Мама. Нина Артюхова

Страница 1
Страница 2
Страница 3

XXI

Костя стал довольно часто запаздывать, возвращаясь из Москвы. Иногда говорил, почему задержался, иногда ничего не говорил. А Светлана не спрашивала.

Как-то вечером, гуляя с Димкой по широким улицам, заросшим гусиной травкой, Светлана встретила Алек­сандру Павловну с Верочкой.

— А мама к портнихе пошла. За линию,— сообщила Верочка,— мы ее поджидаем.

Поджидали около часа, уже солнце стало садиться. Верочка увидела Надю издали, бросилась к ней.

Надя поцеловала ее — небрежно, как показалось Свет­лане. Поздоровалась и сказала как бы между прочим:

— Костя сейчас домой придет. Я встретила его около станции.

Потом Светлана заметила, что ей трудно стало разго­варивать с Костей, когда они оставались вдвоем. Иногда разговаривали через Димку.

Костя сажал его себе на колени, вынимал из карма­нов пакеты, привезенные из Москвы.

— Ну-ка, Димок, отнеси маме, скажи: положи, мама, в буфет.

Димка пакеты относил и протягивал их матери:

— Дай, дай!

Или Светлана говорила сынишке:

— Зови, Димка, папу чай пить!

Это было сложнее, но Димка старался как мог, тянул отца за рукав:

— Дай, дай!

Иногда Костя говорил:

— Ему еще не пора спать? Я с ним погуляю немного. И, взяв Димку на руки, медленно ходил по дорожкам сада. Димка лопотал с веселым видом.

А у Кости было грустное лицо. Беда в том, что Костя совсем не умел притворяться. А может быть, и лучше, что не умел?

Димке срочно потребовалось пальто. Весной как-то сразу перешли к вязаным костюмчикам; гулял в коля­ске, можно было прикрыть одеялом, если свежело. По­том на время совсем забыли о теплых одежках. И вдруг — холодные вечера, дожди стали перепадать.

Срочно, прямо срочно нужно покупать пальто.

Светлана вынула из письменного стола коробочку, ку­да прятала деньги. Давно уже не разделяла, даже мысленно, свои и Костины. С тех пор как ушла с работы, все деньги были Костины, но никогда уже не думала об этом.

А вот теперь подумала. Маловато осталось, только-только до получки дотянуть. Возможно, что у Кости есть еще — он берет из коробочки или оставляет себе на по­купки.

И так просто было бы спросить. А вот теперь — не просто.

Тетя Леля с Димкой была в саду.

— Светланочка! Димка обрывает цветочные головки и тянет их в рот!

— Тетя Леля, не позволяйте ему, пожалуйста!

Светлана медленно, одну за другой, перебрала все теплые вещи в шкафу.

Как мало взяли с собой, когда ехали в Москву! Все старое, казалось ненужное, оставили. А вот теперь при­годилось бы.

Светлана вынула юбку и нерешительно разложила на столе. Юбка широкая, цвет подходящий… Но… жалко немного: почти совсем новая. Правда, есть другая, но та от костюма, удобно было надевать эту, серенькую, просто с блузкой, когда тепло. Ну и что же? Обойдусь.

Взяла бритву, быстро-быстро подпорола первый шов. Да, широкая, материи, конечно, хватит. Но без выкройки не обойтись. Опыт с платьями, распашонками и штаниш­ками здесь не поможет: пальто есть пальто.

— Тетя Леля, вы никуда не собирались уходить днем?

— Нет, а что?

— Если я уложу Димку и ненадолго в Москву съез­жу?

— Да поезжай хоть сейчас!

— Нет, нет, я уложу.

Неизвестно, сколько цветочных головок успеет обо­рвать и утянуть в рот Димка, если уехать в Москву сей­час. Когда спит — спокойнее.

Очень милый человек тетя Лелечка. И чем-то даже похожа немного на Костину мать — бывает у двоюрод­ных сестер такое отдаленное сходство. Но только внешнее сходство.

Димок! Димок! Радовалась бы на тебя бабушка! Хорошо бы тебе с ней было! Ложись, Димок, маме очень нужно, чтобы ты заснул поскорее. Ложись, маленький!

Заснул наконец. Съездила в Москву. Ходила по ули­цам со странным чувством: а Димка-то как же? Где же он у меня? Как же я без него? Ведь почти совсем не расста­вались — скоро будет год!

Улицы знакомые. Тут недалеко школа, в которой учи­лась, и детский дом. Вот зайти бы сейчас хоть ненадолго… Каникулы. Наталья Николаевна с ребятами на даче. А вдруг кто-нибудь случайно в городе?.. Но ведь спросят: «Как с работой?» Скажу: «Пока не работаю». Спросят: «Как семейная жизнь?»…

Купила выкройку, заглянула в отдел для самых ма­леньких.

Сколько здесь соблазнительных вещей! А пальтишки какие хорошенькие висят!

Ничего, справлюсь, вот такое именно и сошью, такое же и здесь, на картинке.

В поезде развернула выкройку, успела все обдумать за полчаса.

Когда шла со станции, мысленно раскраивала под­кладку из кусочка серого сатина — есть такой, хорошо, что не успела сшить Димке штанишки. Подходя к мосту, издалека еще, вдруг увидела Костю.

Довольно рано он… то есть по-прежнему-то не рано, а по-теперешнему сравнительно рано домой идет.

Потом заметила, что он не идет, а стоит. Стоит, опира­ясь локтем о перила, и курит. А ведь бросил, совсем не курил в этом году.

«Почему стоит? Увидел меня и поджидает?»

Вдруг поняла: «Да, поджидает — только не меня. Ведь здесь как раз поворачивает дорога и, если кто идет отту­да, слева, очень хорошо видно».

Что же, идти через мост? Уж не подумает ли он, что за ним подсматривают, следят? Что и поездка в Москву — только предлог? А главное, он-то что скажет?

Ведь придется ему что-то говорить!

Нельзя идти через мост. И нужно сейчас же свернуть с дороги — могут встретиться знакомые и сказать:

«А муженек ваш уже приехал!»

И Костю могут спросить:

«Супругу поджидаете? Вон она идет!»

Светлана быстро зашла в кусты ольшаника, все пра­вее, правее, побежала вдоль берега, без дороги. Там, не­много подальше, переход: два бревна и перила из тонкой жердочки… Все ходуном ходит под тобой, когда идешь… в особенности когда так быстро!

Огородами, запыхавшись, прошла к дому.

— Вот и мамочка наша!

Тетя Леля и Димка встречают на террасе.

— Ну, как себя вел? Тетя Леля, не замучил он вас?

Теперь скорее, скорее покормить пораньше, уложить мальчишку — и за работу! Потому что нужно, сейчас же нужно что-то делать руками.

И не только руки, а и голова чтоб была занята. Крой­ка — это как раз подходящее дело. Нужно напрячь все внимание. «Вот разложу на обеденном столе… Обеденный стол не скоро еще потребуется».

Звяк, звяк ножницами… Так. А вот отсюда попробуем рукава…

В детском доме учительница рукоделия говорила Светлане: «Ты хорошо будешь шить, смело берешься. Но помни все-таки: семь раз отмерь…»

А Светлана переделала пословицу по-своему:

«Не отрежешь — не сошьешь!»

Она не ожидала, что Константин вернется так скоро, и не услышала его шагов.

Даже странно… почему так быстро? Не пришла, не дождался?.. Или стоял там, чтобы просто посмотреть на нее?

Не знаю.

И не узнаю никогда!

— Обедать будешь?

— Нет, спасибо. Я в Москве у вокзала ребят встре­тил — фронтовых товарищей,— зашли в ресторан… Так наобедались, что голова трещит. Ты что это мастеришь?

— Димке пальто шью.

Он нагнулся над столом, пощупал материю, увидел на стуле обрезки.

— Светлана, это твоя юбка? Зачем же ты?.. Почему не купить пальто?

Она молчала, энергично продолжала кроить. Не споткнуться бы теперь, не выкроить два левых рукава или два правых.

Ладно! Не отрежешь…

Костя зашел в спальню, Светлана слышала, как он выдвинул ящик письменного стола. Сейчас, должно быть, открыл коробочку — домашний банк. Присвистнул, опять появился в дверях.

— Светлана, ведь есть же деньги! Сказала бы — ведь у меня есть.

Он раскрыл бумажник. Двадцать пять рублей… рубль… еще зелененькая трешница.

— Да… Как же это так получилось?.. Светлана, но ты же делаешь глупости! Зачем было кромсать вещь, ко­торая тебе нужна, которую можно носить?

— Я не кромсаю, а крою. И вообще успокойся — на­половину уже скроено, так что не о чем говорить!

— Но почему же ты мне ничего не сказала, Светлан­ка? Сказала бы вечером или сегодня утром!

Он опять ушел в спальню, пошагал там, вернулся, вы­тащил портсигар и отправился курить в сад.

Светлана позвякала еще ножницами. Но она боя­лась, что действительно начнет не кроить, а кромсать, и убрала работу.

— Чай будешь пить?

Костя стоял в саду, по ту сторону окна.

— Нет, спасибо.

— Ну, тогда спокойной ночи. Я пойду лягу. Спокой­ной ночи, тетя Леля.

Как только закроешь глаза, приходят мысли и не да­ют уснуть. А ведь устала, спать хочется. Димка рано встает.

Когда-то Костя говорил: «Ты не находишь, что Ирина Петровна занимает слишком большое место в твоих мыс­лях?»

И верно: по ночам даже вела с ней нескончаемые раз­говоры, возражала, доказывала, старалась убедить. Ири­на Петровна давно уже не мешает думать, отодвинулась в прошлое, только иногда вдруг как обожжет: запозда­лым образом пытаешься ей доказать что-то.

А вот теперь — Надя. И это в тысячу раз острее, боль­нее, потому что уже не принципиальный спор о воспита­нии, потому что Надя ворвалась в семью — и знаешь, что Костя тоже не спит и тоже думает о Наде.

Странно было прежде, давно еще, много лет назад. Тогда упрекала Надю в холодности, в равнодушии — да полюби же его! Видишь, как он тебя любит!

И вот что еще странно. Иногда кажется, что Надя к ребенку своему равнодушна… Или это именно сейчас так? Будто отступила ее материнская любовь, когда при­шло другое.

А мне Димку именно сейчас… И Костя Димку сейчас… как ни любил прежде, а сейчас любит больше.

Если Надя когда-нибудь разойдется с Алешей, Вероч­ка останется у отца. Если мы когда-нибудь… с Костей, Димка будет со мной. И не потому, что Костя меньше любит своего ребенка, чем Алексей или я, а потому, что я Димку люблю горячее, чем Надя Верочку.

Вчера встретились на улице… Алеша гулял с Вероч­кой. Димка так и рванулся к ней, смотрит на нее снизу вверх восхищенными глазами. А она, снисходя к его ма­лости и глупости, начала игру в прятки. Раз двадцать, не меньше, пряталась в одном и том же месте, а он радостно ковылял туда, находил ее, взвизгивал от восторга, а по­том прятался сам, примитивно, уткнув лицо мне в колени и закрывая голову моей косынкой.

Один раз она не пошла искать, нарочно, чтобы не­множко поддразнить его. А Димка не выдержал напря­жения, открылся, завизжал, повернулся к ней. А Верочка как раз в эту минуту к нему подбежала. И Димок расте­рялся, заметался, не зная, что делать: кто кого ищет, пря­таться ли ему или Верочку находить. Как раз в эту мину­ту шел Костя с поезда. Димка забыл Верочку, кинулся к нему. И какими глазами Костя посмотрел на Димку, на меня, на Алешу…

А я и Алеша подумали одно и то же: где сейчас была Надя, не ходила ли она на станцию — хлеба купить, на­пример, или к портнихе, за линию?

И Костя знал, что мы оба думаем об этом. Он сейчас же подхватил Димку и пошел с ним в дом, он не мог раз­говаривать с нами.

Надя вот умеет поддерживать светский разговор,— у нее все-таки много от ее матери. А Костя не умеет.

Может быть, не светский, но кое-какой разговор мы с Алешей сумели тогда поддержать.

В столовой тетя Леля спросила:

— Костя, хочешь лимона? У меня есть.

— Нет, спасибо, тетя Лелечка, мне и без лимона кисло.

После паузы:

— Удивительно все-таки, как это получилось?.. Обсчи­тал меня все-таки этот тип!

— Какой тип? Ты о чем, Костя?

— В ресторане, говорю, тот поганец, который нам счет подавал, приписал семьдесят пять рублей лишних!

Тетя Леля наивно изумляется:

— Костя, дорогой, ты спишь, или бредишь, или что? Как же можно приписать к счету семьдесят пять рублей? А вы не заметили?

Молчание.

Да, если к счету приписать семьдесят пять рублей и никто не заметил — какой же был счет?

Одна эта приписка — половина Димкиного пальто. На весь счет ему, пожалуй, можно было бы купить меховую шубку.

В столовой тетя Леля негромко:

— Эх, бить бы тебя, Константин, да некому!

— Это за что же, тетя Лелечка, хочешь бить?

— Сам знаешь.

— Не догадываюсь.

— А ты догадайся.

Про что она: счет в ресторане ее расстроил или даже она что-то уже заметила?

«Даже материально стало труднее…» Вспомнила, кто это сказал: та пожилая женщина, от которой ушел муж. И вот она осталась, опустошенная. Теперь будет жить в сыне — и не знает, как пойдет жизнь.

Просто даже материальные трудности ее угнетают, ра­ботать она не привыкла, специальность ее — жена и мать.

Вообще, видимо, есть женщины-вьюнки и женщины, имеющие собственный крепкий ствол. А есть ли у тебя ствол или нет его, вперед не скажешь. И никто тебе не может сказать вперед. Иногда видишь женщину: сама

гибкость, сама нежность — и вдруг оказывается стойкой в беде. А энергичные, решительные дамы, когда вырвет кто-нибудь колышек, на который они опирались, никнут к земле, как слабые вьющиеся растения.

Спать хочется. Не надо думать. Димка рано проснется. Как хочется поскорее заснуть!

XXII

Еще одно воскресенье пришло… И еще одно…

Днем явились Бочкаревы, как и в тот раз, всем семей­ством. Даже Александра Павловна с ними была. У всех корзины в руках.

Александра Павловна помахала своей корзинкой.

— А мы за грибами. Не пойдете ли вместе?

— Не знаю, как Костя,— сказала Светлана,— а я не могу.

Константин нахмурился:

— Что-то не хочется.

Надя присела на скамью.

— Я вот что еще хотела вам сказать. Костя, тут на днях собирается наш бывший класс. Получилось так в этом году, что многие съехались: кто здесь, кто в Москве. Торжественный вечер хотим устроить. Я думаю, это и те­бе интересно?

— Конечно, я бы рад был всех повидать, но…— Костя вопросительно посмотрел на Светлану.

— Да, есть одно маленькое «но»,— весело продолжа­ла Надя.— И очень деликатное «но». Собираемся на Ар­бате у Люси Смирновой, насчитали человек двадцать, не то двадцать пять, комнаты у нее не такие уж большие, Поэтому постановлено: «женатикам» приходить без му­жей и без жен. А то ведь получится раза в полтора боль­ше. И никто решил не обижаться. Алексей не обижается, я его уже спрашивала. Я думаю, Светланочка…

— Я не обидчивая.

На коленях у Светланы сидел Димка в новом пальто — день был свежий.

— Какое чудесное пальтишко! — сказала Надя.— Ма­териал очень симпатичный. Ты где купила?

— Сама сшила, по выкройке.

— Какой молодец! Просто прелесть как ему идет. Так вот, Костя, значит, решено: жены и мужья не возра­жают.

— Да я… не знаю!

— Ведь сам же сказал, что хочется всех повидать?

— Да, конечно… Ну что ж, хорошо.

— Тогда зайди к нам сегодня вечером. У Люси соби­рается сегодня оргкомитет. Мы с тобой сходим на стан­цию, позвоним по телефону. А может быть, придется и проехать к ней.

На этот раз Надя не спросила Светлану:

«Ты его отпустишь?»

И Косте не сказала:

«Так вот, значит, решено?»

Вечером Константин надел китель и выходные, па­радные брюки.

— Светлана, я схожу к Зиминым. Может быть, и за­держусь.

Надя уже ждала его на террасе, в пальто и шляпке. Сколько раз и прежде бывало так: вот на этой самой террасе.

— Постой минуточку, я, пожалуй, зонтик возьму, что-то погода портится. И журнал Люся просила…

Сколько раз ходил вот так, по этой террасе, взад-впе­ред, взад-вперед… Длинные у Нади минуточки.

— Ну, пойдем.

Низкие рваные облака выплывали и выплывали из-за леса…

— Помнишь, Костя, мы говорили: «мокрый угол». С юга-запада тучи идут. Не было б дождя.

Они уже подходили к станции.

— А знаешь, я думаю, что лучше даже не звонить, прямо поехать. С автомата никогда не удается толком договориться.

Она опять не спросила, согласен ли он ехать. Как и прежде, решала она.

— Жаль, что ты плащ не взял: кажется, дождик уже начинается.

— Ничего, не сахарный, не растаю.

Когда входили в вагон, Надя немного задержалась около двери. Константин увидел свободную скамейку и шагнул к ней. На место у окна бросил газету, а сам хо­тел сесть рядом. Но раньше еще, чем подошла Надя, он быстро переложил газету на сиденье напротив. Там было только одно место, в середине.

Надя села, чуть усмехнувшись:

— Ты еще помнишь?

Она не любила сидеть спиной к ходу поезда, любила сидеть лицом вперед. Это всегда было так. Еще девочкой-школьницей не любила. И так приятно было захватить для нее место вовремя. Если не удавалось захватить, Надя садилась боком или даже предпочитала стоять, что было укором, упреком в нерасторопности, до самой Москвы.

— Я, Надя, все помню.

И сейчас же эта фраза показалась ему слишком много­значительной. Константин замолчал надолго. Надя раз­вернула журнал.

Бывает молчание — и молчание. Молчат соседи в поезде — потому что им не хочется, не о чем или неинте­ресно разговаривать. Молчат очень близкие люди — муж с женой, мать, взрослый сын или дочь,— в таком молча­нии спокойная привязанность, порою общность мыслей. Его легко нарушить, и оно не нарушает уюта и хорошего настроения. Доверительное молчание старых друзей. За­стенчивое молчание очень юных влюбленных.

Но есть другое молчание — горячее, грозное, когда мысли мечутся в голове и вдруг делается страшно, что их услышат. Когда становится душно в самый прохлад­ный день, когда, замолчав, уже невозможно заговорить о газетном фельетоне или спросить, который час.

— Подвиньтесь, пожалуйста, товарищ капитан. Подвинулся машинально. Теперь Надя сидела наис­косок, а не прямо напротив.

Нужно бы не пересаживаться, пропустить эту тетку к окну, и Надя была бы ближе.

И в то же время не так напряженно стало — и даже легче дышать.

Сзади, от раскрытого окна, тянет прохладой, за стек-

лом — мелкая дождевая пыль. От этой влажной прохла­ды стало легче или оттого, что отодвинулся?

А смотреть на нее отсюда удобнее даже. И смотреть не прямо, а на ее отражение в окне. Старинная, детская, еще школьная уловка. Когда ездили зимой или осенними вечерами и вот так же сгущались сумерки, за окном — рядом с настоящим вагоном, в котором шумели, пели и разговаривали,— возникал молчаливый вагон-призрак. В нем было все такое же, как в настоящем вагоне, только наоборот, как в зеркале. В вагоне-призраке Надя перели­стывала страницы учебника левой рукой и левой рукой протягивала сезонный билет контролеру.

Вагон-призрак летел, освещенный, мимо сумрачных вечерних полей и лесов, пронзая собой платформы, у ко­торых не останавливался поезд, и пронзаемый ими.

И можно было делать вид, что просто в рассеянности смотришь в окно. И можно было любоваться досыта ми­лым Надиным лицом, отраженным в окне. И казалось, когда сидел напротив, что Надя летит, все время летит навстречу, только вот не долетала никогда.

И никогда-то не замечала она маленькой хитрости, тайного разглядывания, страданий и радости своего спут­ника.

Вагон-призрак для нее не существовал, Надя ездила в обыкновенных вагонах из металла и дерева.

А там, за окном, все-все можно видеть, каждое ее дви­жение. Поправила тяжелую косу… Ей всегда, с тех пор как стала делать прическу, особенные шпильки приходи­лось покупать, самые длинные.

А ведь она не читает журнал. Повернула голову… Кон­стантин щекой, виском, всей правой половиной лица по­чувствовал на себе ее взгляд, пристальный, изучающий… Сидеть неподвижно под этим взглядом стало наконец не­стерпимо. Он был готов обернуться. А Надя опять пере­менила позу… и они встретились глазами по ту сторону стекла, за окном.

Надя опять чуть улыбнулась, будто сделала открытие для себя, и даже приятное открытке.

Ее лицо было задумчивым и грустным, немного на­смешливым и нежным. Никогда прежде не бывала она такой.

Очень много можно сказать друг другу без слов, толь­ко взглядом, и даже не взглядом — отражением взгляда.

«Надя, слушай! Сколько лет прошло с тех пор, как мы ехали с тобой в поезде в последний раз? Я могу ска­зать тебе точно и год, и день, и час — и все-таки это бу­дет неверно! Потому что мы ехали не много лет тому назад, а ехали вчера и вот — едем сегодня, не было дол­гих лет, ничего не было, я такой же, как вчера, такой же влюбленный школьник!»

Надя отвечала за окном в молчаливом вагоне-призраке:

«Не думай, что ты не изменился и что не изменилась я. Ты был мальчиком — стал мужчиной. Можно ошибиться в двадцать и в двадцать пят лет, но, когда прибли­жаешься к тридцати, нужно уметь понимать свои чувства, и я поняла».

Кто-то вдруг сказал:

— Ну и дождь! А я зонтик забыла!

Какое это имеет значение — идет дождь или нет? Ве­тер дует с той стороны. Наше окно — сухое и чистое, мож­но опять разговаривать за окном. Поезд замедляет ход — здесь не будет остановки. Отражение вагона пронизало людей, стоящих на платформе, вдруг стала видна боль­шая клумба у станции под фонарем. Нежные розовые цветы — флоксы, — растрепанные ветром, блестящие от дождя, что-то мимолетно напомнили — некогда вспоми­нать!

Надя вдруг сказала — странно прозвучал ее голос:

— Говорят, хорошо уезжать, когда дождь: примета счастливая. Вообще, начинать что-нибудь хорошо. Костя, ты веришь приметам?

— Верю… То есть нет, конечно! А ты?

— Я верю иногда.

— Ну, тогда и я тоже — за компанию. Ее губы опять раздвинулись в полуулыбке.

Но невозможно было вот так, при всех, смотреть друг другу прямо в глаза и говорить какие-то незначи­тельные слова. Уж лучше вернуться к молчаливому раз­говору за окном.

Но разве слова были незначительные?..

«Надя, почему ты сказала: хорошо уезжать? Ведь мы же не уезжаем?»

«А разве нет? — ответили Надины глаза.— И разве не начинается новое?»

Он послушно согласился:

«Да, уезжаем. Да, сегодняшний вечер — начало новой жизни».

Негромкий гудок — на этой станции останавливаются все поезда. Опять люди на платформе как бы вдвигаются в отражение вагона за окном. И кажутся тоже призрач­ными, нереальными.

Поезд движется все медленнее и медленнее. Худой, высокий старик с черным зонтом медленно проплыл на­сквозь через все скамейки, через Надино отражение. Гу­бы его странно шевелятся, будто он разговаривает сам с собой. Небольшая фигурка в розовом плаще с острым капюшоном сказочного гнома тоже проплыла, останавли­ваясь, вместе с перилами платформы. Ветер треплет мок­рый блестящий плащ… Что-то странно похожее было со­всем недавно. Мокрые лепестки цветов?.. Нет, не то! Розо­вый плащ?..

Розовый капюшон вдруг откидывается наполовину, ветер треплет черные завитки волос, черные печальные глаза смотрят в окна поезда.

Светлана? Или почудилось? Что она может делать здесь? Почему очутилась на этой станции? Неужели уви­дела в окне и узнала?.. Да нет же, нет, не может быть, это не она! Не успел вглядеться: маленькая рука натяну­ла капюшон, розовый плащ отодвинулся, не видно его.

На что-то очень похоже это было… Может быть, из книги?..

Да! Бывают книги, образы которых живее живых людей.

Розовая Кити на балу, смятые крылья бабочки… Нет, не то! Гораздо страшнее, гораздо трагичнее… Черные за­витки волос… Лязганье металла… бессмысленные слова шепчет незнакомый старик. Анна смотрит под колеса поезда… Поезд стоит. Но он пойдет сейчас!

— Костя, что с тобой?

Он встает с посеревшим лицом, берет фуражку с ве­шалки. Движение совершенно механическое, мог бы и не взять, выйти, нарушая устав, без головного убора.

— Костя, ты куда?..

Тридцать секунд — не больше! — стоит поезд. Все эти мысли — и выйти нужно! — за тридцать секунд!

— Да вы что, проспали, товарищ капитан?

Надя испуганно смотрит ему вслед. Люди шарахаются от него в дверях тамбура. Да что же случилось, в конце концов?

Надя вдруг успокаивается: поезд уже тронулся, Костя не успеет выйти. Все быстрее и быстрее мелькают за ок­ном фонарь, окошечко кассы…

И вдруг от всей души низким голосом в тамбуре по­желала кому-то проводница:

— Оторвало бы им голову один хотя бы раз! Знали бы, как на ходу прыгать!

Надя увидела Костю на самом краю платформы, по­стучала в окно — неужели не услышит, не обернется?

А он растерянно оглядывается кругом и смотрит в сторону станции. Промелькнули последние фонари, те­перь за окном видно только отражение собственного лица.

XXIII

Милиционер, к которому подбежал Константин, заду­мался, переспросил:

— В розовом плаще? Была тут одна дамочка в розо­вом плаще, у расписания стояла. Видимо, отошла, това­рищ капитан, или же с московским поездом сейчас уехала.

Константин нагнулся к окошечку кассы.

— Девушка, будьте добры, не брала ли у вас сейчас билет…

Но кассирша или не заметила розового плаща, или не было вовсе розового плаща у кассы.

Константин заглянул в зал ожидания, обежал стан­цию кругом, еще раз прошел по платформе. Самые дикие, самые невероятные мысли теснились в голове, перебивая друг друга. Может быть, Светланка увидела его и спрята­лась? Но с какой целью?..

Он шагнул под высокую платформу, даже карман­ным фонариком посветил. Обдуваемые сквозным ветром, тихо шевелят лопухи широкими листьями. Дрожит, как в ознобе, кустик лебеды. Он попал в какое-то воздушное завихрение и почти непрерывно вертит и размахивает ма­ленькой зеленой рукой, будто хочет доказать что-то, или оправдаться, или рассказывает об ужасном происшест­вии, свидетелем которого он только что был.

Фу, глупость какая!

Опять газетный киоск, давно уже закрытый, площадь позади станции… Милиционер спросил с участливым лю­бопытством:

— Все ищете, товарищ капитан? Я тут поспрошал кое-кого. Вроде видел ее один товарищ.— Он показал на по­жилого рабочего, укрывшегося от дождя под навесом платформы.

Тот подтвердил:

— Да, минут двадцать тому назад в аптеку девушка заходила, кудрявая, небольшого росточка, в розовом плаще.

— Глаза черные, волосы черные?

— Вот-вот!

Двадцать минут тому назад? Здесь, на станции, она стояла позднее. Что могла Светлана покупать в аптеке? Уж не заболел ли Димка? Но зачем ей было ехать так далеко, ведь аптека в пяти минутах ходьбы от дома?

Но если в аптеке… потом стояла у расписания… Глупо было искать только здесь, не перейти на другую сторо­ну. Там тоже навес для ожидающих, немного подальше, наискосок, темно под навесом, да еще дождь не дает вглядеться.

Константин посмотрел на расписание… незачем смот­реть, уже слышно, как идет электричка из Москвы. Че­рез виадук уже не успеть.

Милиционер предостерегающе сказал:

— Буду штрафовать, товарищ капитан, если через пу­ти побежите.

Но Константин уже спрыгивал с платформы. Милиционер поднес было к губам свисток, а потом только рукой махнул:

— Эх, молодость, молодость!

Поезд, сияя окнами, протянулся вдоль платформы, по­стоял, прогудел негромко…

Милиционер увидел капитана в мокром кителе, торопливо переходящего из вагона в вагон. А в одном из по­следних вагонов у окна что-то розовое промелькнуло. Милиционер с досадой сказал громко, сам себе:

— Эх, не в ту сторону пошел!

Дойдя до головного вагона, Константин повернул назад, но пройти весь поезд насквозь было невозможно — дверь детского вагона заперта. Детский вагон с белыми занавесочками, с окнами, открытыми только с одной сто­роны, с картинками на стенах. Детский вагон можно обойти, если поезд остановится на следующей станции. Кажется, останавливается… Где же расписание? Поезд остановился. Дождь хлестал еще сильнее, молния осве­тила платформу, всю в пузырях, сейчас же вслед громых­нуло — теперь это был настоящий ливень.

Еще один вагон… и еще один… На вешалках и свер­нутые на коленях у женщин голубые, белые, синие, се­рые плащи… Нет Светланы! Если ее нет в поезде, нужно будет вернуться, как ни бессмысленно это,— ведь сколько времени уже прошло!

А может, еще раньше был поезд из Москвы и она уехала? Бегал кругом станции и не обратил внимания?

Открыв последнюю дверь, Константин вдруг увидел розовый плащ на вешалке у окна. Мокрый розовый плащ… но рядом никто не сидит. А на скамейке напротив, спиной к двери,— девушка с книгой. Темные волосы, тугой перманент, красные лакированные ногти.

Неужели можно было так ошибиться? Два раза Кон­стантин прошел мимо нее, взад и вперед. А что, если этот плащ — не ее, что, если Светланка сидела здесь, а потом вышла?

Наконец стало казаться, что и плащ не такой, ярче, более резкого цвета…

— Простите… это… ваш плащ?

Та посмотрела удивленно:

— Да, мой. Почему вы спрашиваете, товарищ капи­тан?

Глаза темные… Но ведь ничего похожего нет! Правда, там, на платформе, через стекло, через сетку дождя… да и видел-то мельком! Но такой знакомый был жест: малень­кая рука поправляет капюшон и растрепавшиеся воло­сы… Светланка! Где же она?

Константин едва догадался сказать: «Извините!» — и отошел в тамбур.

Еще раз взглянул оттуда, издали. Девушка тоже обернулась, заинтересованная, но уже с беспокойством. И сейчас же забыл про нее. Что же делать теперь? Ехать назад или домой сначала зайти?

Конечно, зайти домой — самое разумное.

Не всегда разумное решение бывает правильным. Ша­гая от станции к дому, сначала по тротуару, потом по глинистой дороге, расплывшейся от дождя, Константин был весь охвачен тревогой и предчувствием близкой беды. Ему казалось, что он идет в обратном направлении, ухо­дит от места, где он сейчас нужнее всего. Зачем она езди­ла в аптеку? Рассказ такой есть — кажется, у Мопассана. Девушка то в одной, то в другой аптеке покупает опиум, маленькими дозами, будто у нее зубы болят, а потом…

Мост через речонку… знакомый поворот налево, к Надиному дому. Сколько раз приостанавливался в этом ме­сте: свернуть налево или прямо пойти?

Мертвый, поблекший лист, прилипший к деревянному настилу, неизвестно откуда взявшийся — ведь лето! — на­помнил прошлую осень, томительное ожидание у дверей роддома, долгие вечера в больничном саду.

«Только бы все счастливо кончилось! Светланка, я тебе никогда никаких огорчений!..»

Как часто мы даем самим себе такие вот обещания — и как редко их выполняем!

Холодно как стало! Или потому, что промок насквозь? Или от мыслей холодно?.. Вот сейчас войду, вот сейчас узнаю… через три минуты… через две минуты… через одну!

Скрипнула калитка, в доме свет, в средней комнате, это значит, что тетя Леля сидит там… это ничего не зна­чит!

Дверь уже заперта. Конечно, дома одна тетя Леля, а Димка спит, а Димка болен, поэтому она не ушла к себе, а Светлана…

Постучал негромко. Сейчас же быстрые шаги, звякнул крючок, дверь распахнулась.

В передней стояла Светлана в темно-красном домаш­нем платьице, в тапочках. Посмотрела удивленно:

— Это ты? А я думала…

Она так и не сказала, что она думала, прошла в сто­ловую.

Дома Светланка, дома, здесь!.. Значит, ничего не слу­чилось? А Димка? Но ведь в аптеку заходила не она! Зна­чит, и Димка здоров. Значит, все в порядке!

Константин присел на стул, снял мокрые, грязные башмаки, на цыпочках прошел в спальню. Там горела слабая лампа-ночничок, Димка ровно дышал у себя в бе­лой постельке.

Мельком в зеркале Константин увидел свое лицо. Как же ничего не случилось, если Светланка встретила его вот таким и не спросила, что с ним стряслось, а спо­койно перебирает посуду в буфете?

Она негромко сказала из столовой: — Рубашки твои в комоде.

— Да, я нашел, спасибо.

— Хочешь водки?

Это Димкину бутылку она вынула из буфета — обти­рает его каждое утро.

Константин, стоя в дверях, уже в сухой гимнастерке, попытался пошутить:

— Внутрь или снаружи?

Не вышло! Покривились губы, отвернулся. Светлана сказала:

— А это как тебе угодно,— и поставила бутылку на стол.

Проходя к умывальнику, Константин взглянул на ве­шалку в коридоре. Розовый плащ, мокрый розовый плащ!..

— Тебе тоже пришлось выходить? Не промокла?

Конечно, у той девушки в поезде плащ был совсем другого цвета: кричащий, яркий, этот нежнее, этот…

Светлана ответила спокойно:

— Я в аптеку ездила. Ноги, конечно, промочила.

— Почему в аптеку? С Димкой что-нибудь?

— У тети Лели голова разболелась, я купила ей анальгин.

— Но почему «ездила»? Разве наша аптека…

— Наша закрыта на ремонт.

Как все просто и как… В комнатах тепло и сухо. Пах­нет флоксами — большой букет на обеденном столе. Уже начали увядать немножко: роняют на скатерть белые и розовые звездочки, у каждой пять лепестков и хвостик, в тон лепесткам. Другие звездочки не успели упасть, ви­сят на тонких, почти невидимых зеленоватых ниточках-паутинках — хвостиком вверх — и чуть покачиваются.

Светлана жалеет бросать цветы, когда они еще живые, каждый день обирает подвядшие лепестки — со стола и те, которые еще не упали… А вот сегодня не оживила бу­кет, забыла про него.

Константин одну за другой собрал в ладонь все опав­шие звездочки, осторожно снял висевшие на зеленых пау­тинках. Кучкой сложил на подоконнике, спрятал Димкины пол-литра в буфет.

Светлана вошла в столовую в жакете, юбке и высо­ких ботах.

— Костя, если ты уйдешь, скажи тете Леле, попроси ее послушать Димку, она лежит у себя. Я ненадолго схо­жу к Зиминым.

— Да ведь дождь! Куда ты пойдешь! Грязь такая!

— Ничего, я ботики надела. Я встретила Александру Павловну, когда на станцию шла, она просила меня ку­пить Верочке рыбий жир.

— Неужели завтра нельзя?

Светлана завернула в бумагу пузырек с рыбьим жи­ром и сунула в авоську.

— Нет уж, лучше сейчас.

Может быть, она не хочет идти завтра днем, чтобы не встретиться с Надей?

Или хочет узнать, где сейчас Надя — в Москву уеха­ла или тоже вернулась домой?..

— Я тебя провожу, темень такая!

Эти слова звучали вопросом.

Светлана молча снимала с вешалки плащ. Константин заглянул в комнату к тете Леле. Она не спала.

— Тетя Леля, мы уйдем ненадолго.

Разумеется, самое простое было бы пойти одному, пе­редать Александре Павловне этот нелепый рыбий жир, а Светлане остаться. Но если он пойдет к Зиминым один…

Дождь был уже не такой сильный, будто устал к ночи, а дорога еще грязнее.

Шли молча. Константин думал с ужасом: нам не о чем говорить! И еще думал с досадой и неприязнью: по­чему, собственно, Александра Павловна Светлане пору­чила купить рыбий жир для Верочки, а не поручила На­де, которая ехала в Москву? Что за бесцеремонность такая! Да еще с доставкой на дом!

— Осторожнее, здесь очень скользко! — Он взял Свет­лану под локоть.

Когда обошли лужу около моста, Светлана отстрани­ла его руку. Поправила капюшон таким знакомым дви­жением….

Им открыл Алексей, растерянно принял из рук Свет­ланы пузырек с рыбьим жиром.

— Светланочка, да зачем ты сама! Да я бы завтра зашел!

Он не сразу заметил, что Светлана не одна, очень уди­вился.

— Здравствуйте, Костя! А я ведь думал… Проходите, проходите, пожалуйста, мы как раз чай пьем. Садитесь.

Верочка уже давно спала, никакой рыбий жир ей был сегодня, конечно, не нужен. Александра Павловна раз­ливала чай.

— Спасибо тебе, Светланочка! Что же ты в такую по­году! И разве можно вечером одной ходить! Ты имей в виду: говорят, у нас неспокойно. Стали возвращаться эти… ну, как их… выпущенные уголовники. Ах, и Костя здесь! А я ведь думала…— И договорила наконец за всех троих, и за себя, и за Светлану, и за Алешу: — Я ведь думала, что ты с Надей в Москву уехал!

Константин ответил, размешивая ложечкой сахар, устраивая маленькую бурю в стакане с чаем:

— Да, мы поехали вместе. Три остановки проехали. А потом я вдруг из окна Светланку увидел на платфор­ме… То есть мне показалось, что это она, темно уже бы­ло, я плохо разглядел. И вдруг как-то тревожно стало… Бывает с вами? — Он смотрел на Александру Павловну, только на нее.— Бывает — вдруг покажется, что сейчас, сию минуту, что-то должно случиться… нехорошее! Ну, я взял и сошел с поезда.

Александра Павловна удивлялась все больше и больше.

А Константин все с тем же напряжением в голосе рас­сказал, как он бегал вокруг станции, искал Светлану, по­том розовый плащ в вагоне…

— Должно быть, именно это мы называем предчувст­вием… Когда потом случается что-нибудь, говорим: сбы­лось предчувствие, а когда ничего не случается — забудем, правда?

— Ну, а… где же Надя? — спросила вдруг Александ­ра Павловна.

— А Надя в Москву поехала. Все это так быстро… и поезд уже стоял. Я, собственно, уже на ходу спрыгнул. Ничего даже ей не успел сказать.

Он повернулся к Алексею, посмотрел ему прямо в гла­за. Очкарик сидел бледный, обхватив длинными узкими пальцами свой стакан, будто грел их. Кажется, первый раз в жизни Константин смотрел на него без неприязни. Вспомнились вдруг Светланины слова:

«Он очень хороший, Костя!»

И еще вспомнилось, как Светланка рассуждала о рев­ности и как это казалось смешно тогда.

— Спасибо, Александра Павловна. Я думаю, что нам пора идти.— Он встал.— Алеша, вы передайте Наде, что я прошу ее меня извинить.

Надолго запомнилось пожатие длинной узкой руки.

…Дождь совсем прекратился. В темных провалах меж­ду облаками были видны звезды. Мостик. Поворот к дому. Лужа на перекрестке разлилась во всю ширину дороги.

Светлана, придерживаясь рукой за забор, опустила в воду ботик, измеряя глубину.

— Осторожнее, зачерпнешь. Дай я тебя перенесу.

Вода доходила до половины сапога. Рука Светланы лежала на его плече.

Лужа кончилась. Светлана сделала движение, желая спуститься, но он только крепче прижал ее к себе.

Темно было и поздно. На улицах никого. Рука Свет­ланы обвилась вокруг его шеи.

Вот за какое молчание десять лет жизни отдать не жалко!

Но все-таки сказать нужно именно сейчас, пока она так близко, пока совсем темно и они одни в целом свете.

— Светланка! Я даже не знаю, что это было! Наваж­дение какое-то! Слушай, давай уедем отсюда.

Она ответила своим прежним голосом, даже вроде со смешинкой:

— Если, чтобы наваждение кончилось, тебе приходит­ся уезжать,— пожалуй, лучше будет уехать мне одной, то есть мне с Димкой, конечно!

— Так я вас и отпустил!

Большое облако отодвинулось, выглянул месяц, ущербный, совсем сказочный, такой рисуют на картинках.

Дубы за прудом на том берегу блестели влажной ли­ствой, казались какими-то цельнометаллическими. Ветер стих. Ни один листок не шевелился.

А вода все еще не могла успокоиться. Трепетал и бле­стел лунный столбик, трепетали деревья, опрокинутые в воду. Казалось, все тревоги этого дня остались только в подводном царстве отражения.

XXIV

Если у Кости все это было, как он сказал, «наважде­ние», то что же было… или еще есть — у Нади?

Через два дня, вечером, Надя опять пришла, и опять не одна.

Светлана любила сидеть на скамье за калиткой и смот­реть на закат.

Улица широкая, вся в зелени, от каждой травинки длинные тени протянулись. И от маленького Димки тоже длинная тень. Длинноногая черная тень от белого, в ры­жих пятнах, коротконогого Мурзика, любимого котенка тети Лели.

Димка все пытался поймать Мурзика. Растопырив пальцы, шел за ним, котенок гибко увертывался, Димка разочарованно взвизгивал. Но, будучи оптимистом по сво­ей природе, Димка не отчаивался, медленно поворачивал­ся и опять устремлялся в погоню.

Костя сидел рядом и хохотал, глядя на сынишку. Димкины волосы золотились на солнце — он хоть и темнень­кий, но не совсем черный, что-то в нем и отцовское тоже есть.

— Костя, он на тебя все-таки тоже немножко похож.

Костя вдруг перестал смеяться. Светлана увидела, что он смотрит куда-то в сторону.

Там, где улица делала поворот, за забором, кто-то вы­сокий нес на плечах Верочку Бочкареву, и она казалась плывущей над кустами акации, чуть покачивалась со сво­им ярким бантом и крылышками на фартучке.

Димка тоже увидел предмет своего обожания, забыл котенка, заспешил навстречу.

Верочку нес не Алеша, а Сергей Петрович, Надин отец.

Алеша и Надя шли за ним, взявшись за руки,— демон­стративно, как показалось Светлане.

И еще показалось, что взялись за руки они только сей­час, подходя к дому Лебедевых, и не Алеша подал Наде руку, а она ему.

Надя была совсем такая же, как прежде: спокойная, уверенная в себе. Но что-то усталое было в уголках кра­сивых губ. Даже жалко ее стало и не хотелось вгляды­ваться в ее лицо. Надя отошла поздороваться с Костей — Светлана не обернулась, разговаривала с Надиным от­цом.

Сергей Петрович приехал только вчера. Светлане он всегда очень нравился. Он работал в Сибири. Он и ка­зался жителем тайги, необжитых мест, массивным и тя­желым, как медведь.

Сейчас пришел звать своих «старых молодых друзей», то есть Светлану и Костю, провести вечер вместе.

— И самого юного друга тоже прихватите. Какой же он у тебя, Светлана, молодец! Ведь ему год только, прав­да? А как здорово топает!

Светлане всегда было странно, как мог Сергей Петро­вич жениться на Александре Павловне. И как он мог прожить столько лет в квартире, правда большой, но тес­ной от дорогой мебели, от множества лишних вещей. Все эти диваны, столы, столики, бесчисленные полочки с ва­зами, вазочками, фарфоровыми статуэтками… Когда Ве­рочка и Димка, маленькие и быстрые, лавировали между этими ломкими предметами, было все время страшно, что они сдернут какую-нибудь салфеточку и что-нибудь разо­бьют. И за Сергея Петровича, большого и медлительного, тоже было страшно.

В Москве Сергей Петрович бывал наездами, всегда по делу, всегда ненадолго.

Переехать к нему, Светлана знала, Александра Пав­ловна отказалась: «А как же оставить квартиру?»

Впрочем, во время войны и она и Надя больше двух лет жили у него. Потом вернулись. Надя окончила ин­ститут и теперь тоже работала где-то очень далеко. Они съезжались все вместе редко, может быть раз в два года. Александра Павловна жила одна, оберегая никому не нуж­ную квартиру. И все время жаловалась на свою судьбу.

Тетя Леля говорила, что у Сергея Петровича давно уже другая семья, и добавляла: «Да это так естественно — сама виновата». То есть Александра Павловна виновата.

Ну, а если бы она поехала к мужу, бросила бы свой обжитой, пропахший нафталином и духами уют? Все рав­но была бы несчастной. Во-первых, есть люди, которые счастливыми быть не умеют и даже как бы любят быть несчастными. Во-вторых, ведь дела-то у нее никакого нет, кроме как сохранять порядок в квартире. А чем бы она занималась там, переезжая с места на место?

За ужином Надя рассказывала с большим юмором, как Костя сбежал от нее на полдороге в Москву. Алеша и Костя напряженно улыбались, Александра Павловна возмущалась, а Сергей Петрович поглядывал на всех с таким видом, будто хотел спросить: «Товарищи, что такое у вас тут происходит?»

Алеша и Надя уезжали на днях — улетали на само­лете. Верочка пока оставалась у бабушки, с няней, про которую Надя говорила, что она — клад.

Пускай клад, но оставить ребенка и уехать в такую даль!.. Кажется, ни одной ночи не могла бы спать спо­койно — все бы думалось…

Александра Павловна спросила:

— Вы ведь придете их проводить?

Под взглядом Сергея Петровича Светлана и Констан­тин с готовностью ответили:

— Да, конечно!

…Провожали Светлана с Димкой — Костя еще не вер­нулся из Москвы, даже первый его поезд еще не пришел.

Перед домом стоял большой черный «ЗИС» с белыми колесами, будто в черном костюме и белых гетрах.

Няня, которая клад, помогала выносить вещи. Сергей Петрович и шофер устанавливали в багажнике чемоданы.

Надя в сером дорожном костюме и Алексей в светлом пыльнике прощались с Александрой Павловной.

При встрече в первый раз Надя поцеловала Светлану, и это было так естественно. Теперь Светлана ждала: как же будет?..

— Ну, всего хорошего, Светланка!

Надя нагнулась — теперь они смотрели друг другу глаза в глаза…

Любит она, любит Костю! Она и уезжает раньше, чем думала, и отпуск их еще не кончился, не собирались они так рано уезжать! И больно ей, что Костя не пришел по­прощаться!

Светлана так вся и потянулась к Наде. Обеими рука­ми обняла за шею, крепко поцеловала в губы и вобе щеки.

— Всего хорошего вам, Надя… то есть тебе… то есть, конечно, именно вам — с Алешей!

Сергей Петрович и Верочка должны были проводить их до аэродрома. Увидев, что Верочка садится в машину, Димка рванулся к ней.

Сергей Петрович сказал:

— И ты кататься хочешь, малыш? Садись, Светлана, мы вас подвезем до моста.

Александра Павловна махала платочком и плакала. Димка подпрыгивал на мягком сиденье рядом с Верочкой и был счастлив.

Около моста Светлана и Димка вышли. Теперь «ЗИС» должен был не выезжать на дорогу к станции, а ехать прямо, к шоссе.

И уехал бы, но Светлана вдруг увидела далеко, в кон­це улицы, Костю.

Он шел задумавшись и как бы даже не торопясь.

Сказать или не сказать? Сама не заметила, как ска­зала:

— Вон Костя со станции идет!

Теперь из машины вышли все. Костя увидел, что его ждут, и ускорил шаг.

Опять начались рукопожатия и пожелания «всего, все­го хорошего».

Светлана отвернулась к ребятам. Потом почувствова­ла на своем плече Надину руку. Надя поцеловала ее еще раз.

Алексей открыл дверцу машины.

— Папа, ты похож на доктора! — громко сказала Ве­рочка.

— Это мы в поликлинике недавно были, там доктор тоже высокий и в очках,— пояснила Надя.

— И в халате,— добавила Верочка.

— Да это не халат, а плащ.

Но Верочка не сдавалась:

— Все равно похож.

«А он и правда на доктора похож»,— подумала Свет­лана, глядя им вслед.

Костя взял Димку на руки, и они пошли к дому.

Для городского жителя, дачника, лето кончается все­гда неожиданно. Совсем еще не думаешь об осени — и вдруг в один какой-нибудь все еще прекрасный день уви­дишь, что цветы на клумбах расцвели осенние: астры и георгины.

Все больше и больше бледно-желтых, почти прозрач­ных листьев сметаешь с террасы, увитой виноградом. Димку, когда спит в саду, приходится укрывать теплым одеялом.

А там высокий старый дуб начнет озорничать, как мальчишка, швыряться желудями, стучать о забор и по крыше сарая при каждом порыве ветра. И вдруг услы­шишь в небе тревожное поскрипывание… Кружатся, кру­жатся журавли, то разобьются на звенья, будто подражая летчикам — ведущий летит, а за ним ведомый, то по­строятся большим клином, но еще нечетко, неумело. Буд­то учение у них происходит там, высоко в ясном небе, или репетиция перед отлетом.

Кружатся, курлыкают, и кажется, не они улетают, еще не хотят улетать, а просто ветром их относит все южнее, южнее… Уже трудно разглядеть, растворяются в синеве и только на виражах опять становятся видны, но уже точ­ками… Вот и растаяли.

Нам тоже скоро собираться в путь. Так какое же было лето, Димок, хорошее или плохое?

Выросли мы за лето, Димок, повзрослели, и даже не на три месяца повзрослели, а пожалуй, и побольше!

XXV

Уезжать не хотелось. Да и с тетей Лелей подружились за лето: вроде половины бабушки она была для Димки. Не хотелось уезжать.

А как вошла в свою комнату, Димкину кроватку уви­дела, коляску типа «Победа» — и весело стало.

В коляске Димка теперь гуляет, только когда ему нуж­но спать. В передней стоят саночки, удобные, весят они гораздо меньше двадцати килограммов, ждут первого снега. Мамы знакомые расспрашивают, дают советы.

— Неужели в ясли отдашь? Ведь муж у тебя хорошо зарабатывает.

— Неужели дома будешь сидеть? Пройдет несколько лет, тебя потом и в школу-то не возьмут — все перезабу­дешь.

— Слушайте, найдите мне хорошую няню!

Хотела зайти в школу или в гороно, узнать, можно ли поступить на работу среди учебного года, а тут Димка простудился, закашлял — опять тревожно стало. Нет уж, подождем до будущей осени.

В день, когда обновили саночки и Димка сидел в них, раскинув руки, пополневший от шубы и меховой шапки с наушниками, Светлана встретила на улице Машу, с ко­торой подружилась в больнице год назад.

Обрадовались, поцеловались, стали жалеть, что до сих пор не удосужились побывать друг у друга.

Машина девочка выросла, стала хорошо говорить.

— Маша, какие вы обе совсем-совсем другие! Розо­вые, круглощекие!.. Помнишь Димку, Леночка?

Но Леночка, конечно, Димку не помнила, а и вспом­нила бы — не узнала.

— А старший твой? — спросила Светлана.— Ведь мальчик, кажется, у тебя?

— Шестой год пошел. Ничего, здоровенький. Только…

Светлана, вот ты педагог, скажи, как с этим бороться? Дерзкий он у меня стал, даже грубый.— Маша страдаль­чески сморщилась.— Светлана, представляешь себе, он даже ругается! Я думаю, от мальчишек во дворе… У нас в соседней квартире парень один живет, ну просто… от­вратительный! Не учится и не работает, кажется, нигде. И чем-то он привлекает к себе ребят, и больших, и таких вот несмышленышей, как мой Севка. Все у него на побе­гушках, все у него под началом. Грубый ужасно. С ма­терью как разговаривает! И ведь из интеллигентной се­мьи. И отец и мать очень хорошие люди. Мать в особен­ности милый и добрый человек. Только знаешь, Светлана, бывает, по-моему, вредная доброта, мягкотелая доброта, от которой другие люди хамеют! То есть те, на которых эта доброта распространяется! Ты не находишь, педа­гог?— Маша вдруг засмеялась.— Своего-то парня ты еще не избаловала?

— Да, кажется, еще нет,— ответила Светлана, погла­див Димку по голове, вернее, погладив его меховую ша­почку.— Вроде еще не охамел!

А все-таки задатки хамства в Димке есть — и даже давно уже проявлялись.

Летом еще — положишь ему в кроватку игрушки, а сама займешься чем-нибудь, и тут же, у тебя на глазах, сын одну за другой игрушки выбрасывает. Выбросил последнюю и ждет: ну-ка, мама, поднимай, кипяченой во­дицей вымой их все как следует, давай мне сюда, а я опять повыкидываю!

Пробовала убеждать — так не понимает еще. Помыла, обратно ему все отдала. Не успела оглянуться — загремела по полу погремушка, запрыгали резиновые куклы, розовые попугаи и зайцы — снова сидит Димка в опусто­шенной кроватке и ждет. Так нет же, не буду поднимать, не буду развращать ребенка, пускай без игрушек посидит, поскучает!

Не подняла. Пускай почувствует, сам виноват!

А Димке без игрушек скучно, сел посредине кровати и палец сосет. Мордочка сразу стала отупелая, глупая… Палец еще куда ни шло, а то загнет простынку и начинает

расковыривать ватные помпоны на шнурах, которыми простеган матрац, и вот эту серую, абсолютно не стериль­ную вату — в рот! Скучно же ему без игрушек!

Как говорит тетя Леля: «Что делать?»

Или еще хуже: схватил как-то за волосы маму свою родную. Волос у мамы много, очень соблазнительно в них вцепиться. Ухватился ручонкой и потянул небольно.

И ему и маме смешно.

— Посмотри, Костя, что он делает! Не нужно, Димок, нельзя маму за волосы драть! Давай поиграем лучше: «Ладушки, ладушки! Где были? У бабушки!»

Димка вежливо похлопал руками. Но ладушки — уже пройденный этап, ладушками нас не удивишь. А тут со­всем новое удовольствие. Изловчился и, когда не ждала, снова хвать за волосы!

— Ой, Димка! Стой, больно маме! Нельзя так делать, нехороший мальчик! Слышишь, нельзя!

А он смотрит смело, вызывающе и опять ручонкой тя­нется к волосам. Что делать? Отвлечь внимание? Посади­ла в кроватку, дала кубики, построили башню, развалили башню, позвенели попугаем — будто и отвлеклись.

Через полчаса стала кормить, Димка снова оказался у мамы на коленях и вдруг вспомнил. Появилось у него в глазах что-то агрессивное, нацелился ручонкой — вовре­мя удержала.

Игрушки из кровати теперь уже не выбрасывает, раз­ве когда расшалится или оставишь одного в комнате. Что касается маминых волос… сколько с тех пор време­ни прошло? Несколько месяцев! А ведь нет-нет да и вспомнит.

У Тони Бобровой на все такие случаи один рецепт:

— А вот я тебя сейчас ремнем по попе!

Одно из первых слов, которые стал повторять Борька, кажется, еще раньше, чем «мама» и «папа»,— на иност­ранный манер выговариваемое слово «по-попэ».

— Тоня, ты его действительно ремнем бьешь или только грозишься?

До ремня дело не доходило, и слова: «Ешь, а то с ремнем!» — имели значение какой-то мистической, непо­нятной угрозы. А вот рука Тонина довольно часто прихо­дила в соприкосновение с Борькиной «попой».

«Мама попу бобо» — это была первая фраза, услы­шанная Светланой от Бори.

Еще с чем очень трудно бороться — это с детской жадностью. Между прочим, детскую жадность обычно подогревают взрослые — бабушки, мамы, няни.

«Ешь, Боря, кашку, а то мама съест!»

«Димочка, не бери совок, это наш совок!»

«Леночка, не трогай Митины санки!»

«Коля, зачем лопатку бросил, ее ребята возьмут!»

Димка привык летом играть с Верочкой ее игрушка­ми и своими, не разделяя: твое — мое.

И теперь охотно отдаст ребятам лопатку, не станет кричать, если кто-нибудь захочет прокатиться в его санках.. Но вот беда — с такой же непринужденностью он садится «не в свои сани» и может молча и хладнокровно взять лопатку из рук какого-нибудь оторопевшего малы­ша. За свою такую непринужденность он уже получил раз лопаткой по лбу.

И как внушить ему, что свое он должен отдавать, не жадничать, а другие ребята своим добром делиться не обязаны! Нет, мол, такого закона, каждая мама решает по своему усмотрению, каждая мать лепит характер своего ребенка по своему образу и подобию.

Потом будет (если будет) детский сад, потом школа, но характер в основном уже вылеплен. Учителям (им и книги в руки!) остается только перевоспитывать.

Учителя, вожатые — хорошие, конечно, учителя и во­жатые — перевоспитывают. А дома продолжают свое во­спитание папы и мамы. Очень часто это превосходные папы и мамы, или просто хорошие, или удовлетворитель­ные. Но бывают — и еще, к сожалению, нередко! — папы и мамы, которые воспитывать не умеют.

Домашняя политика ремня и пряника, причем неко­торые родители делают уклон в сторону ремня, другие — в сторону пряника.

Знакомая пожилая дама в беличьей шубке увидела Светлану еще издали, заулыбалась, подсела к ней:

— Гуляете? Какой сынишка стал! Герой! Да как бе­гает хорошо! Много, наверно, говорит?

Беличья шубка местами уже потерлась, порыжела — на ярком мартовском солнце особенно заметно. И мно­го, много седых волос из-под серой меховой шапочки.

— А как ваш сын? Ведь он в институт, кажется, по­ступал?

Лицо матери омрачилось.

— Не удалось поступить. Ездил в Москву с товари­щами, половина вернулась: конкурс большой.

— Что же он теперь, работает?

— Да, еще осенью стал работать.

— Где же?

— Да я все забываю… артель какая-то… «Пром… бом… мет… бром»… забыла название! — Она засмея­лась.— И, знаете, неплохо зарабатывает! Муж мне при­сылает деньги… Живем, конечно, не так, как прежде, но все-таки неплохо. Сын костюм новый недавно купил — дорогой костюм, на собственные заработанные деньги.— Ее лицо оживилось и даже помолодело.— Мне ко дню рождения подарок сделал!

Она завернула рукав и показала часы-браслетку.

— И, представляете, так деликатно… Я за несколько дней перед этим прибирала у него в комнате, гляжу — ящик стола неплотно прикрыт. Невольно как-то выдви­нула ящик, заглянула, а там эти часики лежат. А тут как раз сын вошел в комнату, он иногда днем дома бы­вает, у них работа такая: то в разъездах, то больше до­ма. Увидел, что я заметила часики, так, представляете себе, даже рассердился. Даже немножко пошумел на меня, я даже всплакнула, признаться. И что же вы ду­маете? В день рождения он мне преподносит часы…— У нее и теперь были слезы на глазах.— Хотел сюрприз мне сделать, а я нечаянно подсмотрела!

XXVI

Косте предложили две комнаты в другом конце го­рода, недалеко от места его службы.

— Как ты думаешь, Светлана? Комнаты чудесные, солнечные, квартира небольшая, соседи, кажется, очень приятные.

— Тебе, Костя, вставать можно будет не так рано!

— Да, конечно, мне-то очень удобно. Только вот… От школы Светланиной это, конечно, было очень да­леко. Но ведь есть и другие школы.

А уж для Димки безусловно будет гораздо лучше. Дом на окраине, сад около дома, летом никакой дачи не нужно.

Посмотрели. Понравилось. Переехали. Дом был двух­этажный, стоял в глубине двора, а сад — за домом. Нра­вы патриархальные, черный ход всегда нараспашку, парадную дверь, если кто забывал свой ключ, можно бы­ло открыть английской булавкой.

Все жильцы давно знали друг друга, звали по именам и на «ты».

Квартира все-таки оказалась довольно большая, и жильцов было много.

Первое время Константин путал имена соседей.

— Егор Иваныч? Это тот, который в халате котлеты жарит?

Когда жена Егора Ивановича работала в дневную смену, а он — вечером, ему приходилось самому стря­пать. Свои поварские обязанности он выполнял с увле­чением и даже с блеском. Иногда при этом надевал же­нин байковый халат.

С правильными чертами полнеющего лица и неболь­шой плешью, в длинном, до щиколоток, халате, Егор Иванович походил на древнего римлянина времен упадка.

Сразу понравилась Светлане Варвара Андреевна, ве­селая и приветливая.

Муж ее зарабатывал немного, и она, кроме домашних своих дел, брала на дом стирку и ходила помогать уби­раться.

— Почему вы на производство не идете? — спросила как-то Светлана.— Вы бы стахановкой были.

Она всегда любовалась, как легко, без усилия выпол­няла та самую тяжелую работу. Начнет мыть полы, два-три движения могучих ловких рук — и кухня уже вымы­та. Займется стиркой — тяжелое корыто в ее руках точно теряет свой вес. И кажется, не стирает она, а просто иг­раючи взбивает мыльную пену.

— Нет, на работу я сейчас не хочу идти. Нужно за Федюшкой приглядеть.

Федюшка — ее сын. Славный парень, утром, вечером обязательно скажет «здравствуйте» или «спокойной но­чи». Иногда говорит «здравствуйте», даже исчезая за узенькой дверью небольшого места общего пользования, и это звучит особенно трогательно.

Феде плохо даются арифметика и английский язык. Иногда на кухонном столе раскрывается задачник или учебник английского языка, и Феде начинают помогать всей квартирой.

— Светлана, вот ты, наверно, знаешь, ты скажи,— ли­цо Варвары Андреевны серьезной озабоченно,— вот здесь на странице английское слово «чип» и нарисован ко­рабль. И на той же странице нарисована овца, и она то­же «чип». Как же так? Для корабля и овцы — одно у них слово?

Федя как-то попросил:

— Светлана, вы мне не поможете решить задачу? У мамы не выходит, у папы не выходит, у Егора Иваны­ча тоже не вышла.

Светлана помогла, вернее, сделала так, что Федя, просияв, вдруг сказал:

— А ведь она не трудная! Подождите, я сейчас сам сделаю… Как Светлана здорово задачи объясняет! — восторженно сообщил он соседям.

— На том стоим. Ведь я учительница.

— Мама! — Федя помчался к матери по коридору и громким, почтительным шепотом сообщил: — Мама, она учительница!

С этого дня он стал называть Светлану по имени и отчеству.

— Если что нужно, приходи ко мне, позанимаемся.

Дело было как раз перед экзаменами. Федя прихо­дил, приносил тетради и учебники. Когда Светлана зани­малась с Федей, Варвара Андреевна забирала Димку к себе в комнату. Димка полюбил ее и часто не хотел возвращаться домой.

— А ты, Светлана, почему не работаешь?

— Да вот — Димка. С кем же его оставить?

— А хотела бы?

— Конечно, хотела бы.

— Так давай его мне. Я маленьких очень люблю.

— А ваше хозяйство?

— Какое мое хозяйство? Мое хозяйство нетрудное. Твой парень днем спит. Да и вечер на что?

Так Светлана совсем неожиданно для себя нашла клад.

В гороно обещали с осени дать первый класс. Школа недалеко. А пока решили, что Варвара Андреевна будет помогать вполсилы. Таким образом Димка приобрел половину няни, а Светлана в свободное от Димки время могла заниматься.

В конце августа, вернувшись со службы домой, Кон­стантин увидел Светлану сидящей у окна с очень серьез­ным лицом. Она высчитывала что-то, загибая пальцы на обеих руках.

— Светик, ты что?

— Постой, не сбивай!.. Костя, знаешь, кажется, не имеет смысла мне сейчас поступать в школу на работу!

— Почему?

— Потому что все равно я не доведу класс до конца учебного года, а уже в третьей четверти будет трудно.

— Почему трудно именно в третьей четверти?

Светлана подошла к нему и положила обе руки ему на плечи.

— Светланка! — сказал он.— Я, кажется, догадался… Какое будем одеяло покупать: голубое или розовое?

Друзья и знакомые реагировали по-разному. Маша — встретилась с ней в книжном магазине — сказала ободряюще:

— Ну и очень хорошо! Один ребенок — это трудный ребенок.

Шестилетняя внучка Егора Ивановича, сидя в кухне на табуретке и болтая ногами, пока дедушка котлеты жарил, серьезно заметила:

— Не понимаю, что Светлана будет делать с двумя детьми! Один убежит в коридор, а другой будет плакать!

Димке пошел третий год. Хорошо стал говорить. На­стоящими словами. Коверкает их, конечно.

Самое удивительное, что он — малышка такая! — ду­мает, соображает, накопил себе запас наблюдений, ак­тивно вмешивается в жизнь.

Вышли как-то вечером погулять. В небе месяц моло­дой узеньким серпом ярко так блестит. Димка посмотрел на него и сказал озабоченно и деловито:

— Месяц сломан. Надо чинить!

За домами, на самой окраине,— небольшой пруд и высокие деревья кругом. Березы роняют желтые листья, у берега на дне будто золотые монеты лежат.

Димка любит бросать ветки в воду, щепочки какие-нибудь и смотрит, как они плывут, как по воде разбега­ются круги. От одной брошенной шишки по всему пруду волнение.

Поздней осенью пришли к пруду, земля твердая, под ногами хрустят жесткие травинки. На воде — тонкий слой льда.

Димка бросил палочку — не ныряет, не плывет, по­верху скользит. Вода не шелохнулась. Димка, поражен­ный, приложил палец к губам, шепотом сказал:

— Вода спит!

Как-то в выходной день Светлана ходила за покупка­ми, попеняла на погоду, на ветер:

— Ужасно холодно сегодня! Хуже, чем зимой! Только что проснувшийся Димка, сидя на подушке в одной рубашонке, залопотал настойчиво и озабоченно:

— Маме холодно! Маме надо шубу купить!

О шубе разговор был, но давно уже; тогда решили, что именно этой зимой покупать не стоит,— придется от­ложить до будущего года.

Костя даже расстроился. Выхватил Димку из кровати, посадил себе на колени, стал утешать:

— Купим маме шубу, сынок, обязательно купим! Тогда за маму заступился сын, а в другой раз — за папу.

Светлана готовила ужин, а за Димкой приглядывать должен был Костя. Вошла в комнату, а они оба — и отец и сын — лежат на диване в совершенно одинаковых позах, каждый на правом боку, у каждого маленькая па-душонка под щекой. Вот-вот заснут оба каменным сном, без всякого ужина.

— Костя, неужели не мог поиграть с ним полчаса, за­нять чем-нибудь?

Костя сел, зевнул.

— Так мы же играем, Светланка!

Димок поддержал:

— Мы играем в спальный вагон!

И совестно стало, что рассердилась на Костю. Встает рано, не высыпается, вот и придумал хитрую игру — в спальный вагон! А уж при Димке-то сердиться никак нельзя. Может, он слов и не поймет — почувствует, каким тоном сказано.

Вообще взрослые люди иногда ведут себя так, будто маленькие дети — глухие и слепые, заняты своими иг­рушками и ничего кругом не видят и не слышат.

Боря Бобров как-то заявил Димке:

— Мама от папы уйдет.

Оба мальчика сидели на полу и строили из кубиков однобокую башню.

— Гулять?— предположил Димка.

— Уйдет,— с твердостью повторил Боря.— От идиота, от пьяницы такого.

— Иди-ота! — с удовольствием повторил Димка не­знакомое слово.

— Не надо, Димочка, так говорить.

Борькин отец сидел тут же и хохотал, откинувшись на спинку дивана. Тоня — рядом с ним.

— А ну пойди сюда, Борис! — Он взял Борю на ру­ки.— А ну-ка, скажи: «Мама, ты дура!»

Борис, переползая к матери на колени, сияющий, про­изнес:

— Мама, ты дуя!

Дорога, по которой идешь в первый раз, всегда кажет­ся более длинной и трудной. Второй раз идти легче. И даже как будто быстрее идешь.

Все как-то быстрее и проще. И даже меньше хлопот, меньше приготовлений. Почти все Димкины вещи сохра­нились.

Кое-что все-таки приходится прикупать.

Костя беспокоится:

— Слишком резво бегаешь, Светлана! Если что нуж­но, ты скажи, я куплю.

— Бегать не бегаю, а ходить мне полезно.

— Не по магазинам же! Сегодня уж, во всяком слу­чае, никуда не выходи, скользко ужасно.

Кончается зима, мороз и солнце работают в две сме­ны: солнышко — днем, мороз — ночью. Длинные сосуль­ки заглядывают в окно, истекают веселыми слезами. Димка сидит в кресле, посапывая от усердия, напялива­ет вязаную шапочку на плюшевого медвежонка. И кажет­ся, что он ничего не видит и не слышит.

Светлана подошла, присела на ручку кресла.

Димка обернулся тревожно:

— Мама, можно упасть!

Встал, показал на свое место:

— Сядь сюда, мама!

Не успокоился, пока Светлана не села. Тогда взо­брался к ней на колени.

— Спасибо, сынок! Костя, ты видел? Костя, он мне место уступил! Ты видел?

Костя произнес длинную фразу по-немецки, вернее, несколько коротких, наспех собранных фраз. От неожи­данности даже не все поняла. Мол, не порти мне сына, не восхищайся при нем самыми естественными его дейст­виями.

Вспомнил, кстати, как читал в детской газете или журнале, в отделе «Письма читателей» или что-то в этом роде. Писали две пионерки или два пионера, как они, идя в школу, перевели через улицу слепого. Когда об этом узнала вожатая, она пионеров похвалила и расска­зала всему классу об их благородном поступке.

— Костя, да ведь ему два с половиной года только! Слушай, ты хоть по-немецки вырази свое восхищение!

— О, ja! — сказал Костя.— Wunderschön! Wunderkind!

XXVII

В одной руке щетка, купленная на базаре, в другой — авоська, набитая всякой всячиной. Прежде бывало так: несешь портфель и авоську. Теперь носить приходится только хозяйственные предметы. А рук все равно не хва­тает. Уже перед самым домом Светлана не выдержала и купила у старушки на углу букетик желтых баранчи­ков — у них такой весенний, праздничный вид!

Идти стало совсем неудобно. Букет Светлана взяла в левую руку, вместе со щеткой, разделив их указатель­ным пальцем, чтобы не смялись цветы. А для сумочки рук уже не хватило, пришлось сунуть ее под мышку.

Трудновато было открывать парадную дверь… но справилась, ничего не уронила. Медленно стала подни­маться по лестнице. Как приятно будет сейчас выложить все покупки, поставить в воду цветы, сесть на диван и отдохнуть!

Кто-то вошел в парадную дверь. Мужские шаги. Светлана со всем своим хозяйством отодвинулась к пе­рилам, чтобы он мог пройти. Но он не обогнал ее, он по­дошел вплотную… слишком быстро и слишком близко по­дошел.

Светлана обернулась. Перед ней стоял высокий и ху­дой подросток. Раньше чем она успела удивиться, или ис­пугаться, или даже просто подумать что-нибудь, он ухва­тился обеими руками за ее сумочку и рванул к себе.

Первое инстинктивное движение было — сопротив­ляться. И сейчас же привычная мысль — надо беречь се­бя. Он может толкнуть.

И еще подумала — знакомы эти руки: худые, узкие в запястье, широкие в кисти. Но те, знакомые, были мень­ше — или больше?— этих рук. Как раз в то мгновение, когда Светлана выпустила сумочку — или парень вырвал ее?— он поднял голову, и они узнали друг друга.

В глазах Володи Шибаева был ужас, и на лице Свет­ланы тоже. Он повернулся и бросился бежать. Упала щетка, рассыпались цветы, авоська осела на ступеньках, как оседает на кухонном столе круглый ком теста. Свет­лана быстро спустилась с лестницы, вышла во двор. Во­лодя Шибаев бежал прямо к воротам, другого выхода не было, кругом заборы. И казалось, что он бежит не торо­пясь.

В ворота вошли люди. Володя по-мышиному заметал­ся вдоль высокой стены забора.

Мышь, на которую выпустили кота, кажется очень за­метной именно потому, что двигается и что-то есть обре­ченное в суетливой медленности ее движений.

Идущие от ворот приостановились — это был Егор Иванович и его жена. Они удивленно смотрели на Свет­лану и на Володину суету. Видимо, заподозрив неладное, Егор Иванович крикнул:

— Эй, парень, стой! — и бросился к Володе. Светлана с ужасом подумала:

«Сейчас его поймают!..»

Володя подпрыгнул, подтянулся на руках и, перемах­нув через забор, исчез в соседнем саду.

— Украл он что-нибудь у вас?— спросил Егор Ивано­вич, подбегая.

— Сумку из рук вырвал.

— Эх! Вы бы крикнули — я бы его перехватил. А те­перь…— Он тоже сделал попытку перелезть через забор, но оказался для этого слишком грузен.— Ищи ветра в поле! В сумке-то что было? Денег много?

— Да вот, разменяла сто рублей, щетку купила, кар­тошку… Главное, паспорт был… и фотографии… Но главное-то, конечно, не в этом,— непонятно докончила она.

— Вы бы его хоть щеткой ударили! — сказала жена Егора Ивановича, поднимая брошенную на лестнице щетку.

Егор Иванович понес Светланину авоську. Светлана грустно собирала разбросанные на ступеньках желтые ба­ранчики — они такие весенние, молодые, жалко, если за­топчут их.

— А по-моему, так ты даже обязана в милицию за­явить!

— Костя, я уже сказала, что не хочу.

— Ну, тогда родителям.

— Ты ведь знаешь, какой у него отец. Я тебе расска­зывала.

— Так что же ты думаешь делать? Украл — пускай ворует дальше?

В дверь постучала Варвара Андреевна.

— Светлана, тебя какой-то мальчуган спрашивает.

Волнуясь, Светлана вышла в переднюю. Костя тоже шагнул к дверям, она остановила его:

— Не ходи.

На площадке лестницы стоял мальчик, неожиданно маленький, лет шести, не больше. Обеими руками он дер­жал пакет, тщательно перевязанный тонкой веревочкой.

— Вы Светлана Александровна? — деловито осведо­мился он.

Где-то она уже видела эти темные глаза и щеки, по­хожие на две половинки яблока.

— Да, это я.

— Вот. Вам.

Он сунул ей в руки пакет и не сбежал даже, а как-то ссыпался с лестницы.

— Что такое? — спросил Костя, когда она вернулась в переднюю.

— Думаю, что это моя сумка.

Светлана разорвала оберточную бумагу.

— Вот видишь! Я знала, знала, что он вернет!

— Деньги-то целы? Сосчитай.

— Не буду считать. Без денег он не вернул бы сумку.

— Бывает, что возвращают только документы. Сосчи­тай все-таки.

— Точно-то я не помню… кажется, все. Вот видишь, и паспорт, и фотографии… твоя и Димкина… Мне так до­садно было… Костя, вот видишь!

Ему было жалко омрачать ее торжество, но все-таки не удержался, сказал:

— Благородный разбойник. Своих не грабит. Светла­на, а если бы он не узнал тебя или это была бы незнако­мая женщина, думаешь, вернул бы?

— Костя, не будь циником.

— Никакой я не циник. Просто ты считаешь, что те­перь все в порядке, а я этого не считаю.

Нет, Светлана не считала, что теперь все в порядке. Весь день она ни о чем другом не могла думать. Она не сомневалась, что сумку Володя вернет. Но что заставило его это сделать? Боязнь ответственности? Своеобразная воровская этика? Уважение к бывшей своей учитель­нице?

И еще другой вопрос, гораздо более страшный: что заставило Володю украсть? Она не могла не согласиться с Костей, когда он говорил:

— Мальчик в четырнадцать лет не может своим умом, без подсказки, дойти до грабежа. Это значит, что он по­пал, как говорится, «в. дурную компанию». Оставить все как есть — значит оставить его в этой компании.

Костя настаивал, чтобы все-таки заявить в милицию.

— Ведь его же спасти. Или давай в школу схожу, ес­ли тебе самой туда идти не хочется.

— Нет, нет!

Они легли спать, так ни до чего не договорившись.

Ночью проснулся Димка, теплый и сонный сделал свое маленькое дело. Светлана положила его опять в кро­ватку, на правый бочок. Посидела около него, задумав­шись. Костя шевельнулся на диване, спросил:

— Спит?

— Спит.

Костя приподнялся на локте.

— Светланка, помнишь, ты рассказывала, что у него бабушка очень хорошая… Может быть, к ней?

Хотя он не назвал Володю, а говорили перед этим о Димке, Светлана сразу поняла, о какой бабушке идет речь.

— Костя! — сказала она.— Ты гений! Утром отправ­лю Димку гулять и поеду к Володиной бабушке.

— Одна никуда не поедешь. Вечером пойдем вместе.

Маленький домик в три окна. Стены оштукатурены за­ново. Да и внутри какие-то перемены. Нет тюлевых зана­весок, не видно плюща и розовых бегоний.

У крыльца — женщина с маленьким ребенком на ру­ках.

— Вы не знаете, Мария Николаевна дома?

— Мария Николаевна? Здесь нет такой.

— Шибаева.

Та удивленно пожала плечами.

— Может быть, ты забыла номер дома? — спросил Костя.

— Да нет же. Ведь я бывала здесь.

Старичок, копавший грядки в соседнем дворе, подо­шел к невысокой изгороди:

— Вы кого ищете? Марию Николаевну? Так ведь она еще прошлой зимой умерла.

На обратном пути к остановке автобуса Костя вел Светлану под руку и участливо молчал. За домами и огородами — отлогий спуск к реке… А за рекой — лес, чуть припудренный зеленым сверху. На опушке цветет верба, пушистая и золотая. Думали, от Марии Николаев­ны пойти немного погулять, веток набрать, первых весен­них цветов. Теперь об этом даже не вспомнилось.

Между вскопанными грядами и асфальтом тротуара, вдоль невысоких изгородей вылезает нежная молодая крапива. Такую срывают голыми руками и кладут в суп… Жестокой и колючей она станет потом.

Крапива и есть крапива, ничего другого из нее полу­читься не может. Но почему посадят на грядке хорошее, а вырастают сорняки? Ветром занесло семена? Остались в земле какие-нибудь старые корневища и дали всходы? Или сам хозяин виноват: недоглядел, не позаботился, не потрудился вовремя прополоть…

Подошел автобус, совсем пустой. Костя подсадил: трудновато уже стало взбираться на высокую подножку. Собственно, и ездить в автобусах уже не следовало бы.

— Придется завтра сходить к Володе домой,— ска­зала Светлана.

— Вместе пойдем,— сказал Костя.

— Нет, к нему я одна. С тобой прийти — только на­пугать его. К тому же я пойду днем, когда отца и матери нет.

— Ну уж одну-то я тебя не пущу!

— Не пускать можешь Димку, да и то с моего ведо­ма, а я…

— А ты — вполне самостоятельный взрослый чело­век, мать семейства. Именно поэтому и должна быть бла­горазумной. И почему ты думаешь, что я тебе помешаю? Мало мне приходилось вправлять мозги ребятам чуть по­старше его? Думаешь, в армию призывают только отличников по поведению? Такая шпана энергичная иной раз попадается… или маменькины сынки неумелые… Неиз­вестно еще, что хуже, что лучше!

Кажется, Костя немного обиделся. Светлана ответи­ла, чуть прищурившись:

— А я-то думала, что твоих солдатиков как только подстригут под машинку на призывном пункте, так они и становятся сразу все хорошими, на одно лицо!

— Нет, Светланка, кроме шуток, ты хоть завтра одна никуда не ходи! Понимаешь, мне, возможно, придется задержаться, вечером приду поздно… уж очень беспо­койно будет за тебя. Ты пойди в тот день, когда я смогу тебя хоть до дома проводить… Ладно?

Слова «не пущу», «не позволю» всегда рождают про­тест. Совсем другое дело, когда с тобой говорят кротким голосом и просительно заглядывают в глаза.

— Хорошо. Проводи меня.

XXVIII

На другой день Константин еще с утра позвонил в бывшую Светланину школу и узнал, в котором часу кон­чается вторая смена. Минут за двадцать до звонка он был уже на бульваре, перед школой.

Постоял на остановке автобуса, около газетного ки­оска и справочного бюро, выбирая себе удобный наблю­дательный пункт.

Не дай бог, увидит кто-нибудь из знакомых да расска­жет — голову Светланка оторвет! Впрочем, есть вещи по­дороже собственной головы. Нельзя же допустить, чтобы Светлана завтра или послезавтра одна пошла к этому парню… Может, действительно там притон какой-нибудь у них в доме!

Удобнее всего было сесть с газетой в руках на боко­вой скамейке бульвара. Кругом прозрачной зеленой сет­кой невысокие кустики, как прутья старой метлы, вдруг ожившие и разукрашенные мелкими листочками. Тебя не видно, а ты видишь все, что делается на улице, и дверь школы прямо перед тобой.

Народа на бульваре было много, все больше маленькие ребята, в колясках и бегающие, а с ними — бабушки, мамы, няни.

К скамейке напротив подошли какой-то особенной раскачивающейся походкой два молодых человека. Один повыше, с подбритыми бровями, в подчеркнуто модном пальто и в полуботинках на желтой подошве сантиметра в три толщиной. Другой казался его бледной тенью, эхом, влюбленным подражателем.

Высокий сел на скамью, распахнул пальто, при этом на живот ему вывалился пестрый шарф, прямо какая-то клетчатая радуга, а не шарф. Другой подсел рядом, по­добострастно, бочком, и тоже расстегнулся, но шарф у него был потусклее и пальто не такое покатоплечее, да и все у него получалось не совсем так.

Оскар Уайльд говорит: «Быть хорошо одетым — это значит быть одетым так, чтобы никто не сказал, что ты хорошо одет».

А маленькая Лида, внучка Егора Ивановича, проходя мимо магазина готового платья, увидела манекены за ок­ном и одобрительно заметила: «Мама, посмотри какие красивые продажные мужчины!»

Когда видишь таких вот попугаистых ребят, всегда вспоминаются Лидушкины слова и охватывает чувство брезгливой жалости.

Или, может быть, это несправедливо по отношению к современной молодежи? Может быть, поколение, про­шедшее войну, в сущности не имевшее юности, с излиш­ним предубеждением смотрит теперь на зигзаги юных?

Нет, если мужчина хочет нравиться, он должен делать это незаметно. Носи какой угодно галстук, хоть с обезь­яной, но сам не будь на обезьяну похож.

Мимо скамейки, где сидели двое, прошла девушка. Оба оглядели ее от шляпки до кончиков туфель. Высо­кий что-то сказал, его приятель засмеялся. Девушка, вспыхнув, заторопилась отойти.

Послышался звонок — к окончанию занятий. Минут­ная пауза — и школа разноголосо загудела. Окна по-ве­сеннему раскрыты, и было очень хорошо видно и слышно, как пустеют этажи, начиная с четвертого. Казалось, шум и движение стекают по лестницам все дальше и дальше вниз.

Наконец, когда давление в нижнем этаже достигло какой-то критической величины, распахнулись широкие двери, и ребята выплеснулись на улицу.

Хорошо! Ведь и сам вот так же выбегал… не так уж это было давно, в конце концов! А через четыре года бу­дет выбегать Димка. А что, если Димкиным соседом по парте окажется вот такой Володя Шибаев? Или вон та Клетчатая Радуга, Желтые Подошвы? Ведь года два назад этот парень тоже небось ходил в школу. Поток ре­бят все увеличивался. Теперь нужно быть особенно вни­мательным. Впрочем, Константин был уверен в себе. Правда, Володю Шибаева видел всего два раза, еще ког­да Светланка у них преподавала. Вчера перелистал аль­бом с фотографиями — там все ее ученики. Володю за­помнить легко. А какой он стал теперь, вполне мог себе представить — уж очень красочно описала его Светланка, рассказывая о похищении сумочки.

К тому же Константин знал, что Володя должен прой­ти по бульвару.

Он увидел Володю еще издали. И сразу выделил из веселой толпы ребят. Все торопились — Володя шел мед­ленно. Все разговаривали — он молчал. Ссутулившись, он смотрел себе под ноги, и странно было видеть на лице и во всей фигуре мальчика такую подавленность и без­надежность.

Володя не смотрел по сторонам. Его окликнул парень с клетчатым шарфом. Володя приостановился. Тот спро­сил о чем-то, Володя отрицательно мотнул головой и по­шел дальше, вдоль бульвара.

Убедившись, что Володя идет по направлению к свое­му дому, Константин неторопливо сложил газету. Нужно было не идти следом за мальчиком, а обогнать его. Кон­стантин пересек бульвар и пошел переулками. Так было немного дальше, но зато здесь можно было свободно раз­вить третью скорость, не возбуждая удивленных взгля­дов.

Вот и новый светло-серый четырехэтажный дом… Светланка много раз говорила, что половина ее учеников живет здесь. Но в какой подъезд войдет Володя Шибаев? Впрочем, это не так важно, нужно только пойти ему на­встречу и заговорить с ним вон на том углу.

Мальчики и девочки с портфелями спешат домой, к ужину. Хлопают входные двери. Никто не задерживается на улице. Тем лучше. К тому же начинает темнеть… Со­всем хорошо!

Константин поравнялся с Володей как раз в намечен­ной точке, сказал:

— Здравствуй, Володя. Очень рад, что тебя встретил. Мне нужно с тобой поговорить.

Володя смотрел исподлобья, не понимая, но уже испу­гавшись.

— Пойдем, я тебя провожу до двери. Слушай, Воло­дя, я муж Светланы Александровны. Она сама хотела с тобой поговорить,— на слове «с тобой» Константин сде­лал чуть заметное ударение,— но она не совсем здорова, поэтому пришел я. Ты сейчас поужинай, а потом вый­дешь ко мне, я тебя подожду…— Он огляделся.— Вон там скверик, крайняя скамейка около телефонной будки — видишь?

Володя все молчал и смотрел в полной растерянности.

— Так я тебя подожду, ладно? А теперь иди, не за­держивайся.

Володя, все так же молча, только еще больше ссуту­лившись, направился к своему подъезду. Перед тем как открыть дверь, оглянулся. И увидел, что майор, не обо­рачиваясь, как будто и не сомневаясь, что его просьба — или приказ? — будут выполнены, спокойно идет к край­ней скамейке около телефонной будки.

Что ему не придется ждать напрасно, Константин не сомневался. Володя, разумеется, понял, что означало ма­ленькое ударение на слове с тобой поговорить,— ведь можно было поговорить и с отцом, и с матерью, стоило только войти в подъезд и подняться не выше четвертого этажа.

В маленьком сквере, как на каждом клочке земли в каждом городе, опять ребята, няни, бабушки. Коляски обтекаемые, типа «Победа» — такая была у Димки,— коляски старинного фасона, вроде «эмок», легкие прогу­лочные коляски, с медвежатами на бортах и без медве­жат. Около одной такой прогулочной коляски возится малыш с лопаткой. Споткнулся, упал на четвереньки, за­ревел. Мать вынула платок, отряхивает грязные ладошки.

Малыши, малыши! Как уберечь вас от другой грязи, которую не стряхнешь с рук, не отчистишь платком!

Володя появился, когда на улице зажглись фонари и маленьких ребят в колясках развезли по домам. Теперь на скамейках сквера остались только почтенные старич­ки и старушки, дышали кислородом, негромко беседова­ли. Для молодых парочек — недостаточно уединенное место. Школьникам — не удержаться на таком неболь­шом пространстве.

Володя присел на кончик скамьи и настороженно молчал.

Все-таки здесь было слишком людно. Константин ска­зал:

— Давай походим.

Они пересекли улицу, прошли под темной аркой ворот. Небольшой двор, освещенный только окнами дома. Двор пустой. Пробежал вприпрыжку темноглазый румяный мальчуган, приостановился, изумленно посмотрел на Во­лодю, идущего рядом с майором, и скрылся в одном из подъездов.

Еще ворота. Они выходят в темноту, к каким-то нежи­лым помещениям на высоком берегу реки. Здесь кончает­ся город. И отсюда он будет расти дальше. Потому что справа над обрывом застыла в небе черная стрела подъ­емного крана. Яркой звездочкой фонарь на самом верху. Все эти приземистые допотопные сараи обречены. Прой­дет всего несколько лет, и на их месте построят что-то большое. Но сегодня они еще стоят.

Кто-то прошел неторопливо от Володиного дома в сторону реки. И опять стало тихо.

— Вот что, Володя,— начал Константин,— Светлана Александровна получила то, что ты ей послал. Спасибо тебе. Но ей хотелось знать, зачем тебе потребовалась эта вещь? Тебе нужны были деньги? Как у тебя дома… все благополучно? Отец и мама здоровы? Отец работает?

— Да.

— Так деньги были нужны тебе лично?

— Да.

— Ты не можешь сказать, зачем?

— Нет.

Константин говорил совсем тихо, но не шепотом, потому что когда люди шепчутся, это скорее привлечет вни­мание, чем обыкновенный спокойный разговор. Ответы Володи почти не были слышны. Константину казалось, что каждый ответ приходится вытягивать клещами.

Они прошли мимо сараев или складов с глухими стена­ми и остановились над обрывом. Было все-таки не совсем темно: за рекой из-за леса вставала луна. Желтая, круг­лая, немножко урезанная слева, она сначала была похо­жа на фонарь, подвешенный к высокой елке для освеще­ния этих пустынных мест. Потом, медленно взлетая и от­деляясь от темных веток, она стала как воздушный шар, относимый ветром направо. И наконец, когда она повисла в небе совершенно самостоятельно, стало ясно, что это человеческое лицо. Казалось, кто-то подглядывает из-за леса, на другом берегу реки, и подслушивает разговор.

— Видишь ли, Володя, я не просто из любопытства спрашиваю. Мне хочется тебе помочь. Светлана Алек­сандровна принимает в тебе большое участие. Так вот скажи… Может быть, тебе что-нибудь купить очень нуж­но было? Потому что, если нужно…

— Нет.

— Или… отдать кому-нибудь?

— Да.

— Кому же?

— Одному человеку.

— Он что, очень нуждается?

— Нет.

— Значит, тебе надо было ему вернуть долг?

— Да.

— Как же ты ему задолжал? Может, в лото играли или в карты?

— Нет.

— Давно это было?

— Под Новый год.

— Какая-нибудь вечеринка была у вас, и он за тебя заплатил?

— Да.

— И много денег?

— Пятьдесят рублей.

— Вполне достаточно, чтобы выпить и закусить. Вы что же, и водку пили?

— Да.

— Понравилось?

— Нет.

— Этот… человек — твой одноклассник или по­старше?

Володя не ответил.

— Он что же, тебя торопил?

— Да.

— Может быть, грозил, если не заплатишь, расска­зать отцу?

Молчание.

— И много у него таких должников?

Молчание.

— Уж не он ли тебе посоветовал, как расплатиться с долгами?

Опять ответа не последовало. Только короткий взгляд исподлобья.

Ужасно это, когда у мальчика в четырнадцать лет та­кие испуганные, страдающие глаза.

Так смотрит тяжелораненый, который остался совсем один и не знает, кто первый к нему подойдет — друг или враг.

…Вот такой же был вечер, только темнее… и осенью. Освободили деревню — несколько раз переходила из рук в руки. Вошел в избу… Темно и пусто… И вдруг шевель­нулось в дальнем углу. Прислушался — дышит кто-то. И тоже не знаешь — свой или враг? А тут, на счастье, луна выглянула, будто прожектором посветила через раз­битое окно. И увидел — лежит человек. Только и успел глаза разглядеть, испуганные, страдающие. И еще — гра­нату в руке.

— Свои, не бросай!

Первое, что пришлось,— гранату у него из рук вы­рвать, потому что он плохо еще понимал. В ногу был ра­нен… совсем молодой парень. Весь день пролежал без сознания…

Вот такие же у него были глаза, как у этого маль­чика…

XXIX

Константин пошел вдоль берега реки, до забора строй­ки, где высился подъемный кран. Володя, как привязан­ный, шагал рядом. Здесь тропинка кончилась. Констан­тин повернул назад.

Узкие проулки между сараями. Кирпичная стена, тол­стая, как стена крепости. Маленькое, с железной решет­кой окошечко под крышей — как амбразура. А всего-то лавка была или… кажется, это называлось «лабаз»? Дверь широкая, как ворота,— на небольшом грузовике въехать можно. Въезжали-то, конечно, на подводах. К двери покатой горкой идет настил из толстых бревен… С каким ненужным запасом прочности построено все это!

И вот — стоит. Сохранились даже остатки надписи на кирпичной стене, несколько полустертых букв… даже с ятем и твердым знаком на конце. Если бы у пузатого ла­вочника, торговавшего здесь, украл что-нибудь мальчиш­ка — голодный, оборванный, бездомный,— было бы по­нятно и оправданно.

Но почему у нас случается такое?

Константин присел на край деревянного настила,

— Ты, Володя, в каком классе учишься?

— В седьмом.

— В сорок третьем, в сорок четвертом году мальчи­шек чуть постарше тебя на фронт посылали. Редко кому удавалось окончить десятый, а то и девятый класс. И сколько же погибло хороших ребят, чтобы вам теперь жить было хорошо! Ведь нам тогда казалось: кончится война — и с ней кончится все плохое…

Володя стоял потупившись, внимательно разглядывая бревна под ногами. Ну и молчаливый же парень, слова из него не выжмешь!

— Знаешь, Володя, куда мы вчера ездили со Светла­ной Александровной? Мы хотели бабушку твою пови­дать. И узнали, что она умерла. Светлана Александров­на очень была расстроена, она бабушку твою очень ува­жала.

Молчит!

— Ты бы к нам зашел на этих днях, Володя, после школы — завтра или послезавтра. Светлана Александровна хотела тебя повидать. Она к тебе сама собира­лась, только ей трудно сейчас, ведь она опять в положе­нии. А сегодня она даже и не знает, что я к тебе пошел.

После короткой паузы Константин вдруг спросил:

— Володя, твой так называемый «человек» — это тот парень, который тебя на бульваре поджидал, около шко­лы? Он думал, что ты ему сегодня деньги вернешь, да?

Наконец-то Володя поднял голову. И вздрогнул. Именно так: сначала поднял голову, потом вздрогнул. Ужас был в его глазах, и смотрел он куда-то поверх пле­ча Константина. Есть у некоторых людей шестое чувст­во — чувство опасности. На фронте оно выручало не раз.

Константин вскочил и обернулся. Первое, что он уви­дел,— руку, отведенную для удара, и даже еще раньше — нож в этой руке. Он перехватил руку и вывернул ее с та­кой силой, что нападавший вскрикнул. В то же мгновение почувствовал резкую боль повыше кисти, финка упала на деревянный настил. Правой рукой Константин скру­чивал жгутом пестрый шарф, затягивая вокруг шеи.

Парень, прижатый к стене, хрипел:

— Володька! Подними нож! Ударь его в спину!

— Нет! — уверенно сказал Константин.— Володя но­жом в спину не ударит, не всем бандюгами быть!

Уверенности, что Володя не ударит, не было. Где он там, черт возьми, этот молчальник, и что он сделает? Какое счастье, что Светлана не пошла сама!

Финка лежала в двух шагах. Лезвие поблескивало, отражая лунный свет.

Константин вдруг почувствовал, как стекает теплая влага в левый рукав и оттягивает его вниз.

Парень рычал:

— Володька! Подними нож!

Он тоже увидел черные пятна на бревнах. Злорадная гримаса… Да ведь он вырвется сейчас!

А за углом — берег реки с крутым обрывом… Что за нелепость пройти три года войны и погибнуть вот здесь, на пустыре, от руки растленного мальчишки! Возьмут воинский билет, партбилет, китель с майорскими погона­ми… им это пригодится для их темных дел…

Фу, что за наваждение! Рано помирать собрался.

— Володя! Дай твой ремень, помоги его связать.

Худая рука подростка потянулась к ножу, заслоняя лезвие от лунного света. Парень испуганно дернулся.

— Брось нож,— сказал Константин,— снимай ремень, да поскорее. Давай его сюда!

Совсем близко он увидел зеленовато-белое Володино лицо. Узкий ремень затянулся.

А шарфом — ноги связать… Вот так!

Константин выпрямился, закатал рукав и обмотал платком руку.

— Спасибо, Володя. Беги приведи милиционера.

Когда милицейская машина отъехала, постовой мили­ционер спросил:

— Чем могу вам помочь, товарищ майор? Может быть, «скорую помощь» вызвать?

— Нет, что вы! Больница недалеко, я этот район знаю.

— Я вас провожу,— сказал Володя.

— Давай лучше так сделаем: я тебя сейчас провожу.

— Вы хотите?

— Да, вот именно.

Они пошли к Володиному дому. Темно и тихо во дво­ре. Уютный свет в окнах — золотой, оранжевый, зелено­ватый…

Милицейская машина объезжала вдоль берега, за­дворками, ни свистков не было, ни тревоги, ни любо­пытных.

Под темной аркой ворот Володя вдруг приостано­вился.

— Вот вы тогда про мою бабушку вспомнили… Она мне так была нужна!.. Вот если бы мне сказали: «Иди, руками, ногтями разрой землю — и она встанет»,— по­шел бы и стал рыть… Даже один, ночью, на кладбище не побоялся бы!

Дверь открыл Володин отец. Что он подумал, увидев Володю рядом с офицером? Может быть, форму не раз­глядел? На лестнице лампочка не горела. Смотрел ис­подлобья, ссутулившись, мрачно спросил:

— Достукался?

Стоял, как бы загораживая собой вход в квартиру.

Константин решительно шагнул в переднюю.

— Разрешите к вам зайти. Я муж Володиной учи­тельницы.

Шибаев провел в комнату, пригласил сесть.

— Светлана Александровна? Да как же, помню.

Он сам тоже присел на стул, недоумевающий, насто­роженный. Вошла Володина мать и стала у двери, пря­мая, молчаливая, тоже неприветливая. Хорошо Светлан­ка сказала про нее: «Понимаешь, Костя, она вся, вся как деревянная!»

Константин заметил, что они оба с каким-то подоби­ем удивления смотрят на его руку, обвязанную платком.

— У вас кровь на рукаве,— сказал Володин отец.

— Да. На меня сейчас кинулся с ножом парень один… у вас тут недалеко живет… Новиков? Если бы не ваш сын — он мне помог,— неизвестно еще, чем бы дело кончилось. Володя, выйди на минутку! Мне нужно с тво­им папой поговорить.

Володя пошел к двери.

—Ты только, Володя, из дома сейчас никуда не вы­ходи. Вообще вы поберегите мальчика — кто их знает, видимо, тут целая компания орудует. Новиков, конечно, молчать не будет, к вам могут прийти из милиции или из прокуратуры, так я хочу вам сам все рассказать, чтобы вы знали, как было дело.

Шибаев слушал, чуть подавшись вперед, положив на оба колена тяжелые руки. Жена его все так же прямо стояла у двери.

Вдруг она вставила:

— Да, они Новый год вместе встречали. Только не у Новикова, а у Виктора Толмачева, в первый раз он туда пошел.

— Толмачев — поменьше ростом, хочется ему быть на Новикова похожим, да? — спросил Константин.

Он говорил, ничего не смягчая, может быть, и резче вышло, чем ему самому хотелось,— все время в ушах сто­яли Володины слова: «Она мне так была нужна!..» Шибаев молчал. Шибаева опять вставила, так же не­ожиданно, как в первый раз:

— Он меня просил ему на завтрак в школу давать не бутерброд, а деньгами.

— И вы давали?

— Нет. Отец ему денег на руки не дает, да и я счи­таю — баловство это.

— Это как раз тогда Новиков его шантажировал, а вам рассказать, что задолжал, Володя боялся.— Кон­стантин встал.— У меня тоже сын растет — скоро будет три года. На днях спросил: «Папа, что такое товарищ?» Я объяснил ему. Он сначала задумался, потом обрадо­вался: «Папа, значит, мы с тобой товарищи?»

Ничего не сказали на прощание ни отец Володин, ни мать — прямо какое-то семейство молчальников!

Шибаев прошел следом в переднюю, надел кепку. Из другой комнаты выглянул Володя. Глаза впали, будто еще похудел за эти четверть часа. Схватился рукой за притолоку и, как привязанный взглядом, смотрел на отца. Отец тоже к нему повернулся и тоже руку положил на притолоку двери — входной. У них руки очень похожие.

— Я пойду товарища майора до больницы прово­жу,— сказал Шибаев.— А ты ложись пораньше спать, сынок, а то вон какой ты у нас стал!..

Володя не то вздохнул, не то всхлипнул. Обернулся к матери.

Есть такое выражение: «скупая слеза». Как будто сле­зы сами решают, какими им быть — щедрыми или эко­номными. Должно быть, Володе странно было увидеть та­кую вот скупую слезу на щеке у своей деревянной мамы.

Одеяло купили розовое. Димкину кровать перестави­ли к другой стене, деликатно передвигали, с разными ве­селыми комментариями.

Нет, пока не ревнует. Правда, заметил как-то — ско­рее с удивлением, чем с горечью:

— Сестренка занимает слишком много места. Где же мне пускать автомобили?

Обеспечили жизненное пространство для Димкиных автомобилей.

Из Москвы идут письма от болельщиков: беспокоят­ся за Костю, радуются по поводу розового одеяла.

Алла пишет:

«Светланка, это называется: «красные детки» (то есть сын и дочка). Боюсь только, что красные детки оконча­тельно маму заполонят и не выкарабкаться ей теперь».

Не беспокойся, Аллочка, выкарабкаюсь. Первого сентября в школу иду, это уже точно.

Нюра Попова сообщает, что у нее тоже есть свой пи­скун, востроносенький, как и предсказывала Оля. «Остальные пророчества не сбылись, то есть насчет само­обслуживания и самогосебяискусственновскармливания… Светланка, не знаю, как ты будешь управляться с двумя, у меня сейчас единственная мысль, и больше никаких: как бы поспать».

Ничего, Нюрочка, придет к тебе опыт, возникнут и другие разные мысли.

XXX

Когда с солнечной улицы входишь в помещение, где не очень ярко горит электричество, в первые минуты как-то слепнешь и теряешься. Коридор, поворот налево, еще коридор… На двери табличка — сюда, должно быть…

— Вы свидетельница? Вам нельзя, дело уже нача­лось, посидите в коридоре. Вас вызовут.

Ах да! Ведь свидетелей не пускают, пока они не дадут показаний.

Светлана огляделась. Глаза уже стали привыкать к полумраку. В коридоре вдоль стен широкие диванчики. Можно присесть.

Накурено. Душно. Народу что-то очень много — по всему коридору сидят и ходят. Неужели все по одному делу?

Кто газету читает, кто просто так сидит, думает о своем, кто взад и вперед шагает — нервничает.

Рядом девушка в красном берете, кокетливо сдвину­том на одно ушко, оживленным шепотом рассказывает соседке:

— Говорят, у него восемь дамских часов нашли. Толь­ко мои бедные часики как в воду канули!

Ее собеседница, скромная и незаметная, как мышка, спрашивает с любопытством:

— А как же это было, с вашими часами?

— Да очень просто! Спешила на работу — я за горо­дом живу,— утром, знаете, как всегда, автобусы пере­полнены, на подножку-то я взобралась, а дальше — не двинуться. Автобус тронулся, я держусь как можно креп­че, кондукторша кричит: «Войдите, гражданка, дайте за­крыть дверь!» А куда там войти, лишь бы не сорваться, даже страшновато мне уже становится. И вдруг чувствую твердую такую надежную поддержку сзади. Прицепился парень, на ходу. Высокий такой, интересный… руки силь­ные, плечо крепкое… Висим и улыбаемся оба. И вдруг, представляете себе, на повороте одной рукой продолжа­ет меня обнимать, а другой к моим часам тянется. И не то чтобы срезать или сорвать — спокойно расстегнул ре­мешок… Я только и успела крикнуть: «Жулик, жулик, что ты делаешь!» — он спрыгнул и был таков!

Другая сказала:

— Главный, кажется, у них был этот Жигулев, реци­дивист, его амнистировали в пятьдесят третьем году…

Девушка в красном берете жестко и энергично мотну­ла головой:

— Не нужно было амнистировать! Я бы ни воров, ни спекулянтов миловать не стала!

— Нет, вы несправедливы. Вы, конечно, этого пом­нить не можете, но время было военное, тяжелое, и мно­гих, конечно, слишком сурово…

Они отошли.

— Деточка, а вы почему здесь?

Светлана обернулась. Пожилая… нет, старая, совсем старая женщина стояла перед ней. В заплаканных гла­зах— ужас, растерянность, боль. Когда-то была краси­вой… Где-то мы встречались… Если вот так, совсем в другом месте встречаешь человека малознакомого, не сразу сообразишь. Ни имени ее не помню, ни фамилии.

— Деточка, что же это? Какое ужасное недоразуме­ние! Мальчика моего, такого чистого, такого талантливо­го, так оклеветали!

Вспомнила. Поняла, кто перед ней. Мимолетное зна­комство… Как ее зовут, ни разу не спросила. И все-таки непонятно, почему она здесь.

На руке у нее маленькие изящные часики. Ну да, она рассказывала — сын подарил. Она увидела у него в столе… он рассердился… хотел сделать сюрприз… Да ведь он даже похож чем-то на мать!

— Ваша фамилия Новикова?

— Да. Вы подумайте, ведь он ребенок еще! Ведь ему только девятнадцать лет! Конечно, это все выяснится. Отец дал денег, мы взяли хорошего адвоката…

Светлана отошла от нее, не могла больше слушать. «Умный, талантливый, добрый, товарищи всегда его так уважали…» Что еще? О нет, такой слепой любовью сына я любить не буду!

Только сейчас увидела: Шибаевы, мать и отец, сидят в темном углу,— хотела подойти к ним.

— Светлана! Светлана! Кто-то тянет за рукав, обнимает. Маша! Вот с кем давно не виделись.

— Маша! А ты почему здесь? У Маши слезы текут по щекам.

— Так ведь это же мой Севка увидел, что твой муж с Володей Шибаевым к реке пошел, и Новикову расска­зал! Светлана, ведь у него все соседские ребята на побе­гушках были! Светлана, как это страшно, когда таких вот несмышленышей…

— Свидетельница Лебедева, что вы можете сказать по делу Новикова?

Светлана не ожидала, что будет так. Она думала, что будут задавать какие-то конкретные вопросы.

— Я преподавала в школе, где учился Новиков. Он был тогда в девятом, а я вела четвертый класс. Володя Шибаев был моим учеником.

— Как они учились, как вели себя в школе?

Очень это трудно — быть свидетелем. Знать, что каж­дое твое слово может повлиять на судьбу человека.

Новиков сидит очень прямо и с нагловатым любопыт­ством разглядывает публику в зале.

И видно, что это наигрыш, и страшно, что на нем, вчерашнем школьнике, арестантская пижама, и видно, что ему — как это сказала мать? — всего только девят­надцать лет.

Жалко? Да, жалко.

Косте было тоже девятнадцать, когда увидела его в первый раз. В девятнадцать лет — два года фронта, дол­гий путь от Вязьмы почти до польской границы, два ра­нения. И вот — третье. Костя сидит тут же, в зале, повяз­ки на руке уже нет.

— Вы не думали, что Новиков может оказать дурное влияние на младших ребят? — Это спросил адвокат Тол­мачева.

— Да. В особенности на Володю Шибаева, в особен­ности когда я узнала, что они живут в одном доме или в одном дворе.

— Вы говорили об этом родителям?

— Нет.

— Почему же?

— Я тогда очень скоро перестала преподавать… у ме­ня ребенок маленький… теперь двое. Я не работала эти годы и мало кого видела из своих прежних учеников.

Судья, немолодая женщина с лицом учительницы (ей бы классный журнал в руки!) или врача (если бы халат белый надеть!), понимающе наклоняет голову.

— Расскажите, что с вами случилось… Рассказала про сумочку.

— Мне ее вернули в тот же день.

— Есть вопросы к свидетельнице?

Опять спросил адвокат Толмачева: как учился в шко­ле его подзащитный.

— Учился, кажется, хорошо, но ведь я его и не знала почти — он был в восьмом.

Адвокат Новикова тоже задал вопрос:

— Вы были знакомы с матерью Новикова? Что вы можете сказать про эту семью?

Откуда он уже успел узнать? Впрочем, на то и ад­вокат!

— Мы с ней встречались в сквере несколько раз. Мне она была очень симпатична. Кажется, очень хорошая женщина.

— Есть еще вопросы? Нет вопросов.

И, прямо как в школе, приглашение:

— Садитесь.

Костя далеко, около него нет свободного места. Села в передний ряд, забронированный для свидетелей. Здесь и Толмачев, какой-то потускневший, как будто вылиняв­ший. Он приходит и уходит, как все, хотя и судят его.

На скамье подсудимых под стражей только двое: Но­виков и Жигулев, рецидивист, дважды судившийся. Вот кто совершенно спокоен и развязен без всякого наигры­ша. Человек уже немолодой, видимо большой физиче­ской силы. Жесткий ежик волос, тяжелые плечи, дубова­тые, грубые черты лица. И, может быть, неизбежный, да­же «профессиональный» контраст: холеные, белые, нерабочие руки.

По странной ассоциации какая-то боковая мысль: «Зачем мальчиков, школьников, стригут под машинку? Это не идет никому».

Мебель и все кругом — странная смесь торжественно­сти и будничности. Сидят три женщины за широким сто­лом, лица у них простые, даже как бы домашние. А стулья парадные, старинного фасона, с высокими рез­ными спинками: у судьи — повыше, у присяжных — по­ниже.

Что-то не идет следующий свидетель. Молоденькая секретарша проскальзывает в коридор.

— Где Шурыгин?

— А он, должно быть, на лестнице, курить пошел. Разыскали наконец Шурыгина. Вошел. В пальто с поднятым воротником, в кепке. Их несколько таких же развинченных парней стояло на верхней площадке лест­ницы. Гоготали. Курили. Значит, это все тоже свидетели. Судья — будто в школе недисциплинированному уче­нику:

— Опустите воротник. Снимите кепку.

Снял кепку. Опустил воротник. Расписку дал, что бу­дет правду говорить.

— Свидетель Шурыгин, расскажите, что вы делали в тот вечер…

— А мы все у Леньки сидели: я, Колька, Сашка… Опять властный и сдержанный голос судьи:

— Подождите. Какой Ленька? Называйте фамилии.

— Ленька? — Несколько мгновений раздумья.— Ну, Ригалета (Светлану так и передернуло), Новиков.

— Вот так и говорите.

— Ну, сидел я у Леньки, а потом пришли Колька, Юрка…

— Шурыгин, я вам еще раз повторяю: называйте всех по фамилиям, вы не у себя дома. Вы что же, к Новикову в гости пришли? Матери его не было?

— Не было. Да мы не в гости. Мы хотели на танцы идти. Ну, захватили с собой пол-литра. Сашка говорит: «Давайте за бабами зайдем, а потом…»

Судья опять перебивает:

— «За бабами»? Как вы говорите!

— А как же?

— Вы говорите про женщин, девушек?

— Да какие же они женщины? Бабы и есть.

Ропот негодования пробежал по залу.

— Тише, граждане!

Свидетель откашлялся.

— Ну так вот. Собрались уже идти. А тут Севка при­бежал и Леньке что-то стал говорить…

— Какой Севка?

— Да не знаю я его фамилии. Севка, пацан этот ма­ленький, который сказал, что Володьку застукали.

Маша вдруг заплакала где-то в заднем ряду. И опять:

— Тише, граждане!

Замолчала Маша.

Много есть в русском языке ласковых уменьшитель­ных имен. И даже так называемые «уничижительные». «Севка», «Сашка» — ласково звучат в устах матери или отца: «тон делает музыку». В устах этого косноязычного парня те же имена звучали как блатной жаргон, как ру­гательства.

— Ленька с Севкой на лестницу вышли, а там Жи­ган…

— Кто?

— Ну, Жиган, дядя Вася.

Он не ломается, не форсит, просто он не умеет гово­рить иначе.

— Фамилию говорите.

— Да вот,— жест в сторону подсудимых.— Ну, Жи­гулев. А мы пошли на танцы.

Сел наконец свидетель Шурыгин, тоже в первом ряду. Ничего в нем нет особенного. Лицо миловидное, даже смазливенькое. Сколько ему?.. Лет восемнадцать — чуть постарше десятиклассника. Свежая, хорошо отглаженная рубашка. Пальто не новое, не дорогое, но чистое. Чуть обтрепался правый рукав — подштопано. И около карма­на тоже. Аккуратно так, почти незаметно. Женской ру­кой. Кто эта женщина? Мать? Старшая сестра? Их-то он женщинами называет или как?

Светлана оглянулась. Костя делает какие-то знаки. Ага! Место около него освободилось. Пересела. Отсюда виден весь зал. Костя шепчет:

— Слушай, здесь Ирина Петровна твоя и директор!

— Какой директор?

— Ну, из той, прежней твоей школы.

Да, вон они сидят в третьем ряду. Евгений Федорович как раз повернул голову, встретился глазами, поклонил­ся чуть заметно. Лицо расстроенное. Вздохнул. Бровью повел — тяжелое, мол, зрелище!

Он-то понятно почему тут — учился в его школе Но­виков. А Ирина Петровна? Ведь она завуч в младших классах.

Директор сидит справа от нее, а слева — незнакомый брюнет с проседью в волосах. Добротное пальто на­распашку, лицо сухое, тонкое, очень сдержанное, очень бледное. Трагическая складка около губ.

На похоронах всегда можно узнать, кто пришел про­сто из добрых чувств к покойному или его близким и для кого эта смерть — незаживающая рана. На суде — тоже.

Раньше еще, чем Светлана могла уловить мимолет­ные взгляды или промелькнувшее вдруг сходство, она поняла: отец Леонида.

Но почему Ирина Петровна так ласково и участливо кладет руку на его плечо? Они разглядывают какие-то бумаги. Потом Ирина Петровна встает и подходит к ад­вокату с бумагами в руках. Возвращается на свое место. Адвокат просит слова. Просит суд рассмотреть ха­рактеристику из школы.

Судьи рассматривают бумаги.

Что ж, видимо, очень хорошая характеристика и, ви­димо, директор школы испытывает некоторую нелов­кость, когда ее читают.

Где-то в извилинах памяти вдруг всплывает что-то похожее.

Весенний солнечный день. Экзамены в школе. Дирек­тор — в дверях своего кабинета. Ирина Петровна, поймав его на ходу (звонок уже заливается, нужно в класс!), с неожиданной горячностью просит о чем-то… На лице у Евгения Федоровича такое же вот выражение неловко­сти и чуточку брезгливой жалости.

Убедила она его: «Хорошо, хорошо, я поговорю с Пет­ром Ильичом» (это физик был очень строгий в старших классах).

Еще вспомнился залитый солнцем школьный двор и белозубый девятиклассник, кричавший: «Ригалете-то что! Ему всюду зеленая улица! За хвостик тетенькин дер­жался!»

— Позовите свидетельницу Новикову-мать.

Что-то почти беззвучное пробежало по комнате. Буд­то вздох.

Ирина Петровна опять с родственным участием дотро­нулась до плеча своего соседа.

Кто она ему? Сестра?.. Да, есть какое-то сходство, по­жалуй. И даже большое сходство — в линии лба, подбо­родка… Так, значит, Леониду именно она — тетенька?

Вошла Новикова-мать. В зале стало так тихо, будто совсем пустой зал. Войдя, она смотрела только на сына и, кажется, хотела броситься к нему. Стоявший рядом милиционер сделал предостерегающее движение. Тогда встал отец Леонида, твердо и бережно взял ее под локоть и показал, куда нужно идти.

По сравнению с мужем, бывшим мужем своим, она старая-старая.

У сына дрогнуло что-то в лице, он отвел глаза и боль­ше уже не смотрел на мать.

Она даже плохо понимала, о чем ее спрашивают.

— Уверяю вас, это ошибка! Это какое-то ужасное не­доразумение!

— Скажите, ваш сын был откровенен с вами?

— Ну конечно же! Я всегда знала, что волнует его, что тревожит!

— А… его друзья или его знакомые, они часто соби­рались у вас?

— Собирались иногда. Ведь молодежь, нельзя не по­веселиться!

— Вы присутствовали на этих вечеринках?

— Нет, я обычно уходила ночевать к моей приятель­нице. Ленечка говорил, что мне так спокойнее будет. Он был всегда таким хорошим сыном!

Губы Леонида скривились в усмешке — не то жало­сти, не то презрения.

— А вам никогда не приходило в голову спросить, от­куда сын берет деньги, чтобы покупать дорогие вещи? И вино?

— Вино? Я им покупала иногда к Новому году бу­тылку легкого вина. И ведь сын работал… никогда не мо­гу запомнить, как называется это учреждение. Торг… мет…

Шурыгин вдруг громко засмеялся. Строгий взгляд судьи:

— Шурыгин!

Он встал.

— Выйдите из зала!

Он вышел.

Если бы учительницей была — ох, как бы ее слуша­лись ребята!

— Вы плохо знали вашего сына!

Безжалостными кажутся слова судьи… а как же еще говорить? Если бы врачом — она бы хорошим хирургом была.

В Англии судьи и теперь еще надевают мантии; ка­жется, даже парики.

Мантии вспомнились, когда заговорил адвокат Нови­кова. Что-то было в его речи от этих мантий.

У него было лицо старого актера, горбоносое, с тя­желыми складками около рта.

Должно быть, адвокат все-таки при разборе таких серьезных дел необходим. Он знает все статьи закона. К тому же люди в большинстве своем говорить не уме­ют, тем более защищать себя.

Но если адвокат обращается к судьям, которые си­дят без мантий, он должен говорить проще. Все эти же­сты театральные, вся эта риторика…

— Граждане судьи! Как вам уже известно…

Да, им уже известно.

— Граждане судьи! Я не буду говорить о том…

И говорит, говорит именно о том…

Сидят три женщины за широким столом, слушают терпеливо и вежливо. И чувствуется, что каждая из них уже составила свое мнение и считает себя более беспри­страстной, чем адвокат, поэтому ее не переубедишь.

Неловко даже как-то перед судьями за ненужные цветы адвокатского красноречия.

После речи адвоката объявили перерыв, до понедель­ника.

Когда спускались с лестницы, Костя спросил:

— Ты ведь не пойдешь в понедельник?

— Нет, не пойду.

Дом старый, лестница крутая, высокая, с каменными стертыми ступенями. Сколько человек должны были пройти вверх и вниз, вверх и вниз, чтобы оставить на камне такие глубокие впадины? И с какими мыслями они проходили?

В переулке стоит черный с красной полоской мили­цейский автомобиль. И несколько человек на тротуаре — ждут. Новикова там, еще кто-то…

Светлана потянула Константина за рукав:

— Пойдем, пойдем скорее!

Мимо прошел Толмачев, покосился на милицейскую машину, ускорил шаг. Весь он какой-то сутулый, будто ростом меньше стал. Оправдают, конечно, его. Жалкий мальчишка. Бывают люди, у которых собственного све­та нет — только отраженный. Вещи какие-то Новиков ему поручал продавать… Самому плохому его еще не научили. Жалко его, да? Новикова тоже готова была по­жалеть! А что, если бы Новиков не один тогда пошел за Володей и Костей? Прихватил бы Толмачева или то­го страшного парня, ну, свидетеля, который говорил «бабы»? Или даже самого Жигана, дядю Васю?

— Светлана, да ты что?

Светлана вдруг заплакала, уткнувшись лицом Косте в плечо.

— Ничего, ничего, пойдем скорее домой! Пойдем, Ко­стя!

…Дома ребята еще спали после обеда. Тихая комна­та. Две белые кроватки. Осеннее солнце косо заглядыва­ет в окно. Проснулся Димок, сладко зевнул, сел на кро­ватке, тепленький, черноглазый… И Маринка зашевели­лась, перевернулась на животик, голову подняла.

XXXI

Один ребенок — это очень много хлопот. Два ребен­ка — вдвое больше хлопот. Может быть, даже — хлопоты в квадрате?

Нет, это только кажется так. Иначе, что стало бы с многодетными матерями, с воспитательницами яслей и детских садов? Согласно такой примитивной математике, женщины этих профессий все поголовно были бы канди­датами в психиатрическую лечебницу. А ведь в большин­стве своем именно они очень спокойные, уравновешенные и жизнерадостные люди.

И вот получается парадокс: хлопот с двумя детьми порою бывает даже меньше, чем с одним.

Ребенок единственный во многих, даже очень хоро­ших семьях — царь и бог. А ведь от царей и от богов во все времена, у всех народов было очень много беспокой­ства. С появлением второго ребенка первенец снимает корону и перестает верить в свое божественное происхож­дение.

Двое ребят — это уже коллектив пускай совсем кро­шечных, но уже влияющих друг на друга людей и друг от друга зависимых.

И приданого-то дочке почти не покупали, не шили, и пеленают ее (в Димкины пеленки!) умелые, решительные руки. Маринка даже плачет меньше, чем плакал брат, лучше ест, лучше прибавляет в весе.

Кажется, что она уверенно идет по лыжне, проложен­ной братом, и что ей легче идти.

Димку, говоря объективно, все-таки разумно воспи­тывали, он не эгоист и тем более не эгоцентрик. Но «эго» свое, если бы он умел писать, пожалуй, даже хороший мальчик Димка писал бы, как англичане пишут свое «I» — с большой буквы.

Теперь Димка чаще говорит «мы», а не «я». «Мы с Маринкой».

Если на улице кто-нибудь непедагогично начинает им любоваться: «Какой хорошенький мальчик!» — Димка от­вечает простодушно: «Я-то что! Вот Маринка у нас!»

Маринка — предмет восхищения и нежной заботли­вости брата.

— Мама, сестренка похожа на руль — она такая круглая!

Казалось бы, ребята еще не соизмеримы по возрасту, но нет, они уже умеют играть вместе.

Завидев брата, Маринка вежливо и призывно взвизги­вает скрипучим голосом молодого петушка. Она подни­мается, цепляясь за сетку, широко расставив белые креп­кие ножки, и начинает танцевать, то есть подпрыгивать, держась за перекладину кровати.

А Димок прыгает снаружи, стоя на полу, но тоже ухватившись за перекладину — их лица почти на одном уровне.

Димка поет лихую песенку собственного сочинения:

Мы-ы скакали с Бонкой, с Бонкой,
С у-у-величенной сестренкой!

Почему «с Бонкой», когда сестренку зовут Мариной? Почему «увеличенной» — сестренка так еще мала. Впро­чем, здесь есть какая-то логика: сестренка растет очень быстро — гораздо быстрее, чем рос брат.

Пляшут долго — можно спокойно проверять тетра­ди или готовить ужин.

Димка устает первый, останавливается — передох­нуть. Маринка неутомима. Вот Димок отдышался немно­го — можно скакать дальше. Ребята очень хорошо зани­мают друг друга.

Иногда, разумеется, происходят аварии. Прибегает на кухню Димка — обиженный, слезы на глазах. Волосы почему-то мокрые, рубашка тоже и (странным обра­зом!) — на спине и плечах.

— Я ей хотел ножку поцеловать, наклонился, а она…

Костя смеется:

— Димка скромный был у нас, застенчивый, а эта — какая-то рыжая разбойница!

И вовсе она не рыжая — волосы белокурые, немнож­ко только золотистые, как у самого Кости. А глаза — как два светло-карих золотых фонарика, вот она, вся тут!

Димок, переодетый, умытый, простивший сестренке неожиданное предательство, уже ползает по полу: соби­рает выброшенные Маринкой игрушки.

Хлопот, конечно, все-таки хватает, даже когда их двое, а не один.

Маринка дома сидит, с Варварой Андреевной. Дим­ка ходит в детский сад.

Когда говорят «у нее ребенок ходит в детский сад», представляется эдакий небольшой человек, почти с порт­фелем в руках, самостоятельно идущий в садик и обрат­но, а родители, мол, могут делать что хотят.

Просто не совсем точное выражение. Ребенок, разу­меется, не ходит в детский сад, его туда водят — мама или отец. Некоторые мамы даже не водят, а возят ре­бят — в автобусе,— потому что садиков детских все-таки меньше, чем матерей, желающих работать. Садиков дет­ских, вообще-то говоря, еще недостаточно. В некоторых районах ребята-груднички, толком еще стоять не умею­щие, уже становятся в очередь — на бумаге, конечно,— чтобы к трем годам попасть в заветный сад.

Хлопот маме хватает… Утром, если посмотреть на ма­му со стороны, кажется, что у нее не две руки, а гораздо больше.

Одной рукой мама поправляет одеяло на кровати, другой берется за щетку. Третья рука, схватив нож, пе­реворачивает омлет на сковородке… четвертой рукой ма­ма чистит зубы, пятая рука протягивает зубную щетку сыну. Шестая и седьмая режут хлеб и намазывают его маслом. Восьмая повелительно заставляет Димку доглотнуть последнюю дольку мандарина (от омлета Димка избавлен — завтракать будет в детском саду). Девятая рука тем временем снимает с вешалки пальто.

Когда выходят на улицу, у мамы остается обыкновен­ных две руки: одной она крепко держит ручонку сына, в другой — портфель.

До детского сада — четырнадцать минут, и нужно переходить улицу в самом широком месте. Есть садик бли­же, за углом в переулке, к тому же он по дороге в шко­лу, но это сад строго ведомственный, для детей железно­дорожников. Димку записали в районный.

Почти каждое утро, переходя улицу в самом широком месте, видишь, как другая мама ведет своего малыша в строго ведомственный сад и тоже торопится и так же волнуется немного, оглядываясь на проезжающие ма­шины.

Видимо, она живет ближе к Димкиному садику, ей бы­ло бы удобнее… Уж не предложить ли поменяться, если это возможно?

Нет, нельзя: кроме всего прочего, тот сад считается лучше районного. Даже и предлагать неудобно.

Смешно и трогательно, что у трехлетнего Димки в садике есть уже друзья и даже враги.

— Где же твоя лопатка, Димок?

— Батурин сломал.

— Ну, ничего. Нечаянно ведь сломал?

— Нет, нарочно.

— Обо что, Димок, руку так поцарапал?

И опять Димка отвечает по простоте:

— Это Батурин.

Так было в первые недели. К мальчишеской этике приобщился позднее.

Вечер. На небе — тревожными мазками розовые об­лака. На улицах первый ледок.

— Осторожнее, Дима, не спеши. Дай руку, скользко. Еще упадем.

Димка — с важностью:

— Мама, если я упаду, я сам встану. Если ты упа­дешь, я тебе помогу встать.

До чего ж приятно услышать от сына такие слова! Но Димка продолжает, пройдя еще несколько шагов:

— А вот если какие-нибудь драчуны упадут, мы им не поможем встать!

— Какие же драчуны?

Молчание. Знает уже, что ябедничать нельзя, но ясно, что речь идет о злодее Батурине.

— Если упадут драчуны — пусть лежат!

— Ну, уж если очень больно ушибутся — может, все-таки поднимем их, Димок?

— Нет.

Между прочим, злодея Батурина так и не видела еще: за ним приходят раньше. Он старше других ребят, ему бы в среднюю группу, но там пока места нет.

Сегодня у Димки опять свежая царапина, не на руке, а на лице. Это уже серьезно. Придется поговорить с во­спитательницей.

Костя решает все по-военному просто:

— Ударят тебя — сдачи давай!

Светлана покашливает:

— Гм-гм!.. Давай, дорогой, придерживаться единого метода в воспитании.

— Что давать? — переспрашивает Димка в недоуме­нии.

И отец и мать советуют давать что-то Батурину, но, по-видимому, разное советуют.

— Каждый мужчина, Светланка, должен уметь да­вать отпор неспровоцированной агрессии.

Наморщив лобик, Димка опять переспрашивает:

— Папа, что давать? Что?

Костя ставит сына перед собой.

— Отпор неспровоцированной агрессии!

Димка любит трудные слова, и память у него прекрас­ная. Отец повторяет всю фразу под аккомпанемент мате­ринского покашливания. Теперь Димка запомнил накрепко.

Вечер. Узенькая передняя в детском саду. Присев на широкую низкую скамеечку, Димка не спеша натягива­ет рейтузы. В другом углу передней светловолосый маль­чуган с такой же мучительной неторопливостью сует в валенок ногу, обутую в серый чулок.

Самообслуживание.

Отец мальчика терпеливо ждет. Очень много терпе­ния нужно, чтобы выдержать эти замедленные темпы, не обидеть, придя на помощь.

Димка громко шепчет, показывая на мальчика с ва­ленками:

— Это Петя Моряхин, очень хороший мальчик. Я с ним дружу. Другие все нехорошие.

— Как так — все нехорошие? Не может этого быть!

Димка подтверждает энергичным кивком:

— Все. Девочка еще хорошая, Лида. И Валя.

— Ну, вот видишь, есть у вас и хорошие люди.

— Плохие тоже есть.

Петин отец улыбается.

— Их тут, малышей, парень один обижает.

В переднюю вошли две незнакомые мамы и очень приятная на вид чья-то бабушка.

Бабушка вежливо кивнула, приоткрыла дверь в ком­нату для игры, позвала:

— Витюша, я за тобой!

Выбежал мальчик, быстроглазый, постарше Димки, лет пяти, вприскочку направился к вешалкам. Они — рядами, за перегородкой. У каждого свой шкафчик, на каждом шкафчике — картинка.

Как ни быстро пробежал Витя, успела заметить, что он тоже приятный на вид. И еще — какая-то расхлябан­ность движений… И еще… Димок тоже шел к вешалкам, спрятать тапочки в шкаф, и вдруг приостановился на се­кунду.

Каким-то шестым материнским чувством Светлана определила:

«Вот он, злодей Батурин!»

Теперь их обоих не видно было за перегородкой. При­ятная бабушка безмятежно поджидала своего.

Хороший мальчик Петя Моряхин самооделся наконец, отец повязывал ему шарф. Молчание за вешалкой, потом негромкое сопение, возня.

И вдруг — довольно явственный шлепок по мягкому. И вдруг — негодующий и громкий Димкин голосок:

— А вот я тебе дам!

Петин отец уже шел к двери, приостановился.

Из-за вешалок — насмешливый голос Батурина (те­перь-то уж наверное знала — Батурин это, никто дру­гой!):

— Что ты мне дашь?

Незнакомые мамы в передней прислушивались с яв­ным интересом.

Страшно коверкая слова, но так, что можно было по­нять эту сложную фразу, Димка выговорил:

— А вот я тебе дам!.. Отпор неспровоцированной аг­рессии!

Опять шлепок по мягкому… На этот раз Светлана не сомневалась, что не Димку ударили, а ударил Димка.

Обидчик слабых всегда трус. Злодей Батурин взвыл, отступая из-за вешалок под защиту своей приятной ба­бушки.

Димка — на голову ниже его — со сжатыми кулаками преследовал врага.

Светлана бросилась к нему:

— Стой, стой, Димок! Надевай шубку. Ну, дал отпор неспровоцированной агрессии, и хватит.

Хотелось пояснить тем, кто не понял Димкину слож­ную фразу, что, собственно, здесь произошло. Но все по­няли и без пояснений прекрасно — все, кроме батуринской бабушки.

Отец Пети Моряхина ушел, одобрительно улыбаясь. Оставшиеся мамы со сдержанным удовольствием посмат­ривали на ревущего злодея. Видимо, он многим уже успел насолить.

А Димка совсем разошелся. Пока Светлана застеги­вала тугую верхнюю пуговицу под воротником, Димка злорадно скандировал:

Рева-корова, дай молока!
Сколько стоит? Три пятака!

— Не надо, Димок, дразнить, нехорошо!

Батуринская бабушка смотрела на Димку с ужасом.

— Маленький такой, а задира!

Для нее злодеем был именно маленький Димка.

На улице постояли немного.

— Мама, почему мы не идем?

— Сейчас пойдем.

Димок, Димок! Как тебе объяснить? Увлекло оскорб­ленное материнское чувство. Некрасивая все-таки полу­чилась картина: четверо взрослых упиваются злорадно слезами пятилетнего малыша!

Ага! Вот они выходят наконец: Батурин с покрасневшим от слез лицом и его расстроенная бабушка. Свора­чивают на бульвар. Очень удачно. Попутчики. Быстрыми шагами Светлана догнала их.

— Простите, ваша фамилия Батурина?

— Да.

У бабушки страх в глазах, как при встрече с разбой­ником в глухом переулке. Вела своего правой рукой, те­перь перехватила в левую, чтобы подальше от страшного Димки.

А Светлана ее под локоть:

— Осторожнее, скользко очень. Мальчики, вы бы шли вперед. Возьмитесь тоже за руки.

Димка вышел вперед — он привык слушаться. Поче­му-то послушался и Батурин — может быть, потому что побили его? Но за руки не взялись.

Бульвар недлинный, неизвестно, куда потом они свер­нут. За какие-нибудь три-четыре минуты нужно объяс­нить этой бабушке все. Главное — чтоб не обиделась. В конце концов, на карту поставлена Димкина вера в че­ловека, его прирожденный оптимизм. И еще…

— …Вы меня правильно поймите, я не жаловаться вам хочу на вашего внука… Для чего я вам это все рас­сказываю? Я очень люблю детей — не только своих, вся­ких. Меня всегда очень волнует, когда что-нибудь не ла­дится в жизни у них… А начинаются эти нелады, поверь­те, иногда очень рано. И право же, я не знаю, кому было бы вреднее и кого тут больше жалеть: того, кто привыка­ет к шлепкам и царапинам в три года, или того, кто при­выкает царапать в пять лет. То есть я хочу сказать: ца­рапать безнаказанно, царапать тех, кто слабее его!

Бульвар кончился. Бабушка не успела сказать ни од­ного слова. Ребята шли теперь уже не впереди, а по бо­ковой дорожке, любовались автобусами и грузовиками.

Димкин голосок:

— А ты «Волгу» видел? Батурин — снисходительно:

— Конечно, видел.

— А милиционеры ночью спят? —Конечно, нет.

Ого! Прогресс! Теперь — закрепить достигнутое, не снижать взятых темпов!

— Вам теперь куда?.. Простите, как ваше имя и от­чество?.. Ольга Васильевна, если бы вы знали, как мне хочется, чтобы наши мальчики подружились! Вы в вы­ходной где гуляете? Скажите, а можно, мы с Димкой как-нибудь за вами зайдем?

Бабушка не выдержала наконец — улыбнулась при­ятно.

XXXII

Школа, в которой начинала работать Светлана четы­ре года назад, была одна на весь район — учились там и мальчики и девочки. А на новом месте, совсем недалеко друг от друга,— две школы: одна прежде была мужская, другая женская. Совместное обучение ввели опять толь­ко год назад. Ребят и девочек перетасовали, как карты в колоде, и почти все были этому рады. Почти, но не все.

Летом еще, когда стала устраиваться на работу, Светлана зашла сначала в школу — бывшую «мальчико­вую».

Но там можно было взять только четвертый класс, а хотелось начать с первого, чтобы не расставаться весной, так и вести своих малышей с самого первого школьного дня.

Директор вроде понял, кивал головой. Голова черная, с проседью, крупные морщины около губ, рот большой, твердый, властный. И руки большие, властные.

Уходила с сожалением — директор понравился. И он ее отпустил, видимо, тоже с сожалением, после трехми­нутного разговора.

Уходя, спросила:

— А вы довольны, что опять вместе мальчики и де­вочки учатся?

Чуть усмехнулся уголком твердого рта:

— Не жалуемся.

В бывшей женской школе можно было начать с пер­воклассников.

Нина Александровна, директор, любезно привстала навстречу, приветливая, спокойная, величественная даже.

— Почему вы не работали эти годы?

— Ребята у меня.

Удивленно переспросила:

— Ребята? Сколько же их у вас?

И — уже почти с материнской нежностью:

— Молоденькая такая!

Нина Александровна тоже понравилась… Завуча не видела еще, был болен, но, говорят, приятный старик и хорошо с ним работать. Итак, до первого сентября!

Первое сентября — день совсем особенный. Начало работы — и в то же время праздник. Жалко, что кончи­лись каникулы,— и весело войти в класс. Даже самые шалуны невозможные утром первого сентября как-то еще сдерживаются и кажутся хорошими, как все.

А уж первоклассники — такие трогательные, такие милые! Даже на переменках не решаются бегать и шу­меть, как настоящие школьники!

Первый урок в первом классе — это наслаждение! Вот они собрались, еще не знающие друг друга, такие не­опытные, такие домашние! Во все глаза, во все сорок пар глаз, ясных детских глаз, голубых, серых, темно-коричне­вых, смотрят на тебя — и ждут. Они готовы полюбить тебя с первого дня. А ты их уже с первого взгляда полю­била.

Приятно знакомое чувство собранности, уверенности в себе. Три года не входила в класс, и было, конечно, волнение: как войду, как на меня посмотрят, возьму ли сразу правильный тон, не растеряла ли чего-нибудь за эти годы?

Нет, не растеряла, а может быть, даже кое-что и при­обрела.

Как звучит голос — нравится самой. Движения точны. И так увлекательно во время этой первой беседы с клас­сом каким-то боковым чувством и боковыми мыслями давать ребятам первые характеристики на лету. Потом будет интересно проверять себя: угадала или ошиблась?

Вертится худенький мальчуган у окна — трудно с ним будет: чем заинтересовать такого? Главная беда — тупо­ват, видимо, бедняга, если ему уже сегодня интереснее смотреть назад, чем вперед!

Слишком спокойно и быстро поднял руку черноволо­сый мальчик, переутюженный мамой, выделяющийся сво­ей аккуратностью даже в этот первый день, когда отгла­жены все. Слишком четко и без смущения ответил на вопрос. Учиться будет хорошо, но… не мешало бы ему немножко застенчивости.

Бело-розовая девчушка с прямым носиком и светлой пальмочкой волос, стянутых бантом над головой. Зашеп­талась с соседкой. Пришлось сделать замечание. По­краснела ужасно, стоит, лапочки дрожат на крышке пар­ты… Со стороны смотреть — и то жалко, а ей-то каково: она-то видит себя в самом центре!

Теперь не упустить момент, заметить, когда она под­нимет руку, дать ей ответить хорошо, похвалить.

Ведешь урок дальше, а ее не упускаешь из виду. Так и есть. Самолюбива и старательна. Вот уже тянется вверх ручонка… Эх, опустила, засомневалась в себе. Теперь нужно посмотреть прямо ей в лицо, подбодрить:

— Ну-ка, Люба, ответь…

Расцвела. Ответила.

— Молодец! Садись.

Села Люба. Румянец еще жарче. Но это уже счаст­ливый румянец.

После первого урока пропали два ученика — заблуди­лись на перемене.

Зато постучался в дверь чужой мальчик, совсем не­счастный:

— Это первый «В»?

— Нет, это первый «Б». Да ты не плачь. Вторая дверь по коридору направо.

Наивны до предела. В конце второго урока, по обы­чаю, показывала своим новичкам школу.

— Вот здесь — буфет, будете тут завтракать. Это — наш физкультурный зал. А внизу — раздевалка. Тихо, тихо, все вместе будете спускаться по лестнице и брать пальто.

Показала и более интимные уголки: мальчикам — отдельно, девочкам — отдельно. И вдруг на пороге ком­наты для девочек горько, навзрыд расплакалась самая крошечная ученица.

— Тетя, а если мне не хочется!

Думала, бедняжка, что и сюда заставят приходить всем коллективом!

Даже не засмеялись другие: в семь лет чувство юмора не очень развито.

Хорошо, что взяла первый класс. И жалко, что слиш­ком быстро вертится Земля: в сутках двадцать четыре часа — маловато! Впрочем, сутки — понятие растяжимое.

За одни сутки можно двадцать раз сменить пеленки своему малышу, пять-шесть раз его покормить, два раза погулять, в промежутках состряпать завтрак, обед и ужин, а после ужина лечь без сил.

А можно полдня провести в школе, где сорок чужих малышей, и в каждого вкладывать себя всю. Потом до­мой вернуться к своим двум, прихватив с собой восемь­десят тетрадей… Такой день кажется гораздо длинней и содержательней.

Но все это возможно потому, что сидит с твоей доч­кой и заведует ее пеленками другая женщина, а твой сын под бдительным оком воспитательницы поет в детском саду: «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай!»

Но ведь сын Варвары Андреевны учится в школе, и только дело случая, что он не в первом классе.

А в детском садике Димкином вдруг заметила, что у доктора знакомое лицо. Оказалось, что встречались на родительском собрании — это мать Любы, девчушки, ко­торая получила замечание в первый день и дрожали у нее лапочки на крышке парты.

XXXIII

И вот еще что в голову пришло один раз.

Вечером задержалась на педсовете, стояла на школь­ном дворе с огромной стопкой тетрадей. Вторая смена кончилась, выходили из школы пятые и шестые классы.

А что, если довести своих до четвертого класса, а тем временем заочный институт будет уже окончен и можно будет преподавать в средней школе?.. Что, если стать классной руководительницей у тех же ребят, когда они перейдут в пятый? Загорелось узнать, возможно ли это.

У кого спросить? Завуч опять болеет, давно уже его не видно. У директора?

Вернулась в школу. Раздевалка уже опустела. Спро­сила нянечку:

— Тетя Дуся, Нина Александровна у себя в каби­нете?

У тети Дуси какая-то растерянность и даже страх в глазах. В тревоге сбежала с лестницы старшая вожатая Тамара.

— Воронцова ловят,— зловещим шепотом пояснила тетя Дуся,— и Нина Александровна тоже. Он с финкой по школе бегает!

— С финкой?

Нина Александровна заглянула с площадки второго этажа.

— Его видели в буфете! — крикнула ей Тамара. И обе исчезли.

Воронцов. Фамилия как будто знакомая. На педсо­вете как раз говорили. Кажется, он в пятом…

— Вот он идет! — испуганно сказала вдруг тетя Дуся. По коридору шагал размашисто невысокий, крепко сложенный мальчик в серой курточке с «молнией». Гла­за круглые, бешеные, подбородок кверху, губы добела сжаты, ступает гулко — не полагается школьнику в шко­ле ходить так. Пропечатал каблуками через всю раз­девалку, рванул с вешалки пальто, а к двери подошел, поднял ногу в уровень с подбородком и ногой распахнул. Стукнулась в тамбуре дверь — на пружине она — и за­хлопнулась с грохотом.

Вожатая спросила откуда-то сверху:

— Ушел?

Нина Александровна быстро вышла, почти выбежала из коридора.

— Ушел?

Где ее величественное спокойствие, педагогическая уверенность в себе? Она похожа на растерявшуюся ба­бушку, у которой на улице закапризничал внук, она не сумела его унять и совестно ей перед прохожими.

Не только заговорить — даже подойти к ней сейчас было бы бестактностью. Светлана быстро вышла из школы.

Ее поразил этот мальчик. Хотелось увидеть, что же он будет делать на улице.

Прошагал до ворот, приостановился… кажется, по бульвару пойдет. Это бы хорошо… Но ужасно мешали тетради… да еще книг набрала в школьной библиотеке, все это не помещалось в портфеле… А что, если… Но то­гда маловато вещей в руках.

Яблоки продают в ларьке на углу, желтоватые, при­плюснутые сверху,— бумажный ренет. Вот оно!

В порыве какого-то веселого вдохновения Светлана подошла к ларьку:

— Мне яблок, пожалуйста, три кило. Только побыст­рее, пожалуйста,— и вытянула из кармана авоську.

Портфель и сверток с тетрадями под мышкой, бумаж­ный ренет в авоське болтается сбоку… Светлана быстро пересекла улицу, ей удалось догнать мальчика в самом начале бульвара.

— Воронцов!

Он обернулся, весь какой-то еще раскаленный. Знает он, что я учительница? Видел меня в школе? Да, знает, насторожился, приготовился к бою.

— Слушай, Воронцов, тебе, кажется, по бульвару ид­ти?.. (Кроме как по бульвару ему было идти некуда!) Ты не поможешь мне донести яблоки? Я не справлюсь, не рассчитала, много вещей набрала. Пожалуйста.— И уже совала ему в руки зеленую авоську.

Он так растерялся и так был удивлен, что даже не успел отдернуть руку. Взял три килограмма яблок в авоське и понес — просто от удивления.

Шли рядом неторопливо, и оба молчали. Воронцов остывал понемногу под тяжестью яблок. Да и мороз все-таки, хоть и небольшой.

— Это ты сейчас в школе с финкой бегал? Она с то­бой? Слушай, покажи мне финку, я никогда не видела, какие они.

Светлана постаралась придать своему голосу как можно больше простодушной любознательности.

Воронцов покосился настороженно, увидел черные ожидающие, почти восхищенные его разбойничьим му­жеством глаза, фыркнул презрительно, переложил под мышку портфель и сунул руку в карман.

— Вот… «финка»!

На крепкой мальчишеской ладони с чернильным пят­нышком у сгиба указательного пальца лежал обыкновен­ный ученический перочинный ножик, не новый уже, по­царапанный и потертый, маленькое лезвие сломано у ос­нования.

— А-а! — разочарованно протянула Светлана.— Что же они говорили: «С финкой бегает»?

Воронцов еще раз фыркнул с чувством презрительно­го превосходства.

— Так ты просто нарочно, напугать хотел?

— А чего они пристают?

— Кто — они?

— Девчонки.

Димкин садик уже был через два дома, полминуты разговора, не больше.

— Я знаешь отчего про финку спросила? Моего му­жа этой весной бандит финкой ранил.

— Бандит? Этой весной?

Воронцов помолчал немного, ужасно заинтересован­ный.

— Ваш муж военный?

— Да. Майор.

— Так это он бандита задержал? Вот что суд был недавно.

— Да, он. Слушай, ты не очень торопишься, подожди меня здесь, я за мальчиком зайду, очень быстро.

Светлана исчезла за широкой дверью с веселой над­писью «Детский сад».

Воронцов остолбенело застыл у крыльца, в одной ру­ке портфель, в другой — яблоки. Светлана была уверена: уйти не сможет, об истории с Новиковым знали в городе все — и взрослые и дети.

И снова шли по бульвару, на этот раз в обратную сторону. Шли втроем: по левую руку Воронцов, прико­ванный любопытством, по правую — Димка. Димок чири­кал без умолку, рекламировал отца, видимо стараясь придать себе вес в глазах большого мальчика.

— Мой папа был на фронте и убивал войну. Он побе­дил войну. Папа одной рукой стрелял, а другой спасал! Товарищей, целую роту!

Светлана спросила:

— Я тебя не очень задерживаю? Может, тебе домой пора? Мама не будет сердиться?

— Мама-то?.. Нет, не будет.

Ага, значит, мама есть… Одет чистенько, аккуратно… Заботливая, добрая мама, которую он в грош не ставит.

В переулке, через площадь, красное кирпичное зда­ние — бывшая «мальчиковая» школа.

— Ты прежде в этой школе учился?

— Да, в этой.

Вспомнился директор, симпатичный такой, он еще сказал: «не жалуемся», про совместное обучение. Воз­можно, когда составлялись списки для перевода в быв­шую женскую школу, директор — все мы люди! — не то­ропился включать в эти списки самых кротких мальчи­ков, самых ангелоподобных…

Переходили из школы в школу ребята, переходили учителя… Перешла из школы в школу репутация Ворон­цова, а репутацию нужно поддерживать… И весело слу­шать, как девчонки визжат…

Или все было иначе: там — твердая рука директора, здесь — помягче, Нины Александровны… Кто знает?

— Мама,— спросил Димок,— а папа уже вернулся?

— Думаю, что вернулся.

Костя, на счастье, был уже дома. Костя иногда очень здорово все понимает.

Представила:

— Вот это Леша Воронцов, ученик нашей школы, а это — мой муж.

Подмигнула, покосилась на гостя — нужен, мол, муж­ской разговор. И в кухню вышла — ужин подогреть. По­том обратно в комнату — и в кухню опять…

А у них, у троих, начался мужской разговор, в кото­рый Маринка, вышагивая по кроватке в белых ползун­ках, изредка вставляла свои замечания.

Воронцов сначала застеснялся, но сел ужинать, ябло­ко съел. Потом встал:

— Спасибо. Мне домой пора все-таки.

— Приходи.

Прощаясь с Костей, Воронцов вдруг сказал совсем другим голосом, как-то печально и гордо:

— Мой папа тоже майором был.

Светлана проводила его до двери. Вернулась в ком­нату задумчивая.

Леша Воронцов, твой папа тоже был на войне, и уби­вал войну, и война убила его. И не с кем тебе теперь вести мужской разговор…

Но ведь это же объяснение, а не оправдание.

Самые трудные классы — пятые, шестые. И меньше всего в них ребят. Вдвое, втрое меньше, чем в других классах.

И у половины ребят в классе нет отцов. Дети военных лет. Им труднее учиться, нервные они, слабее здоровьем.

Но выходили сейчас мальчики из школы — как раз эти классы, пятые, шестые,— и все руками открывали дверь, ногой вышиб дверь только один.

Костя спросил:

— В каком классе этот парень учится?

— В пятом.

Он усмехнулся:

— У тебя вроде первый класс?

— Первый. Ну и что?

— Жадная ты у меня, вот что!

Димка удивительно памятлив на слова. Вечером спросил:

— Мама, а для чего бандиты родятся?

— Какие бандиты?

— Ну, вот Леша говорил, что папу ранил бандит. Для чего они родятся?

— А бандиты вовсе и не родятся, Димок.

— Не родятся? А кто же тогда их делает?

Да, вот именно: кто?

Зазвонил в передней телефон.

— Светлану мне… Светлана, это ты?..

Взволнованный голос Тони Бобровой:

— Светлана, он меня выгоняет с ребенком из дома!

— Что, что? Кто выгоняет?

— Да Сашка же, черт, меня из дома выгоняет с ре­бенком! Светлана, можешь ты сейчас к нам приехать?

Это она, как Саша выражается, уже «перешла на визг».

— Могу, если надо… (Тетради, тетради — восемьде­сят штук!) Да что случилось у вас?

Неожиданно — Сашин голос:

— Врет она все, не слушай ее, Светлана, дуру пси­хованную! А впрочем, приезжай, может, хоть тебя посты­дится!

Опять Тоня вырвала трубку:

— Приезжай, он меня чуть не убил сейчас!

Костя тоже вышел в переднюю, морщится:

— Что там у них? Давай я поеду.

— Нет уж, зовут меня — лучше я.

Автобусом — шесть остановок, да пока собиралась, пока ждала автобуса — сколько времени могло пройти? Полчаса? Сорок минут?

Тоню и Сашу встретила у подъезда их дома.

Тоня — нарядная, в новом пальто, новой шляпке, бе­лый капроновый шарфик вокруг шеи…

Саша — большой, красивый, сапоги у него, как два черных солнца, излучают свет.

Поддерживает Тоню под руку, чинно сходят с крыль­ца на тротуар.

— Ах, Светланка! Ты к нам? А мы в кино на девять тридцать…— Тоня чмокнула Светлану в щеку.— Посиди с бабушкой, мы ведь скоро вернемся. Жаль, что билета лишнего нет. Говорят, очень веселая комедия!

Бабушка у них тихая, сдержанная — Сашина мать. Встретила, как всегда, радушно. С чуть заметной трево­гой окинула взглядом комнату. Поправила у двери стул, перекошенную скатерть на обеденном столе, подняла с по­ла Тонин халат и какие-то пестрые черепки.

Боря уже в кровати, не лежит, а сидит, заснет не скоро. Губы напряженные, руки беспокойно теребят одея­ло. Светлану почти и не заметил, думает о своем.

— Бабушка, а с каким ребенком папа маму выгоня­ет из дома? Со мной?

— Что ты, что ты, милый, никто никого не гонит! — Бабушка подсела к нему, уложила голову на подушку, взяла маленькие руки, зажала в ладонях, чтоб останови­ли свое движение.— Спи!

— Да нет же! — Борина голова поднимается, как го­лова ваньки-встаньки.— Мама сама сказала, что папа ее выгоняет из дома! И с ребенком! А другого-то ребен­ка у них нет!

— Спи, детка, тебе показалось, ты не понял.

— Да не показалось!

— Ну, просто мама немножко поспорила с папой… Мало ли что взрослые говорят.

— Бабушка, а зачем мама чашку на пол бросила? — Боря заплакал.

— Да ты о чем?

— Чашку жалко!

Светлана вышла в другую комнату. Села. Книгу взяла.

А Боря все вертится, вертится, всхлипывает, сопит…

С них-то как с гусей вода. Смотрят веселую комедию. А трагедию дома оставили. Борька у них не гусь, он цыпленочек, с него вода не стекает.

Полчаса, час прошел. Эх, жаль, время зря пропада­ет, половину обеда можно бы сварить на завтра… Знать бы — захватила бы тетради!

Бабушка заглянула к Светлане.

— Заснул?

— Заснул.

Видимо, она считает, что пора бы уже гостье уходить, неловко ей. А вот возьму и не уйду! Позвали меня — я и пришла. Дождусь.

Дождалась. Тоня вроде уже и забыла о Светланином существовании.

— Ах, ты здесь? Вот хорошо-то! Светлана, какая картина чудесная!

Саша загремел дверцами буфета, застучал посудой.

— Давайте дыню есть. Последняя в этом году. Ред­кость. Садись. Светланка.

— Нет,— сказала Светлана,— дыню я не хочу. И не шумите так. Борька плакал, заснуть не мог, только что успокоился.

Тоня и Саша переглянулись испуганно.

— Подите-ка сюда. Сядьте.

Выложила им все, что накипело за эти полтора часа, про комедию и трагедию, про гусей и цыпленочка…

Дыню все-таки пришлось есть: сразу после такого острого разговора уйти было неудобно.

Саша, смущенно покашливая, положил дыню на блюдо.

— Арбуз режут или «по-московски», или «как бог повелел».— Он сделал сначала кругообразное движение, потом провел ножом вдоль полос.— А дыню? Светлана, что говорит наука?

Подумал, нарезал вдоль, разложил по тарелкам, от­хватил белыми зубами сразу пол-ломтя. Прожевав, Саша спросил:

— Слушайте, девочки, почему ни один тайфун ни ра­зу не называли ни Светланой, ни Тоней?

— Тайфун? — удивилась бабушка.

— Разве ты не знаешь, мама, что по идее какого-то дамского угодника или, наоборот, женоненавистника тай­фунам дают женские имена? Пишут, например, так: «К берегам Юго-Восточной Азии приближается опустоши­тельный тайфун Анни, или Бетти, или Нелли…» Причем, кажется, дают имена разных народов, по очереди, чтобы никому не обидно… Так вот я и спрашиваю: почему ни один тайфун не был назван Тоней или Светланой?

Тоня вытерла слезы, улыбнулась, польщенная. Бабуш­ка, видимо, была рада, что разговор перешел на более спокойную тему — о тайфунах.

Два самых больших куска дыни отложили, спрятали в буфет: Борьке оставили.

Утром, перед уроками, раньше всех в школу при­шла — хотелось рассказать про Лешу Воронцова.

Кому рассказать? Как рассказать? Старшей вожатой? Директору? Начала с директора.

Обидится? Кто ее знает. Костя говорит: «Ты ушибле­на своей Ириной Петровной. Не все такие».

Да, не все. И даже очень мало таких. Но именно о них ушибаешься.

Нина Александровна утром за своим директорским столом была спокойно-приветливая и даже немного ве­личавая, как всегда.

Но запомнилась она уже другой, по-вчерашнему расстроенной, ближе поэтому была — человек всегда будет ближе, чем директор.

Сначала удивление, потом развеселилась даже.

— Перочинный ножик, вы говорите? Нет, стойте, по­годите рассказывать!

Подозвала вожатую, попросила срочно зайти клас­сную руководительницу.

— Вот послушайте, товарищи, как Светлане Алек­сандровне Леша Воронцов вчера яблоки нес!

Все рассказала — и про яблоки, и про мужской раз­говор. Кто-то постучал, вошел в кабинет. Нина Алек­сандровна приветливо улыбнулась:

— Простите, я сейчас освобожусь… Послушайте, это интересно.

Светлане даже оглянуться было некогда. Торопилась, тысячу слов в минуту — ведь до звонка оставалось со­всем мало минут… Даже успела про Димку, как он спро­сил: «Мама, для чего бандиты родятся?»

Когда кончила, взглянула испуганно на часы. Нина Александровна сказала, вставая:

— Спасибо вам. Вот и возьмемся за него все вме­сте.

Очень как-то тепло сказала. И было у них у всех в глазах что-то от Костиного одобрительного: «Жадная ты у меня!»

По лестнице на второй этаж к своему классу не взо­шла, а взлетела. Во-первых, уже звонок, а во-вторых — от счастья. Много ли человеку нужно для счастья?

Люблю школу! То есть уже и раньше любила, но толь­ко свой класс… А теперь вся школа стала моя, наша школа. Наш директор Нина Александровна — лучший из директоров. Наша старшая вожатая Тамара — никакая она не старшая, молоденькая совсем, большерукая, боль­шеногая!

И милая классная руководительница из пятого «Б», худенькая старушка в очках. Она тоже торопилась к своим и отстала, конечно, когда Светлана взлетела на второй этаж. Но успела помахать вслед рукой:

— Это очень хорошо, что вы перед уроками рассказа­ли!

Начался урок. Радовалась на своих первоклашек.

Особенно красивыми вышли буквы на доске. Ребята при­тихли, старательно списывали. Светлана ходила по ря­дам, привычно заглядывала в тетради.

И вдруг появилось странное ощущение — будто кто-то смотрит на нее сзади. Обернулась — нет никого, только маленькие первоклассники, поглощенные своим трудным делом. Но ощущение чужого взгляда осталось. Нужно вспомнить… Был чужой взгляд. Кто-то вошел в кабинет директора, когда рассказывала о Воронцове. Нина Алек­сандровна сделала приглашающий жест, и кто-то слу­шал, стоя в дверях. А потом ушел раньше, чем успела обернуться, вышел легкими, четкими шажками. Вспомни­ла, что показалась походка знакомой, и знакома была эта манера смотреть в спину.

Ладно, вернемся в класс.

Вела урок дальше, но, почти без мыслей даже, нара­стала уверенность. И когда ворвался в уши звонок, знала уже наверное, чей был взгляд и чья была походка. Все понятно, ничего странного: заведующий учебной частью хворал почти с первых дней; говорили, что ему не придет­ся работать…

В коридоре старшая вожатая сказала на ходу:

— А у нас новый завуч!

В учительской Нина Александровна любезно предста­вила:

— Вот, познакомьтесь, пожалуйста…

Ирина Петровна улыбнулась своей неизменной медо­вой улыбкой:

— А мы знакомы… Мы со Светланой Александровной целый год вместе работали.

Пожимая узенькую руку, Светлана поймала чуть за­метную тревогу во взгляде. Поняла, почему Ирина Пет­ровна ушла из школы, где работала много лет. Там — знали. Может быть, не все, но знали. А в этой школе, предположительно, не знает никто. Племянник — не сын, да и фамилии разные…

Взглядом Ирина Петровна предупреждала: «Я наде­юсь на вашу порядочность».

Взглядом ответила: «Можете надеяться».

Перемена короткая, опять звонок, нужно вернуться в класс.

По лестнице на второй этаж поднималась неторо­пливо.

Вот и кончилась спокойная жизнь в новой школе… Ни­чего, слишком розово-благополучно все представлялось… И ведь всегда любила врагов, хотя и не по-христиански… А ей тяжело было слушать, когда рассказывала про бан­дита…

Вошла в класс. Встали малыши. Сели, придерживая крышки парт (научились уже!), чтоб не стукнули. Урок начинается.

Через несколько дней зашел зачем-то в учительскую Леша Воронцов. Подозвала его:

— Леша, приходи к нам завтра после уроков, если мама позволит. Товарищ мужа из Москвы приехал, Дим­ке подарил поезд заводной — бегает по рельсам, светофо­ры зажигаются, стрелки можно переводить; мосты они строят, туннели… Только Димка у меня еще несмы­шленок, скорее для отца забава. А ты оценишь. При­дешь?

Леша задичился немного, потом сказал:

— Спасибо. Приду.

Ирина Петровна сидела у дальнего стола: кроме нее, в учительской никого не было. Когда Воронцов вышел, спросила участливо:

— А вы не думаете, что трудно вам будет в дополне­ние к вашим основным делам еще пятиклассника пере­воспитывать?

Ответ напрашивался сам собой:

«Ирина Петровна, вы не беспокойтесь, перевоспиты­вать Воронцова буду не я, а мой муж в свободное от ра­боты время».

Это был бы ответ ядовитый… Стоит ли? А Ирина Пет­ровна продолжала:

— И не находите ли вы, что такая частная филантро­пия — не наш путь?

На это можно бы возразить сознательно и кротко: «Ведь я не одна буду перевоспитывать. Вы слышали, как Нина Александровна говорила: «Вот и возьмемся за него все вместе». Какая же это частная филантропия?»

Неожиданно для самой себя Светлана подошла к зав­учу и сказала негромко:

— Ирина Петровна, между нами встало тяжелое. Я не знаю, как сложатся наши отношения. Я только хочу, чтобы наши отношения никак не отозвались на детях, судьба которых во многом зависит от нас.

Ирина Петровна, кажется, удивилась. А тут — звонок. Можно было не продолжать — это было тоже на корот­кой перемене.

XXXIV

У крыльца — Маринка, укутанная, в саночках. Костя вывел наконец Димку — что-то долго собира­лись.

— Ты эту шапку сказала ему надеть?

Ага! Шапку искали.

— Так справишься, ничего? Может, все-таки вас про­водить?

— Нет, нет, не нужно. А впрочем, если хочешь, при­езжай за нами часа через два.

Костя вернулся в дом. Соседки смотрели ему вслед с любопытством и одобрением: женщины всегда радуются, когда мужчина, тем более военный, несет какие-нибудь домашние нагрузки.

Если бы знали мужья, как приятно женам читать вот такие взгляды, в переводе означающие: «Хороший у нее муж, внимательный».

За него, за него приятно, не за себя!

Едут саночки, поскрипывая, по белой снежной улице. Маринка уже спит, раскинув руки. Димок сидит у нее в ногах, жадно смотрит по сторонам — он рад далекому путешествию. Выходной день, торопиться некуда, давно хотелось добраться с ребятами до сквера, где с Димкой маленьким гуляла. Костя сказал: «Ну что ж, понятно: людей посмотреть, себя показать!» Показать, конечно, есть что.

Как быстро меняет город свое лицо! Высокие дома в центре уже не кажутся высокими — дома на окраинах до­гоняют их. Пятиэтажные, восьмиэтажные, вышли на берег

реки и даже через речку перешагнули, будто на свежем воздухе захотели погулять да и остались там — понрави­лось им стоять на фоне лугов и леса.

За большим серым домом, куда так часто ходила к своим ученикам, вырос новый дом, облицованный наряд­ными красными кирпичиками. В широких окнах отра­жается небо, и дом кажется голубоглазым.

Мало еще народу на улицах. И все по-воскресному неторопливые. Из дворов, из подъездов выводят своих малышей мамы и бабушки.

Раньше всех, пожалуй, появляются в сквере малыши-одиночки, без матерей и без бабушек. В лучшем случае последит из окна кто-нибудь из взрослых — благополучно ли дорогу перебежали.

Для женщины, даже не работающей, гулять с ребен­ком по четыре-пять часов в день, как полагается по науке, трудно. И вот бывает… Чуть-чуть подрастет сынишка, только-только научится бегать, не падая носом вниз,— иди, говорят, ты уже большой, гуляй себе один, привыкай к самостоятельности. И привыкает. Иногда получается хорошо, иногда — плохо.

Где и когда сказал Толстой: «От пятилетнего ребенка до меня — один шаг. От новорожденного до пятилетне­го — страшное расстояние»?

Киоск на углу. Светлана купила газету.

«Опасность мирового конфликта уменьшилась…» — это из интервью французского премьера. «США собира­ются весной произвести взрывы водородных бомб на островах Тихого океана…» Мэр города Манчестера, поки­дая Ленинград, заявил: «Мы глубоко желаем мира, пото­му что не бывает хороших войн и плохого мира».

Правильно сказал. Вот если бы…

Димка тянул за рукав, радостно щебетал: «Мама! Солдаты!» — и восхищенными глазами снизу вверх смот­рел на двух молоденьких военных, остановившихся у киоска.

Один оторвался от газеты, посмотрел на малыша свер­ху вниз и ответил добродушно и чуть грустновато:

— Вырастешь — и ты солдат будешь!

— А может быть, нет! — сказала Светлана.

— А может быть, и нет,— с готовностью согласился солдат, погладил Димку по меховой шапочке, сунул газе­ту в карман. И они ушли, шагая, как всегда военные хо­дят, в ногу.

Вот таким был Костя, когда встретила его в первый раз. Только эти — мирные военные, необстрелянные.

Кто-то пробежал мимо, небольшой, вприскочку. Удив­ленное восклицание:

— Севка, Севка, да ты куда?

Но он уже мчался, подпрыгивая, через двор к дому. У этих самых ворот он сказал: «Пузятая». Самостоя­тельный был уже тогда.

— Садись на саночки, Димок, поехали дальше.

Для каждой матери слова «улица», «двор» имеют страшный подтекст. Во дворе, гордые, радостные, вывози­ли на первую прогулку своих первенцев, уголком кру­жевной пеленки прикрывая маленькое лицо от ветра и пыли.

По улице шли за руку с сыновьями: гляди, милый, ка­кая машина интересная: стальными лапами снег убирает.

А когда сыновья стали одни гулять во дворе и одни по улицам ходить, те же простые слова приобрели новый, осуждающий смысл: дурное влияние.

Бывает и так. Но неужели не в наших силах повлиять на это дурное влияние?

Сколько нас, матерей, во всем Советском Союзе? Де­сятки миллионов, включая бабушек!

Ясно, что можно на это возразить. Если каждая мать начнет направо и налево чужих ребят воспитывать и пе­ревоспитывать… Не наломает ли дров? Разные матери бывают. Медведица тоже мать.

Это, разумеется, верно насчет медведицы. А вот у зай­чих есть хороший обычай: зайчата маленькие лежат, притаившись, в ямках — какая мать подойдет, та и по­кормит.

Путаница, должно быть, получается страшная при этой системе — своего зайчонка и не отличишь потом. У Homo Sapiens’а, конечно, в особенности у женской по­ловины человеческого рода, законное желание сохранить своего Hom’чика, не перепутать с чужими. Ну и что? «Мой сын», «моя дочь» — такой вид собственности и при ком­мунизме останется, но пусть все другие дети будут «наши дети». И если наши будут все, исключается опасность ча­стной филантропии… Стоп! Это опять Ирина Петровна располагается в моих мыслях… Изгнать?.. Или пускай заходит иногда…

Как сложатся наши отношения? Неизвестно. В той, прежней школе Ирина Петровна работала много лет и создала как бы свой микроклимат вокруг себя. Даже Ев­гений Федорович, который пришел в школу позднее, вы­нужден был с ней считаться.

Саночки, поскрипывая, съехали на мостовую. Вот и сквер. Солнце уже не по-зимнему греет. На улице снег подтаивать стал, запачкался, убирают его дворники. А здесь белый-белый лежит, утренний, праздничный, незатоптанный. Горка деревянная — не было ее раньше. И качаются на качелях — тоже нововведение — два ма­лыша.

Маринка мирно спит. Димка тоже начал задремывать. Вот это уже ни к чему:

— А ну-ка, Димок, потопай ножками!

— Это какой же Димок? Уж не Светланин ли? Так и есть!

Обступают знакомые мамы. Через улицу Маша бежит, Леночку за руку тащит:

— Светлана! Светлана!

Обнялись.

— Тебе Севка сказал? Сработал беспроволочный те­леграф?

— Ну конечно! Вбежал, запыхался: «Мам, говорит, жена того майора!» — «Какого майора?» Насилу дога­далась. А это твой второй номер спит? Я ведь не видела еще.

Чужие дети растут быстрее своих — это общеизвестно. Светлана, сияя, удивляясь, разглядывала чужих детей. Преисполненная материнской гордости, давала разгляды­вать своих.

Вся компания знакомых мам едва разместилась на скамейке и двух детских саночках. Ребята молча тара­щили глаза, удивлялись такому шумному собранию.

Маша спросила:

— Светлана, а ты опять работаешь? Успеваешь?

— Успеваю.

— Светлана, а тебе не кажется, что ты все эти го­ды — ну, когда только пеленочки и кашки кругом — что ты как будто проспала, а теперь проснулась?

Светлана подумала, усмехнувшись.

— Может быть. Только это был странный сон: очень деятельный. Маша, это был хороший сон.

Две мамы вдруг встали со скамейки напротив. Одна сказала раздраженно:

— Опять эти мальчишки противные!

На качелях, когда малыши перекочевали к Светланиной скамейке, примостились девочки, не большие и не маленькие — средние. Одна сидит, две раскачивают, ве­село у них дело пошло. Но вот, длинноногие, шумные, появились старшие мальчики. Почти все без пальто, в свитерах или лыжных костюмах, некоторые даже без ша­пок — особое щегольство.

Прямо с ходу — к качелям, девочкам ни слова не ска­зали, бровью двинули, плечом повели. И девочки стуше­вались, покорно отошли, смотрят. А у ребят началась — видимо, уже не в первый раз — азартная игра высокого спортивного класса.

Раскачаться энергично, мощно, почти до полного обо­рота (качели не на канатах, а на двух железных стерж­нях — скрипу, грохоту!). А потом, с высшей точки, могучим прыжком — в сугроб. В праздничный, ватной белизны сугроб. Один прыгнул, другой садится, третий наготове — кто дальше прыгнет.

Девочки любуются, мысленно облизываются. У мате­рей, которые встали со скамейки, глаза сделались острые, ядовитые. Переглянулись, пошли к качелям:

— Ребята! Да разве это качели для вас? Дылды какие уселись! Маленьким не даете!

Ребята огрызаются. Отец еще чей-то вмешался. Про­гнали больших мальчиков.

Усадили папа и мама на двух качелях своих малышей и качают потихонечку. Сколько можно качать? Долго придется — большие мальчики недалеко ушли, уселись на низенькой загородке, ждут.

Малышей своих докачали мама и папа до тошноты, сняли их наконец, отвели в сторону, малыши аж поша­тываются.

И сейчас же журавлиными шагами большие мальчи­ки снова к качелям, один за другим — в сугроб, уже по­рядочно затоптанный. Малышовые мамы снова закрича­ли, ребята дерзят в ответ…

Еще одна мама, до того изящная и нарядная, будто раскрыли журнал мод и ее оттуда прямо на тротуар вы­пустили, остановилась у входа, позвала томным голосом:

— Кирюша!

И уничтожающе посмотрела на малышовую маму, ту, что кричала громче всех, и на ее малыша.

Долговязый Кирюша отряхнул варежкой снег с но­венького лыжного костюма и благовоспитанно пошел ря­дом с матерью. Ох, каким взглядом проводила их малы­шовая мама, поправляя берет, сбившийся на сторону от крика!

Нет того, чтобы приголубить чужого зайчонка!

А что делают зайчата? Мальчики разбежались. Де­вочки снежную бабу лепят. Малыш доволен, что победила его мама. Одиноко висят никому не нужные качели.

— Светлана Александровна!

Светлана обернулась.

— Володя! Ты как узнал, что мы здесь?

— Да нам Севка…

Если прежде можно было сказать, что у Володи за­крытое лицо, то вот оно — открылось. Нет больше угне­тенного взгляда исподлобья. Кажется, даже сутулиться перестал.

— Володя, ты с лета еще вырос на полголовы, чест­ное слово!

За Володей шагают, один другого выше, Толя Якушев, Андрюша и Вадим Седовы. Все в спортивных курточках и брюках, с коньками под мышкой — и Володя тоже

Светлана радостно пожимала им руки.

— На вас, ребята, смотреть — шапка валится!

Вадим спросил:

— Светлана Александровна, а это ваши маленькие? Сколько мальчику вашему?

— Три года… Три с половиной.

— Ого!

— Дочке в апреле год будет. Маша, а сколько Севке твоему?

— Семь лет. Осенью в школу пойдет.

— А вы что делаете сейчас, Вадим?

— На заводе работаю. Второй год.

— Я слышала, вы с медалью кончили, в институт со­бирались?

— Да, собирался. Светлана Александровна, ведь это значит уехать на пять лет. Маме трудно. А ведь я и сей­час учусь, только на заочном.

— А ты, Андрюша, как твои успехи?

Володя сказал:

— Андрюша у нас отличник.

— Круглый,— заметил Вадим.

— На медаль гонит,— усмехнулся Толя.

И было в этих словах не то осуждение, не то отголосок давнего спора.

— Ну что ж,— сказала Светлана,— разве плохо быть круглым отличником? Андрюше очень хочется в институт поступить, правда?

— Да, уж на производство я не пойду,— проговорил Андрюша солидно.

Светлане вдруг захотелось спросить, давно ли он в по­следний раз кнопки глотал.

Но Андрюша, сдвинув светлые брови, обратился к ней, как к арбитру:

— Светлана Александровна, вот вы скажите: если сын слесаря становится академиком — это прогресс?

Светлана, чувствуя какую-то ловушку, улыбалась и не ответила. Но вопрос оказался чисто риторическим.

— Прогресс,— сам себе ответил Андрюша.— А если сын академика становится слесарем — это прогресс?

— А что, позорно, по-твоему, слесарем быть? — оби­делся Володя.— Мой папа…

Как он произнес эти два слова — с гордостью и лю­бовью.

Светлана засмеялась.

— Ты не так ставишь вопрос, Андрюша,— перебила она.— Ты вот как скажи: если каждый слесарь, каждый рабочий, каждый колхозник будет со средним или с выс­шим образованием — это прогресс?

— Вот именно! — радостно воскликнул Вадим.

И вдруг замолчал. Андрюша хотел спорить дальше и вдруг осекся.

Володино лицо стало трагическим, как-то сразу осуну­лось. Куда они смотрят? Что случилось? И Маша, и дру­гие матери поворачивали головы все в одном направ­лении…

По дальней дорожке сквера шла женщина в серой ме­ховой шубке и шапочке. Серый тусклый мех, седая прядь волос… Вся она казалась будто пеплом посыпанная… Она шла медленно, ровным шагом, будто торопиться ей было уже ни к чему, а остановиться и присесть здесь — невоз­можно. Видела ли она что-нибудь, кроме того, что несла в себе? Чувствовала ли, что ее видят? Она пронесла свое горе мимо чужих радостей и надежд и скрылась за тем­ными стволами.

Вадим сказал:

— Пять лет.

За минуту перед этим такие же точно простые слова — «три года», «семь лет» — имели совсем другое значение.

За пять лет человек проходит то страшное расстоя­ние — от первого младенческого крика и дальше. За пять лет Вадим может закончить свой заочный инсти­тут. Пятый год уже пошел, как поженились с Костей,— почти вся моя взрослая жизнь. На пять лет вперед за­глядывает в будущее страна, и какие они огромные — пять лет!

Что ждет эту женщину и ее сына?

Как предлагал Вадим: написать воззвание к преступ­никам? Не написать ли нам воззвание к родителям, Ва­дим? Потому что перед этими пятью были еще девятна­дцать долгих лет. Потому что самый страшный бандит был когда-то маленьким, нежным ребенком и голосом, полным доверия к мудрости, всеведению, непререкаемому авторитету, говорил «мама».

Ребята посерьезнели, не возобновляя спора, стали про­щаться.

— Володя, приходи. И вы приходите, ребята. Володя адрес знает. Ишь ты, фигурные у тебя коньки!

— Да, мы все на фигурных.

— Ну, до свидания, будущие чемпионы!

Они ушли, один длиннее другого. Шагали упругим спортивным шагом.

Светлана увидела Костю, идущего от автобусной оста­новки. Димок радостно крикнул: «Папа!» — и побежал навстречу. Так бегают только совсем маленькие дети, ки­даются со всех ног, раскинув ручонки, с доверчивым ожиданием, что взрослый человек подхватит, не даст упасть.

Константин подхватил сынишку, поднял высоко. Оста­новились. Машину интересную увидели. Машина сталь­ными лапами сгребает коричневый снег, чтобы чистыми были наши улицы.