Мама. Нина Артюхова

Страница 1
Страница 2
Страница 3

XI

Год переламывается где-то в конце февраля и снача­ла медленно, потихоньку, рывками, а потом стремитель­но приближается к весне.

В школу идешь не в сумерках, а при ярком свете солнца. Звенят под ногами хрупкие сосульки. Неторопли­во шагают по снегу гордые своей закалкой старшеклас­сники — без пальто и без шапок.

Драповое пальто пришлось немножко переделать — распустить выточки. Но вообще-то ничего еще не замет­но. Кто не знает, говорит:

— А вы, Светлана Александровна, пополнели, вам идет!

Пожалуй, все-таки к концу мая, к экзаменам, будет уже заметно… и это тревожит порой не меньше, чем сами экзамены.

К концу учебного года как-то особенно близки стали ребята, весь класс, и непонятным, жестоким даже каза­лось слово «конец».

Какой же это конец? Это только начало, только во­шла в их жизнь, и они по-настоящему вошли в мою. И вот все кончится через несколько дней, перейдут в пя­тый класс, жалко их отдавать другим учителям, другому классному руководителю. Для нового человека ребята бу­дут чужие, многие покажутся несимпатичными, оттолк­нут от себя. Когда-то еще новый учитель познакомится с ними, приблизится к ним!

А нельзя ли помочь? Осенью, когда начнутся занятия,

рассказать поподробнее о каждом бывшем своем учени­ке… Ну, хоть не о всех, о самых неблагополучных, поче­му они такие, что я узнала о семье, об условиях, в кото­рых они живут.

Ведь если бы с начала учебного года знать… если бы, например, удосужилась, сходила тогда к Любовь Ивановне, расспросила бы ее… А ведь не пошла бы, по­жалуй. Самолюбие? Неужели ревность? Любовь Иванов­ну завуч всегда ставила в пример.

Хорошо, что с осени будет первый класс. Придут ма­лыши, буду их вести с самого начала, все четыре года.

Нет, все-таки не с самого начала, первую четверть придется, конечно, пропустить. Жаль — они такие трога­тельные, малыши-новички, именно в первый день, перво­го сентября.

И только подумала об этом — толкнулся малыш, свой малыш, будто хотел напомнить о себе…

Ирина Петровна во время экзаменов была вездесу­щей и всеобъемлющей. Противная она, конечно, но надо признаться — организаторские способности и, так ска­зать, техника педагогическая у нее есть. В основном это про нее, видимо, директор говорил, что у каждого при­бора есть своя «поправка», и, если знать поправку, при­бором можно пользоваться.

Думается все-таки, что иногда Евгений Федорович эту Иринину Петровнину поправку считает слишком большой.

Как-то он выходил из своего кабинета, а она, поймав его на ходу, семенила за ним по коридору и все убежда­ла, убеждала… Ясно, в чем убеждала: натянуть потребо­валось отметку оплошавшему четверокласснику…

В коридорах было уже пусто, директор спешил в класс, на лице его было несвойственное ему выражение досады и как бы даже брезгливости.

— Хорошо, хорошо,— сказал он.

Ирина Петровна даже разрумянилась от волнения, что было тоже ей несвойственно.

Светлана порадовалась, что в ее классе никого за уши тянуть не потребуется, вроде все благополучно перейдут.

А ведь трудно ребятам — самое время веселое, когда весна переходит в лето, а тут сиди зубри!

Зато после каждого экзамена бурная радость — тех, конечно, кто сдал. Солидные девятиклассники рез­вятся, как дошколята, не имеющие ни забот, ни тревог.

Вот двое бегут вперегонки на школьном дворе, а тре­тий, белозубый весельчак, приятель Вадима Седова, от­стал и кричит им вслед:

— Ригалете-то что! Ему всюду зеленая улица! Расступается мелкота. Догнал наконец своих у ворот, прицепился, дядя здоровый, к Новикову за курточку сза­ди и запел:

— За хво-о-стик тетенькин держался!

Новиков отмахнулся, но добродушно. Даже залюбо­валась им: лицо разгорелось, здорово бежал — он все­гда первым.

По улице спокойно пошли.

Прошлым летом уезжали с Костей на юг. Теперь не уедешь далеко.

Костя уговорил взять путевку в санаторий. Не хоте­лось одной, но что же делать. Не для себя, для малень­кого. Ему уже необходим чистый воздух, мамин отдых нужен ему.

Странный это был месяц. Скучновато без Кости, а все-таки хорошо. Никаких обязанностей, никаких хло­пот. Поспишь, поешь, почитаешь, пошьешь распашонки. Надоест распашонки шить — чепчик свяжешь.

Вернулась в первых числах августа. В городе пыль, духота.

Костя встретил так, что даже всплакнула немножко.

— Ты что?

— Ничего. Соскучилась без тебя!

Вечером забежал Саша Бобров. Светлана как раз пе­рекладывала из чемодана в комод малышовое приданое.

— Ух ты, сколько нашила! А Тонька моя ничего не покупает, не шьет.

А Тонька у него курносенькая, длинноногая, с вихра­ми туда и сюда, с переменчивым нравом: и смех близко, и слезы недалеко.

— А Тонька моя утверждает, что ничего не нужно го­товить заранее, будто примета есть такая.

— Если уж говорить о приметах,— с важностью по­яснила Светлана,— чего-то нужно недокупитъ. Мы пока решили не покупать кровать и коляску. Ну, и одеяло, ко­нечно: еще неизвестно, какое потребуется — розовое или голубое.

— Книжек разных умных накупила… Ишь ты! «Мать и дитя»…

Светлана вышла в кухню. Когда вернулась, увидела, что Саша листает страницу за страницей, весь поглощен чтением и совсем не слушает Костю.

— Хорошая книжка. Нужная. Светлана, дашь почи­тать?

— Возьми. Пусть Тоня прочтет.

Он сунул книжку за борт кителя, чтобы не забыть взять с собой.

— Почему Тоня? Я сам прочту. Но где же справед­ливость, Светлана? «Мать и дитя». Почему нет книжки «Отец и дитя»? Ведь у нас равноправие?

— Нет справедливости, Саша. Да и равноправие — по закону-то оно, конечно, существует, а природа его не всегда признает.

Саша встал, угловатым движением протянул Светла­не твердую свою лапищу:

— Ну, я пойду. А то моя Тонька начнет ругаться. На широкой груди из-за борта кителя торчал уголок книги.

Константин спросил:

— Ты так и на улицу выйдешь, мать и дитя?

— Не тревожьтесь, товарищ капитан, все будет по уставу.— Саша приладил книжку поудобнее и застегнул китель.— Вот и порядок.

— А он у тебя хороший все-таки,— сказала Светла­на, когда захлопнулась выходная дверь,— только шалый какой-то.

Тротуары мокрые после дождя, приходится осторож­но обходить лужи.

В такую погоду легче, чем во время жары, можно подольше погулять. Доктор говорит — больше двигать­ся. А двигаться уже трудновато стало, и боишься ухо­дить далеко от дома. Так и ходишь по знакомым улицам: с бульвара в сквер, со сквера, переулком, на площадь.

Как мало ребят в городе! На улице и во дворах не­обычная тишина. Кто в лагере, кто на дачу или в дерев­ню уехал.

Даже у большого светло-серого дома, где живет по­ловина всех школьников этого района, безлюдно и пусто.

Проскакал вприпрыжку мальчуган лет трех или че­тырех и скрылся. Нет, опять выбежал из соседних ворот. Славный такой, темноглазый, в синих штанишках, щеки как две половинки яблока. Навстречу промчался, потом перегнал, опять к воротам… Вот опять навстречу бежит.

Мордочка озорная, лукавая, заглянул в лицо снизу вверх, бросил вдруг на ходу одно только слово:

— Пузятая! — и вприпрыжку к серому дому. Светлана даже приостановилась, посмотрела ему вслед. Ах ты маленький обидчик!

А у соседних ворот — громкий смех. Подошла к воро­там — два больших парня стоят, не видно их было сбоку.

Один, что поменьше ростом, подтолкнул локтем вы­сокого:

— «Хи-хи! — сказала Ригалета».

Высокий наглым взглядом окинул с ног до головы.

Старый знакомый!

Второй — это Толмачев, подголосок новиковский; они ина переменах вместе, и на катке… Значит, в одном до­ме живут.

А темноглазый малыш к ним подбежал, они его по головке погладили: так, мол, умница, чему научили, то и сказал, очень смешно вышло!

И вдруг Светлана увидела у ворот еще одного маль­чика. Володя Шибаев тут же стоял, немного в стороне, встретился с ней глазами, покраснел чуть ли не до слез, сжал кулаки, шагнул к Леониду…

А те двое на него смотрят с вызовом и любопытством.

Что-то нужно сказать, что-то сделать… Что сказать? Что сделать?

Если бы не к тебе, если бы к другой женщине подо­слали этого глупыша, нашла бы нужные слова.

Если бы не беречь себя, глупо же волноваться из-за таких пустяков!.. Ведь они и сами какую-нибудь мерзость могут сказать, они и толкнуть могут — кажется, даже они пьяные оба…

И Володя рядом с ними… В классе он самый большой, а рядом с ними кажется невысоким и еще более узкопле­чим и худым, чем всегда. Володя только один шаг и сде­лал — остановился под взглядом Новикова.

А Светлана ничего не сказала. Мимо прошла.

XII

Подъехал к воротам автомобиль. Молодой счастли­вый отец принимает из рук молодой счастливой мате­ри нарядный сверток, розовый, с белыми кружевами. Чу­точку в стороне — нянечка в белом халате несет чемодан и улыбается сочувственной улыбкой. В глубине сада, за цветочными клумбами,— приятное светлое здание с над­писью: «Родильный дом».

Это на картине так. А рядом еще картина висит: ре­бята, уже ясельного возраста, кормят кур, с ними ласко­вая тетя в белом халате, куры аккуратные, чистенькие, почти стерильные белые куры…

Если надоест разглядывать, можно пересесть на дру­гую скамью и смотреть на противоположную стену. Там симметрично повешены еще две картины такого же обод­ряющего содержания. Справа — молодой, счастливой, улыбающейся матери белая нянечка подает нежно-голу­бой сверток. Даже маленькое личико видно, розовое, за­бавно плачущее, с распахнутым ротиком: час обеда на­стал. На столике между кроватями — цветок, гортензия. На кроватях заднего плана юные мамочки смотрят и растроганно улыбаются. Кричащий малыш сейчас уте­шится, все очень благополучно.

На картине слева — трое ребятишек младшего ясель­ного возраста лежат в ползунках на столике-манеже, над ними подвешены яркие шарики, неизменная нянечка в белом халате забавляет ребят погремушкой.

Художник или те, кто заказывал ему эти картины, как бы желают вбить в головы и сердца всех присутствующих, всех ожидающих, всех, у кого тревожно замирает сердце и дух захватывает от жалости:

«Потерпите! Эти страдания — не безнадежные, стра­дания жизни, а не страдания смерти, через эго надо пе­реступить, а дальше будет уже только радость».

В вечерние часы всегда больше ожидающих, в основ­ном — молодые мужчины и пожилые женщины: потенци­альные папы и бабушки. Пожилые женщины, конечно, тоже волнуются, но это волнение ветеранов, умудренных опытом. Мужчины — как новички-ополченцы: преувели­чивают опасность, порою недооценивают ее.

В глубине комнаты сидит девушка с длинным носи­ком, в маленькой будочке, над окном которой надпись: «Справки выдаются»… и т. д. В руках девушки — судьбы всех входящих и ожидающих. На нее с надеждой начи­наешь смотреть еще от самой двери. У нее телефон под рукой, и обыкновенный, и внутренний, в самое святая святых,— она знает все.

Но еще раньше, чем спросить девушку в будке, нуж­но посмотреть на таблицу, висящую у самого входа, справа от лестницы: палата № 1, палата № 2… № 15… И в каждой палате — по нескольку кружков, на кружках фамилии… По правую сторону таблицы под каждой фа­милией надпись помельче: «девочка 3200 гр., 48 см.» или «мальчик 4300 гр., 51 см». По левую сторону табли­цы ни мальчиков, ни девочек нет. «Лебедева С.А.» Ни­чего больше не приписано внизу. Так было и вчера, и третьего дня.

Девушка в будке уже знает многих в лицо. Издали, еще не подойдешь, говорит:

— Ничего пока, товарищ капитан. Да вы не волнуй­тесь, все идет нормально.

А разве это нормально — третьи сутки! Когда при­шли со Светланкой, один парень привел свою жену. Так под ее фамилией еще вчера утром появилась целая ком­пания: «Мальчик — 2750 гр.», «Девочка — 2400 гр.».

Мелковатый народ, да и что-то есть в этом несерьез­ное — иметь близнецов. Молодого отца все поздравляют с веселым чувством превосходства: с нами, мол, такое случиться не может. Ничего, радуется себе, доволен. Вче­ра, говорит, двухместную коляску уже купил.

Пускай близнецы, пускай бы все ухмылялись, на тебя глядя, лишь бы поскорее, лишь бы Светланке было хо­рошо.

Вчера она подошла к окну, хоть и не полагается,— бледная, под глазами круги, помахала рукой и вдруг исчезла.

Сегодня было совсем как на картине: подъехала «Победа», вышел из нее счастливый отец, передал нянеч­ке чемодан, подождал совсем немного у двери, все на него с таким интересом смотрели. А он-то сияет, разду­вается прямо от гордости!

И наконец выходит молодая мать с голубым сверт­ком, а сзади нянечка…

На скамейке напротив, как раз под картиной с пол­зунками, девочка лет четырех утешает отца:

— Ты, папка, не вешай нос, это даже лучше, что де­вочка! Мы с ней будем посуду мыть, комнату убирать.

Кому как повезет. Не все желания исполняются. Ве­селая бабушка сидит, рассказывает соседкам:

— Я ему говорю: «Тебе, Вася, мама братишку купи­ла, завтра привезет». А он: «Зачем же братишку? Мы ведь с мамой решили, что мне сестренку нужно купить!» А я ему: «Что ж делать, дорогой, выбора не было!»

Зазвонил телефон, девушка в будке берет трубку. Все настораживаются.

— Николаева?.. Да, да, сын у нее родился, товарищ Николаев!.. Здорова… Да, все хорошо.

Пауза. Снисходительно улыбаясь, девушка говорит с ударением:

— Какая длина? Сорок девять сантиметров. Что же вы длину спрашиваете, а не спрашиваете вес?

Общее оживление в комнате. Все же знают прекрас­но: вес важнее, чем длина: это элементарно! Только рас­терявшийся, неопытный отец может ляпнуть такое!

Счастливый! Николаеву только вчера вечером при­везли!

Пойти, что ли, покурить…

Все знакомо до мелочей около этой двери. Три сту­пеньки, выбоина с краю тротуара. Вон в том окне видел Светланку, второе от угла. Большое дерево — липа, уже начинающая желтеть. Каждый изгиб коры, каждый сучок знаком на этой липе… Сорвался и, плавно вращаясь, слетел на тротуар золотой лист.

А может быть, останутся окна такие же точно, как были, и лист не успеют затоптать прохожие, а Светлан­ка… Нет, об этом думать нельзя!

Константин вдруг нагнулся и поднял упавший лист. Повертел за черешок — до чего же он легкий и нежный! Опять бросить на тротуар? Оглядевшись, будто стес­няясь чего-то, бережно положил на широкий выступ стены.

Иногда мы становимся суеверными. Должно быть, именно в такие минуты напряжения всех душевных сил и страха за близкое существо наши предки давали обеты богу. Построить какую-нибудь там часовню… А ино­гда совсем дикие вещи: обещали не родившегося еще сына сделать служителем церкви, а дочку отдать в мона­стырь…

Сегодня полковник спросил:

— Кого же хочешь, капитан, сына или дочку? В ответ только рукой махнул:

— Все равно! Лишь бы благополучно!

Было еще когда-то: легкий осенний лист долго лежал между страницами записной книжки. Красный сквозной лист рябины. Надя дала на память, уезжая в эвакуацию в сорок первом году… Берег тот листок… Лежал в карма­не гимнастерки. Светланка, не было тебя со мной в боях. Была Надя. И еще долго потом, столько лет потом…

Любовь?.. Нет, любви уже не было. Любить так долго без взаимности — какие-то особенные свойства характера для этого нужны.

Вот Алексей мог… Очкарик добродетельный. Любил Надю молчком… Что-то в нем всегда было эдакое тол­стовское, вегетарианское…

Все равно Надя была в мыслях, как заноза какая-то! А теперь — чудно!— даже забыл вспоминать о ней.

А Светланка казалась девочкой… младшая сестренка, девочка-друг.

Потом неожиданно все повернулось. Бывает любовь с первого взгляда — и это кажется странным. Может быть, еще таинственнее и необъяснимее любовь с сотого и тысячного взгляда, когда этот сотый и тысячный взгляд очень знакомого человека вдруг становится первым взглядом любви.

Как она сахар колола меленько-меленько, когда чи­тал Надино письмо… Сам-то забыл вспоминать, а она не­бось вспоминает часто и думает: а вдруг еще люблю На­дю? А вдруг сравниваю?

Светланка! Если бы только счастливо кончилось! Я тебе никогда никаких огорчений!..

Почему не могут мысли проходить через стены?.. Да­же без мыслей, мысли все-таки — это слова. Почему не­льзя дать почувствовать близкому человеку: тут я, рядом с тобой, вот я трогаю рукой стену…

Константин бросил в урну окурок. Пойти посмотреть, может, что-нибудь случилось за эти четверть часа…

Нет!.. На белом кружке все так же одиноко: «Лебеде­ва С.А.» — и никого больше.

Утром в воскресенье Константин проснулся, когда в квадрате окна засерело бледное небо,— занавеска нака­нуне так и осталась незадернутой. В воздухе совсем уже по-осеннему сеется мелкая дождевая пыль. Все влажное: крыши домов, заборы, потемневший асфальт. Цветы на клумбах какие-то растрепанные, поникшие. Улицы совсем еще пустые. В автобусе, нахохлившись, сидит одинокая кондукторша.

Вот и дверь, через которую пришли тогда со Светлан­кой. Кажется, годы протянулись с тех пор, а не дни. Кажется, всегда так было: мучается она, бедненькая, а помочь ей нечем.

Ведь такой даже пустяк — передать ей ничего нель­зя: одни записочки — ни цветов, ни конфет…

Немного подальше — другая дверь. Как возьмешься за ручку — сердце будто выскочить хочет. Торопишься войти и в то же время замедляешь шаги. Другие просто звонят по телефону, и все. Нет, уж лучше приехать. По­звонил один раз, и вдруг бестолковый голос говорит: «Лебедева? Нет, кажется, у нас такой…»

Шагая через три ступеньки, Константин подошел к доске, на которой номера палат и фамилии — каждая в своем кружке.

И вдруг… даже в глазах все запрыгало: нет Светлан­ки на привычном месте!

Торопливо забегал взглядом по всей доске, по всем кружкам… Нет Светланки!

Да вот же она куда забралась, совсем в уголок, в де­сятую палату, милая, родная, хорошая! И мальчик у нее в том же кружке, мелким почерком так и написано: «Мальчик, 3550 гр., 51 см.» За решеткой все это дело, а то так бы и расцеловал!

А может, перепутали они что-нибудь?.. Нет. «Лебеде­ва С.А.» Может, однофамилица? Да с какой же стати? Не было ни одной Лебедевой, кроме нее, ни вчера, ни третьего дня. А если ночью привезли?

Девушки нет в справочной будке — и куда пропадает, будь она неладна! Константин постучал в дверь, куда по­сторонним вход воспрещается. Выглянула нянечка, со­всем незнакомая, из другого отделения.

— Погодите немножко, товарищ капитан, сейчас при­дет сестра, все вам расскажет.— И закрыла дверь.

«Посторонним вход…» Эх, бывают же черствые люди!

Константин еще раз проверил, не изменилось ли что-нибудь на кружке в десятой палате. «3550 гр., 51 см.».

Он сел на скамью у окна. Чудесный осенний день… дождик сеется… удивительно хорошо! Вес вроде непло­хой, кажется, даже немножко больше среднего. А 51 сан­тиметр… Кажется, в книжке «Мать и дитя» средняя дли­на для мальчиков…

— Что же это вы, товарищ Лебедев, ко мне на радо­стях и подойти не хотите?

Ждал, ждал — и проглядел, как девушка в будку во­шла!

Константин вскочил, наклонился к окошечку:

— Ну, как ее здоровье? Как она?..

— Хорошо. Сейчас спит. Только что я говорила с вра­чом.

— Вот спасибо-то вам! А ребенок?

— Вы же видели: три кило пятьсот пятьдесят грам­мов, пятьдесят один сантиметр.

— Нет, я хотел спросить: ничего он, здоровенький?

— Все нормально. Подробно про ребенка расскажет вам детский врач. Зайдите часов в одиннадцать.

Еще кто-то подошел к будке и ждет. Но невозможно оторваться так быстро, закончить разговор.

— Передачу теперь можно?

Хмурый гражданин стоит сзади и нетерпеливо покаш­ливает. Ладно уж, спрашивай, отойду на два шага, шут с тобой! Тоже небось волнуется… Никого у него еще нет, у бедняги, ни сына, ни дочери!.. Ну-ка, еще спросить:

— Девушка, дорогая, а скажите: что можно пере­дать? Цветы, фрукты — можно? Что-нибудь сладкое?

Какое счастье, что можно наконец… Девушка из будки вдруг позвала вдогонку:

— Товарищ капитан!

Обернулся к ней.

— Товарищ капитан, цветов только маленький буке­тик можно.

— Знаю, знаю! И чтоб без запаха!

Бесчувственные люди! Маленький букетик!

В кармане — банка с персиковым компотом. Ябло­ки— в пакете. И небольшой букет — астры.

Очень неудобно так по телефону разговаривать, но передача только с одиннадцати часов, так что время есть, а молчать больше уж невозможно.

— Боброва, пожалуйста, попросите.

Долгая пауза. Наконец непроспавшийся голос:

— Я у телефона.

— Сашка, ты? Сашка, у меня сын родился, представ­ляешь себе… Это я, я, Константин!

Ох и бестолковый же парень! Ага! Понял наконец, поздравляет! Ну то-то!

— Как Тоня себя чувствует?.. Привет ей.

Кому бы еще позвонить? У кого есть телефон?.. Мо­жет быть, на службу? Кто сегодня дежурит?.. Кажется, Мережков.

— Майора Мережкова, пожалуйста… Слушай, Васи­лий, это Лебедев говорит. Да ничего не случилось… То есть именно случилось: сын у меня родился! Вот только что! В пять часов утра… Здорова… Да, спасибо.

Отошел от автомата, встретил вдруг Валю, физкуль­турницу, из Светланкиной школы. Идет себе по другой стороне улицы, сумочкой помахивает и ничего-то еще не знает!

— Валя! Валя!

Вот кто обрадовался от всей души — женщины как-то сердечнее относятся к таким вещам.

Эх, мало знакомых в городе, вот в чем беда!

Что-то нужно было сделать сегодня утром… Да! Уез­жает начальство в командировку, велело позвонить око­ло десяти…

И вдруг ляпнул по инерции почти с первого же слова:

— Товарищ генерал, а у меня сын родился! Сегодня! Только что!

Тот удивленно пробасил:

— А!.. Это дело! Поздравляю!

Кажется, как и всем остальным, вес сообщил, а мо­жет быть, даже и длину… Глупо ужасно!

XIII

Полетели записки через окошечко передач, туда и об­ратно.

«Светик ты мой, хорошая, дорогая, умница ненагляд­ная! Одеяло я сегодня купил, голубое, и коляску типа «Победа», обтекаемой формы. А кроваток сейчас нет, го­ворят, будут во вторник…»

«…Костя, он милый ужасно, совсем не такой сморщен­ный, как другие дети, только я никак не могу вглядеться хорошенько, потому что лежу на спине и разглядывать приходится, скосив глаза.

Костя, ведь он не дышал и не кричал почти две ми­нуты. Это было ужасно, ему делали искусственное дыха­ние, даже шлепали его — просто сердце разрывалось. Давай назовем его Димкой, как мы думали,— ему подхо­дит».

Подходит-то подходит, милое такое, уютное имя, но как следует разглядеть сынишку все-таки не удается. И вот что страшно: не перепутали бы. Говорят, номерки у них к ручонкам подвешены, но ведь можно перепутать и номерки. Соседка по кровати — она уже встает — уте­шает:

— Да что вы беспокоитесь! Таких глазищ во веем роддоме нет, весь в мамку, одно лицо.

Это, кажется, хорошо, если сын похож на мать. Се­стра говорит: счастливый будет. Не был бы только ма­ленького роста, потому что для мужчины…

Пока у мужчины видны только одни глазищи, почти всегда закрытые, да розовый носик, немного торчком.

Характером Димка скромный, застенчивый, с ленцой. Ему уже третий день пошел, а ничего еще не ел и не про­сит. Не умеет еще есть, подумать только! Няни говорят: плохой сосун.

Другие малыши, как их принесут в палату, кричат, надрываются — и вдруг, сразу умолкнув, начинают звуч­но сосать. А Димка, как с ним ни бьешься, не берет грудь, да и только!

— Нянечка, вы оставьте его еще немного у меня, я еще поучу.

— Нет, уже пора. Принесу в двенадцать, должен по­рядок знать.

— Да ведь голодный он! Ослабеет.

— Ничего, проголодается — догадается.

И ровно в двенадцать Димка вдруг догадался. Раз­двинулись нежные мягкие губы, распахнулись черные глазищи, рассердился вдруг, нацелился, зачмокал, засо­сал. И какое же это ни с чем не сравнимое счастье! Если бы всего-навсего пять таких минут на свете жить — и то стоило бы!

Через пять минут устал, глазки закрыл, лицо блажен­ное, умиротворенное. Нянечка его взяла, теперь только в профиль виден — носик торчком. Сыт.

«Костя, милый! Завтра меня выписывают. Ура! При­вези, не забудь: мое платье, пальто (если будет про­хладный день), туфли, чулки… и так далее, и так далее…

Димке: одеяло новое голубое, одеяло байковое, пелен­ку с кружевом, теплую распашонку голубую с уткой, коф­точку белую с зайцем, подгузник (на всякий случай — два)…»

Константин сидел перед раскрытым ящиком комода и складывал вещи в чемодан, проверяя по списку.

«Кофточка с зайцем белая» — вот она! «Распашонка с уткой…» Еще и еще перебрал стопочку кукольного белья самых нежнейших цветов радуги… Нет распашонки с ут­кой! «Голубая теплая» есть. Но какая же это утка? Со­всем другая птица…

Прозвучал под окном автомобильный гудок. Тяжелые шаги на лестнице.

Это Саша Бобров, он обещал заехать.

— Сашка, слушай… а ну, снимай плащ, у меня здесь стерильные вещи разложены, не смей подходить со свои­ми немытыми ручищами!

Саша Бобров послушно оставил в передней плащ, по­шел к умывальнику.

— Полотенце вон там возьми! Пойди теперь сюда, скажи, какая это птица?

— Вот эта, вышитая синеньким и красным?

— Да, вот именно.

— Как тебе сказать… На веточке сидит… на воробья не похожа… может, синица или снегирь? Но для снегиря…

— Можно ее назвать уткой?

— Уткой? Нет, на утку, я бы сказал, не похожа.

— Ну, тогда я не знаю, что делать! Понимаешь, я все по списку, просит она привезти «голубую распашонку с уткой». И вот перебираю я все двенадцать штук… Ромаш­ки есть, зайцы есть, а птица всего-то одна…

— Светлана сама вышивала?

— Нет, эти, кажется, покупные.

Саша пожал плечами:

— О чем только думают торгующие организации! Продают вышитых птиц, а какая это птица, не угадаешь! Но почему обязательно нужно взять с уткой?

— Слушай, Сашка! Приказ есть приказ. Ты сам еще не отец и потому ничего не понимаешь. В чем соль этих ее распоряжений, что ей хочется? Одеть его сейчас понаряднее, во все самое красивое, чтобы парень был как кар­тинка. Ты сам-то небось мундир надеваешь по праздни­кам, а не какую-нибудь задрипанную гимнастерку! Ви­дишь, подгузники даже я отобрал самого первого сорта.

— Да ведь это же, Костя, все так непрочно… она и пишет: на всякий случай два… Ехать пора, вот что, а не распашонки выбирать!

— Знаю, что пора. Постой, ты меня не нервируй. Еще и еще раз Константин перебрал по одной все ве­щи в ящике комода.

— Слушай, чудак человек, бери эту, с птицей неизве­стной породы, она же красивая очень! И еще какую-ни­будь возьми, Светланке на выбор.

— Да, придется так. Какую, по-твоему, взять?

— Вот очень нарядная тоже.

— Нельзя: розовая. Не девчонку везем.

— Так не видно же будет под одеялом!

— Все равно не полагается. Вот эту возьму, она го­лубая.

— Ну и прекрасно! Давай, давай завертывай, вол­нуется же она там! Да и машину мне на два часа дали, имей в виду!

Все Димкины вещи завязаны в пеленку, уложены в чемодан. Все Светланкины «и так далее» — тоже.

— Ты почему в плаще? Разве холодно? Пальто ей брать?

— Обязательно. Даже дождь начался. Не забудь шляпу или косынку какую-нибудь. Ей теперь простужать­ся никак нельзя. Давай мне пальто на руку… Так. Пошли!

«Вот сейчас сына увижу… До чего странно! Неделю уже знаю, что есть сын, а какой — невозможно себе пред­ставить! Долго все-таки они собираются…»

Саша второй раз уже заходит, осматривается с неко­торой робостью. Даже голос у него потише стал в этих стенах.

— Ну как?

— Сейчас выйдут. Терпи. Набирайся опыта.

Саша подходит к доске.

— Это их что же, сюда, в кружочки, вписывают?

— Да, сюда. Видишь, вот она, Светланка, и мальчик: три кило…

— Лебедев! Товарищ капитан!

Нянечка вышла из двери. Константин подбежал к ней:

— Идут?

— Одеваются. Дайте ее платье и туфли.

— Так они же в чемодане… Ох!

Батюшки, что же делать-то! Все «и так далее» Светланкино положил, а платье на стуле так и осталось висеть и туфли, завернутые,— на комоде! Распашонка подвела, распашонка с уткой замутила голову! Что же теперь де­лать?

— Александр, поехали домой за платьем!

Сашка морщится:

— Мне машину только на два часа…

Нянечка говорит:

— Ребенка уже одевают. Да вы не расстраивайтесь, товарищ капитан, пальто наденет, ничего не будет видно, а тапочки ей дадим, завтра завезете. Можно и в халате, только длинный он очень…

Дверь за ней закрылась. Саша скалит белые зубы и ржет так, что девушка с длинным носиком выглядывает из своей будки и укоризненно говорит:

— Потише, товарищи!

Но смеется не только Саша Бобров — смеются все, кто слышал негромкий, тревожный разговор: все стоя­щие в очереди к окну передач и все сидящие на ближнем диванчике.

— Ну и попадет тебе сейчас по первое число! — ра­дуется Саша.— Голову тебе жена оторвет!

— Не попадет. У меня жена хорошая!

Немолодой уже мужчина с бутылкой кефира в руках говорит очень серьезно:

— Напрасно обольщаете себя, товарищ капитан. За такое дело обязательно будет вам головомойка, уж по­верьте моему опыту!

И вот широко распахнулась дверь, в которую посто­ронним не входить…

На пороге — Светланка в пальто и пестром беретике, тоненькая, легкая, даже отвык видеть ее такой. Раскрас­нелась от волнения и гордости. Смеются губы, смеются глаза, смеются ямочки на щеках. Из-под пальто на целую четверть длинный халат, из-под халата — больничные шлепанцы. Ну совсем, совсем девчонка, а на руках — большая кукла, завернутая в голубое… Взял и расцело­вал при всей публике — пусть завидуют!

— Посмотри, какой он!

Отвернула белый кружевной уголок и показала сына. Носик розовый торчком, два зажмуренных глаза, две красные щеки — все!

Константин ожидал чего-то совсем другого, а чего — и сам не знал. Даже растерялся немного.

— Ух ты какой!

Светлана опять накинула кружевной уголок на крас­ное личико.

— Ну, пойдем. Саша, и ты здесь? Здравствуй. Хочешь посмотреть? Он спит.

Саша нагнулся с почтительным недоверием, как бы боясь разрушить непрочную игрушку.

— Герой!

Константин увидел, что ей тяжело держать ребенка.

— Дай, я понесу.

Голубой сверток был неожиданно легкий, но Констан­тин чувствовал, как напрягся каждый мускул во всем те­ле. Он пронес ребенка по ступенькам вниз, чуточку от­странив от себя, будто нес большую хрустальную вазу. Сзади — нянечка с чемоданом. В машину Светлана села первая, Константин осторожно положил ей на колени го­лубой сверток. Захлопнул дверцу. Саша обернулся:

— Поехали?

— Поехали. Ты только… того… поосторожнее, без ли­хости.

— Ясно.

Автомобиль тронулся.

Сияющие черные глаза — совсем близко…

— Ты уж прости меня, что так вышло. Понимаешь, распашонка подвела… Слушай, дай его мне, ты устала.

— Только держи его головкой сюда, а то, если вдруг толчок… Какая распашонка?

— Приказ был — доставить распашонку с уткой. Я весь комод перерыл.

— Почему с уткой?

— Не знаю, ты так написала. А на ней снегирь или, шут ее знает, совсем какая-то другая птица!

— Разве я написала «с уткой»? Ну… в смысле с птицей. Костя, я так спешила! Ты именно ту привез, что я хотела.

— Светланка, ты же с третьего класса в школе есте­ствознание преподаешь!

— Так у меня же сейчас отпуск!

Губы так и тянутся сами к смеющимся черным глазам.

— Но-но, товарищи! — басит Саша Бобров.— Не за­бывайте, что у меня тут зеркало!

XIV

А теперь — нужно перепеленать. Первый раз в жиз­ни перепеленать самой. Приготовила все, как в книжке, точно так, как показывали в роддоме. Одеяльце, клеенка, пеленка, еще пеленка и поверх всего подгузник положила уголком, будет ему вроде как штанишки.

А раскрыла Димку, потянулся маленьким красным тельцем, засучил морщинистыми ножками, ткнул себя ку­лачком в глаз, выпятил животик — и сбил бинт на пу­почке, бинт, который нужно беречь как зеницу ока и не трогать до прихода патронажной сестры.

— Ох! Костя, дай мне скорее из комода бинт… Нет, нет, широкий, стерильный, я ему сверху прихвачу. Ты вымыл руки, когда приехали? Тогда оторви сам.

Прихватила. Приподняла малыша, а головка откиды­вается назад, затылочек тяжелый-тяжелый. Костя шеп­чет тревожно:

— Голову, голову поддержи!

Поддержала голову. Переложила Димку на чистые пеленки.

— Ты мне только под руку не говори!

Смазала всюду, где полагается, загнула подгузник уголком, стала заворачивать по всем правилам.

— Лежи, умница, в сухой, чистой пеленке, лежи, хо­роший мальчик!

Костя не может удержаться, опять шепчет под руку над самым ухом:

— Светлана, а почему он так ротиком туда и сюда? Слушай, они все такие худые?

И вдруг:

— Смотри, смотри, что он делает!

Вот тебе и чистые пеленки, вот тебе и сухой хороший мальчик! Опять все начинается сначала: одеяльце, на него клеенка…

— А теперь что? Кормить будешь? Ну, кормитесь, кор­митесь, не буду вам мешать.

Подставил под ноги маленькую скамеечку и пошел к двери.

— Костя, откуда скамеечка? Не было такой!

— А помнишь, ты читала, что, когда кормят, нужно ноги на скамеечку ставить. Удобно?

— Удобно.

Димка сосет — сначала жадно, потом ленивее и лени­вее. Засыпает.

«Вот ты и со мной, сыночек, на весь день со мной, на всю ночь! Вот мы и дома. Понравился тебе наш папка? Мне — нравится».

Что-то изменилось в комнате. Обои другие. Цвет такой же, солнечный, желтоватый, а рисунок другой. И потолок побелили без нас. Сюрпризом, нам ничего не сказали.

«А мы-то с тобой, Димок, друг другом занялись, сразу и не заметили».

Костя чайник несет.

— Накушались? Теперь, мамка, садись, ешь.

— Костя, мне очень нравится комната — обои.

— Ага! Заметила наконец!

Лежит маленький сын в большой кровати. Начинается паша новая жизнь. У других — бабушки. У других — тети могут помочь.

У Димки — папа и мама, больше никого.

Справляйтесь как знаете, папа и мама. По утрам бу­дет приходить женщина часа на два, больше она не мо­жет. Будет стирать пеленки, сходит в магазин. Кончится отпуск, можно взять еще на месяц, за свой счет. За это время нужно найти няню. Или, может быть, даже лучше в ясли Димку носить. Ясли, говорят, хорошие и недалеко.

Ночь, вообще-то говоря, сделана для того, чтобы спать. А для молодых матерей ночь сделана, чтобы про­сыпаться. Сон был всегда крепкий: закроешь, бывало, глаза — и до утра, с небольшим количеством сновидений. Теперь не то. Голосок у Димки слабый и тонкий, но требовательный. Научился, видимо, у других детей, где его былая скромность? Запас слов пока небольшой: «У-а!.. У-а-а!.. Ува-а!.. У-на!»

Иногда Костя деликатно заметит со своего дивана:

— Светланка, Дмитрий Константинович дошел до креп­ких выражений, включая «У-на!».

Но чаще всего Костя не слышит крепких выражений, сама подскакиваешь при первом же кротком «У-а!» Ино­гда лишний раз даже встанешь — стоит Димке чихнуть или покряхтеть сверх программы.

Спать очень хочется, но уж до того хорошо самой раз­вернуть, подержать в руках розовые согнутые ножонки… с чем можно сравнить на ощупь? Шелк? Нет, Димкины ножки нежнее. Особенно приятно всовывать Димкину руку с пятью настоящими пальчиками (на каждом ного­ток!) в широкий рукав распашонки. Запахнешь потом распашонку под спинку ему — раз и два! Голова Димкина качнется при этом немножко вправо, немножко влево.

Вот и нарядные мы, вот и сухие. Спи теперь, черно­мазый, не верти ротиком туда и сюда, ничего тебе не будет до шести часов утра. Никаких дурных привычек я тебе прививать не намерена, о том, чтобы есть ночью, ты у меня и не заикайся. Воспитывать буду по науке, бу­дешь ты у меня опытно-показательный! Спи! Сам засы­пай! Что сказано в книжке? Читал? Никаких укачиваний, никаких поглаживаний, никаких похлопываний! Все это, Димок, баловство, а мать у тебя педагог, в ежовые ру­кавицы ты, маленький, попал!

Качать, конечно, пережиток, анахронизм, но вот погла­дить и похлопать чуть-чуть, поверх одеяльца, ужасно хо­чется! Еще хочется — колыбельную спеть. И спою.

Совсем-совсем потихонечку, чтоб не проснулся Костя. А Димку такое пение еще не может развратить по той простой причине, что Димка его не услышит: новорож­денные не слышат еще ничего!

— Светланка, он тут два раза чихнул без тебя.

Костя говорит с виноватым видом, будто он сам непо­средственная причина такого непорядка — не уследил.

— А днем кашлянул.

Она ходила погулять на полчаса (в общем, до га­стронома и обратно). Только вечером и можно — когда Костя дома.

Оба наклоняются над кроваткой и тревожно слушают.

— Дышит тяжело…

Светлана осторожно кладет руку на маленький лоб.

— Горячий он, Костя!.. Где у нас градусник? Сейчас буду кормить — поставлю.

— Как же ты ему поставишь? Ручонки-то у него та­кие крошечные!

— Я ему под ножку… Вот. А теперь завернем… Ку­шай, Димок, кушай, умница.

Димка ест лениво, как в первые дни. Костя присел на корточки рядом с креслом.

Ртуть на градуснике даже не сразу найдешь, то слиш­ком низко смотришь, то кидаешься к самым страшным цифрам — слишком высоко.

— Костя, тридцать восемь и пять!

— Завтра прямо с утра доктора вызвать. Доктор — это теперь вроде бога. Придет — может успокоить, может заставить еще сильнее сжаться сердце. А до доктора терпеть и ждать целую длинную ночь. Светлана утешает Костю, а заодно и себя:

— У детей часто температура… вдруг поднимется, а на другой день вдруг опустится…

Но ведь не знаешь, что будет на другой день. То-то и страшно. Вот записала первую цифру на температурном листке, а что будет дальше, кто знает. Может, завтра же и кончится эта запись, а может — не хватит листка.

Листка хватило. А запись не кончилась.

Доктор сказал: грипп.

— Болел кто-нибудь в квартире?

Да, болел сосед.

— Берегите ребенка. Сейчас много осложнений дает грипп.

Уж так бережем! Что можно еще? Доктор ходит каж­дый день, видимо, беспокоится. Через два дня сказал: воспаление легкого у Димки.

— Я бы вам посоветовал — в больницу. Вас пустят с ним. Уж очень ребенок мал, так будет надежнее.

И вот опять белые больничные стены, белые халаты сестер. Но кровати здесь маленькие. Большая кровать в палате только одна — ее поставили для Светланы. Когда страдают взрослые — тяжело. А ребятишки, маленькие такие! Димка — самый крошечный из всех! Есть груд­нички, кроме него, но постарше, с ними няни возятся, а мамы приходят только кормить.

Мамы всякие бывают. У одних глаза тревожные, ла­сковые, измученные. А вот есть одна мама, совсем моло­дая девчонка, тяжело болен у нее сынишка, шести меся­цев. Кормить бросила давно, справляется раза два в не­делю. Заглянет в коридор из приемной, поманит пальцем сестру, улыбнется малиновыми губами, спрашивает весе­ло, громко:

— Ну что, мой-то жив?

Этого мальчишку — после Димки — больше всех жал­ко. Потому что ребенку нужны материнские тревожные глаза.

Димкин температурный листок привезла с собой, по­казала врачу. Температуру теперь записывает сестра.

А для себя и записывать не нужно, всю ее наизусть помнишь, с самого первого дня!

…Димка стал легкий-легкий — просто невесомый, только головку чувствуешь на руке. Так ослабел, что не может сосать.

Доктор сказал — сцеживать молоко и капать ему в носик из пипетки. Каплю за каплей, осторожно, очень медленно. А много ли попадет ему — каплями, да еще медленно?

Теперь Димку перевели в маленькую палату — для тяжелых. Там еще девятимесячная девочка лежит. Мать приходит днем, остается часов до шести, больше не мо­жет — у нее еще ребенок, постарше, на ночь нужно домой.

Ох, какими глазами она смотрит, уходя в шесть часов! Сначала — на дочку, потом…

— Иди, иди, Маша, я ночью все равно не сплю, да и сестра сегодня хорошая дежурит!

Постояла в дверях — и ушла. Какой-то есть там дру­гой мир, за дверью больницы…

Для меня ничего нет за четырьмя белыми стенами. Все тут. Лежит Димка на коленях, маленький, легкий, го­ловку поддерживаю левой рукой.

Правая рука потихоньку нажимает пипетку, в ней — молоко, Димкина жизнь.

Иногда судорогой сводит руку от напряжения. Тогда нужно встать, подвигаться. Взглянуть — как чужая де­вочка.

А какая же она чужая? Прошлой ночью, в самое глу­хое время, когда все тихо — и в больнице, и за стенами больницы, и в городе,— когда по коридору, как белая тень, бесшумно двигается дежурная сестра, вдруг почуди­лось — не слышно дыхания на соседней кроватке.

Положила Димку, нагнулась к Леночке, а у той ли­чико синее, губы синие…

Выбежала в коридор:

— Няня? Где сестра?

Сестра в соседней палате. Взглянула на девочку — «сию минуту врача сюда!».

Врач пришел, укол сделали, искусственное дыхание — отходили. Сестра потом сказала:

— Спасибо тебе, мамка! Еще бы несколько минут… Пускай твоему малышу это зачтется!

Теперь Леночка тоже вроде как своя, общая с Машей. Днем Маша говорит:

— Поспи. Или сестра:

— Ложись, Светлана, я с ним посижу.

Только много спать страшно. Пускай день, пускай на­роду больше, пускай в надежных руках тонкая ниточка Димкиной жизни — все равно страшно спать.

— Спи, а то у тебя молоко пропадет! Часа два нужно поспать.

Но молока очень много. Димке удается дать за целые сутки совсем чуточку.

Сколько капель в ста граммах? Все теперь знаю, все сосчитано. Есть в больнице у Димки молочные братья и сестры. Когда ребята больны, им так важно именно жен­ское молоко.

Встретилась как-то в коридоре та, молодая, веселая, с малиновыми губами:

— Глупая ты, вот что! Знаешь, почем женское молоко покупают в консультации? Тридцать рублей литр! А ты даром отдаешь!

Задохнулась даже, прямо бешенство охватило.

— Слушайте, мне стыдно, что я женщина и вы тоже женщина!

А та ничего не поняла, кажется, даже не обиделась, такая же прибегает веселая, с таким же громким голо­сом, с такими же губами. Ее сынишка тоже Димкин мо­лочный брат.

В соседнем изоляторе умер ребенок, мальчик. В ко­ридоре встретила женщину, лицо белое, как больничный халат. Мать мальчика. Доктор сказал — поздно при­везли. Страшно было даже взглянуть в коридор. А там все шаги, шаги…

Почему, когда кто-нибудь умирает, обязательно на­ходятся люди, желающие посмотреть? Не помочь, нет, помочь уже ничем нельзя, а просто посмотреть на мерт­вого, хотя бы заглянуть в дверь — и потом рассказывать всем. Вообще-то в больнице, кажется, не полагается го­ворить об умерших, а говорят все-таки.

Мальчику было три месяца. Димку привезли не позд­но. Но ведь Димка еще моложе, ему только второй месяц пошел!

Машину девочку выписали. Милая она такая стала, покруглели щечки, на ножки сама поднимается.

Напоследок с Машей обнялись, даже всплакнули: ведь две недели были как родные. Дали друг другу адре­са. А разве соберемся пойти? В том, большом мире у каждой будет своя жизнь.

Машин муж приехал за ней. И у всех окон — любо­пытные. Вот на это приятно смотреть. Еще хотелось узнать, симпатичный ли у Маши муж. Симпатичный! И она симпатичная. Пускай им будет хорошо.

Как только слезла с подоконника, заглянула в палату нянечка:

— Светлана, к тебе твой пришел. Иди, иди, я побу­ду тут.

С Костей чаще всего разговаривать приходится через окошечко передач. Передачи уже кончились, и поблизости никого нет. Можно взяться за руки и начать успокаи­вать друг друга..

— Костя, ты уйди сегодня пораньше!

Потому что он бродит по вечерам вокруг больницы до последнего автобуса. А вставать ему в шесть часов!

— Светланка, я слышал, здесь говорили… про кого — не понял… Кому-то нужно делать переливание крови. Ты скажи доктору, что у меня — первая группа.

— У меня тоже. И у Димки.

— Так ты скажи ему — на всякий случай. Ведь я и утром могу прийти, если нужно.

Светлана прижалась щекой к его руке:

— Хорошо, я скажу. Иди, ляг сегодня пораньше. Костя пошел к двери, вернулся, вытащил из кармана газету — он всегда вечером приносит. А сегодня забыл отдать.

Развернула в палате, прочитала заголовки — иногда только на это и хватает сил. Опять о применении бакте­риологического оружия… Если болезнь одного крошечно­го ребенка причиняет такие страдания, как назвать лю­дей, сознательно распространяющих чуму и холеру?..

Вечером еще раз зашел доктор, сам сказал, осмотрен Димку, про переливание крови.

— Вообще-то ему, конечно, уже лучше, но…

Светлана быстро спросила:

— Василий Николаевич, можно не у меня взять кровь, а у мужа? Он здесь где-нибудь ходит во дворе, он не уй­дет до двенадцати часов. У него тоже первая группа.

Доктор, высокий худощавый старик с седой бородкой, посмотрел внимательно, как бы испытующе и даже не­много разочарованно.

— Василий Николаевич, для меня это была бы та­кая радость! Но мужу это нужнее. Ведь он ничего не может сделать для Димки!

Василий Николаевич опять подсел к Димкиной крова­ти, подвижными худыми пальцами щупает пульс.

— Ну что ж, беги, зови нашего папку, если он неда­леко. Пускай и папка получит удовольствие.

После больничного воздуха ударила в голову осен­няя свежесть. Прелым листом, мокрой землей пахнет в больничном саду.

— Костя! Костя!

Мелкий-мелкий дождь шелестит по деревьям. Темно и тихо.

— Костя! Торопливые шаги.

— Что? Что случилось?

— Да ты не пугайся. Доктор тебя зовет.

То ли Костина кровь оказалась такая целебная, то ли природа пришла на помощь науке — Димка стал по­правляться. Опять, заново, научился сосать и глотать, на­учился плакать, нетерпеливо и требовательно.

Маленькие ручки и ножки наливаются, стали опять шелковистыми и упругими. Теперь каждое очередное взве­шивание — радость.

Наконец Димка дошел до крепких выражений, вклю­чая «У-на!». Тогда его выписали из больницы.

XV

Мир немножко расширился. К четырем стенам ком­наты прибавился еще сквер, по которому разъезжает Димка в коляске обтекаемой формы типа «Победа».

Коляска типа «Победа» — роковая ошибка, родитель­ский недосмотр. Весит она двадцать килограммов. По­пробуйте снести такую со второго этажа, когда вам нужно избегать поднимать тяжести!

Утром коляску спускает женщина, которая приходит на два часа. Вечером, если кто-нибудь из соседей дома, помогут. По воскресеньям — Костя: коляску под мышку, вниз и вверх по ступенькам, будто это батон в четыреста граммов.

А когда никого нет в квартире или стесняешься попро­сить помочь, осторожно скатываешь тяжелую «Победу» вниз по лестнице. Димка, тем временем уже наполовину упакованный, лежит на диване, носик торчком, рот рас­пахнут во всю ширину:

— Ува-а! У-на!

Возьмешь на руки — прекращается истерика. Плачет он теперь уже настоящими слезами. И улыбается настоя­щей улыбкой.

Улыбаться научился в больнице, когда ему еще плохо было. Доктор тогда сказал: «оптимист».

— Пойдем, дорогой оптимист, пойдем, погуляешь с мамой!

Маленький сквер — здесь совсем особенный мир. Ма­мы и дети. Няни и дети. Бабушки и дети. И еще — боль­шие дети, самостоятельные.

На скамейках мамы к мамам садятся, бабушки — к бабушкам, няни — к няням.

Приглядываешься к няням — и страх берет иной раз за Димкино будущее. Дети — сами по себе, копаются в лужах или в снегу, бегут к выходу, а там машины. В об­щем, дети делают что хотят. Няни — или молоденькие девчонки, или старушки старенькие — сидят, обсуждают свои очень интересные дела. Об их профессии иногда можно догадаться только по лопаткам в руках или по мячу в сетке, потому что ребят поблизости не увидишь.

В первом часу, как раз когда возвращаешься кормить Димку, бегут по улице ребята, младшие школьники, с портфелями. Этот мир — деловой, суетливый, радост­ный — пока отодвинулся, на него смотришь со стороны.

Декретный отпуск кончился, кончился бюллетень, те­перь идет очередной отпуск.

Как-то вечером покормила Димку, уложила его в кро­вать. Лежал смирно, таращил глазенки, не спал. И вдруг — четыре звонка. Это не Костя — у Кости свой ключ. Открыл кто-то из соседей. И входят — даже в гла­зах все запрыгало — Ирина Петровна и Юлия Владими­ровна. Пришли поздравить от всего школьного коллек­тива молодую мать и подарок принесли, тоже от коллек­тива: голубой вязаный костюм. Юлия Владимировна — как всегда красивая и спокойно-доброжелательная. Дим­ке еще погремушку принесла, от себя лично. Задавала вопросы, на которые каждой матери приятно отвечать: как Димка ест и сколько пеленок уничтожает за день,— обо всем расспросила. Ирина Петровна сказала со слад­кой улыбкой:

— Очаровательное существо!

И было видно, что она маленьким детям не доверяет,

как потенциальным нарушителям дисциплины и будущим снижателям процента успеваемости.

Почему именно она пришла? Спросила любезно:

— Ваш муж еще не вернулся с работы? А как же вы думаете с малышом, когда кончится отпуск?

— Я хотела бы еще продлить за свой счет, хотя бы до Нового года. А в январе его в ясли возьмут.

Опять любезная улыбка:

— Ну что ж, зайдите, поговорите с директором.

Вязаный костюмчик еще велик, два Димки в нем по­местятся.

Димке подарки со всех сторон, даже из Москвы при­шла посылка от Наталии Николаевны и детдомовских подруг — разные хорошенькие одежки. И письмо поздра­вительное… Кто работает, кто учится…

Отдельная посылка от Аллы Неждановой — она в пе­дагогическом на третьем курсе. И отдельное письмо. «Светланка, девочки сыну подарок, а я — тебе. Со зна­чением».

Набор учебников для заочного пединститута.

Спасибо, Аллочка, понимаю твой намек.

Иногда Валя забегает, физкультурница, посидит, по­любуется, поудивляется на Димку, расскажет последние школьные новости.

— Валюша, как там мои?

«Мои» — это пятый класс «В». В сущности, уже не мои и были бы не мои, даже если бы преподавала сейчас. Их даже и на улице не встретишь — кончают позднее, как раз когда Димка спать укладывается.

Трудный класс — пятый: новые предметы, новые учи­теля.

Но ничего, отличники держатся: Лена, Анечка, Андрюша Седов.

— А Володя Шибаев как?

— Да его не поймешь, чудной он какой-то… не рас­полагающий к себе.

— Ладно, вот пойду после Нового года в школу, я за него опять возьмусь.

Уйдет Валя — тихо станет в комнате — до Димкиного просыпания. Странно тихо. Всегда был шум кругом, суе­та: в детском доме, в лагере, в школе…

Из окна виден за рекой вокзал и белый паровозный дымок. С детства любила поезда и рельсы, уходящие вдаль. Незабываема поездка на юг позапрошлым летом. Море до сих пор снится по ночам.

…Можно сидеть на берегу и часами смотреть на море. Разглядывать его и слушать. Сегодня оно не такое, как вчера, и утром не такое, как вечером. Даже в самую тихую погоду оно не остается неподвижным. Волны, из­далека набегающие на берег, только кажутся одинаковы­ми — их движение неповторимо.

…Можно забраться в лесную чащу, лечь на траву и любоваться лесом. Ветерок пролетел где-то наверху, за­волновались, зашептали нервные осины, качнулись, как пряди волос, тонкие березовые ветки. А ели стоят прямые, серьезные, какие-то даже геометрически правильные, точ­но построенные все по одному чертежу и покрашенные в один цвет, на зиму и лето, на вечные времена. Но вот и у них нежно-зелеными лапками на темных ветках мо­лодые побеги. Вглядишься — одна шишками увешана, а вон на той белочка сидит, смелая, любопытная. Даже травинки растут из земли каждая по-своему и нет ни одного листа на дереве точно такого же, как другой.

…И можно часами сидеть у кроватки крошечного сына, ничего не делать — просто смотреть на него. Маленькие ручки и ножки то выпрямляются, то сгибаются в локтях и коленях… Бег на месте, физкультурная зарядка с утра и до вечера, с коротким отдыхом во время сна и еды.

Как быстро меняется выражение лица! Улыбка, мимо­летное страдание, любопытство, потом как будто задум­чивость — и снова улыбка. У маленького сына даже во­лосики на затылке не растут — до того быстро он вертит головенкой туда и сюда. Сегодня он не такой, как вчера, и завтра будет не такой, как сегодня. Потому что он весь в движении и движение это — жизнь.

XVI

Подсела как-то на скамью женщина — не молодая уже, но и не старая, в беличьей шубке и шапочке. Одета к лицу — и лицо у нее приятное, интересное даже. На колени поставила сумку с застежкой-«молнией», разду­тую в боках.

Заглянула в коляску.

— Сынок?.. Ну то-то. На мамочку похож, но сразу видно — мальчик. Месяца четыре?

Светлана радостно ответила:

— Да, через шесть дней будет четыре.

Всегда приятно говорить с человеком опытным, кото­рый не назовет Димку милой девочкой и не спросит, сколько ему годочков.

— Четыре месяца… Вы даже и дни считаете. А потом оглянуться не успеете — сын в школу пойдет, из школы — в институт.

Светлана засмеялась, глядя на Димкин носик, тор­чащий из-под белого кружева.

— Ну, это еще не скоро.

— Говорю же вам: не успеете оглянуться. Моему — семнадцать. Давно ли вот так в коляске лежал… Весной сдает на аттестат.

— Хорошо учится?

— Хорошо. Я сыном довольна. Он способный. И, зна­ете, не зубрилка какой-нибудь, а по-настоящему способ­ный, талантливый даже. Товарищи его любят. Спортом увлекается…

Она вдруг приоткрыла сумочку с раздутыми боками— что-то в ней толстое лежало, завернутое в бумагу.

— Вот, вчера признался, о чем мечтает.

Она развернула сверток — боксерские перчатки. Светлана с интересом пощупала коричневую кожу.

— Мне казалось, что они должны быть тяжелее.

— Мне тоже. По совести говоря, страшновато маль­чику давать… Кажется, у боксеров так часто носы бы­вают перебитые?.. Сама-то я бокса не видела никогда, только в кино.

Светлане весело было смотреть на эту маму с добрым, озабоченным лицом и разговаривать с ней о сыновьях, как с равной.

— Но если вы так боитесь, зачем же купили перчатки?

— Ну, как же не купить — такое будет торжество… Ни у кого в классе еще нет!

Светлана вынула из кармана маленькие голубые варежки — купила сегодня Димке — и, улыбаясь, приложи­ла к ним кожаную перчатку.

— Моему, слава богу, еще не скоро…

И с удовлетворением погладила маленький нос, ко­торому пока еще ничего не угрожало.

Завернули покупку, задвинули «молнию». Женщина в беличьей шубе встала, пощелкала Димке языком, почмо­кала губами. Он вяло улыбнулся: спать хотел. Она кив­нула Светлане и пошла, немного слишком полная, шагая по-утиному, вразвалочку, и отводя в сторону руку со сво­ей сумкой, будто там лежали не боксерские перчатки, а пара ручных гранат.

Годы пока не мелькают и не прибавляются к Димкиным месяцам. А вот дни действительно идут очень быстро, хотя в каждом — много хлопот.

Димка, если перевернуть его на животик, держит го­лову, лежит, ручки вперед, как маленький сфинкс. Дим­ка следит за яркой игрушкой, поворачивает глаза. Димка узнает своих родителей, каждого дарит особой улыбкой.

Молоденькая докторша в консультации отметила:

— Какой у него смышленый вид!

Но как посмотришь на других ребят, Димкиных свер­стников,— все толще, все румянее, все лучше прибавляют в весе, до нормы Димке еще далеко.

А Новый год приближается. За ним школьные кани­кулы — они такие короткие: тринадцать дней!

За эти тринадцать дней нужно решить, как быть дальше.

Появились три кандидатки в няни. Одна не может быть приходящей, а поместить ее негде. Другая, совсем уже старенькая, заявила, что гулять может два часа, не больше. У третьей было такое недоброе лицо, что Свет­лана даже боялась: вдруг согласится? Сама нашла ка­кой-то предлог, чтобы сделать отвод.

Потом по очереди говорили с заведующей яслями, сна­чала Светлана, на другой день — Костя. Заглядывали в спальню и в комнату для игр. Вечером сидели подавлен­ные около Димкиной кровати.

— Костя, он будет самый маленький в группе. Самый слабый. Ты обратил внимание, какие они все там толстоморденькие, боевые?

Сама с десяти лет росла без семьи — на всю жизнь осталась неутоленная жажда материнской ласки, тихого уюта.

Димка лежал, ручки поверх одеяла, рукава кофточки зашиты, чтобы не царапал лицо ноготками. Улыбался каждому из родителей отдельной улыбкой.

Светлана погладила волосики. Спереди отросли хоро­шо, а на затылке — лысинка.

— Я завтра еще раз в консультацию схожу, посове­туюсь с доктором.

В консультации распаковала Димку на высоком сто­лике с низкими перильцами.

Спит себе…

Две мамы сидели знакомые. Одна сказала:

— В ясли? Так очень хорошо! Я и первого в ясли с четырех месяцев носила, и девчонку хочу отдать. Свекро­ви трудно с двумя управиться.

А девчонка у нее — поперек себя шире, ножищи — две Димкины можно выкроить из каждой. Такая за себя по­стоит. Другая мама ахнула:

— Да разве можно в ясли, он у тебя слабенький! Там сейчас же всякие болезни начнутся.

А докторша в кабинете:

— Знаете что? Я вам справку дам. Если есть возмож­ность, подержите еще дома месяц-другой. В яслях при­кармливать придется, у вас будет меньше молока. А ре­бенок хоть и поправился, но…

Возвращалась домой не торопясь. Димка заснул, как только положила в коляску. На голубое одеяло осторож­но, будто боятся разбудить, опускаются снежинки. Они совсем невесомые, не ложатся, а будто присаживаются или на цыпочках стоят. На улицах предпраздничная суе­та. Можно подумать, что половина жителей города пере­селилась в магазины, а другая половина ждет, изнывая от голода и жажды.

Вечером Новый год встречать. От тревожных мыслей за Димкину судьбу как-то отодвинулся праздник. Елоч­ка, правда, уже стоит, но украсить ее не успела. Димке подарок припасла, а вот Косте ничего еще не купила.

О том, чтобы зайти с ребенком в магазин, нечего и думать: затолкают. Впрочем, вопрос с подарком легко разрешим: табачный киоск по пути — купить папирос хо­роших, и все.

Остановилась у киоска. Выбирала минуть пять. Са­мые дорогие купила, в самой роскошной коробке — Костя себе никогда таких не берет. Спрятала их Димке в ко­ляску, чтобы не намочило снегом.

Костя вернулся поздно, тоже нагруженный покуп­ками.

— Ну, как в консультации?

Рассказала. Потом встречали Новый год в тихом се­мейном кругу. Костя подарил сумочку — давно такую хо­телось.

— Костя, а это тебе.

Поставила перед ним роскошную коробку с папиро­сами.

Костя реагировал как-то странно.

— Спасибо, Светланка!.. Эх!..

— Что «эх»?

Но он уже целовал ее и смеялся.

— Нет, стой, почему ты сказал «эх»?

— Да ни почему. Чудесные папиросы, я очень тронут.

— Нет, все-таки почему ты сказал «эх»?

Костя почувствовал — не отстанет, добьется ответа.

— Светланка, да ведь я курить бросил, вот уже вто­рой месяц пошел!

— Ох!— сказала Светлана.

Ну разумеется, надоело ему выходить в коридор или в кухню, а то и на площадку лестницы.

Бросил курить. А она и не заметила!

А вот как бы это сделать, чтобы все замечать! Иной раз придет вечером:

— Ты лежи, лежи, не вставай, я сам погрею. Вечером сам и утром сам. Он очень рано встает —

Димка обычно еще спит в это время. А когда Димка спит, можно тоже поспать, во всяком случае — хотя бы поле­жать еще очень хочется.

И все-таки нужно уметь заметить, когда можно по­лежать, а Костя пускай самообслуживается, и когда обя­зательно нужно встать и посидеть с ним, позаботиться о нем. Чтобы не было ему одиноко и неуютно, чтобы, сде­лавшись мамой, не перестать все-таки быть женой… Слож­ная это штука — семейная жизнь!

Второго января, как только вернулся Костя, побежала в школу. Оказалось, что директор хворает. А Ирина Пет­ровна здесь где-то в школе. Решать теперь будет она.

В зале кружатся девочки в белых передничках. Боль­шая елка — под потолок. В одном из классов у приот­крытой двери — Дед-Мороз, еще в шапке и белой ватной шубе, но уже с молодым лицом и без бороды.

Ирина Петровна отдыхала у себя, елка в младших классах была днем, она задержалась случайно и уже собиралась уходить. Выслушала, надела очки, прочитала справку, сняла очки.

— Не знаю, как посмотрит директор, но я — против. Я считаю несправедливым, когда одни работают даже в праздник, а другие будут прохлаждаться.

— Чем болен директор? — спросила Светлана, ста­раясь, чтобы голос звучал ровно.

Оказалось, у него был сердечный приступ; видимо, пролежит еще долго. Светлана взяла справку и вышла в коридор. Поднялась на свой, на третий, этаж, загляну­ла в свой класс, четвертый «В».

Класс тот же, а ребята здесь другие, они были в треть­ем классе в прошлом году. А ее ребята теперь в пятом «В», в конце коридора. Но для Светланы они все еще оставались здесь.

Посидела за маленькой партой, потом на своем стуле. Взглянула на чужую стенгазету, на список дежурных с незнакомыми фамилиями. Порылась в сумочке, там был чистый лист бумаги — когда несла заявление об отпуске, взяла на всякий случай,— и быстро-быстро, стараясь почти не думать, написала другое заявление, совсем дру­гое.

А справку? Пожалуй, и справку врача оставить — за­щепка для бумаг есть. Сцепила уголками — и опять в кабинет завуча.

Ирина Петровна разговаривала с незнакомой учитель­ницей, уже в дверях. Взглянула нетерпеливо:

— Вы опять эту справку? Светлана Александровна, время уже не рабочее.

Светлана положила бумаги на стол, придавила пресс-папье.

— Справка та же, а заявление я переписала, это просьба об увольнении по семейным обстоятельствам. Вы можете прочесть его потом.

В коридоре кинулись навстречу две девочки — не в коричневых форменных, а в нарядных, светлых, почти уже взрослых платьях. Наташа — она была вожатой в прошлом году, и другая, которую толкнул на катке Леонид.

— Светлана Александровна! А у нас елка! Идите к нам! Как ваш малыш поживает?

Быстро пожала им руки:

— Девочки, милые, простите, никак не могу, опаз­дываю.

И уже на лестнице:

— Спасибо! Малыш — хорошо!

Старичок, охраняющий вешалку, задумался у окна, а сзади у него — лысина, только темной бахромой внизу волосы растут. Как у Димки.

Обернулась, взглянула на лысину еще раз…

День был ветреный, мело снежной пылью с крыш, легкие белые водовороты кружились на тротуаре, на мо­стовой.

Фонари, затененные сверху, уютно и празднично освещали каток. Редкие деревья, березы и елочки, за катком, в снегу, в вечернем сумраке, казались опушкой глухого леса.

Никто не катается — не до того: веселье в школе, ве­селье дома.

Неожиданно вынырнул из-за сугроба худой длинно­ногий мальчик и заскользил в белых вихрях поземки. Один? Да, один. Удивительно! Какой мальчишка пойдет на каток, если товарищи не идут? Вот опять сделал пол­ный круг, пронесся по диагонали…

Светлана подошла поближе, потом побежала напря­мик, проваливаясь в снег:

— Володя! Володя!

Он подъехал к ней, задохнувшись от быстрого бега и от радости неожиданной встречи.

— С Новым годом, Володя! Ты что тут делаешь один?

— Да вот… С Новым годом!

— Как живешь?

— Ничего. А вы как?

— Я тоже ничего. А Толя где, дружок неразлучный?

— На елку пошел… к тете своей.

— Володя, я страшно рада тебя видеть! У меня теперь маленький, нигде не бываю, никуда не отойти…

Она хотела сказать: «Собрались бы вы ко мне как-нибудь»,— но замельтешили перед глазами пеленки, мох­натые полотенца, Димкина ванночка вечером посредине комнаты, кормление в три, кормление в шесть…

— Светлана Александровна, Валентина Николаевна говорила, что вы начнете работать после каникул?

— Не знаю, не знаю, что у меня получится… Пока не выходит… Володя, голубчик, мне пора. Привет всем, всем, всем!

Она тряхнула его руку в толстой варежке и заспешила навстречу ветру. Обернулась. Володя стоял и смотрел ей вслед. Помахал рукой и заскользил все кругом, кругом… Издали каток казался освещенной комнатой со стенами из сугробов и темноты.

Войдя в подъезд, Светлана услышала — через две закрытые двери — тонкий, пронзительный, требовательный голосок.

Костя, нарушая все правила воспитания, носил Дим­ку по комнате взад и вперед, тетешкал, агукал, держал столбиком, пел колыбельные песни, стараясь заглушить Димкин крик,— ничего не помогало.

Не плачь, маленький, вернулось молочко!..

Уже сидя в кресле, в халате, со скамеечкой под нога­ми, принимая из рук Кости оглушительно ревущего сына, Светлана сказала:

— Ты бы его на животик положил, так он лучше успо­каивается.

— Пробовал! — прокричал Костя.

Димка схватил грудь, потом вдруг выпустил, истери­чески всхлипнул и стал наконец ровно сосать.

— Даже вспотел! — Светлана провела рукой по влажной головенке.

— Еще бы! Нервный он у нас, Светланка, что ли?

— Никакой не нервный. Просто голодный, я опоздала. В комнате тишина. Звонко глотает и довольно посапы­вает малыш.

Костя спросил, подсаживаясь на ручку кресла:

— Ну, как же у тебя?

— Я потом расскажу.

Она все гладила и гладила темные волосы и короткий пушок на затылке, где они вытерлись. Костя заметил, что пальцы ее дрожат.

— Тебе холодно?

— Нет, просто руки холодные.

Он набросил ей на плечи теплый платок. Получилось вроде шалаша, где были она и Димка — и никого боль­ше. А Костя — сторожем около шалаша.

— Посмотри, какие у него ресничищи длинные. В те­бя! Симпатичный он у нас, правда, Светланка?

Это было как прием брома — разговор о Димкиной симпатичности. Костя иногда очень умело подбирал ле­карства.

XVII

В шалаше все спокойно. Если бы не бояться могущих прийти напастей и болезней, можно было бы сказать, что в шалаше — рай.

Но Димка такой тоненький и хрупкий, не бояться нельзя.

Хрупкий и нежный, как девочка, но не отстает от сво­их сверстников, толстоморденьких, толстоногих. Положен­ный на животик, отталкивается ручонкой и сам с лихим воплем переворачивается на спину. Радостно блестит черными глазенками, чувствует себя героем. Оптимистом был, оптимистом и остался.

А вот он уже стоит на четвереньках в широких поло­сатых штанишках-ползунках и даже немножко передвигается по кровати при помощи рук, ног и головы.

Сидит, обложенный подушками, гремит целлулоидным розовым попугаем… А вот и сам начал садиться. Отгрыз помпон на шапочке резинового головастого морячка; это значит — чешутся десны, два зуба уже есть.

Иногда Тоня и Саша Бобровы приносят своего сыниш­ку в гости, и два малыша, посаженные на ковер, с любо­пытством разглядывают друг друга. Димка, живулька и непоседа (кроме того, дома и стены помогают!), не дичит­ся нисколько, делает все авансы, бросает в гостя розовым попугаем, морячком с отгрызенной шишечкой на шляпе: на, мол, догрызай, мне не жалко! Натура у Димки широ­кая, щедрая, Димка протягивает гостю обсосанное пе­ченье: угощайся!

Боря Бобров смотрит исподлобья светлыми, узкими серьезными глазами. По сравнению с Димкой он похож на борца-тяжеловеса (а Димка не больше чем борец в весе мухи). Характер у Бори мрачный и нелюдимый. Как ни старается расшевелить его вертлявый хозяин, расше­велить не удается. Все Димкины авансы обычно конча­ются тем, что Боря вдруг подбирает губы, краснеет и на­чинает реветь не по комплекции тонким, пронзительным голосом.

Тоня сейчас же хватает его на руки.

— Дикий он у нас!

Когда гости уходят, родители единогласно решают, что этот мрачный ребенок и в подметки не годится их сыну.

— Да и вообще, Костя,— говорит Светлана,— ведь сколько я вижу ребят в сквере, в консультации, — ну вот скажи объективно: пускай худенький, пускай отстает в весе, но ведь Димка же самый симпатичный! Ну скажи!

И Костя подтверждает объективно, с полной готовно­стью, что другого такого милого парня, тем более дев­чонки, не существует, да и не может существовать на свете.

Иногда перед уходом, втискивая сынишку в синий, на вате, с застежкой-«молнией» стеганый конверт, родители Бори начинают упрекать друг друга.

— Дикарем воспитала,— говорит Саша.

Тоня сейчас же огрызается:

— Сам воспитывай! Много ты мне помогаешь воспи­тывать?

— Кутаешь ребенка,— говорит Саша, принимая на руки синий конверт.

— А тебе хочется, чтобы ребенок воспаление легкого схватил?

— Закалять нужно, чтобы не простужался!

— А кто обещал по утрам гимнастику с ним делать?

— Да где же мне? Ведь служба, мне вставать в шесть часов!

— Ах, ты служишь, ты занят, это одна я бездель­ничаю!

Дверь за ними захлопывается. Но слышно, как они продолжают спорить, сходя с лестницы.

А трудоемкое это все-таки дело — сынишку воспиты­вать, если хочешь, чтобы все было по правилам.

Учебники, те, которые Алла подарила, на полке ле­жат. Бывает, даже книгу в руки взять некогда. Хорошо, если газету успеешь просмотреть, послушаешь радио.

Но все события большого мира кажутся уменьшенны­ми и отодвинутыми, будто рассматриваешь их, перевернув бинокль узким концом вперед.

Даже если переворачивается бинокль и начинаешь ви­деть крупным планом то, что происходит в большом мире, видишь по-новому, с точки зрения матери, применительно к Димке.

Годовщина победы под Сталинградом. Сыночек, ма­ленький мой, неужели еще когда-нибудь возможна такая война?

А кто-то уже подсчитал, во сколько раз турецкий сол­дат дешевле американского. И что при улучшении коэф­фициента полезного действия атомной бомбы убийство одного человека будет стоить в среднем лишь один доллар.

…Блестящая победа наших конькобежцев… Вот это веселая победа, без всяких тревожных мыслей!

Интересно, с какого возраста можно ребят учить на коньках кататься? Когда начинала сама?

И далеким кажется — и близким…

Отец почти каждое воскресенье; коньки под мышку, дочку за руку…

Как она говорила, та женщина: «Оглянуться не успе­ете — сын в школу пойдет, из школы — в институт…»

— Костя, кем Димка будет, когда вырастет? Как ты думаешь?

Они сидели за столом, ужинали. Димка еще не спал. Лежал в самой непринужденной позе: пальчик левой ноги во рту. Костя усмехнулся.

— Не знаю. Пока не задумывался над этим. Вот по­чему ты так рано себе выбрала профессию, я знаю. Из-за Ивана Ивановича, математика вашего. Ну, конечно, и мама твоя… Ты, должно быть, вот в таком еще возра­сте,— он показал на Димку,— решила стать педагогом.

— Нет, Костя, сначала я хотела стать летчицей. А по­том, когда мне уже было лет пять, мама взяла меня с собой в школу — после экзаменов, или в последний день занятий — не помню. Мама посадила меня в раздевалке и сказала: «Сиди здесь». Я сидела. Подошли две девоч­ки, спросили: «Ты кто?» Говорю: «Светлана».— «Какая Светлана?» — «Соколова».— «А мама твоя кто?» — «Та­тьяна Дмитриевна». Они радостно так: «Девочки, девоч­ки! Это дочка Татьяны Дмитриевны!» Кто-то спросил: «А почему ты на маму не похожа? Почему черненькая?» Я говорю: «Потому что я похожа на папу». Взяли меня за руки и повели по всем классам, по всем этажам. И со­общали всем: «Это дочка Татьяны Дмитриевны!» И я поняла, как здесь маму любят… Потом, конечно, меня­лись мои будущие специальности, но воспоминание об этом дне, пожалуй, было решающим.

К концу мая Димка уже крепко стоял на ножках и бойко передвигался по кровати, держась рукой за пере­кладину.

— Он у тебя рано пойдет,— говорили мамы в сквере. Приятно было поставить Димку на скамью и слушать, как восхищаются прохожие:

— Смотрите — крошечный такой, а вот-вот сам пой­дет!

Как-то подсела пожилая мама, которая рассказывала о своем большом сыне. Поздоровалась приветливо. Изме­нилась она: похудела, постарела.

Светлана спросила:

— Как поживаете? Вы не хворали? Что-то давно вас не видно.

И совсем нечаянно, вдруг, та рассказала о своей беде. Ушел муж, у него другая семья. Сын переживает… Да и материально труднее стало.

— Ведь я не работаю. Да и специальности у меня ни­какой нет. Правда, муж дает деньги, сына он любит, все­гда баловал: хочешь телевизор — вот тебе телевизор, за­хотел мотоцикл — на тебе мотоцикл. Теперь, конечно, не то, приходится жаться. А когда-то еще мальчик на ноги встанет!

Светлана невольно прижала к себе Димку.

— Ведь ваш мальчик кончает в этом году?

— Да, скоро экзамены. В институт хочет потом. Отец обещал помочь. Если поступит и уедет учиться, я тоже с ним. Уж как-нибудь устроюсь. Не могу одна.

Встала и пошла отяжелевшей походкой. Светлана, по­садив на колени Димку, долго смотрела ей вслед.

XVIII

— Светланка, слушай, меня в Москву посылают, ме­сяца на три. И вот я подумал: что, если нам всем вместе поехать, лето пожить дома? Как ты скажешь?

— Когда ехать?

— В конце июня.

Три месяца — значит, и сентябрь тоже… Значит, и в этом году с работой не получится. Но зато не думать о даче. И Димке там будет неплохо — сад. Интересно, ко­гда у Нади отпуск. Кажется, она приезжает к матери каждый год. Ну, и увидит, что Косте хорошо, что у него сын растет… а у нее-то дочка!

Все эти мысли и даже глупая, чужая какая-то мысль о преимуществе сына перед дочкой промелькнули, пока наливала Косте суп.

— Поедем, конечно.

У Кости виноватый вид.

— Я ведь знаю, ты хотела осенью вернуться в школу, если как-нибудь удастся пристроить Димку. Но ведь, я думаю, и среди года можно?

— Да, может быть. Костя, но ведь там твои родствен­ники живут, как же мы?..

— Тетя Леля сейчас одна. Ее дочка геолог, уезжает на целое лето. Да ведь три комнаты. Разместимся. Я ду­маю, она тебе поможет с малышом. Тетя Леля очень ми­лый человек. Хотя…

Это «хотя» повторилось позднее, когда они все трое сидели в поезде.

— Я тетю Лелю очень люблю,— говорил Костя,— хотя она немножко, как говорится, «с чудинкой». И мама ее любила. В общем, она очень милый человек, но…

— Ничего,— весело сказала Светлана,— я теперь знаю: у каждого человека, как у точного прибора, своя «поправка» и, если эту поправку знать…

— Вот-вот.

От станции шли молча. Светлана чувствовала, что Ко­стя взволнован — почти четыре года он не был здесь, со смерти матери. И самой было тревожно и странно. Так часто приезжала сюда на каникулы, еще девочкой, столь­ко связано с этими местами и хорошего и грустного…

Много новых домов. Молодые деревья подросли… Во­круг соседнего участка — новый забор…

А вот икалитка — старая знакомая.

Костя нес чемоданы, Светлана — Димку. В саду стоя­ла худенькая девушка с очень светлыми волосами, заго­релая, в сарафане. Обернулась на скрип калитки — и оказалась довольно-таки уже старой женщиной. А во­лосы такие светлые потому, что наполовину седые. Ли­цо доброе, рассеянный взгляд, морщинки около губ и глаз.

— Костя, папиросы у тебя есть?

— Есть, тетя Лелечка, вот, пожалуйста.— (Специ­ально для нее на вокзале купил.) — Здравствуй, между прочим.

Тетя Леля закурила, прищурилась и только тогда на­конец поцеловала его в щеку:

— Здравствуй, дорогой. А это Светланочка? И сын? Очень приятно. Костя, я нашла на чердаке твою старую кровать. Только сегодня класть туда мальчика нельзя: я покрасила ее масляной краской и она пачкает.

На площадке перед террасой действительно стояла не­множко уже помятая, но свежевыкрашенная белой кра­ской детская кроватка.

— Неужели я когда-нибудь в ней спал? Удивительно, как она сохранилась!

Тетя Леля продолжала, вся в облаках дыма:

— Сегодня ко мне заходила Александра Павловна Зи­мина, так она говорит, что эта краска никогда не высох­нет, что у них один раз покрасили такой краской кухон­ный столик… Не люблю я ее,— перебила она самое себя,— и Надю не люблю. Вот муж у Нади очень приятный. А девочка у них чудесная. От моей Зиночки вчера было письмо, так она пишет…

Светлана все еще стояла с Димой на руках, ища глазами скамейку, чтобы присесть: как-никак хоть и ху­денький, но девять килограммов Димка весил. Костя один чемодан держал в руке, другой поставил на землю, когда доставал папиросы.

— Тетя Леля, может быть, мы войдем в дом? А то, я вижу, Светлана…

— Да, да, как же, идите, разумеется. Не зацепитесь за кровать. Эта краска ничем не отмывается. Обед я се­годня не варила, но есть молоко и яйца…

Они вошли в дом. Тетя Леля вынула из буфета стакан молока и два яйца. И вдруг оглянулась тревожно:

— Где же мои кошки? Я вижу только двух!

Она поспешила на террасу. Обернулась на ходу:

— Костя, вы устраивайтесь у мамы в комнате и в столовой, а я буду у тебя.

Каждый раз, когда бывала у Зинаиды Львовны, Ко­стиной матери, Светлана, немножко уже забыв, какая крошечная эта квартира, удивлялась заново. Теперь все показалось ей еще миниатюрнее.

Самая большая комната — спальня. Кровать, диван, письменный стол, полка с книгами — вот и все. Пожалуй, вот здесь, у окна, поместится Димкина кровать — когда высохнет краска.

Краска не просыхала в течение пяти дней. И все это время Светлана была как связанная. Даже когда Димка спал днем, было страшно — того и гляди, свалится с большой кровати. Пробовала укладывать в гамаке — че­рез полчаса отчаянный вопль: зареванный Димка выпол­зает из-под гамака на четвереньках. Хорошо еще, что не­высоко и упал вместе с подушкой и одеяльцем.

Когда краска подсохла, стало спокойнее. Кровать вы­носили с утра в сад или на террасу, там и резвился Дим­ка, как маленький веселый зверек в клетке.

Тетя Леля действительно оказалась очень милым че­ловеком и старалась помочь Светлане чем могла, но…

Когда она брала на свое попечение Димку, а Светлана уходила в кухню или занималась уборкой, то и дело слы­шались, как призывы о помощи, неразрешимые вопросы:

— Светлана! Димочка кашу съел, а кисель не хочет есть! Что делать?

Или:

— Светлана! Димочка лезет под письменный стол! Что делать?

Иногда тетя Леля выходила с Димкой погулять за калитку, разумеется недалеко — вдоль огородов, до березо­вой рощи на берегу реки. В первый же раз потеряли пи­нетку. Старые Димке были уже малы, пришлось ждать, когда Костя привезет из Москвы. Тетя Леля очень рас­страивалась. Расклеила на столбах и деревьях объявле­ния: «Потеряна детская туфелька-пинетка, правая, корич­невая, с красным шнурком. Нашедшего просят вернуть по адресу: Лесная улица, дом 5, Лебедевой, за вознаграж­дение». После этого в течение недели приходили сосед­ские ребята, приносили старые туфли и тапочки, годные только в утильсырье, от самого маленького размера до сорок второго включительно, серьезно спрашивали:

— Это ваша туфелька-пинетка?

Наконец Косте это надоело, он пошел как-то вечером и сорвал все объявления, ничего не сказав тете Леле.

А все-таки, хоть и со странностями тетя Леля, хорошо, что она тут, рядом. Есть с кем поболтать, поспорить о по­литике, от кого получить женский, доброжелательный со­вет — о фасоне платья, например, или о том, какого цвета плащ лучше купить.

— Тетя Леля, какой мне лучше, как по-вашему: голу­бой или розовый?

Плащи такие теперь все носят, прозрачные, яркие, из пластмассы, в дождливый день расцветают улицы; давно такой хотелось, и вот увидела в универмаге.

Тетя Леля, прищурившись, оглядела Светлану с голо­вы до ног.

— Розовый, конечно.

— Боюсь, не ко всякому платью пойдет.

Пересмотрела платья. Купила розовый. И правильно сделала.

Костя сказал: «Ты в этом плаще похожа на конфет­ку, завернутую в целлофан». Одобрительно сказал.

Костя уезжал на целый день, а лето выдалось тревож­ное, и хорошо было не оставаться одной с малышом и сво­ими мыслями.

Провокация в Берлине… Июнь!.. И те же числа по­чти. Неужели есть люди, которые после всего, что было, хотят войны?

…Как-то в выходной день к Светлане приехали подруги: школьные и с которыми жила в детском доме. Влете­ли шумно, заполонили сразу все маленькие комнаты, тер­расу, сад. Увидели Костю, замолчали, смутившись. Цере­монно поздоровались, зашумели опять.

Алла Нежданова кончила пединститут, уже получила назначение в московскую школу. Галя Солнцева перешла на третий курс. Нюра Попова в институт не попала, ра­ботает бухгалтером. Аня-Валя учились в техникуме, те­перь тоже работают.

— Олечка, а ты?

Оля Рогачева, самая маленькая из детдомовских дру­зей, изменилась, естественно, за эти три года больше всех. Окончила школу, готовится к экзаменам в институт.

Стройненькая, с кукольно-светлыми волосами, приче­санная совсем уже по-взрослому и даже модно. Ей идет.

В особенности глядя на нее, Светлана почувствовала, что переходит уже в следующее, старшее поколение. И что немножко отстала, по-женски отстала от столичных по­друг. Нужно что-то сделать с волосами и платье, пожа­луй, пальца на два…

Алла спросила:

— А как же ты, Светлана, с работой?

— Пока не выходит. Может, с середины зимы. Алла осуждающе покачала головой:

— Я бы ни за что не бросила!

— Так я же не бросила!

Алла совсем уже без пяти минут учительница, и даже летнее платьице в цветочках сидит на ней солидно и строго.

Говорили о том, кто куда уезжает на каникулы или в отпуск, с путевками или «диким» образом. Светлана вспомнила, как ездила с Костей на Черноморское побе­режье в позапрошлом году, первый раз видела море… Хо­рошее было лето!

Димка спал. Смотреть его Светлана не дала, боя­лась — разбудят. Разбудили все-таки. Кроватка стояла в саду. Димка сел, отбрыкнув одеяльце, потом встал, то­ненький, в длинной рубашечке, до самых пят, розовый, черноглазый, задичился немного, просиял, увидев мать, протянул к Светлане ручонки и явственно выговорил: «Ма!»

Девушки застонали от восторга. Димка пошел по ру­кам, истисканный, не плачущий, но встревоженный, успо­коился наконец у Светланы на коленях — она стала кор­мить.

— Котлетку ест! Подумайте только!.. Яблоко грызет! Девочки, совсем как настоящий!

Девушки притихли, с нежностью смотрели на Свет­лану и на малыша.

И каждой даже взгрустнулось немножко. Счастливая Светланка!

— Нет, товарищи! — сказала вдруг Алла, как бы от­талкивая от себя рукой все Димкино обаяние.— Непра­вильно это!

— Что неправильно? — спросила Галя Солнцева.

— Неправильно, что Светлана, педагог по призванию, даже потомственный педагог,— неправильно, что она бросила школу и вбивает себя в одного своего малыша! Пускай очень симпатичного, не спорю!

— Алла, так я же буду работать!

— Где уж тебе!

— Погоди, вот выйдешь замуж, заведешь себе…

— Не собираюсь выходить!

— Все мы не собираемся замуж выходить! — неожи­данно поддержала Светлану Олечка Рогачева.— А Свет­ланке не повезло: офицерская жена — существо неосед­лое. Правда, Костя? Кроме того, она ничего не умеет де­лать вполовину.

К этому времени Димка уже покончил с яблоком и то­пал по дорожке, вызывая восхищенные возгласы гостей. Оля ходила за ним следом — боялась, упадет.

— Хотите, девочки, я вам расскажу, что вы будете делать, когда заведете своих вот эдаких? — весело спро­сила она.

— Просим, Олечка, просим! — Это Костя подал голос с террасы, где он сидел, с явным интересом прислушива­ясь к разговору.

— Хорошо, я вам расскажу. Идем, Димок, предска­зывать им их будущую семейную судьбу. Ты, Аллочка, с первых же месяцев отдашь своих в ясли на пятидневку, а сама будешь в школе преподавать и писать кандидат­скую диссертацию! По воскресеньям будешь обучать своих детей печатать на машинке, и, когда диссертация будет написана, твои дети ее дисциплинированно, без единой ошибки перестукают.

Оля отвернулась от Аллы, остановилась перед Галей Солнцевой.

— У Гали очень хорошая мама. Конечно, она не отка­жется быть хорошей бабушкой. Судьба Галиных ребят в надежных руках.

— Олечка, а мы? — спросили Аня и Валя, сестры-близнецы, очень похожие друг на друга.

— Аня-Валя выйдут замуж тоже за близнецов и бу­дут ходить на работу по очереди — одна работает, другая дома с ребятишками сидит, все равно они у вас все оди­наковые будут, не разберешь, какой чей!

— Здорово! — сказала Нюра Попова.— Олечка, а я?

— У Нюры младенец будет востроносенький и само­стоятельный, сам себя пеленать, сам себя искусственно вскармливать — маме никаких хлопот.

Светлана, любуясь Олечкой, смеялась вместе со всеми. И вдруг вспомнилось, как после войны приехал в детдом Олин отец. А Оля и ее братишка, маленькие и жалкие не узнали его, испугались — он танкистом был, в танке горел, все лицо в ожогах…

К этим ребятам было даже какое-то материнское чув­ство.

Радостно думать, что выросла Оля хорошей — и хоро­шенькой, между прочим! — и умницей. Заботится об отце и братишку ведет, говорят, твердой рукой.

— Олечка, ты ничего не сказала про себя.

Нюра Попова, немного уязвленная своим будущим востроносеньким младенцем, заметила не без яда:

— У Олечки отец в военной академии работает, вы­даст ее за генерала, квартира из четырех комнат, две домработницы…

Оля согласилась добродушно:

— Еще один вариант. Могу добавить в защиту Свет­ланы, что «детоводство», как мой папа говорит, занятие трудоемкое, но увлекательное, увлекательное, но трудо­емкое. По себе знаю: один мой братец чего стоит, а ведь Славка у нас хороший мальчик. Будет у тебя, Алла, свой, и никуда ты от него не денешься!

Вечером, после купания, гулянья, игры с Димкой, со­брались уезжать.

— Рано еще,— сказала Светлана.

Но вспомнили, что хотели попасть в кино на 10.30.

— Светик! А ты поедешь с нами? Мы ведь и тебе би­леты взяли… два билета, можешь с Костей. Картина за­мечательная! Все очень хвалят.

— Галочка! Да как же мне: сейчас Димку кормить. Она проводила их до мостика. Вернулась. И стало ей

чуточку грустно. Потом понесла Димку в дом. Он улыб­нулся, уже сонно. Светлана ему ответила:

— Нет, Димок, это все-таки самое лучшее на свете!

— Что самое лучшее? — спросил Костя. Светлана прижала к себе Димку:

— Вот это.

А девушки, идя к станции, жалели Светлану, и каж­дая порадовалась за себя: свобода — это пока тоже очень хорошо.

XIX

Костя приезжал из Москвы всегда с одним и тем же поездом. Если нужно было зайти что-нибудь купить, на полчаса или на час позднее.

В субботу Светлана с Димкой на руках вышла, как всегда, за калитку. Мимо проходили дачники и местные жители, растягиваясь вдоль зеленой улицы небольшими партиями: самые шагастые — впереди, старенькие и не­торопливые — сзади. Потом пауза на десять — пятнадцать минут, и новая порция идущих со станции.

Семь, восемь часов… Некоторые здоровались. Свет­лана спрашивала:

— Вы каким поездом? Папку нашего не видели?

Нет, не видел никто. Димке, пожалуй, вязаную коф­точку пора надеть… Вернулась в дом. Пока одевала — прислушивалась.

Опять вышел за калитку нарядный ребенок в голубой вязаной кофточке, в шапочке с помпоном.

— Ну-ка, Димок, скажи: «Па!»

Но Димка говорит: «ма» и еще «дай-дай». Только два слова, больше ничего не говорит.

Тетя Леля пришла с речки.

— Не приехал Костя?

— Нет еще.

А Константин выехал как раз со своим обычным поез­дом. Смотрел в окно и думал, как много было в жизни связано с железной дорогой. Сначала поездки с матерью, потом — самостоятельные, поездки с товарищами, поезд­ки вдвоем. Дачные поезда, поезда дальнего следования, воинские эшелоны.

И еще думал — как мало ему пришлось быть дома за последние одиннадцать-двенадцать лет.

Когда приезжаешь в одно и то же место с такими вот большими промежутками, иной раз вдруг представится, что не было этого промежутка, что вовсе и не уезжал ни­куда.

За окном поворачиваются дома поселка, выдвигаются один из-за другого. Отсюда видно мамину библиотеку. И кажется — вот сейчас выйдет мама на крыльцо и по­машет платком. Прямо даже чуть не привстал, чтобы самому помахать.

Дорога со станции знакома до мелочей. А то, в чем она изменилась, уже несущественно, теперь кажется, что всегда было так.

Постарше и пореже деревья, повыше кустарник, новые заборы, новые бревна моста. Вот здесь, именно здесь, перейдя речку, часто встречал Надю.

Иногда встречи бывали случайными, но чаще это был тонкий расчет, стратегический план.

Усмехнувшись, Константин невольно замедлил шаг и даже приостановился, перейдя мост.

И вдруг ему показалось, что на дороге, в тени деревь­ев, образующих здесь зеленый коридор, как бы из его мыс­лей возникла Надя. Почудилось? Да нет же! Надя в свет­лом платье, в белых босоножках идет, задумавшись, несет аккуратно перевязанный большой сверток. Неужели прой­дет, не заметив?

Подняла голову, улыбнулась:

— Костя! Здравствуй. Мама говорила, что вы здесь. И что у тебя очаровательный сын.

— А твоя Верочка небось в школу скоро пойдет?

— Да, уж не так много осталось.

— Ты давно приехала? Всем семейством?

— Да, всем семейством. Вчера приехали. Ты, Костя, на станцию?

Надя перешла мост, Константин шел рядом.

— Собственно, я наоборот — со станции домой. А ты в Москву?

— Нет, я к своей портнихе, она за линией живет, на Садовой улице, помнишь?

— Дай я понесу. Что это? Солидных размеров твои на­ряды!

— Это мое драповое пальто.

Надя поглядывала на него искоса, с доброжелатель­ным любопытством: вот ты какой!

— Костя, ведь мы… пять лет не виделись!

Он сказал:

— Шесть.

— Да, правда. Ты что на меня так смотришь? Подур­нела, постарела?

— Не напрашивайся на комплименты.

— Как Светлана твоя? Я, Костя, очень порадовалась тогда за тебя.

— Спасибо за хорошее отношение.

— Она у тебя чудесная… Вот сюда пойдем, к пе­реезду.

Шел поезд. Они постояли, пережидая, уже откровенно, в упор разглядывая друг друга.

— Ну, а я на твой взгляд — постарел?

— Это мы, женщины, стареем. Про мужчин говорят: возмужал.

Изменилась она? Да, конечно. Немного пополнела — и это ей идет. Ее красота была строгой, стала роскошной. Глазам больно смотреть! Кто ни пройдет мимо — обора­чивается.

Константин проводил Надю до дома портнихи.

— Посиди здесь на скамейке, я очень быстро. Вместе вернемся.

На обратном пути Надя рассказывала о дочке. Заста­вила говорить о Димке, о Светлане.

— Это очень жаль, что Светлана не работает. Нужно устроить, чтобы преподавала опять.

— А как устроить? Ну, вот как ты устраивалась, скажи.

— У меня нянечка очень хорошая, клад. Константин усмехнулся, вспомнил Олю Рогачеву: «еще один вариант».

— Не всем удается клад найти.

— А вы искали?

— Ну как же! Кроме того, ведь он хворал много. Я ду­маю, может, это и лучше, что Светлана пока с ним.

— А сейчас-то он здоров?

— Сейчас вроде здоров.

— Ну, тогда это мужская логика — радоваться, что жена дома сидит.

— Я, Надя, думаю, что в данном случае это логика общечеловеческая. Мне кажется, Светлане самой было бы жалко его отдать сейчас в чужие руки.

Они уже подходили к Надиному дому.

— Зайдешь?

— Нет, спасибо, я и без того задержался.

— Боишься, от жены попадет?

— Нет, не боюсь. Она у меня не сварливая.

— Уж будто не попадает никогда?

— Если и попадает, так за дело.

— Ах, все-таки, значит, бывали и серьезные про­ступки!

— Я, Надя, себя за ангела никогда не выдавал.

Надя сказала добродушно:

— Смешно мне все-таки на тебя глядеть: почтенный отец семейства! Ну, в таком случае, до свидания, прихо­дите к нам завтра всем семейством. Приходите часам к шести — днем у нас запланирована прогулка.

— Спасибо, я передам семейству. Всего хорошего. Но как раз в эту минуту в саду появилась Александра Павловна. Теперь не зайти и не поздороваться было бы уже неловко.

Димка только что кончил сосать. Но положить в кро­ватку никак себя не давал. Как только Светлана делала движение — встать с кресла, малыш открывал глаза и рот, делал еще несколько дополнительных ленивых глотков и опять засыпал. И жалко было с ним расставаться, уж очень приятно тяжелела на руке влажная головенка.

Начинало уже темнеть. Светлана чутко прислушива­лась к шагам на улице. Вот, кажется… Скрипнула калит­ка. Шаги на террасе. Костя осторожно заглянул в спаль­ню. Светлана приложила палец к губам.

Через несколько минут она вышла в столовую.

— Голодный?

— Да, очень. Представь себе, Надю встретил. Они вчера только приехали. Стала расспрашивать про тебя, про Димку. Я проводил ее за линию — там портниха у нее какая-то, потом вернулись, неудобно было к ним не зайти.

— Верочку видел?

— Видел. Еще не спала.

— Славная она?

— Да, очень миленькая. Но… если говорить объектив­но, то Димка наш…

— …симпатичнее? — с живостью подхватила Свет­лана.

XX

В выходной день Димка, против обыкновения, проявил великодушие и дал родителям поспать. Позавтракали поздно. Вынесли в сад Димкину кровать.

Константин спросил:

— Ты купаться пойдешь?

— Я попозднее, когда управлюсь.

— Тогда я сейчас схожу окунусь, а потом еще раз пойдем, вместе.

Если дождя не предвиделось, Светлана готовила обед в саду. Две электрические плитки выводились длинными шнурами через террасу на широкую скамью. Две кастрю­ли дружно кипели, и можно было следить за ними и одно­временно занимать Димку веселыми разговорами. Чай­ник ждал своей очереди: включенный вместе с плитками, он обычно гасил свет во всем доме.

— А вот мы сейчас с Димочкой кашу будем есть! А ну-ка, скажи, Димок: «Ка-ша! Каш-ка!» А ну-ка, ска­жи: «Каш-ка!»

Димка ходил по кровати и говорил:

— Дай, дай!

На нем была распашонка, надетая задом наперед, за­шитая настолько, чтобы пролезала голова. Рукава, кото­рые некогда казались такими широкими и длинными, теперь доходили только до локтей. Внизу распашонка едва прикрывала середину животика.

Размешивая кашу, Светлана все приговаривала:

— А хороший мальчик сейчас скажет: «Каш-ка!»

— Дай, дай!

— Нет, Димочка: каш-ка!

Димка вдруг приостановился, как бы прислушиваясь к чему-то происходящему внутри него, и зловещим голо­сом произнес:

— Кха!..

Но это было уже совсем другое слово, и имело оно со­всем другое значение. Светлана поспешно отставила кашу и выхватила Димку из кровати.

— Вот они, чудеса науки и техники! Смотри-ка, Надюша, до чего остроумно придумано: хозяйство электри­фицировано полностью!

Светлана обернулась. За забором стояли Надя и ее муж, Верочка сидела на плечах у отца. Они уже входили в калитку.

Надя сказала, улыбаясь:

— Алексей, ты лучше отвернись, будь деликатным.

— И не подумаю отворачиваться. Я сам отец. Светла­ночка, если нужно, давай я тебе помогу.

— Нет, нет, спасибо!

Тут же висел умывальник, вода нагревалась солнцем, и можно было обмывать Димку и самой мыть руки, не бегая в дом.

Управившись со всем этим и посадив сынишку в кро­вать, Светлана могла наконец поздороваться.

Гости были одеты по-праздничному. Алексей — в свет­лых брюках и белой шелковой рубашке, Надя — в очень элегантном платье; впрочем, на ней все казалось хорошо. На Верочке — пышное голубое платьице с кры­лышками.

И Светлане стало досадно, что Димка предстал перед ними в допотопной распашонке, правда очень чистенькой и хорошо отглаженной, но все-таки… Если бы знать, что придут…

И сама она была в красном ситцевом сарафане. Прав­да, тетя Леля утверждала, что сарафан ей очень к лицу: «Имей в виду, Светлана, красный цвет — твой цвет!»

Но сарафан уже полинял немного, а главное — стал коротковат… К тому же Светлана была босиком, а На­дя — в чудесных белых танкетках.

Светлана поймала на себе Надин взгляд, любопыт­ный, изучающий,— это был очень женский взгляд. Он как бы говорил: «Вот ты какая стала!»

— Маленькая мама! — ласково сказал Алексей.

Он показался Светлане еще более худым и высоким, чем прежде.

Димка сейчас же потянулся к Верочке, она разгляды­вала его с интересом.

— Надя, что же вы стоите? Садитесь. А вы, Алеша, вот сюда.

Надя села.

— Мне кажется, Светлана, твое положение почтенной матери семейства как бы сравняло нас годами. Говори мне «ты», даже неловко получается.

— И мне тоже, Светланочка, пожалуйста.— Алексей, наклонившись над Димкиной кроватью, с большим зна­нием дела показывал и «козу рогатую», и «шу, полете­ли» — весь несложный репертуар для самых юных зри­телей.

Надя спросила:

— Костя дома?

— Он купаться пошел.

Светлана вдруг вспомнила, что на речку Костя пошел в одних трусах и, разумеется, тоже босиком. Прошел не улицей, а огородами и вернется через боковую калитку, но все равно в дом ему, кроме как через террасу или через крыльцо, которое тоже на виду, не попасть.

А Константин и не думал искать незаметные пути. Во­шел неторопливо, с полотенцем на плече, приглаживая загорелой рукой мокрые волосы. И вдруг заметил гостей, когда отступления уже не было.

— Добрый день! Вы… извините меня за такой… уль­традачный вид!

— Ничего,— весело сказал Алексей,— июль месяц, форма одежды — летняя.

— К тому же вы с Димкой дополняете друг друга,— смеясь, добавила Надя.

Она смотрела на Костю весело, непринужденно. И в то же время это был опять очень женский взгляд.

Глупая мысль — Светлане вдруг показалось, что если бы Надя стала сравнивать… Ей всегда было странно, что Надя полюбила именно Алешу Бочкарева. Конечно, он исключительно хороший человек… Кстати, ни разу преж­де Светлана не видела его счастливым — всегда страдаю­щим, хотя он очень здорово умел это скрывать… Казалось, что он знает уже вперед, что Надя не для него, и как-то примирился с этим. Верочка похожа на отца — и это хо­рошо, потому что такой красивой быть, как Надя, даже страшно! А вот если сравнить Костю и Алешу… Никогда Костя не казался Светлане красивым. Пожалуй, и не мог­ла бы полюбить красивого мужчину. Красивый мужчина обычно знает, что он красив, и почти всегда немножко позирует, как актер. В Косте — другое. В Косте — муже­ственная привлекательность, о которой он сам и не подо­зревает,— может быть, потому, что его первая любовь бы­ла такой неудачной? Костя всегда остается самим собой.

Костя сказал:

— Вы меня извините, я все-таки пойду внесу кое-ка­кие дополнения в свой туалет.

Надя встала:

— Костя, погоди… Ведь мы сейчас уйдем. Мы собра­лись в лес, за земляникой (у нее была маленькая кор­зиночка в руках), и вот подумали: может быть, и вы присоединитесь?

— Я не знаю. Как, Светлана?

— Нет, нет, я никак не могу: мне же Димку кормить и спать укладывать.

Надя спросила:

— А если его тете Леле подкинуть?

— Она в Москву уехала.

— Может быть, ты, Костя, пойдешь? Светлана, ты его отпустишь?

— Разумеется! Возьми с собой кружку, Димке ягод наберешь.

… — Спи, Димок, спи, маленький. Папа вернется, папа тебе ягод принесет.

То ли понял Димка, понадеялся на ягоды, то ли про­сто так — взял и заснул.

Суп, кажется, сварился. Да, сварился. Плитка выклю­чается, длинный шнур наматывается на руку, уносится в комнату. Теперь можно включить утюг. Гладить можно на террасе, на большом столе. Стол потребуется не скоро, обедать будем не раньше чем через два-три часа — сколь­ко можно ходить за ягодами?

Пеленка складывается пополам — самый быстрый способ. Проглаживается… Так. Теперь вчетверо… Еще и еще раз. Все! Маленький белый квадрат откладывается в сторону. Берем другую.

…Пушкин сказал, что Отелло не ревнив, а только до­верчив. Потому что ревнивый человек не будет дожидать­ся, когда его наведут на злые подозрения. Ревнивый человек вполне самостоятельно измыслит себе всякие мучения, даже если никакого повода нет.

Если повода нет, ревновать бессмысленно и глупо. Ес­ли повод есть…

…Плохо отстиралась салфеточка: это пятно от ягод. Ничего, понемножку отойдет… Кажется, еще говорят, хо­рошо на солнце повесить… Попробуем.

…Алеше не понравилось, когда она сказала: «Светла­на, ты его отпустишь?» Не понравилось не потому, что он ревнивый, а потому, что она сказала нехорошо.

…Легко идет утюг, белье в меру влажное… Бывают люди, с которыми приятно жить и легко разговаривать — будто гладишь влажное полотно. А с другими — никак не налаживаются отношения. Если полотно пересохло, даже горячий утюг не берет. Как ни старайся, гладко не полу­чается.

Стопочка пеленок росла и росла. Последняя рубашеч­ка, последние штанишки… все! Светлана выключила утюг.

И вдруг увидела вдалеке на улице знакомую высокую фигуру — другого такого длинного человека во всем по­селке нет. Ага! Возвращаются! Как скоро!

Она весело побежала к калитке. Подошел Алеша — один. На руках у него была спящая Верочка.

— Светлана, Верочка у нас заснула, я ее домой несу. Они немножко еще погуляют и придут. А вечером к нам, пожалуйста.

— «Мой поезд летит, как цыганская песня, как те не­возвратные дни…» Костя, это Блок?

— Думаю, что да.

— Забыла первые строчки. Ты не помнишь?

— Нет.

— Много набрал?

— С четверть кружки. А у тебя?

— У меня меньше.

— Могу с тобой поделиться.

— Нет, зачем же. Димку твоего обижать я не хочу. Надя села на траву, поставила свою корзиночку на пень и обхватила руками колени.

— Костя, у тебя бывает иногда такое чувство: все, что сейчас, в настоящем, представится вдруг странным, не­реальным каким-то. Как будто вдруг возвращаешься в прошлое. Помнишь, ведь мы и прежде на этой просеке землянику собирали?

— У меня было такое ощущение вчера, когда я шел со станции.

— Когда я «возникла из твоих мыслей»?

— Да.

— Ты почему усмехнулся?

— Я вспомнил первую строчку.

— Ну?..

— «Была ты всех ярче, верней и прелестней». Надя, я думаю, что нам пора возвращаться.

— В прошлое?

— Нет, в настоящее. Домой вернуться, обедать.

— Вот и вернулся наш папка, Димок, ягод нам при­нес, земляники. Полную-полную кружку принес, боль­шую-пребольшую— не напрасно мы надеялись!

— Ну, не очень-то полную и не слишком большую!

— Ничего, Димка у нас доверчивый, Димка у нас оп­тимист. Вкусная ягода, Димок?

Димка протягивает ручонку:

— Дай, дай, дай!

— Костя, тебе очень хочется к ним вечером идти?

— Да… по совести говоря, не особенно.

— И мне тоже.

— Так, может, не идти?

— Пожалуй, неудобно.

— Да, пожалуй, неудобно.

Вечер прошел принужденно. Как обычно бывает — помогали ребята.

Каждый младенец уже с первого года своей жизни — герой анекдотов и легенд, и пересказывать эти малень­кие семейные предания людям, с ними еще не знако­мым, всегда приятно. Потом разговором завладела Алек­сандра Павловна:

— Помнишь, Светлана, как ты к нам приезжала на елку? И летом. Сначала о тебе Костя рассказывал, ведь это он тебя в Москву привез с фронта. Кто бы мог поду­мать, что он на тебе потом женится! И почему-то он ни­когда не знал точно, сколько тебе лет, всегда говорил разное. А помнишь, как ты к Наде ревновала?

— Разве я ревновала? Мне кажется, наоборот, я всей душой стремилась устроить Костино счастье.

— Да, да, вспоминаю. Даже записочки Наде от него передавала! Теперь, пожалуй, не стала бы передавать, правда?

— Отчего же не стала бы? Если нужно, пусть пишет. Я передам.

Надя посматривала на Светлану улыбаясь: вот ты какая стала! А Костя хмурился — ему был неприятен этот разговор.