернул в промежуток между преследующими его лодками.

Лисицын теперь только заметил, что его ружье и все холодное оружие остались в лодке Василия. На плече у него висели сумка с зарядами и мешок с провизией. Сергей Петрович немедленно бросил сумку в озеро, чтобы в случае плена представиться мирным жителем. Он уже слышал грозные приказания остановиться, но продолжал грести, хотя лодка была большая и грести одному было трудно. Физическая сила помогла отважному пловцу — он выиграл расстояние на ружейный выстрел и с удовольствием заметил, что все лодки погнались за ним и ни одна не преследует Василия. Была минута, когда Лисицын понадеялся на собственное спасение: он хотел было повернуть на север, к Цветочным островам, бросить там лодку и скрыться, хотя бы на время.

Но тут он увидел несущийся на него челнок с двумя вооруженными воинами. Ах, как он жалел, что с ним не было ружья! Оставалось последнее средство: гребя из всех сил, попытаться опрокинуть челнок при столкновении. Китайцы, не разгадав намерения Лисицына и видя в лодке только одного безоружного врага, смело неслись вперед. Лодки столкнулись, и случилось то, чего желал Лисицын: челнок опрокинулся, и китайцы попадали в воду.

Пока они барахтались в озере, ошарашенные внезапностью происшествия, Лисицын перескочил в челнок, забрав в него весла с лодки, и успел отплыть на значительное расстояние. Китайцы взобрались в оставленную им большую лодку, но без весел она была бесполезна для погони. Ближайшая из преследующих лодок вынуждена была остановиться, чтобы помочь бедствующим товарищам. Это промедление еще больше благоприятствовало побегу Лисицына.

Челнок был так легок на ходу, что пловец не верил глазам своим, замечая беспрестанно увеличивающееся расстояние между ним и его врагами. Теперь он решил продолжать бегство на челноке, не приставая к Цветочным островам. Скоро Сергей Петрович проскользнул в темный пролив между островками и направился к северному берегу озера.

Высадившись на материк, Лисицын увидел огни на Цветочных островах и людей, отыскивающих его с зажженными лучинами в проливах и кустарнике. Возблагодарив Бога за чудесное спасение, он нашел опасным оставаться в бездействии и, вскочив в челнок, поплыл на запад, держась в тени берега. Сергей Петрович так устал, что с трудом управлялся с веслом, однако опасение быть пойманным китайцами поддерживало в нем энергию. Если бы теперь повстречалась ему лодка, он не смог бы с ней состязаться.

Вот Приют остался далеко позади. Плыть к нему Лисицын не решился, уверенный, что китайские лодки крейсируют перед входом в залив. Оставалось плыть к западным островам. Туда он и прибыл благополучно с наступлением зари. Выбрав крайний лесистый остров, он спрятал челнок в частом кустарнике и, совершенно измученный, заснул на берегу.

Когда Лисицын проснулся, солнце уже садилось. Долгий крепкий сон освежил его и возвратил силы. Теперь нашего героя взяло раздумье: плыть ли к Приюту или оставаться здесь еще на сутки-другие, пока китайцы успокоятся и сделаются менее бдительными. Здравый смысл восторжествовал — он остался.

Среди ночи Сергея Петровича разбудил сильный удар грома, которому долго вторили перекаты по лесистым холмам. Лисицын удивился, не увидев на небе ни одной тучи и не услышав более повторения грозы. Неужели это землетрясение? Во

все время пребывания на Приюте не было слышно ни одного подземного удара. А что, если это взрыв мины, снова подведенной под цепь?

Эта мысль заставила Лисицына заволноваться. Его товарищи так беспечны и неосторожны. Если бы не постоянная его бдительность по ночам, китайцы давно прорвались бы в бухту. Но в таком случае защитники Приюта находятся в большой опасности! Лисицын решил немедленно отправиться к ним на помощь. Весло в могучей руке его энергично рассекало воды озера. Через несколько часов Лисицын достиг западного, неприступного, берега Приюта. Уверенный, что китайцы ночью не начнут атаки, он поплыл вокруг острова и приблизился к проливу. Прежде чем повернуть в пролив, он тщательно осмотрел местность и, не видя неприятеля, начал осторожно подвигаться вперед, держась как можно ближе к скалистому берегу.

Достигнув места, где была протянута цепь, он увидел, что препятствия в проливе больше не существует. В бухте он заметил лодку с людьми, но кто это были, китайцы или защитники Приюта, в темноте различить было невозможно. Лодка стояла на месте. Очевидно, это китайские лазутчики, высматривающие блокгауз. Лисицын еще раз пожалел, что у него нет оружия. Он продолжал осторожно двигаться вдоль берега бухты, и, к счастью, неприятель его не замечал.

Через несколько минут шпионы направились к проливу и остановились перед его устьем. Вода доносила неясные звуки их сдержанных голосов. Наш храбрец поспешил воспользоваться этим благоприятным для него случаем и, скользя как тень, причалил в удобном месте, привязал челнок к кусту и, спрыгнув на землю, начал осторожно подниматься к блокгаузу. Повсюду царствовала совершенная тишина.

Лисицын сначала порадовался, что его товарищи ведут себя так осмотрительно. Потом вдруг усомнился: не бросили ли они блокгауз и Приют, не завладели ли китайцы островом? В таком случае ему самому следовало подумать о своей безопасности. Волнуемый такими мыслями, он подошел ко рву напротив двери, перед которой доска, служащая мостом, не была снята, и остановился в нерешительности.

В это время со стороны бухты послышались голоса — верный знак, что его челнок найден китайцами. Сергей Петрович осторожно отворил дверь, потом запер ее изнутри засовом, повернул в узенький коридорчик. Внутренняя дверь была притворена неплотно. Он заметил слабый свет, пробивающийся сквозь щель. Это служило доказательством обитаемости блокгауза. Лисицын обдумал свое положение и решил: если в укреплении противников не больше двух, попытаться вступить с ними в борьбу и отсиживаться потом в блокгаузе или сдаться на выгодных условиях; если гарнизон многочислен, сдаться добровольно, без борьбы. Он тихо отворил дверь — на всем пространстве, какое мог охватить его быстрый взгляд, никого не было. В тишине слышалось храпенье спящего человека. Тогда герой наш вошел в здание, запер засовом и внутреннюю дверь. В блокгаузе оказался один часовой, крепко спавший, укрывшись с головой бумажным китайским одеялом. Рядом горел угасающий ночник, освещая разбросанное в беспорядке оружие, железные ломы и топоры.

Лисицын схватил попавшуюся на глаза веревку и валявшуюся на полу медвежью шкуру, подкрался к спящему, с намерением связать его и сделаться единственным хозяином укрепления. Он быстро накинул на спящего медвежий мех и, придавив его грудь коленом, начал вязать ему ноги.

— Караул! Режут! — раздались глухие восклицания из-под шкуры.

Лисицын, услышав русскую речь, соскочил со своей жертвы, сбросил шкуру и одеяло с лица незнакомца. Перед ним лежал вконец перепуганный Василий.

— Батюшка, Сергей Петрович! —обрадовался и одновременно сконфузился часовой, узнав Лисицына и крепко его обнимая. — А я глаза проплакал, считая вас пропавшим… Ведь это я только потом смекнул, что для спасения моего вы подставили голову свою китайцам.

— Теперь ты видишь, что хитрость моя принесла пользу. Мы оба целы и опять вместе на Приюте. Но где остальные, неужели тебя бросили товарищи?

— Как это можно? Мне нездоровилось, они и оставили меня здесь, а сами после проклятого взрыва стерегут бухту.

— Хорошо стерегут, нечего сказать! Не увидели меня ни в челноке, ни проходящим сюда. Да и тебя, дружище, похвалить нельзя: отпустив товарищей, не снял моста, не запер дверей и вдобавок заснул.

— Чего ж мне бояться, когда шестеро товарищей стерегут остров?

— Но меня они не заметили! Кто поручится, что они не прозевали и китайских лазутчиков? По оплошности вы допустили прорвать цепь и могли отдать блокгауз без боя, если б китайцы догадались тайком сюда пройти.

— По правде, мы кругом виноваты. Без вас словно голову потеряли…

— Китайцы стерегут пролив. Утром они, наверное, сделают нападение… Товарищи проговорили до рассвета. Утром Лисицын через бойницу оглядел бухту и уверился, что встреченная им ночью лодка была Романова, поэтому китайцы еще не смогли овладеть островом. Не нахожу слов, чтобы описать радость защитников Приюта, когда они обнимали воскресшего Лисицына. Они признали свои ошибки и снова присягнули повиноваться всем распоряжениям Сергея Петровича.

Лисицын приказал привести в порядок внутренние помещения блокгауза и изготовить к бою огнестрельное и холодное оружие. Одну из мортир спустили в ров и установили на прочном деревянном помосте. Туда же спустили несколько корзин с камнями и маленький бочонок пороху. Роман наконец научился целиться из пушки.

Около девяти часов китайская флотилия показалась в проливе. Осажденные встретили неприятеля ядрами, но лодки быстро подвигались вперед, отвечая пушечным и ружейным огнем. Лисицыну удалось удачным выстрелом потопить одну лодку. Это, однако, не помешало остальным прорваться в бухту. Тогда Лисицын спустился в ров и начал кидать из мортиры корзины с камнями, наносившими китайцам большой вред. И все же, несмотря на геройские усилия гарнизона, неприятель высадился на берег и направился к ферме. Черный столб дыма свидетельствовал о мщении неприятеля за понесенные потери. Лисицын спустил другую мортиру в ров на западной стороне блокгауза, чтобы было чем встретить нападение со стороны фермы. Он определил, что в осадном отряде не более пятидесяти человек; против такого числа можно было защищаться в блокгаузе. Пушка и мортира поражали китайские лодки с провиантом и военными припасами. Словом, герой наш находил положение гарнизона не совсем отчаянным.

Днем меткая пуля Лисицына поражала каждого, кто осмеливался на ружейный выстрел приблизиться к блокгаузу; ночью неприятель ничего не предпринимал.

На следующий день удалось потопить лодку с артиллерийскими орудиями и снарядами, но храбрых защитников беспокоил стук топоров, доносившийся с фермы.

— Что они там строят? — волновался Василий.

— Должно, избу рубят для зимовки, — отозвался кто-то.

— Я полагаю, друзья, — сказал Лисицын, — китайцы рубят хворост, чтобы ночью сжечь наш блокгауз. И это им будет сделать легко, если мы не примем меры. Наполните все наши кадки и ведра водой.

— Хитры будут, ежели землю зажгут, — возразил Василий.

— Они зажгут наши деревянные бойницы и навес потолка, стоит только накидать в ров побольше зажженного хвороста. Но вы не робейте, братцы, с Божьей помощью мы и с огнем справимся. На всякий случай приготовьте мочальные швабры на длинных древках да посмотрите, исправны ли багры, ломы и топоры. Когда наступила ночь, Лисицын спустился в ров, приготовил к выстрелу мортиру и к нескольким корзинам с камнями привязал факелы, опудренные серой и

пороховой мякотью. Всем товарищам он приказал находиться у бойниц и стрелять только на свет от выстрелов для поражения врагов.

В полночь Лисицыну послышался шорох со стороны фермы. Глаза его, привыкшие к темноте, стали различать приближающиеся черные массы. Он выстрелил из мортиры — ему ответили крики и проклятия, доказавшие, что камни нашли виноватых. Стрелки гарнизона открыли меткую стрельбу, чему способствовали куски горевшего факела, освещавшие поляну. Китайцы все же двигались вперед, неся охапки хвороста. Однако второй выстрел из мортиры принудил их обратиться в бегство. Многие раненые со стонами уползали в лес, чтобы поскорее скрыться от свистящих пуль и камней.

— Теперь они не решатся подойти к блокгаузу, — сказал Лисицын. — Можете покойно спать. Я буду караулить до утра.

Следующий день прошел без всяких приключений. Даже лодки удалились из бухты и не осмеливались показаться в проливе, опасаясь ядер и дождя камней из блокгауза. Выспавшись днем, Лисицын ночью решился сделать рекогносцировку неприятельского бивака. Он вышел из укрепления и пополз задом по прогалине, чтобы китайцы приняли его за своего шпиона, благополучно добрался до леса, а там знакомыми тропками подошел к неприятельскому отряду. Несколько часовых расхаживали в виду блокгауза, остальные воины спали. Из большого шалаша раздавались стоны раненых. Поблизости от бивака лежали мешки с рисом, а возле них возвышался огромный ворох сухого хвороста. Артиллерии не было видно — это успокоило Лисицына.

На прощание Сергей Петрович сунул в хворост пучок зажженных серных спичек и поспешил в блокгауз. Когда его уже впустили в укрепление часовые, вся местность вдруг осветилась. Неизвестно, догадались ли китайцы о причине пожара, от которого сгорел весь их запас риса, но на следующий же день они решились завладеть блокгаузом во что бы то ни стало.

В самый жар, когда полуденные лучи солнца почти отвесно падали на землю, Роман, наблюдавший за неприятелем, заметил что-то вроде дымного змея, который с шипеньем поднялся из-за кустов с западной стороны и перелетел через блокгауз в бухту. Испуганный этим явлением, он поспешил разбудить товарищей. В это время два таких же змея упали на земляную кровлю блокгауза и застлали удушающим дымом часть поляны перед укреплением. Защитники растерялись.

— По местам! — скомандовал Лисицын. — Намочите швабры и приготовьте ведра с водой. Китайцам не удалось сжечь нас хворостом, так они начали пускать зажигательные ракеты. Смотрите, братцы, в оба! Чуть где затлеет дерево — не жалейте воды!

Тотчас одна ракета влетела через бойницу в блокгауз, а две другие упали на покатости насыпи перед бойницами. Люди бросились было тушить огонь в блокгаузе, но громовой голос начальника образумил их:

— Никто не оставляет своего поста и тушит перед собой. Охранять внутренность блокгауза буду я!

Лисицын схватил ракету и опустил ее в колодец концом, извергающим струю пламени. Часть бревенчатой стены, затлевшей от огня, обработал мокрой шваброй. Товарищи, успокоенные его хладнокровием, не пожалели нескольких ведер воды на стенки блокгауза, не прикрытые землей. Между тем ракеты стали летать чаще, и беспокойство гарнизона усилилось.

— Не робейте, товарищи, китайцы не умеют направлять свои ракеты так, чтобы произвести пожар. Для нас опасны только те, которые влетят в бойницу или упадут на краю рва по другую сторону укрепления, а вы сами видите, это удалось им только раз.

— Вот они сейчас будут штурмовать! — закричал Роман, указывая на толпу китайцев, показавшуюся из перелеска. — Две пушки тащат за собой.

— Это не пушки, а станки для пускания ракет, — успокоил его Лисицын. — Пушек им выгрузить на берег не удалось. Будьте бдительны, друзья мои, а я постараюсь разогнать их выстрелами из мортиры.

Проскользнув в едва отворенную наружную дверь, он спустился в ров и, не обращая внимания на летающие ракеты, начал осыпать китайцев камнями. Они не выдержали больше трех выстрелов и скрылись в лесу, оставив на поле восемь раненых. Прекратился и ракетный огонь. Воцарилась совершеннейшая тишина. Солнце светило по-прежнему, птички весело пели в лесу, сражения как будто и не было, только пустые ракетные гильзы валялись вокруг блокгауза, напоминая о недавнем нападении.

— Не чаял я, что мы так дешево отделаемся, — улыбался Василий. — А уж страху я натерпелся…

— Научились бы лучше бомбы бросать,— поддакнул Роман. — А то сжечь нас удумали.

— Надобно Бога благодарить, что нет у китайцев мортир и бомб, а также пушек. Иначе они бы легко нас одолели. А пуль бояться нечего. Нам же нужно лучше метить, не торопиться стрелять и быть всегда настороже, — подвел итог Лисицын. — Лодка! — закричал часовой.

Лисицын встал у пушки. Большая лодка, нагруженная мешками, вероятно, с рисом, медленно плыла по проливу. Ядро с визгом ударило в воду близ лодки. Гребцы в страхе поспешили уйти назад, сопровождаемые убийственным огнем стрелков.

Гарнизон собрался обедать, когда со стороны фермы раздался выстрел и перед блокгаузом что-то упало на землю. Произошел взрыв — и маленькие огненные змеи во всех направлениях запрыгали, зашипели вокруг укрепления; некоторые влетели в блокгауз, наполнив его удушливым дымом. Это привело осажденных в ужас.

— Горим! — закричал один из стрелков.

— Тушить! — скомандовал Лисицын. — Не жалейте воды! Это бурак со шверманами; они скоро прогорят.

Лисицын бросился к крышке над пороховым погребом, на которую упал шверман. Сбросить шверман в колодец и залить крышку водой было делом минуты, но твердое сердце нашего героя изведало страх в эту критическую минуту. Между тем другие шверманы произвели пожар в нескольких местах.

— Василий, сюда! — кричал Лисицын, выплескивая ведро воды.

Остальные защитники укрепления тушили огонь, доставая из колодца бадью за бадьей и заливая очаги пламени. Смрадный дым едва позволял дышать — пришлось открыть бойницы.

— Лодка! — закричал Лисицын, глянув в открытую амбразуру

— Бурак! — вторил ему Роман.

Раздался взрыв — и шверманы опоясали пламенем всю западную сторону блокгауза.

— Горим! Горим! — запаниковали стрелки.

— Тушите! — командовал Лисицын, заряжая пушку.

На этот раз ядро разметало несколько мешков в лодке и сбило гребца. Китайцы снова обратились в бегство, да так поспешно, что Лисицын едва успел выстрелить из ружья им вдогонку.

— Смелей, товарищи! Неприятель прогнан. Не жалейте воды! Дружней! — раздавались звучные приказания Лисицына, который, выйдя из блокгауза, с помощью небольшой лестницы взбирался к горевшим местам наружной стены и тушил их, то обливая водой, то ударяя мокрой шваброй.

— Берегитесь, Сергей Петрович, бурак! — прокричал Роман. Но Лисицын хладнокровно продолжал свое дело. Бурак упал,

не долетев до укрепления, и не причинил никакого вреда осажденным. Метание бураков прекратилось. Русские больше получаса ждали нападения, но, не видя со стороны неприятеля никакого покушения на овладение укреплением, начали умываться, чтобы потом утолить голод.

— На колени, товарищи! — призвал Лисицын. — Прежде чем станем обедать, возблагодарим Бога за наше спасение.

Отдохнув и сытно поев, люди принялись приводить в порядок здание. Наполнили водой кадки, попрятали легко возгорающиеся вещи в погребок с провизией. Так окончился памятный для них день. Солнце великолепно закатилось, и яркая заря зажглась на горизонте. Вскоре полный месяц показался на небе, обещая светлую ночь.

— Неприятель! — закричал сторожевой.

Лисицын взглянул через бойницу в подзорную трубу. Вдали, между деревьями, толпы китайцев осторожно двигались к бухте. Одни несли на носилках раненых, другие тащили оружие, сгибаясь под тяжелой ношей. Лисицын догадался, что неприятель, отчаявшись взять блокгауз, решил оставить остров.

— Нападения на нас теперь не будет, — сказал он. — Китайцы ждут лодки с провиантом и артиллерией. Мы не должны этого допустить.

Опасаясь хитрости неприятеля, Лисицын не позволил зажигать в блокгаузе огонь и выставил часовых у бойниц каждой стены укрепления, убеждая всех быть наготове к бою. Около полуночи китайцы спустились из леса на отлогий берег бухты — в проливе показались четыре лодки. Лисицын был у мортиры, Роман встал у пушки, прочие заняли места у бойниц.

— Стреляй! — скомандовал Лисицын.

Когда ядро шлепнулось в воды залива, он выстрелил по людям, расположившимся на берегу бухты. Каменный дождь произвел большое опустошение в толпе. Многие бросились к лесу, некоторые попрыгали в воду. Брошенные на берегу раненые отчаянно стонали. Дав мортире больший угол возвышения, Лисицын осыпал камнями лодки. Гребцы, поражаемые и навесным, и прицельным огнем, вынуждены были повернуть назад. Лисицын прекратил стрельбу. Бежавшие в лес возвратились к раненым.

— Должно быть, Сергей Петрович, китайцы желают убраться с Приюта, — сказал Роман. — Не лучше ли отпустить их на Ореховый? Василий починит цепь, и мы опять запрем пролив.

— Нет, братец, их нельзя так пускать. Пусть заключат мир или хотя бы перемирие и отдадут наши лодки.

В это время защитники крепости увидели китайца с белым флагом. Остановясь за рвом, он объяснил знаками и исковерканными русскими словами, что у них в отряде много раненых, рис сгорел, больше суток они ничего не ели и все умрут от голода, если дух добра не вложит в сердца русских милосердия.

Лисицын с помощью Василия отвечал, что он охотно даст им пищи и отпустит с острова, если они поклянутся вернуть захваченные у русских лодки и отплывут на родину, окончив эту несправедливую войну. Парламентер обещал немедленно уведомить об этом предложении главного начальника, а Лисицын с тремя товарищами вынес на конец гласиса мешок сухарей, мешок сушеного мяса и мешок пшеничной муки. Надобно было видеть с какой признательностью подошедшие китайцы взяли пищу. Тотчас разложили на берегу огни и начали печь из муки лепешки, а сухари с мясом размачивали в воде. Утром китайский главнокомандующий прислал двух мандаринов для переговоров и возвратил лодки. Оба мандарина, Лисицын, Роман и Василий важно уселись на медвежьих шкурах, разостланных у подошвы гласиса, и заключили мирный договор. Китайцам дозволялось беспрепятственно возвратиться на родину после клятвенного обещания не сражаться с русскими один год и один день. Всю артиллерию они отдавали русским. Лодки свои, переплыв озеро, должны были потопить.

На выполнение этих условий давалось два дня сроку. Эти два дня осажденные употребили на исправление блокгауза, а ночами тайно возвратили из Кедровой долины стадо и лошадей. Товарищи осмотрели ферму: оба флигеля остались целы, а все надворные пристройки были сожжены.

Наступил день отплытия китайцев. Лисицын, чувствуя себя сильно нездоровым, не смог сам отправиться с товарищами и поручил начальство над отрядом Роману. Дав последние наставления, Сергей Петрович пошел в блокгауз, как вдруг заметил, что и Петруша садится в лодку. Опасаясь, чтобы он своей известной трусостью не затруднил товарищей, Лисицын приказал ему остаться, но неотступные просьбы мальчика и заступничество Василия заставили его согласиться отпустить Петрушу в эту безопасную экспедицию.

Янси стоял на берегу, когда товарищи его садились в лодку. Лисицын едва дотащился до укрепления, улегся под меховое одеяло, чтобы пропотеть, и наконец заснул. На другой день ему сделалось легче; он напился чаю и снова постарался заснуть. Товарищи должны были вернуться к вечеру.

Наступила ночь, а защитники приюта не возвращались. Лисицын беспрестанно прислушивался, не стучит ли кто, но повсюду было тихо. Грудь его сжималась предчувствием несчастия. Как только стало светло, он навел подзорную трубу на Архипелажное озеро, напрасно вопрошая даль о судьбе своих сподвижников. Его глазам предстали только разбросанные острова, зеркальное озеро, горевшее пурпуром зари, да стаи гусей и уток, плавно двигавшиеся по тихим волнам. Беспокойство Лисицына возрастало с каждым часом. Он то досадовал на себя — зачем не поплыл с товарищами? — то утешался мыслью, что они задержались из- за медлительности китайцев, обремененных ранеными. Когда же прошел и третий день ожидания, Лисицын знал: с товарищами случилось что-то худое. Он вскинул на плечо ружье и пошел на ферму. Прежде всего ему хотелось переговорить с Янси, но китайца на ферме не оказалось. Лисицын начал громко звать товарища, но ему отвечало только лесное эхо; китаец не являлся. Вместо него прибежали тощие, голодные собаки.

Мысль, что Янси оставил Приют, поразила Лисицына. Он дошел до бухточки, поглядеть тут ли маленькая лодочка, оставленная для него — лодочка оказалась на месте. Лисицын снова начал звать Янси, но опять без успеха. Вторично осматривая ферму, он заметил, что скот брошен, печь давно не топилась, коровы не выдоены. Лисицын решил, что товарищи взяли Янси как переводчика. Лисицын накормил собак, выдоил коров, не имевших телят, и, запасшись съестными и боевыми припасами, решил дожидаться утра на берегу бухточки, чтобы с рассветом пуститься на поиски. В это время, одна из молодых очень рослых овчарок, Полкан, прибежала к Лисицыну и осыпала его ласками. Эта собака особенно любила смелого охотника. Сергей Петрович обрадовался верному другу и, накормив, уложил возле себя. Сам он спать не мог: лишь только впадал в забытье, как ему представлялись товарищи, окровавленные и обезглавленные. Будучи не в состоянии более выдерживать эту душевную пытку, Лисицын еще ночью сел в лодку и вместе с верным Полканом, пользуясь светом звезд, поплыл по хорошо известному ему озеру.

Рано утром приплыл он к Луговому острову, на котором не нашел никаких следов. Перед вечером он прибыл к китайскому причалу на озере. Здесь Лисицын увидал все китайские лодки затопленными близ берега — китайцы выполнили договор. Лишившись сна от сильного волнения, смелый охотник решился идти ночью к Алмазной реке. Скрыв лодку в береговом кустарнике и немного подкрепившись, он в сопровождении верной овчарки зашагал по опушке леса, но силы его, подорванные болезнью, не позволяли ему быстро выполнить свое намерение. Он часто ложился на землю для отдыха. К рассвету он прошел только половину пути. До реки оставалось еще несколько верст, как вдруг Полкан остановился и с яростью залаял. Лисицын, не забывая об осторожности, глянул в кусты, где увидел брошенное тело мертвого китайца. Это доказывало особенную поспешность неприятеля при отступлении его к Алмазной реке.

Теряясь в догадках, Лисицын пришел к тому месту, где обыкновенно причаливали китайские джонки. Берег был совершенно пустынным. Неужели Роман и остальные были так неосторожны, что позволили захватить себя в плен? Или, атакованные значительными силами, они отступили в лес?

Чтобы проверить последнее свое предположение, Лисицын тщательно осмотрел местность: трава повсюду была свежа, на деревьях не нашлось ни одного следа пуль, на земле не видно ни крови, ни обломков оружия — словом, ничего, что означало бы борьбу. Итак, товарищи его без боя позволили китайцам забрать свои вещи. Обдумав хорошенько последнее обстоятельство, Сергей Петрович нашел, что его сподвижники поступили умно, ведь их отряд был таким малочисленным. Стало быть, они далеко выслеживают путь неприятеля и оттого так долго не возвращаются. Утешенный этой мыслью и желая быть замеченным товарищами, Лисицын развел большой огонь и начал завтракать, не забывая награждать Полкана лакомыми кусочками. Вдруг взгляд его упал на шест с крепко привязанной наверху бумажкой. Он поспешил достать и развернуть записку. Кусочком свинца было нацарапано: «Любезный, дорогой Сергей Петрович, мы все решили идти на Амур. Дело опасное, но милостив Бог. Я видел, вам прилюбился остров, так живите на нем. Дойду до Нерчинска, выпрошу у начальства вам помощи, тогда, может, и сам приду повидаться. Простите меня, Христа ради!» Внизу подпись: Василий.

Лисицын почувствовал нестерпимую боль в сердце, потом прилив крови к голове. Все вокруг завертелось в каких-то кровавых кругах, и он без сознания повалился на траву.

Лисицын пришел в чувство благодаря стараниям преданного Полкана. Пес с жалобным воем то лизал ему лицо и руки, то тормошил за платье, как бы стараясь разбудить. Горестно было пробуждение бедняка, оставленного товарищами, которым он спас жизнь и с которыми братски делил и горе, и радость, и нужду, и приволье, но радость верной собаки убеждала его, что этот косматый друг никогда ему не изменит и его не оставит.

Это печальное событие потрясло мужественного молодого человека. Медленно, с передышками, с поникшей головой он побрел домой, моля Бога не дать ему упасть духом в его безотрадном одиночестве. Лисицын только к ночи дошел до озера, переночевал в лодке под охраной Полкана. Сон несколько укрепил его силы. Отыскав большую лодку товарищей в тростниках и привязав ее к корме своей лодочки, он поплыл, с трудом ворочая веслами. Только к ночи, совсем выбившись из сил, он достиг Орехового острова. Испытывая неведомый до этого времени страх, он не решился плыть на Приют ночью. Приписывая это сильному расстройству здоровья, Лисицын заночевал на Ореховом острове, проспав как убитый до восьми часов утра. Великолепный солнечный день немало способствовал бодрости духа Сергея Петровича.

Помолясь усердно Богу, Лисицын поплыл на Приют. Здесь все напоминало ему о счастливых днях, проведенных с добрым, честным Василием, к которому он привязался всем сердцем. Теперь он был совершенно одинок. Не заходя в блокгауз, он поспешил к стаду, которое нашел хотя в разброде, но в целости, под охранной сильных овчарок.

Возвратясь к укреплению, он крайне удивился, найдя висячий замок на двери сломанным. Взяв в обе руки по пистолету и пустив вперед Полкана, Лисицын вошел в укрепление. Его удивление еще более усилилось, когда он нашел здание пустым, а платье, оружие и все вещи разбросанными. Чайный погребец был взломан, и водка, хранившаяся во флягах, выпита, а в сундуке с китайским серебром не оказалось пятидесяти слитков. Стало ясно, что здесь был вор. Кто же мог быть этим вором? У эк не Янси ли? Он знал, что товарищи не возвратились и, воспользовавшись болезнью Лисицына, спрятался, выжидая благоприятного случая обокрасть. Когда же он увидел, что и Лисицын отплыл к Алмазной реке, воспользовался… Размышление привело Лисицына к заключению: если обокрал его Янси, он должен скрываться или на Приюте, или в Кедровой долине. А значит, его легко поймать и наказать. Если же это кто-нибудь другой? Лисицын поспешил на Сторожевую скалу, с которой в подзорную трубу обозрел окрестности, но нигде не увидел лодки.

Вдруг на северной стороне, невдалеке от озера Глубокого, он заметил поднимающуюся из леса струйку черного дыма. Вскочив с Полканом в лодку, Лисицын скоро доплыл до северного берега Глубокого озера. На песчаном берегу охотник увидел отпечаток огромного сапога с каблуком, подбитым грубыми гвоздями, а в нескольких шагах от этого места опытный глаз его нашел корму лодки, тщательно спрятанной в кустах. Осторожно подкрался — она была пуста. По устройству лодка была китайская, а сапоги, подбитые гвоздями, изобличали в незнакомце русского. И лодка на берегу, и свежие следы доказывали, что неизвестный гость находится недалеко, а дым, виденный со скалы, произведен им.

Подозвав Полкана и приказав ему искать, Лисицын пошел в том направлении, где видел дым. Вскоре свирепый лай овчарки уведомил его, что незнакомец найден. Поспешив к тому месту, Лисицын увидел человека среднего роста, по-видимому, слабого сложения, зверской наружности, с рыжими всклоченными волосами и редкой бороденкой. Он, опрокинутый на землю, топором отмахивался от Полкана. Возле лежали ружье со штыком и мешок с украденным серебром.

При взгляде на отвратительного вора первым побуждением Лисицына было застрелить негодяя, но христианское чувство остановило его руку, уже готовую спустить курок.

— Али ты не крещенный? Убить лежачего с поломанной рукой и ногой?! — дерзко прокричал незнакомец, продолжая отмахиваться от собаки.

Уверившись, что вор действительно не может встать, Лисицын опустил ружье, отозвал собаку и, приказав бросить топор, подошел к незнакомцу. Скоро Сергей Петрович узнал, что имеет дело с каторжником, бежавшим из тюрьмы. Негодяй украл солдатское ружье и, скитаясь по лесам, вышел наконец к Глубокому озеру. Он видел, как китайцы удалились с острова, сопровождаемые русскими, и как Лисицын уплыл за ними. Добравшись вплавь до ближайшего островка, каторжник нашел там забытую китайцами лодку и на ней приплыл на Приют. Когда он уверился, что на острове никого нет, обшарил флигель — ничего там не нашел, осмотрел блокгауз — выпил водку, найденную в погребце, и похитил столько слитков серебра, сколько мог унести.

Сегодня утром, заметив две лодки на Ореховом острове, каторжник поспешил убраться на берег, чтобы вернуться ночью, перерезать всех обитателей Приюта и вступить во владение островом. Когда он увидел Лисицына, отыскивающего его с ружьем, полез спрятаться на дерево, сорвался, переломал руку и вывихнул ногу. Негодяй рассказал все это с отвратительным бесстыдством.

Отобрав у каторжника все, чем тот мог бы нанести рану, Лисицын, по-христиански сострадая, перевязал ему руку и ногу, помог есть. Пока негодяй утолял голод, герой наш обдумывал, как с ним поступить. Взять с собой — опасно, он может найти случай убить своего спасителя, оставить здесь — значит, отдать на съедение хищным зверям. К счастью, Сергей Петрович вспомнил, что на противоположном берегу Алмазной реки, выше ее порогов, есть небольшая пещера с узким входом, которая легко может быть превращена в жилье. Он решил там поместить больного. Каторжник с большим трудом дополз до лодки и только при помощи Лисицына смог поместиться в ней. Когда кормчий направил ее в сторону, противоположную Приюту, беглый грубо спросил:

— Куда ты везешь меня, почему не к острову?

— Для твоей же безопасности. Мои товарищи за подлые твои поступки непременно вздернут тебя на осине.

Лисицын чувствовал сильное отвращение вести беседу с таким гнусным человеком. Приплыв к гроту уже вечером, он приготовил для каторжника постель из мха, оставил ему провизию, его солдатское ружье на случай обороны, сосуд с водой и отправился на Приют, обещав через день вернуться.

Теперь Лисицын был уверен в своей безопасности. От каторжника его отделяла широкая и быстрая река, переплыть которую было непросто даже для здорового и опытного пловца. На следующий день он сколотил из прочных дубовых досок

массивную дверь, вбил, где следует, железные петли и скобы для запирания изнутри. Сложив в лодку плотничью работу, большой запас разнообразной провизии и охотничье ружье, он через день явился к Трифону — так звали каторжника, — который вместо благодарности встретил его отчаянной бранью.

Лисицын пробовал укротить этого зверя в человеческом образе христианскими увещеваниями, но все его попытки возбуждали в каторжнике только гнев, он неистово ругался. Не желая больше раздражать больного, Лисицын принялся прилаживать дверь у входа в пещеру. Оставив Трифону воды, провизии и охотничье ружье, заряженное дробью, герой наш отобрал у него ружье солдатское, очень опасное в руках злого человека, и вернулся на Приют, не решаясь провести ночь возле такого негодяя.

Шесть недель Лисицын навещал больного, оказывая ему помощь и желая добрыми словами смягчить его сердце, но пороки так глубоко пустили корни в сердце этого злодея, что он по мере возвращения здоровья делался все свирепее. Во время своих посещений Лисицын сложил в пещере русскую кухонную печь, снабдил Трифона глиняной и деревянной посудой и достаточным запасом дров. Эти поездки отнимали у него много времени. Впрочем, он все же успел посеять яровые. Озимые, скошенные перед нашествием китайцев, снова пошли в рост. Трифон наконец выздоровел, но на правую ногу остался хром, а левою рукой не мог владеть свободно. Как только он перестал нуждаться в каждодневной посторонней помощи, Лисицын стал ездить к нему раз в неделю. Когда же наступил покос, он целый месяц не мог навестить каторжника. Это до того рассердило Трифона, что он встретил Лисицына выстрелом и только по счастливой случайности не убил его.

Лисицын не мог воздержаться от гнева: он поверг каторжника на землю ударом своего богатырского кулака, вырвал у него ружье и не возвращал более. После этого случая он навещал Трифона только раз в месяц и всегда принимал меры предосторожности: причаливая в стороне от пещеры, он складывал провизию на берег и подзывал каторжника, чтобы тот забрал припасы.

Однажды перед началом жатвы Лисицын привез Трифону съестные припасы, но на зов его Трифон не откликнулся. Предположив, что тот заболел, Лисицын причалил к гроту. Действительно, болезненные стоны раздавались из пещеры. Молодой человек беззаботно отворил дверь, но тут же получил удар по голове дубиной. Лисицын сначала защищался более по инстинкту самосохранения, но постепенно приходя в боевой азарт, он сбросил с себя каторжника, наступил ногой ему на грудь и отнял нож.

Злодей яростно завыл от злости и боли. В этой схватке Лисицын получил три легкие раны: две — в руку и одну — в бок, здесь нож, дурно направленный, только скользнул по ребрам. Отбросив негодяя в угол с такой силой, что Трифон лишился сознания, Лисицын бросился в лодку, наскоро перевязал раны и отправился на Приют. Однако мысль, что он, может, убил Трифона, заставила его вернуться. Каторжник все еще лежал без чувств. От удара головою о стену, из-под волос выступила кровь. Осмотрев рану, Лисицын удостоверился, что череп цел, а рассечена только кожа. Приложив к ране паутину, он остановил кровотечение, потом, окатив Трифона холодной водой, привел его в чувство.

— Страшно умирать, — слабым голосом проговорил Трифон.

— Раскаяйся в своих преступлениях и живи как Бог велел, тогда и смерть не станет казаться ужасной.

— Будь ты проклят со своими речами! — завопил каторжник.

— За что ты меня ненавидишь? Кроме добра, ты от меня ничего не видел!

— Ненавижу за то, что ты держишь меня в этой берлоге. Ненавижу за то, что ты отобрал у меня все, чем бы я мог убить тебя!

Ненавижу за то, что ты сильнее меня, что ты живешь в довольстве, а я питаюсь твоей подачкой. Ненавижу за то, что ты здоров и красив, а я хил и калека, что ты

господин, а я мужик. А пуще всего ненавижу за твою доброту, она меня бесит! Лучше бы ты пришиб меня…

— Послушай, Трифон, если ты исправишься, я даю слово взять тебя на остров. Улучшение твоей участи зависит только от тебя самого. Поразмысли об этом хорошенько.

Лисицын вышел из грота и спрыгнул в лодку — проклятия и ругательства каторжника сопровождали его отплытие. Все время пути герой наш рассуждал, как сделать ручным остервеневшего зверя. Взять его на Приют и содержать взаперти? Но этим можно еще более ожесточить его сердце. Держать при скотном дворе, не пуская в блокгауз? Но он от этого также будет приходить в ярость, а значит, не будет никакой пользы для его душевного исправления. Позволить жить с собой? Но кто поручится, что каторжник не лишит его жизни при первом удобном случае. «А если я отдам ему все свое лучшее, если сделаюсь его товарищем, братом? — размышлял Сергей Петрович. — О Господи! Быть братом каторжника, может быть, душегубца…» «Что же нашел ты в этом гнусного, — шептала ему совесть. — Сам ты разве не был негодяем в самой ранней твоей молодости? Правда, ты никого не убивал, но сколько погубил репутаций, скольких людей довел до нищеты и преждевременной смерти азартной картежной игрой? Вспомни, что сам Господь не гнушался разбойников, что он пришел на землю спасти грешных, а не праведных. Искупи свое прошлое христианским добром». После трехдневной борьбы с собой Лисицын отправился к Трифону с твердой решимостью предложить ему жить вместе и совместно пользоваться имуществом. Плывя по реке, Лисицын вдруг увидел на своем берегу мертвое тело, над которым с пронзительными криками вились коршуны. Это был труп Трифона. Вероятно, он решился переплыть реку, но не совладал с быстрым течением и утонул. Прибой выбросил его тело на берег. Лисицыну стало жаль негодяя. Он вырыл на берегу глубокую яму, опустил в нее с молитвой тело, набросал холм и водрузил на нем деревянный крест — символ спасения.

После этого, уже ничем не отвлекаемый, наш пустынник занялся уборкой хлеба и травных семян. Урожай был отличный, но на этот раз он не радовал Лисицына, находившегося под грустным впечатлением недавнего происшествия.

Необходимо было подумать о зимовье для домашних животных. Срубить, как прежде, скотный двор без помощи товарищей он не мог, но придумал устроить особого рода сараи — с кровлей, без перекладин и переметов, очень удобные для лошадей и скота. Эти помещения оказались и довольно теплыми.

Зима, проведенная в одиночестве, показалась Лисицыну долгой и скучной, хотя он и старался развлекать себя чтением и постоянными трудами. Много сделал разной посуды, отличающейся необыкновенным изяществом форм. Всякий день Лисицын ходил на Сторожевую скалу и осматривал в подзорную трубу местность, чтобы не быть застигнутым врасплох китайцами или странствующими бродягами вроде Трифона.

Я давно не говорил вам, любезные читатели, о наружности нашего героя. Он еще возмужал, лицо его, окаймленное темно-русыми бакенбардами и такой же бородой, сделалось выразительнее и привлекательнее прежнего, поступь стала спокойной, благородной, осанка величественной, а движения ловкими и изящными. Лесная жизнь не убила в нем аристократических свойств, но отняла лишнюю женственность. Спокойная совесть, чистый воздух, здоровая пища и постоянный труд развили в нем необычайную физическую и нравственную силу. Лисицын часто с признательностью вспоминал сурового капитана, осудившего его на изгнание в необитаемую пустыню и тем положившего начало к его нравственному исправлению, и Василия, подвигшего его к духовному перерождению. Имена обоих благодетелей Лисицын записал в своем молитвеннике, начертал на оконных стеклах спальни, вырезал на колонне солнечных часов, чтобы беспрестанно пробуждать воспоминание о дорогих ему личностях.

Придумывая, как бы облегчить для себя полевые работы, пустынник рассудил, что ему легче будет обрабатывать под посевы землю уже вспаханную, рыхлую, чем каждый раз поднимать новь. Поэтому всю вспаханную землю он разделил на пять полей. На первом поле решил сеять яровые хлеба с семенами лучших комовых трав; на втором и третьем — растить кормовые травы на сено; на четвертом — устроил пастбище и пар с посевом осенью озимых хлебов, на пятом — сеял озимые хлеба. Местность для плантации избрал ниже пруда, чтобы иметь возможность орошать поля в засуху.

Святая неделя наступила вместе с весной. Лисицын встретил праздник торжественно: зажег перед иконами восковые свечи и осветил комнату, в самую полночь пропел «Христос воскресе!» и прочел все молитвы, какие были в молитвеннике. Утром он разговелся пасхой, куличом, яйцами и чаем с густыми сливками. После продолжительного поста, который соблюдал он со всей строгостью, скоромная пища показалась нашему пустыннику чрезвычайно вкусной.

Задав корм скоту, он взошел на Сторожевую скалу, с вершины которой вдруг увидел полунагого человека, разводившего огонь на южном берегу Глубокого озера, прямо против Приюта, с которого незнакомец не спускал глаз, а иногда жестами пытался обратить на себя внимание.

Лисицын немедленно отправился в бухту и, хорошо вооруженный, вскочил в лодку. Ловко работая веслом, скоро домчался до противоположного берега. Как только незнакомец увидал Лисицына на воде, он весело запрыгал, маня пловца к себе. Когда Лисицын подплывал к берегу, услышал, что человек зовет его по имени. Это удивило нашего героя, не узнавшего в оборванце знакомого. Сергей Петрович вышел на берег — незнакомец бросился целовать ему руки, и смеясь и плача одновременно. Теперь только узнал Лисицын своего бывшего товарища, трудолюбивого Янси. Узнал — и сам несказанно обрадовался. Китаец сильно исхудал, оброс и изорвал платье. Сергей Петрович попросил его рассказать, что же с ним приключилось.

— Милостивый господин, — начал Янси, — когда твоя ушел на укрепления, я стоял на берег, глядел, мои товарищи отваливал от берег. Николай сказал, нужен переводчик провожать земляков. Василий не хотел, говорил, начальник болен, одному нехорошо быть на большой остров. Прочие товарищи пересилил, схватил меня и втащил в лодка. Ни жив ни мертв сидел я, прячась за другими, все боялся: узнают — убьют Янси. Так мы плыли до причал.

Земляки честно потопил лодка и пошел к своим джонки, и мы пошел за ними. Те земляки, что были на джонка, не захотел исполнить договор и нагрузил все свой вещи на суда. Василий хотел не позволить, но Роман и прочий товарищ заспорил, мы все отошли в лес, где сидели, спрятавшись, пока моя земляк поплыл домой. Тут мы пришли на берег, стали обедать. Товарищи много слов говорил, спорил и сердился. Моя боялся драка. Потом утихли; объявили мне с Петрушей, что на Амур идут, а там на русский город Нерчин; меня берут в проводник до Великой реки, а оттуда отпустят на Приют.

Петруша боялся и с нами идти, и на остров бежать — пошел с товарищи. Идем мы три дня вслед за земляками, не спуская с них глаз, но весь мир знает, господин, что китаец хитрее дракона: родичи мои нас заметили, сосчитали и расставили западня.

Идем мы берегом, видим, стоит в кустах лодка без весел, мы обрадовался находке, лодку поясами привязал к иве, сработал весла к ночи и улегся спать. Я дождя побоялся — залез в частый кустарник. Сплю крепко, вдруг слышу страшный крик: то мои земляки бросились на сонных русских и начали их вязать, Петруша с испугу прыгнул в реку, там и утонул. Я прополз дальше в кустарник, но земляки сосчитали пленных и начали искать меня. Оставалось бежать в лес.

Я слышал, как за мной гнались, слышал, пули свистел мимо ушей; бежал шибко, не оглядываясь. Я боялся умереть в пытках и все бежал, бежал до тех пор, пока замертво скатился в овраг. Очнулся, но не знал куда идти, заплутал в лесу. Осень

еще ничего, бродить можно, но зима — трудно: мороз жег до костей, тело превращал в камень. На мое счастье, набрел на мертвый волк, содрал с него шкуру и прикрыл себя, ел в дороге коренья, древесную кору и что попало. Нынче утром я очутился близ озера, узнал место и много Бога благодарил, потом скоро сюда шел и разложил большой огонь, чтоб господин меня увидел…

Наружность китайца, жалкая до невозможности, подтверждала его рассказ. Лисицын обласкал его и привез на ферму, накормил и одел в хорошее платье. Собаки с восторгом приветствовали Янси.

В последний день праздника Лисицын привел в исполнение план своего нового севооборота: разбил плантацию на пять полей по четыре десятины в каждом. На другой день приступил к вывозке навоза под яровой посев с травами; запахал навоз, посеял яровой хлеб, а заборонив семена, высеял на каждую десятину по пятидесяти фунтов травяных семян, которые укатал легким деревянным катком. Стадо в течение нескольких лет чрезвычайно размножилось. Особенно значительно увеличилось число овец. Решили с Янси доить только двух коров, а остальных сосали телята. От этого скот сделался еще крупнее. Такое размножение скота требовало большого запаса корма. Лисицын стал использовать скотину для пропитания. Урожай хлеба в этом году был необыкновенный, чему много способствовало орошение полей во время жаркого лета.

Зима наступила ранняя и суровая, часто играли метели, трещали морозы, каких в прежние годы здесь не бывало. Обитатели Приюта не испытывали холода в своем теплом помещении и не оставались праздными. Лисицын обучал понятливого Янси говорить по-русски, а у него учился китайскому языку. Янси никуда не отлучался с острова, а Лисицын по старой привычке занимался в свободное время охотой на красного зверя. Таким образом, жизнь его потекла обыкновенным порядком.

Однажды Лисицын собрался в дальний путь на лыжах. Оделся он очень тепло: сверх меховой обуви на нем были панталоны из двойного меха — белка изнутри, выдра снаружи; теплая овчинная дубленка чуть ниже колен и сверх нее свободное пальто их шкуры жеребенка, сшитое на манер неразрезной рубашки с небольшим отверстием для головы; к рукавам были пришиты теплые рукавицы, а чтобы действовать голыми руками, между рукавом и рукавицей было оставлено небольшое отверстие. Это пальто надевалось мехом наружу и доходило до лодыжек. Голову прикрывала меховая шапка из шкурки новорожденного барашка, подбитая изнутри мехом молоденькой белки с широкими, крепко к ней пришитыми лопастями и наплечниками, плотно пристегивавшимися к пальто; лопасти обертывались вокруг шеи, потом накрест на груди и завязывались кожаными ремешками; спереди шапки было пришито забрало, также меховое, приподнятое кверху в виде щитка, которое в случае холодного ветра могло опускаться на лицо и сберегать его от обморожения; для глаз были сделаны маленькие отверстия. Словом, наряд этот отлично защищал охотника от морозов и вьюг. Широкий кожаный пояс стягивал талию; к нему за железное кольцо привязывались салазки с провизией и боевыми припасами. На поясе помещались пистолеты, большой охотничий нож и топор. В руках охотник имел двуствольное ружье.

На этот раз Лисицын взял Полкана, очень к нему привязавшегося, и отправился на запад. Этот край на дальнем расстоянии еще не был им исследован. Он объявил Янси, что уходит в лес на несколько дней, просил китайца быть осторожным и бдительным.

День выдался солнечный, морозный. Снег ослепительно блестел и производил под лыжами звук чистый, как от санных полозьев. Полкан с веселым лаем галопировал вокруг своего хозяина. Так Лисицын промчался более двадцати верст и очутился на обширной равнине. Слева тянулся дремучий лес, справа на горизонте виднелись отроги гор. Отдаленная гористая местность наверняка была богата на пушных зверей — туда Лисицын и направил свой бег.

Отыскание переправы через речку с крутыми, обрывистыми берегами отняло много времени. Эта непредвиденная задержка заставила его заночевать на снежной равнине. Нарубив мелкого кустарника, Лисицын развел огонь, согрелся горячей пищей и улегся на медвежьем одеяле. Полкан пристроился рядом. Походная пища нашего охотника зимой обычно состояла из замороженных щей, которые стоило только разогреть в медном котелке, и жареного замороженного мяса, небольшой кусок которого, достаточный для утоления голода, он клал в жестяную коробку вместе с куском хлеба. Эту коробку зарывал в горячую золу — пища делалась пригодной к употреблению. Лисицын брал с собой еще медный чайник для кипячения воды, чай, мед и фляжку водки для экстренных случаев. Водка, найденная на корабле, давно закончилась, но Лисицын с помощью перегонного куба получал прекрасный спирт в небольшом количестве. Сам он не пил и от товарищей хранил тайну своего производства, а водку рассматривал как полезное лекарство.

Лисицын не помнил, долго ли он спал, когда рычание Полкана заставило его раскрыть глаза. Огонь костра почти потух. В темноте ничего невозможно было рассмотреть. Подбросив в костер охапку хвороста, он хотел было опять заснуть, не обращая внимания на жестокий мороз и пронзительный северный ветер, но Полкан зарычал сильнее, потом ощетинился и залился лаем, оборотясь в сторону гор. Лисицын, проверив ружье, стал пристально всматриваться в темноту. Вскоре на снежной равнине увидел он темное пятно, которое медленно приближалось к огню. Наконец Сергей Петрович различил силуэт человека, с трудом ползущего по снегу. Лисицын поспешил навстречу незнакомцу, не забывая, однако, об осторожности. Ползущий выбивался уже из последних сил и невнятным голосом призывал на помощь. Лицо его было молодо, бледно, не лишено приятности; одет он был в сибирскую малицу; за плечом у незнакомца висела двустволка превосходной работы, за поясом красовался кинжал в дорогих ножнах.

— Вы нездоровы? — спросил Лисицын.

— Я умираю от голода… — отвечал незнакомец слабым голосом с едва заметным акцентом.

— Ободритесь, у меня есть пища.

Доведя незнакомца до костра, Лисицын дал ему несколько глотков водки и, вынув из горячей золы жестянку с жареным мясом и хлебом, радушно предложил поужинать.

— Вы очень добры, — заговорил уже бодрей незнакомец. — По вашим манерам я вижу, что вы человек образованный. Неужели и вас несчастье привело сюда?

— Да. А как вы сюда попали?

— Вы русский… Если я скажу вам, кто я, вы, быть может, лишите меня помощи. Могу ли я говорить с вами откровенно?

— Вы человек, и вы в несчастье; для меня ничего больше знать не нужно.

— Но я считаю обязанностью рассказать вам свою историю, чтобы вы могли поступить со мною по своим убеждениям. Я поляк, граф. Как политический преступник был сослан на жительство в Якутск, оттуда бежал.

— Вам нечего бояться, вы мой гость.

— Однако же коренная ненависть…

— Только не со стороны русских, — перебил его Лисицын. — Когда соберетесь с силами, я дам вам убежище. Вы сами решите, сколько времени будете жить под одной со мной кровлей. Только попрошу вас дать мне честное слово, что вы не употребите вашу свободу для нанесения вреда русским.

— О, в этом я клянусь вам! Мне хочется перебраться в Америку и там в безвестности кончить дни мои, не вмешиваясь более в политику, которая погубила мою жизнь и уничтожила состояние.

— Это благоразумно. Итак, вы принимаете мое приглашение?

— С величайшей благодарностью, да вознаградит вас Бог! Теперь, получив совершенно неожиданно помощь, я прошу вас оказать такое же благодеяние другим…

— Я не совсем понимаю…

— Верстах в пяти отсюда я видел людей, умирающих от стужи и голода.

— Это ваши товарищи?

— Нет. Это русские, заплутавшие охотники. Их двое, они едва двигались. Один попросил у меня хлеба, но я сам умирал от голода. К счастью, я увидал свет вашего костра и имел еще силы доползти.

— Сколько времени прошло после того, как вы встретили этих людей?

— Полагаю, не менее трех часов.

— Быть может, я еще успею спасти их!

Поручив графу поддерживать огонь, чтобы скорее можно было отыскать его, Лисицын помчался на лыжах по указанному направлению, захватив с собой салазки с провизией и прочей поклажей. Обернувшись, Сергей Петрович увидел графа молящимся на коленях и подумал о нем хорошо. Менее чем за час Лисицын промчался до самых гор, но никого не встретил. Потом начал делать круги в стороны, приказывая собаке искать, но поиски остались без успеха. Лисицын уже было подумал, не обманут ли он незнакомцем, но жалобный лай Полкана вывел его на группу людей, употреблявших последние усилия, чтобы не дать друг другу заснуть.

— Слава Богу! — громко сказал Лисицын. — Наконец-то я вас нашел!

— Слава Богу! — отвечали умирающие, крестясь.

Лисицын поспешил дать им по глотку водки и по небольшому куску хлеба, превращенному морозом в камень. Пока несчастные с трудом грызли хлеб, опытный охотник развел большой огонь, к которому поспешили придвинуться заплутавшие путники.

— Благодетель наш, — сказал один из них, — вон за этим пригорком остались еще двое наших товарищей, если только не отдали они душу Богу…

Лисицын немедленно отправился вперед и вскоре нашел два тела. Люди были еще живы, но находились в отчаянном положении. Лисицын перенес умирающих к огню. Один из них был бравый мужчина, другой — мальчик миловидной наружности. Товарищи с усердием стали помогать им. Лисицын вскипятил снеговой воды и заварил чай. Прежде всего умирающим влили в горло немного водки, потом дали размоченного в горячей воде хлеба, наконец, горячего чаю, кружка с которым ходила по кругу всей честной компании, довольно многочисленной.

Когда путешественники пришли в себя, они рассказали Лисицыну о своих несчастьях. Все они были военного звания, шли из Охотска в Нерчинск с проводниками тунгусами, но жестокая пурга отбила их от каравана; проводник погиб в пути, и они наудачу больше месяца бродили по горам и лесам, пока не оказались у этой реки, умирая от голода и холода.

Лисицын обещал поместить на Приюте всех, кто пожелает разделить с ним труды и опасности пустынной жизни. Путешественники единогласно вызвались состоять под его начальством и работать на острове до тех пор, пока не представится возможность безопасно возвратиться на родину.

— Теперь-то вы готовы на все, — грустно сказал Лисицын, — а когда соскучитесь, оставите меня, так же как прежние мои товарищи…

— Этого никогда не будет! — вскричали служивые в один голос. — Будь нашим командиром! Ты спас нам жизнь, ты и сбережешь ее. Ежели ты отбивался, как рассказал, от китайцев с малым народом, то с нами, настоящими солдатами, отобьешься и подавно.

— Точно так же спас я жизнь и прежним моим товарищам, точно так же они обещали мне повиноваться, но не сдержали слова и попали в плен к жестоким китайцам.

— Братцы, подымайте руки! — закричал один из служивых. — Повторяйте за мной.

Все немедленно подняли руки и громко заговорили:

— Клянемся всемогущим Богом и спасением наших душ во всем повиноваться по чистой совести и по святой правде спасителю нашему и стоять крепко за Русь православную. Теперь веришь ли нам? — спросили присягнувшие.

— Верю, друзья мои, и от души благодарю!

Довольный приобретением верных товарищей, Лисицын оставил их греться у огня и помчался к графу. Он нашел его спящим. Услышав лай Полкана, беглец вскочил, схватил в руки ружье.

— Остановитесь, граф, — закричал Лисицын. — Я вернулся к вам с предложением присоединиться к товарищам, которых благодаря вам мне удалось спасти. Впрочем, если вы предпочтете продолжить ваш путь, — я не стесню вашей воли. — Я готов следовать за вами, — отвечал граф, медленно опуская ружье. — Но я боюсь, что вы вместе с нами подвергнетесь голоду в этих неприютных местах, — добавил он, сопровождая слова свои ласковой улыбкой.

— На этот счет не беспокойтесь. Опытный охотник с хорошим ружьем везде найдет пропитание.

Граф шел, поддерживаемый Лисицыным, а через два часа его уже благодарили солдаты за посланную к ним помощь. Трудно было решить, что сконфузило графа: простые слова солдат или их многочисленность. Он ничего не нашелся им ответить.

Отряд состоял из двадцати человек и красивого мальчика тринадцати лет. Звали его Владимиром. Лисицын познакомился с Гедеоном, дядей Владимира, не получившим еще офицерского чина; двумя оружейными мастерами с Ижевского завода и двумя пушечными литейщиками, присланными из Петербурга для обучения литью артиллерийских орудий. В отряде были одиннадцать служивых казаков, между которыми Константин казался ловчее и смышленее других. Владимир был круглым сиротой. За отцом его, горным инженером, была замужем любимая сестра Гедеона. После смерти отца и матери, Гедеон взял племянника к себе и любил его, как родного сына.

Когда рассвело, граф, Володя и еще несколько человек признались, что идти они не могут. Тогда Лисицын предложил своему отряду дойти до гор, где можно найти более теплое убежище во впадине скалы или в лесу. Все охотно побрели к опушке леса и начали строить шалаши — пещеры в горах не нашлось.

Оставив больных на попечение здоровых, Лисицын отправился на лыжах поохотиться. Полкана он оставил Володе — мальчик успел подружиться с овчаркой. Вскоре наш герой, к радости всех товарищей, притащил двух сайг и этим обеспечил продовольствие отряда.

После обеда Сергей Петрович решил осмотреть ближайшие горы; в товарищи к нему напросился Гедеон, искусный стрелок и охотник, которому граф дал на время свое ружье. Гедеон оказался еще и занимательным собеседником. Он хорошо знал формацию горных пород и местонахождение руд; указал в одном горном кряже богатую жилу медной руды. Охотники возвратились к шалашам, обремененные разного рода дичью.

На другой день все настолько оправились, что могли пуститься в дорогу. К вечеру следующего дня странники благополучно прибыли на Приют и разместились сообразно желанию каждого. Граф занял четвертое отделение флигеля. Гедеон с Володей решили жить вместе с Лисицыным, а прочие поселились с Янси.

Гедеон приобрел расположение Лисицына своей честностью, трудолюбием, начитанностью и знанием геологии. Он тоже очень привязался к Лисицыну. Они всегда вместе отправлялись на охоту и, перенося опасности и лишения суровой жизни, все более сближались. Лисицын также всем сердцем полюбил доброго, понятливого Володю, занялся его образованием: учил его математике, языкам и рисованию; историю преподавал в любопытных рассказах, а закон Божий ребенок постигал при ежедневном чтении Евангелия. Способности у Володи были хорошие. Лисицын не раз признавался Гедеону, что мальчик доставляет ему истинное утешение. Ученик чувствовал признательность к своему учителю; он полюбил его не меньше своего дяди и огорчить чем-нибудь наставника считал для

себя совершенно невозможным. Прочие товарищи тоже полюбили своего избавителя.

С одним графом герой наш не мог встать на дружескую ногу, несмотря на все старания делать ему приятное. Граф был вежлив, рассыпался в благодарностях, бранил беспощадно поляков, превозносил до небес русских, скучал без дела, но скучал и за делом — словом, Лисицын не мог понять его и оставил в покое. Литейщики и оружейники привезли на Приют железную и медную руды и устроили небольшую мастерскую, в которой отливали необходимые для хозяйства металлические вещи и посуду, а также переделывали китайское огнестрельное и холодное оружие на русский манер. После отражения нападения китайцев на Приют осталось только три годных ружья, поэтому переделка оружия была необходима. Искусство мастеров и их трудолюбие превзошли все ожидания Лисицына — скоро весь гарнизон был снабжен двойным количеством годных ружей, сабель, длинных ножей и пик.

Граф часто спрашивал, для чего заготовляется столько огнестрельного оружия, допытывался у Лисицына, не имеет ли он поручения от правительства укрепиться в Приамурском крае. Когда Лисицын уверял его, что старается обезопасить себя от возможного нападения китайцев, граф с сомнением качал головой и скептически улыбался.

Прошла зима. После Святой недели литейщики и оружейники продолжали свои занятия, а остальные обитатели Приюта принялись за полевые работы, которые скоро были окончены, несмотря на значительное увеличение площади посева хлебов и овощей. Работников было достаточно.

Лисицын заметил, что после праздника граф сделался еще задумчивее, не принимал участия в общих работах, а больше в одиночестве гулял по острову. Сергей Петрович не раз спрашивал его о причине печали, но граф всякий раз ссылался на хандру.

Однажды кто-то из работников подал Лисицыну письмо, спрашивая, не он ли обронил его близ фермы. Развернув большой лист почтовой бумаги, мелко исписанный по-французски, Лисицын хотел было передать его графу, так как узнал его почерк, но пробежав глазами по первой строчке: «Ясновельможный граф Генрих!» —невольно взглянул на подпись: «Вашей ясновельможности нижайший слуга Игнатий Крысинский». В приписке было сказано: «Письмо это пишу с китайского озерного острова, занятого русскими (эти проклятые москали везде запускают свои лапы), но откуда и как отправлю его к вам, еще и сам не знаю». Этих сведений было достаточно чтоб понять: Крысинский ложно назвался графом и ненавидит русских. Лисицын счел необходимым прочесть все письмо, пропуская все то, что лично касалось графа Генриха.

«…Долго блуждал я по снежной пустыне, не находя ничего для утоления голода; защищенный от мороза моим теплым платьем, я умирал от неимения пищи. Почти стемнело, когда я вдруг встретил двух русских, почти замерзших и так же, как я, голодных; первым моим побуждением было застрелить москалей, но я размыслил, что они и без того умрут в мучениях голода, зачем же оказывать им благодеяние, избавив от тяжких страданий. Сохраняя еще достаточно сил, я поспешно удалился от несчастных, один из которых был мальчик необыкновенной красоты. Между тем в моем желудке начали делаться мучительные схватки, я едва шел по безграничной пустыне. Наступила ночь… Я то падал, то вставал. Вдруг свет вдали достиг моего потухающего зрения. Я понял, что это или жилище туземца, или спасительный огонь охотника, и поспешил на свет. Но силы изменяли мне все больше и больше; я полз, как змея, по замерзшему снегу и наконец был замечен. Человек, спасший мне жизнь, оказался русским. Я не мог быть ему благодарным — я ненавидел его как заклятого врага моей отчизны. Умаслив его ласковыми словами, на что мы, поляки, большие мастера, и пробудив в нем рыцарские чувства великодушия (мой спаситель был дворянин), я постарался войти к нему в доверие и возбудить в нем жалость. Во время нашей беседы мне не раз хотелось вонзить кинжал в его сердце, но меня останавливали его колоссальный рост,

атлетическое сложение и огромная косматая овчарка, не сводившая с меня свирепых глаз.

Наконец мне пришла в голову прекрасная мысль: удалить его для отыскания замерзших русских, чтобы в его отсутствие завладеть провизией. Москаль тотчас попался на удочку; как рыцарь, покровитель несчастных (это самая слабая струна московитского дворянства, которой мы, поляки, всегда умели пользоваться), он бросился на лыжах по указанному пути, но и салазки с припасами захватил с собой, разумеется, для того, чтобы совать пищу в голодные рты умирающих русских.

Я в душе послал ему вслед проклятье, а чтобы лучше обмануть его, встал на колени и притворился усердно молящимся. Через несколько часов мой избавитель вернулся и принес известие, что спас жизнь не двум, но целой толпе русских. Я вторично проклял его, а также проклял и свою мысль послать его отыскивать погибающих. Если б я стал жить в его жилище с ним вдвоем или втроем, то нашел бы случай истребить русских, а теперь это невозможно: спасенных оказалось более двадцати человек, а со мной, к несчастью, нет яда…

Жилище Лисицына (фамилия моего спасителя) находится на озерном острове. Оно состоит из превосходной фермы, прочно и красиво устроенной в нижней части острова. Скот здесь такой, какого я и не видывал, а хлеба и травы родятся удивительно…

Вскоре я заметил, что спасенные люди — литейщики и оружейники, вероятно, специально присланные сюда с работниками по распоряжению русского правительства. Это предположение скоро оправдалось, они изготовили много ружей и, вероятно, тайно от меня отлили из меди несколько орудий. О, как я проклинаю себя за то, что указал Лисицыну погибающий русский отряд. Но еще не все потеряно, я постараюсь исправить свою ошибку. Вы знаете, ясновельможный пан, я очень способен на выдумки, особенно если нужно насолить москалям…»

Прочитав письмо, раскрывшее всю гнусность характера и поступков Крысинского, Лисицын не мог удержаться от справедливого негодования. Он тотчас же вошел в комнату вероломного гостя, собрал все его бумаги и прочел их. Оказалось, что граф Генрих за бунт против правительства был сослан в Якутск, откуда хотел бежать, но в силу многих обстоятельств сделать это не мог. Совоспитанник его, Крысинский, сын инструментального мастера, также участвовавший в заговоре, по особому ходатайству был послан в одно место с графом. Будучи молод, хорошо образован и хитер, он бежал, намереваясь пробраться в Америку и нанять там корабль для принятия графа в случае его побега из Якутска. Крысинский был снабжен переводными бумагами на главные банкирские дома в Перу и Чили.

Углубившись в чтение этой переписки, Лисицын не слышал, как Крысинский подошел к растворенной двери. Звук разбитого пистона заставил его оглянуться. К счастью, Сергей Петрович успел отстранить рукой наведенное ему в голову дуло ружья — пуля, пролетев мимо, ударилась в стену. Крысинский, зная богатырскую силу противника, бросил в него свое ружье с такой силой, что Лисицын зашатался. Вероломный самозванец поспешил запереть дверь снаружи и спасаться бегством.

Оправившись от полученного удара, Лисицын бросился к двери, но она не поддавалась его усилиям. Тогда он выломал окно и спустился на двор фермы. Случилось так, что поблизости никого не было и никто не слыхал выстрела. Даже Полкан ушел с Володей. Лисицын успел обыскать ферму, когда пришедший Гедеон сказал, что видел поляка с одноствольным ружьем, вероятно, захваченным в кухне, и с кинжалом за поясом, поспешно идущего к пристани. Друзья бросились к бухте в надежде захватить негодяя, ведь там находились две лодки. Подбежав к причалу, они увидели Крысинского, плывущего около Орехового острова. Вторая лодка была привязана к корме.

— Улизнул, проклятый! — вскричал Гедеон. — Неужели такое вероломство останется без наказания.

— Нет, оно будет наказано. Сам Бог вразумит меня. Прикажите скорее принести сюда челнок с двумя веслами с нашего пруда, а Константин пусть выберет из табуна пару лошадей самых резвых и приведет их к бухте, да захватит хорошее ружье и добрый нож. Я останусь здесь наблюдать за движениями Крысинского. Не забудьте прислать мою двустволку, сумку с порохом и пулями и топор.

Гедеон побежал исполнить просьбу друга, не разделяя его надежд на поимку поляка, а Лисицын в подзорную трубу начал наблюдать за движениями ложного графа. Как ожидал он, так и случилось: Крысинский, не зная дороги к Алмазной реке и никогда не плававший по Архипелажному озеру, принял влево, на северо-восток, а это значило, что он потеряет много времени, прежде чем найдет нужный путь, о котором знал только по рассказам самого Лисицына. Когда была принесена маленькая лодка и явился Константин с двумя оседланными лошадьми в сопровождении Гедеона, принесшего оружие и воинские и съестные припасы, Лисицын сказал:

— Друзья мои, я изменил план преследования: Константин сядет со мной в лодку, а вы, Гедеон, прикажите трем расторопным казакам переехать на барке с заводными лошадьми на южный берег озера и дожидаться меня у китайского причала, да пусть они поочередно караулят берег, спрятавшись в лесу. Если Крысинскому удастся убежать от меня на южный берег озера, они должны поймать его и доставить к вам.

— Все будет в точности исполнено. Да поможет вам Бог!

Герои наши выплыли по кратчайшему пути в пролив, соединяющий Глубокое озеро с Архипелажным, держась правой стороны Скалистого острова, к каменной гряде, чтобы таким образом отрезать Крысинскому дорогу к Амуру. Лисицын управлял веслом спокойно; Константин греб торопливо, изо всех сил.

— Незачем так спешить, Константин, — сказал Лисицын. — Гребя таким образом, ты скоро потеряешь силы, а нам нужно сберегать их.

— Поляк, почитай, на два часа впереди нас, Сергей Петрович. Уйдет, проклятый… — Нужно силы беречь, а птица от нас не улетит. Мы умеем грести и управлять лодкой — Крысинский не умеет; я знаю все острова архипелага как свои пять пальцев — он не знает; у него за кормой привязана вторая лодка, что сильно замедляет ход, — у нас легкий челнок, который мчится как стрела; у него нет и куска хлеба — у нас обильный запас съестного; наконец, он гребет один — нас двое. Стало быть…

— А если он спрячется на островах? Тогда нам его не достать, Сергей Петрович!

— От меня не спрячется. Да и у тебя глаза не бабьи. Преследователи проплыли пролив и оказались в Архипелажном озере без всяких приключений. Вдруг Константин вскрикнул от радости:

— Сергей Петрович, мы нагнали полячка! Вон он плывет к Скалистому острову.

— Это пустая лодка, — отвечал Лисицын, взглянув в подзорную трубу. — Хитрец увидал погоню и нарочно пустил ее по ветру к малому мысу, чтобы мы погнались за ним вправо, тогда как он бросился влево. Умен, негодяй, но я выслеживал лисиц и похитрее. Поворачивай, братец, налево, к малым лесистым островкам. Я уверен, мы найдем Крысинского тут.

— Позвольте, Сергей Петрович, высказать вам и мою догадку.

— Сделай милость.

— Я полагаю, полячок поплыл к китайскому причалу, а лодку бросил, чтоб не мешала ему плыть скорей.

— Ты, братец, еще новичок в таких делах. Если б лодка мешала беглецу плыть, он должен был бы ее потопить, а не отдавать в наши руки. Крысинский рассчитывал на русскую простоту, да в расчете ошибся…

Пловцы вскоре вступили в лабиринт Дубовых островов. Покрытые деревьями и кустами острова давали беглецу возможность спрятаться, а узкие проливы, через некоторые легко можно было перескочить, затрудняли преследование. Лисицыну

нужно было сперва увериться, здесь ли Крысинский, чтобы приступить к серьезным поискам, иначе он понапрасну потерял бы время. Проплыв по нескольким проливам, Лисицын не нашел лодку. Это заставило предположить, что Крысинский продолжает путь. Но куда? К Соловьиным или Березовым островам? Вдруг Сергей Петрович увидел весло, плавающее в проливе, и место в обрывистом береге островка, на котором отпечатался рубец, сделанный веслом, вероятно, во время отталкивания лодки. Стало ясно: беглец скрывается на Дубовых островах. — Теперь я уверен, что Крысинский здесь, —шепнул Лисицын. — Чтобы поймать его, надо отрезать ему путь к соседней группе островов. Для этого, Константин, ты должен плавать по южной стороне островов и зорко наблюдать, чтобы изменник не сбежал. Я же пойду выслеживать лисицу по пятам.

Лисицын выскочил на берег, а Константин поплыл в указанном направлении. День был пасмурный. По часам Лисицын заключил, что скоро начнет смеркаться, поэтому удвоил внимание. Добравшись до самого большого острова этой группы, Лисицын увидел следы Крысинского. Герой наш стал осторожно подвигаться, всматриваясь по сторонам… Вдруг он услышал выстрел, а затем отборную русскую брань. Побежав на звуки Лисицын с досадой увидел Крысинского, гребущего изо всех сил к Березовым островам. Константин же вытаскивал на берег продырявленный пулей челнок.

— Как же ты так оплошал, братец?

— Это должно быть черт, а не человек, Сергей Петрович. Я приметил, что он притаился за мыском в своей лодке и поплыл к нему с ружьем наготове. Полячок струхнул, должно быть, и скрестил руки, прося пардона. Я к нему ближе, думаю, сдается, бесов сын. Стал веревку доставать, чтобы связать подлеца, а он как чебурахнет из своего ружья! Я хотел было пальнуть в отместку, да начал тонуть, не до того стало…

— Поляк ведь в тебя метил, но, к счастью, в лодочку попал. Мы арестованы здесь по крайней мере на ночь, а Крысинский в это время уйдет…

— Из-под ареста-то можно освободиться, Сергей Петрович, кабы только Бог помог переплыть отсюда на Скалистый остров — там я лодку привязал на случай.

— Какую лодку?

— Да ту, что давеча плыла пустая. Ветер переменился и погнал ее к Скалистому острову. Я перехватил и привязал к дереву, чтоб не затерялась.

— Ты настоящий казак, Константин! Теперь авось не уйдет Крысинский.

— Да ведь до лодки с полверсты будет; к тому же ночь…

— Ничего, плаваю я хорошо и берусь доставить лодку. Ты же отплати хитрецу хитростью — разложи костер, чтобы Крысинский думал, что мы здесь ночуем и не в состоянии его преследовать.

Лисицын связал свое платье и белье в узел, прикрепил узел за плечами и решительно спустился в воду, стараясь не производить шума. Там, где было глубоко, он плыл, на бродах отдыхал, идя по дну, и таким образом благополучно добрался до Скалистого острова, где вскоре и отыскал лодку. Для управления ею он срубил длинный шест. Очень скоро он уже сидел с Константином у огромного костра, грелся.

— Все! — поднялся Лисицын. — Ужинать нам некогда. Садись, Константин, в лодку, нельзя допустить, чтобы поляк убежал на Алмазную реку.

— Я успел заморить червячка, а вы ведь с утра ничего не ели.

— Вот поймаем Крысинского, тогда и потрапезничаем. Отплыли. Костер заливать не стали.

— Куда править-то, Сергей Петрович? В десяти шагах ничего не видно.

— Правь прямо к Березовым островам, а там посмотрим…

— Чтоб ему, проклятому, огонь разложить, тогда знали бы, где его брать.

— Вот он спешит исполнить твое пожелание, — засмеялся Лисицын, указывая на большой столб пламени, поднявшийся над островком.

— Вот дурак-то, — сплюнул Константин.

— Погоди еще. Крысинский может быть и в другом месте. Я тут обман подозреваю. Головой ручаюсь: он теперь бежит или к Гусиному острову, или к Соловьиным островам.

— Как же мы это узнаем, Сергей Петрович?

— Тише, Константин. Ты ничего не слышишь?

— Словно где-то гуси закричали…

— А в какой стороне?

— В правой. У, как всполошились!

— Теперь ошибки не будет — Крысинский скрылся на Гусином острове. Поворачивай! Нам нужно завладеть лодкой Крысинского, тогда он останется пленником на острове. Днем мы заставим его сдаться и привезем на Приют.

— Ночью бы лучше, Сергей Петрович; днем он всадит пулю либо в вас, либо в меня.

— Но ведь зарядов у него не было, поэтому ружье его теперь разряжено.

В это время они подплыли к Гусиному острову саженей на сто. Лисицын разделся и тихо спустился в воду, захватив только кинжал. Он приказал Константину пробраться в темноте к Березовым островам и, проплыв освещенное костром пространство, чтобы быть замеченным, причалить к берегу.

Сам же Сергей Петрович, не производя никакого шума, поплыл на спине. Достигнув Гусиного острова, он опустился на дно так, чтобы над водой была одна голова. Счастье ему благоприятствовало: он двигался к той части берега, которая находилась против пылающего костра на Березовом острове, предположив, что беглец занимается здесь наблюдением. Действительно, Лисицын скоро увидал лодку, привязанную к дереву, и Крысинского, не спускавшего глаз с Константина, который в это время проплывал светлое пространство.

Лисицын, отойдя к лодке, перерезал кинжалом веревку и, прикрываясь суденышком, медленно повлек его в озеро, придерживаясь самого темного места. Крысинский не заметил похищения лодки. Отойдя подальше от берега, Лисицын влез в лодку и полетел по тихим волнам к освещенному острову, но только с темной его стороны, заросшей густым лесом.

Когда Константин, услыхав его голос, принес Сергею Петровичу его платье, он весело сказал товарищу:

— Вот теперь мы и поужинаем и крепко выспимся. Крысинский сейчас смеется над нами — завтра мы над ним посмеемся.

— А что, если полячок убежит с Гусиного?

— Побоится утонуть. Озеро вокруг острова глубоко, а местами имеет опасные водовороты. Хотя в этом случае он избавил бы нас от труда судить его и повесить. На другой день солнце озарило землю и напомнило товарищам, что пора покончить с Крысинским. Ночные размышления успокоили гнев Лисицына, и в душе его не осталось ожесточения. Предоставить свободу этому двойному изменнику наш герой не мог, потому решил взять его и заключить в надежном месте, откуда поляк не мог бы вредить обитателям Приюта.

Лисицын и Константин отправились на большой лодке к Гусиному острову. Крысинский, увидав своих преследователей, спрятался в чаще кустарника. Остров был довольно открытым, потому не представляло труда угадать, где скрывается беглец. Лисицын оставил Константина в лодке, приказав крейсировать поблизости, а сам вскочил на берег.

Крысинский пришел в ужас, когда понял, что теперь ему не поможет никакая хитрость. Выбежав из своего убежища на поляну, он все же приложил ружье к щеке, грозя выстрелом.

— Бросьте, Крысинский, — сурово сказал Лисицын. — Вам не удастся меня обмануть. Ваше ружье не заряжено, иначе вам гораздо удобнее было бы выстрелить в меня из кустов.

— Ошибаетесь! Мое ружье заряжено двумя пулями. Если я еще не застрелил вас, то единственно из благодарности за ваше гостеприимство и спасение моей жизни.

— Я так невежлив, что этому решительно не верю, и так невеликодушен, что застрелю вас, если не бросите ваше оружие и не сдадитесь добровольно. Крысинский с досадой бросил ружье, но обнажил кинжал.

— Ну, попробуйте взять меня! — вскричал он надменно.

— Еще минута — и я размозжу вам пулей голову. Вы знаете, я промаха не делаю, — прибавил Лисицын, наводя ружье на противника.

Эта спокойная речь и зловещий блеск вороненого ствола произвели ожидаемое воздействие на труса.

— Остановитесь, ясновельможный пан! Я сдаюсь, сдаюсь, — пролепетал беглец, дрожа от страха.

— В таком случае бросьте ваш кинжал и не шевелитесь, пока Константин не свяжет вам руки.

Константин исполнил поручение Лисицына. Вместе они накормили врага и привезли на Приют. Лисицын приказал поместить его в пустой амбар под строгий надзор часовых. На другой день был назначен суд.

Лисицын подробно рассказал Гедеону и Володе о вчерашних похождениях. Володя пришел в восторг, а Гедеон с уважением пожал руку друга. В то же время Константин удовлетворял любопытство остальных, собравшихся близ фермы, не упуская случая блеснуть красным словцом и преувеличить опасности, каким подвергались они с Сергеем Петровичем. Одобрительные восклицания храбрых, но суеверных людей часто прерывали рассказ казака.

На следующий день, в семь часов утра, прибежали с фермы объявить Лисицыну, что Крысинский бежал из-под запора, где содержался связанным. Многие верили, в том числе и Константин, что Крысинский колдун и при помощи ведьмы улетел с острова на помеле. Лисицын приказал тщательно обыскать остров, а когда одной лодки в бухте не обнаружилось, сыскать ее у берегов. Однако лодки с беглецом нигде не нашли. Наконец были допрошены все, а в особенности часовые, осмотрена местность вокруг тюрьмы, самая тюрьма — ничего!

В последствии, когда дело это было совсем забыто, часовые признались в своей оплошности, ничего не скрывая, поэтому подробности этого чудесного исчезновения записаны в дневнике Лисицына и я могу рассказать моим читателям все обстоятельства происшествия.

Крысинский, сидевший в амбаре крепко связанный, впал в отчаяние, что характерно для человека со слабой душой и трусливым сердцем. Он беспрестанно упрекал себя, зачем не решился утопиться, забывая, что даже и для этого нужно хотя немного мужества. А при мысли о виселице все его члены колотились, как в лихорадке. Болезненная фантазия напомнила ему о пытках, которым его, вероятно, подвергнут перед повешением, — ужас его превзошел все пределы. Узнику оставалась одно — молиться. После долгих усилий ему удалось освободить руки, снять с шеи образок святого Франциска и повесить его на стене. Он упал на колени и начал просить святого заступника о мгновенной смерти. В это время у дверей амбара послышались голоса:

— Что горло-то дерете? Караульте своего арестанта хорошенько. А мы готовим виселицу…

По голосу Крысинский узнал Константина, но казак нагло лгал, чтоб только постращать пленника.

— Туда ему и дорога, — с хохотом отвечали караульщики.

— Расскажи, как вы его поймали, — вступил чуть картавящий голос.

— Стану я тебе рассказывать, жид! Ты бы точно отпустил поляка. У тебя одни деньги на уме.

— Полно балагурить, расскажи.

Константин сдался, рассказал, а заключил историю так:

— Кабы ему, дураку, вместо того чтобы плыть в Архипелажное озеро, пробраться прямо на южный берег да идти все опушкой леса до китайского причала на Алмазной реке, мы бы его не взяли.

— Конников бы послали, — заметил жидок.

— Много бы сделали твои конники в лесу! Кроме денег, ничего не разумеешь, а туда же…

Константин ушел, повергнув Крысинского в еще большее уныние. Он теперь упрекал себя за ошибочный выбор пути. Не зная другого способа спасти себя, как обратиться к доброму сердцу Лисицына, он достал из бокового кармана бумажник с деньгами и прочими ценностями, который не был у него отобран честным Константином, и, вырвав чистый листок из блокнота, начал писать карандашом Лисицыну письмо, в котором старался его разжалобить верным описанием своего душевного состояния, ужаса и отчаяния. Он так увлекся, что не заметил, как настала ночь. В тюрьму вошел один из сторожей.

— Приготовься, пан, к смерти, — сказал он, заметно картавя.

— Езус, Мария! Я готов, пан сторож!

— Нет ли у тебя денег, пан? Чем делить на всю артель, отдай их лучше мне, на помин твоей души, а я за это принесу тебе поесть, чего только душе угодно. Крысинский встрепенулся, пристально взглянув на сторожа, и сказал:

— Охотно бы обогатил тебя, пан сторож, да у меня все деньги отобрали. Правда, есть спрятанные на острове, но без меня ты не сыщешь.

— Эка досада. Деньги, значит, пропадут…

— Не пропадут, пан сторож: я объявил вашему начальнику, где зарыл их.

Жидок вышел, глухо ругаясь. Крысинский, заткнув свое письмо в щель бревенчатой стены, снова начал молиться, но опять был остановлен приходом сторожа.

— Послушай, пан, — сказал он шепотом, — отдай деньги мне. Зачем отдавать их начальнику, ведь он тебя поймал и завтра прикажет повесить?

— Ах, пан сторож, я и сам не желаю, чтобы деньги достались этому извергу. Но что я могу сделать, связанный…

— Если дело только за тем, чтобы сводить тебя к месту, где зарыты деньги, так я, пожалуй, свожу. А убежать тебе не удастся — весла с лодок все убраны.

— Куда мне бежать, пан сторож? Я едва ноги передвигаю. Если желаете вырыть мои деньги, приготовьте фонарь, мешок, большой нож, топор и лопату. Только не увидал бы нас другой пан сторож…

— Это уж мое дело.

— Я готов служить вам, пан сторож.

Через четверть часа жидок пришел к заключенному, развязал ему ноги и осторожно вывел из амбара. Товарищ его спал крепким сном и не слыхал, как задвинули наружный запор тюрьмы и как искатели клада перешагнули через него.

— Я и забыл спросить, много ли зарыто деньжонок у пана? — поинтересовался сторож.

— Думаю, вам не унести в один раз. Все золото.

Вскоре Крысинский привел сторожа к гроту, где у Лисицына хранились меха, приказал отодвинуть железную задвижку и отворить массивные дубовые двери. Когда жидок вошел в грот и начал зажигать фонарь, Крысинский быстр и захлопнул дверь и запер ее снаружи задвижкой. Дверь была так толста, что ругательств алчного сторожа почти не было слышно.

Арестант поспешно вынул из мешка нож, заткнул его за пояс на случай обороны. Побежал к съестной кладовой, где наполнил мешок припасами. С лопатой в руках он беспрепятственно достиг бухты и, вскочив в лодку, поплыл прямо к южному берегу. Выйдя на берег, он затопил лодку и пустился прямо к Алмазной реке. Утром охранник у амбара проснулся и, не видя своего напарника, заглянул в арестантскую — пленника не было. Он растерялся, испугался и решил наконец объявить о случившемся Лисицыну, но не застал его на ферме и пошел отыскивать на Сторожевой скале. Проходя мимо грота, услыхал крики товарища, освободил его и с трепетом выслушал признание. Вместе они решили, что об этом деле надобно молчать, иначе их обоих повесят вместо пропавшего Крысинского.

Мстительность поляков была известна Лисицыну и исторически, и фактически, поэтому он решил заняться укреплением гавани и острова, а до того содержать в бухте караул днем и ночью.

Вход на остров находился в конце небольшой бухточки. Сам же залив на расстоянии ружейного выстрела от входа образовывал узкое горло. В этом перешейке, имевшем каменистое дно, Лисицын придумал устроить оборонительную башню с воротами для входа барок и лодок. На самом входе на остров он планировал построить еще одну небольшую башню с железными воротами для проезда подвод с тяжестями, расположив ее таким образом, чтобы она защищала гавань, если б неприятель в нее прорвался.

У нашего героя появилась мысль, еще смутная, об основании на Приюте поселения, которое могло бы послужить ядром будущих русских колоний в этом крае, богатом всеми дарами природы. Русское правительство конечно же снабдит крепость достаточным гарнизоном.

Собрав товарищей на совет, Лисицын сказал:

— Вы уже слышали от меня, друзья мои, что китайцы не раз пытались овладеть Приютом и только недостаток их военных познаний и храбрости помогал защитникам острова успешно вести с ними войну. Но при новом нападении неприятеля нет никакой возможности защищаться в деревянном блокгаузе. Поэтому я считаю полезным: во-первых, укрепить вход в пролив с озера, во-вторых, на острове устроить такое прочное укрепление, которое могло бы выдержать огонь артиллерии. По милости Божией нас собралось здесь довольно. Мы можем, если захотим, сделать остров неприступным.

— Готовы работать, только укажите, что нужно делать, — отвечали обитатели Приюта.

— Как же вы полагаете укрепить остров? — спросил Гедеон.

— В проливе я хочу устроить из кирпича двухэтажную со сводами оборонительную башню, с воротами для прохода лодок и небольших барок. Тогда остров сделается неприступным, потому что пролив есть единственное место для высадки на него. На Приюте считаю нужным устроить цитадель, в которой все мы могли бы безопасно укрыться в случае крайности. Местом для цитадели полагаю избрать Сторожевую скалу, которая господствует над окрестностями. Там можно устроить и просторный жилой дом.

— Ваша мысль прекрасна, Сергей Петрович, только на Сторожевой скале в случае осады мы не будем иметь воды, а это главное условие для отдельного укрепления. — Воду мы непременно найдем не глубже десяти саженей. На этой скале бьют несколько ключей. Можно даже не рыть колодца. Стоит только расчистить ключ, выложить резервуар камнем — мы обеспечены. Неприятельские стрелки с озера не смогут помешать нам пользоваться водой.

— Что ж, место там славное. Только позвольте сделать еще одно замечание: изготовление кирпича займет много времени и будет стоить больших трудов; притом кирпич от попадания неприятельских ядер будет крошиться и осколками поражать защитников укрепления. Нельзя ли заменить его другим материалом, столь же прочным, но не имеющим недостатков кирпича?

—На берегу Глубокого озера я видел мягкий белый камень, твердеющий на воздухе, нисколько не уступающий одесскому. Из этого камня легко напилить большие плиты, которые не будут рассыпаться от действия ядер. Кроме того, мы выиграем временя при заготовлении материалов.

— Если вы уверены, что этот белый камень не уступает одесскому, мы должны им воспользоваться! Только хватит ли найденной вами залежи на возведение предполагаемых построек? Это нужно прежде исследовать.

— Залежи камня огромны, в этом я вам ручаюсь.

За работу принялись с особенным прилежанием. На Приюте, кроме Володи, было двадцать два трудолюбивых работника, потому постройка шла очень успешно. К середине июня окончили обе оборонительные башни.

Первая, в проливе, четырехугольная, имела два этажа с толстыми сводами и прочную зубчатую стенку для защиты стрелков. На каждом этаже было по две бойницы для пушек, обращенные к озеру.

Ворота запирались массивными железными решетками. Вторая башня, на берегу бухты, круглая, имела один этаж с прочным сводом и одной бойницей против пролива, сверху тоже была зубчатая стенка для стрелков. Двое железных ворот служили для сообщения бухты с озером.

Большую башню вооружили четырьмя пушками, на верхней ее площадке под прикрытием зубчатой стенки поместили две мортиры. Малую башню вооружили пушкой, а сверху мортирой.

Окончив покос, который на лугу был не слишком обилен, а на засеянных десятинах дал баснословный сбор, обитатели Приюта приступили к постройке цитадели.

На самой оконечности Сторожевой скалы было выбрано место, удобное для укрепления. Стены цитадели расположили бастионной системой, состоящей из одного полного бастиона, двух полубастионов и двух куртин. Для обстреливания внутренней площадки укрепления в случае взятия неприятелем стен была устроена посередине круглая двухэтажная башня с четырьмя бойницами для пушек в верхнем этаже. В нижнем этаже находились одни ружейные бойницы. Стены цитадели выстроили из двух рядов каменных плит, промежуток между которыми засыпали землей, вынутой из рва, прикрывавшего всю линию укреплений. Стена образовалась такой толщины, что на ней удобно было поставить пушки. Для прикрытия стрелков наружную каменную стенку возвели несколько выше внутренней и устроили с зубцами, отчего все здание снаружи получило красивый вид Московского кремля в миниатюре.

Внутренняя башня имела толстые стены, прочные своды и сверху такую же зубчатую стенку для стрелков. Покатости рва одели дерном, а из укрепления в ров сделали тайные выходы с дубовыми, окованными железом дверями. Для удобного втаскивания на стены орудий и тяжестей устроили бревенчатые въезды на прочных дубовых подставках. Для стрелков в нескольких местах имелись подставные лестницы. В самой башне, названной Сторожевой, выкопали колодец; здесь же соорудили пороховой погреб с прочным сводом.

Строительство, прерванное на короткое время уборкой хлеба, продолжалось до осени. Не забыли выстроить и красивый одноэтажный дом со службами. Все здания возвели из белого камня, а крыши покрыли по тесу мелкой черепицей, искусно сработанной Янси. Дом делился коридором на две половины: в одной поместились Лисицын с Гедеоном и Володей и находилась обширная кладовая; в другой была кухня и большая спальня для гарнизона на зимнее время. Летом спали в сарае.

Окончив постройки, приступили к вооружению крепости: на каждый бастион поставили по пушке; на куртину — по две мортиры. Под легкой крышей башни была установлена подзорная труба для постоянного наблюдения за окрестностями Приюта.

Как-то в сентябре Лисицын и Гедеон отправились на охоту, избрав на этот раз местом своих исканий лес, примыкавший к реке, — там китайцы приставали со своими джонками. Доплыв до китайского причала уже на закате, охотники расположились ночевать на берегу. Лисицын крепко спал и был крайне удивлен, когда Гедеон разбудил его в половине ночи.

— Что случилось? — вскочил он.

— Плохо дело, Сергей Петрович. Слышите? Другой.

— Что — другой?

— Пушечный выстрел, — сказал Гедеон. — А вот и третий.

— В какой стороне был слышен первый выстрел?

Гедеон указал на юго-восток. Лисицын понял: китайцы снова явились разорять Приют.

— Оставайтесь здесь, — сказал он Гедеону. — Да смотрите зорко. При первой опасности спешите на остров. А я схожу высмотреть силы неприятеля.

— Но вас могут взять в плен или убить?

— Не надо забывать, что жизнь двадцати товарищей дороже моей жизни!

Гедеон, видя непреклонность Лисицына, перестал возражать. Сергей Петрович пожал ему руку на прощание, снял с плеча ружье и скоро зашагал по опушке леса. Какие мысли волновали его в это время, из дневника не видно.

В полдень он уже наблюдал за неприятелем. На реке стояли пять речных военных джонок, на них было до восьмисот воинов. Люди суетились: выгружали на берег вещи, перетаскивали по мосткам осадные орудия. Солдатами руководили трое иностранцев. К довершению картины, в толпе начальствующих китайцев Лисицын увидел Крысинского, энергично распоряжавшегося высадкой войск на берег. Именно этот вероломный негодяй привел сюда китайцев, чтобы, по его разумению, насолить русскому правительству, отняв у него владения в Приамурском крае.

Узнав все, что необходимо, Лисицын поспешил к Гедеону, нетерпеливо поджидавшему его в лодке у китайского причала.

— Какие новости, Сергей Петрович?

— Самые неутешительные. Китайцы прибыли с сильным отрядом, артиллерией и иностранными офицерами. С ними Крысинский.

— Должно быть, он и привел китайцев.

— В этом сомнений нет. Плохо то, что он знает численность нашего гарнизона, все наши военные средства и местность.

— Но построенные нами укрепления будут для него неприятной неожиданностью. Он может предположить, что на Приют пришло сильное подкрепление.

— Дай-то Бог. Поспешим к товарищам, — заторопился Сергей Петрович.

С прибытием на Приют Лисицын объявил гарнизону о предстоящей осаде и предложил не надеющимся на свое мужество укрыться от неприятеля в Кедровой долине. Но все захотели остаться, преисполненные решимости умереть на стенах кремля, но не сдаться китайцам.

— Помните, товарищи, — растрогался Лисицын, — мы будем защищать здесь не ферму нашу, не дом наш, не имущество наше, а русскую землю, которую мы завоевали нашей кровью, русский кремль, сооруженный нашими руками, и честь русских воинов!

Громкое «ура» было ответом на такие слова.

Однако Янси со всем скотом и лошадьми отправили в Кедровую долину, оставив только восемь лошадей для перевозки тяжестей. Вход в пещеру заделали как можно тщательнее, следы арб и скота по всему пути ликвидировали. Эти меры были приняты на тот случай, если Крысинский выведал дорогу к Долине роз.

В этот день успели перевезти в кремль все вещи и съестные припасы и уничтожить мастерские. Трехфунтовый единорог поставили на лафет и запрягли в него пару лошадей, чтобы во время осады быстро подавать помощь сильно угрожаемым пунктам. Я забыл сказать, что блокгауз на берегу бухты был уничтожен после окончания постройки оборонительных сооружений.

Только через два дня после появления китайцев на Алмазной реке со Сторожевой башни увидели защитники Приюта дым на отдаленном берегу озера, где китайцы и прежде спускали на воду и грузили свои лодки. Лисицын предложил своей дружине сесть в лодки, вооружив их пушками, и не допустить погрузку неприятеля, а если удастся, то и истребить его флотилию. Но недальновидные храбрецы нашли это предприятие очень опасным и убедили Лисицына остаться на острове, где будет удобнее защищаться от многочисленных врагов.

Китайцы грузились на озере четверо суток и только на пятый день к вечеру заняли Ореховый остров. Защитники Приюта в эти дни тоже не были праздными: они заложили мины против исходящего угла бастиона, а против куртин — по нескольку фугасов; заготовили большое количество патронов, пушечных зарядов, корзин с камнями. Лисицын приготовил из листового железа гильзы для дюжины

ракет и снарядил их зажигательным составом. Для метания ракет устроили принятые в русской артиллерии станки.

В день прибытия китайцев на Ореховый остров, литейщик Николай принес Лисицыну длинную винтовку с сошками, сделанную из лучшего железа. Это ружье по величине входящей в него пули и по его тяжести для охоты не годилось, но для обороны стен превосходило все обыкновенные ружья, поэтому Лисицын назвал его крепостным. Выстрел, сделанный на расстоянии ста саженей, убедил его в верности и силе удара.

Когда китайцы заняли Ореховый остров, Гедеон предложил открыть пушечный огонь с башни перешейка, но Лисицын решил подождать, когда они свезут на остров побольше вещей и вышлют осадные лодки атаковать Приют.

На следующий день китайцы начали уже известным нам образом громить башню, но вскоре испытали превосходство русской артиллерии. Не прошло часа, как четыре лодки были потоплены, пять повреждены, а все остальные отвернули за Ореховый остров, на который Лисицын приказал направить теперь все орудия гавани.

Надобно было видеть ужас и беспорядок в толпах неприятеля! Китайцы старались спасти съестные и боевые припасы, а потом спешно ретировались на ближайший северный берег озера, куда не достигали выстрелы с укреплений Приюта. При этом было ранено и истреблено много людей. Этот успех давал надежду если не совсем отбиться от врагов, то затянуть осаду на долгое время — до зимы, которая в этих краях всегда бывала суровой.

На другой день китайцы ничего не предпринимали против русских. Это очень подняло дух обороняющихся.

— Ну и задали мы перцу косоглазым! —сказал литейщик Николай. — Все еще не могут опомниться. По мне уж лучше бы нападали, чем время попусту тратить.

— Где им нападать? — вторили ему. — С нашими-то пушкарями шутки плохие. В муху попадут, не то что в лодку.

— Постоят, постоят да и уберутся восвояси, — сказал Константин. — Скоро зима…

— Ну а как все же нападут?

— Не бойсь! — хорохорился Константин. — Здесь твердо заперто, а берега неприступны, без крыльев не взлетишь. Да ежели б и укреплений не было, все ж бы мы их отжарили на обе корки!

— Отжарили бы своими боками, — возразил Николай. — Ну что хвастаешь, словно француз забубённый!

— Где ж я хвастаю, железная ты душа? Пусть попробуют косоглазые еще раз на приступ пойти — угощу я их черносливом, а вы чугунными мячиками. Не полюбится им наше угощенье!

Все громко засмеялись.

Лисицын, слышавший почти весь разговор, подошел к товарищам:

— Не хвастайтесь, братцы, а Бога благодарите за победу. Не надейтесь на оплошность неприятеля. Видите, он не отступает, а значит, хочет островом овладеть. К тому же с китайцами несколько искусных иностранцев, и предатель Крысинский с ними.

Крысинский действительно не дремал. Китайцы на пятые сутки, пользуясь темнотой ночи, с двух сторон атаковали Приют на больших лодках с высокими вышками и опускающимися мостами. Они причалили к слабейшим пунктам, которые указал Крысинский.

Лисицын, по счастью, услыхав приближение неприятеля, успел подоспеть к одному угрожаемому пункту с несколькими храбрецами и единорогом и удачным выстрелом разрушил вышку. Гедеону же не посчастливилось: китайцы его опрокинули, и он был вынужден со своим отрядом спасаться бегством. Если б неприятель был предприимчивее, половина защитников Приюта и орудие могли бы достаться ему в добычу. Только из-за медлительности и нерешительности

китайцев осажденные успели затвориться в кремле, оставив в руках неприятеля укрепления гавани с их орудиями и всю флотилию Приюта.

На следующий день весь китайский отряд вступил на остров и расположился лагерем на отдаленном южном конце его, куда не достигали выстрелы русских орудий. Все эти распоряжения китайских начальников доказывали, что между ними присутствуют люди, хорошо знающие военное дело, а это было неутешительно для Лисицына.

Страницы: 1 2 3

Русский Робинзон. Николай Сибиряков