Ларец Марии Медичи. Еремей Парнов

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Глава 14
Священное животное

Когда Люсин следом за Львом Минеевичем раздвинул гремящую бамбуковую занавеску и вошел в комнату, им навстречу поднялась разгневанная сиделка:

– Что же это такое получается? А?

– Разве я опоздал? – забеспокоился Лев Минеевич. – Сейчас, по-моему, и шести еще нет. – Он вынул из кармана старый брегет и щелкнул крышкой. – Так и есть! Двадцать минут пятого.

– Да не про то я! – досадливо отмахнулась сиделка. – Тут же полно кошек! – Она похлопала себя по солидной груди. – Я их и так терпеть не могу, а тут полюбуйтесь!.. – Она указала куда-то в противоположный угол. – Полюбуйтесь!

Лев Минеевич и Люсин последовали настоящему приглашению и увидели на полу белую тощую кошку. Она лежала на боку, вытянув лапы, и, судя по откинутой голове, была мертва.

– Это же Саския! – всплеснул руками Лев Минеевич. – Что же с ним? Бедное животное! Бедная, бедная, Верочка…

– Не знаю, кто здесь бедный… – Сиделка энергично замахала рукой, будто ковер выбивала. – Только я здесь не останусь ни на минуту. Мало того что делаешь людям одолжение, с работы ради них срываешься, так тут еще дохлые кошки! Как вам это понравится?! То-то, чую, запах какой-то вонючий. «Не может быть, думаю, чтоб это от кошек. Кошки так не пахнут, хотя и противные». Принюхалась, принюхалась и – нате вам! – нашла в углу: лежит себе, околела! Чтобы я после этого кого послушалась? Да ни в жисть! Сейчас же ухожу…

– Никуда вы не пойдете! – с неожиданной твердостью остановил ее Лев Минеевич. – Оставайтесь на своем посту! Этот товарищ, – он небрежно кивнул на Люсина, – из милиции.

– А мне плевать! – Она глубоко вдохнула воздух, словно и впрямь собиралась плюнуть как можно дальше. – Мне за это зарплату не прибавят, – добавила она, печально выдохнув. – У меня у самой, может, мальчик больной… – Она вдруг зашмыгала носом. – Ножки у него не ходят, так и то посидеть с ним некогда… Работаю, как медведь.

Лев Минеевич беспомощно развел руками и умоляюще посмотрел на Люсина.

– Не расстраивайтесь, мамаша. – Следователь осторожно погладил ее по спине. – Надо ведь подежурить, раз такой критический случай. А насчет денег не беспокойтесь – это мы сделаем!

– Так я их терпеть не могу, кошек этих! – повторила она, усаживаясь.

– Я тоже, – сказал Люсин, наклоняясь над Саскией. Бедняга скончался, видимо, под утро, а может, и ночью.

Глаза его помутнели, и внутренний свет их погас. Они казались огромными, эти расширенные внезапной смертью глаза.

Люсин уже знал от врача все подробности утреннего переполоха. Но сейчас, рассматривая Саскию, он усомнился в правильности диагноза.

«Старуха могла, в конце концов, отравиться и колбасой. Кошка доела остатки и околела. Так хоть концы с концами сходятся… А то чего вдруг, спрашивается, она подохла? Не от испуга же…»

– Где у нее холодильник? – спросил он.

– Вы хотите положить его в холодильник? – ужаснулся Лев Минеевич.

– Нет, – поморщился Люсин. – Я хочу узнать, нет ли в холодильнике остатков колбасы.

– У нее нет холодильника. – Он указал глазами на софу, где лежала неподвижная и безмолвная Вера Фабиановна. – Все остатки – на столе. Я знал, что они вам понадобятся… – Он гордо взглянул на сиделку. – И велел все сберечь, как есть.

– Боюсь, что эта колбаса слишком долго пролежала в тепле, – вздохнул Люсин. – Но анализ мы на всякий случай все же сделаем… А где остальные кошки? – Благодаря Льву Минеевичу он был уже прекрасно осведомлен о комнате и ее обитателях.

– Шляются туда-сюда! – встряла в разговор сиделка.

– Кис-кис-кис! – позвал Лев Минеевич, приманивая кого-то невидимого согнутым указательным пальцем.

На зов явилась только шелковистая черная кошка с янтарно-зелеными глазами. Она бесшумно спрыгнула откуда-то сверху и прогнулась вся, вытянув вперед лапы. Царапнула пол и, спрятав когти, потерлась вдруг мордой о ногу Люсина. Но тут же отпрыгнула в сторону, зашипела на мертвого Саскию и полезла под софу.

– Похоже на то, что разбежались кошечки, – заметил Люсин.

– Да, – согласился Лев Минеевич. – Я лично только Леонида сегодня видел.

– А вы, случайно, не знаете, как реагируют кошки на смерть своих товарищей?

«Фу ты, как глупо сказано! И все ведь знать надо, черт его дери!»

– Не знаю, – вздохнул Лев Минеевич. – Наверное, они печалятся.

«Держите меня, ребята, или я сейчас что-то над собой сделаю, как говорил мой кореш Жора Васильков… Что-то неладно с этой кошкой. Тут, пожалуй, не в колбасе дело. Вроде ее удушили. Жаль, неизвестно, кого принимала вчера старуха. Он и ее мог удушить. По пьянке… – Люсин покосился на бутылку. – Нет, мало слишком, капля одна… Хоть и есть такие, что кошек по пьяной лавочке душат или в собак стреляют, но им для этого побольше надо, что-то в районе кило…»

Он осторожно взялся двумя пальцами за кончик мохнатого уха и приподнял кошачью голову.

«Явно задушена кошка. Зверски задушена. Словно кто-то полотенце вокруг нее затянул».

Он разжал пальцы и брезгливо потер их, словно стирал прилипший к ним смертный холод.

«И чего это я сразу за кошку принялся? Ах да, сиделка подсуропила, хотя, конечно, спасибо ей: может пригодиться».

– Где этот ларец стоял? – спросил он, выпрямляясь.

– Вон там. – Лев Минеевич кивнул на свернутый гобелен. – Он был этим покрыт, а сверху обычно лежали кошки.

На полу явно различался темный и пыльный прямоугольник.

– Такой большой? – удивился Люсин, а Лев Минеевич кивнул.

– Разве это ларец? Это целый ларь! Сундук, можно сказать.

– Так он везде называется, – вздохнул Лев Минеевич. – Ларец Марии Медичи.

– Где же это везде?

– Во всех антикварных каталогах мира.

– Ух ты, как громко!

– Да, – просто подтвердил Лев Минеевич. – Ларец Марии Медичи.

– Я не про это, – усмехнулся Люсин. – Ларец – это не громко. Я про весь мир.

– Он и вправду всемирно известен. Ради Бога! – Лев Минеевич умоляюще сложил ручки у подбородка. – Разыщите его, иначе она умрет. Никакие доктора ей не помогут, никакие лекарства! Без этого проклятого сундука она не станет жить.

«В том-то и дело, что сундук… За ним-то он и охотился. Только зачем он, скажите на милость, в мебельный полез? Не знал настоящего адреса? Надеялся на случайность? С трудом что-то верится… Нет, все он знал распрекрасно! И водка эта его! Это из его купленных на валюту московских запасов… Неужели этот гад, пока мы тут с ног сбиваемся в поисках, где-то бродит, обкрадывает старух и душит котов? Прямо чертовщина какая-то! Ведь это он, он – поскольку некому больше! – был здесь вчера вечером! Ах мразь какая! Ну и мразь! Но на что надеется? Как думает выбраться из страны? Нет, не такой он пентюх, чтоб надеяться на чудо. По лезвию ходит, знает, что по пятам за ним идут. В чем же здесь дело? Неужели и впрямь этот сундук оправдывает любой риск? Ничего, решительно ничего я в этом деле не понимаю…»

Люсин достал из портфеля пакет с гигроскопической ватой, разорвал его, осторожно собрал со стола и укутал в вату бутылку, рюмки, вилки и ложечки.

– Я знал, что это вам понадобится, – удовлетворенно заметил Лев Минеевич. – И велел, чтобы все осталось как было.

– Спасибо, – сказал Люсин, приседая на корточки.

На полу хорошо были видны длинные полосы и царапины. «Не побоялся выволочь такую громадину! И как он только управился? В такси сундук явно не влезет. Значит, пришлось ему ловить левака… Грузовик, микроавтобус, по меньшей мере „пикап“… Неужели же никто этого не видел и не слышал? Или была у него наготове своя, договоренная машина? Притом все произошло ночью, когда люди обычно спят… Все же надо будет хорошенько порасспросить соседей. Особенно эту Эльвиру Васильевну!»

– Какой высоты была эта штука? – спросил он, достав из кармана стальную рулетку.

Лев Минеевич подошел к прямоугольному отпечатку на полу и показал примерную высоту.

Люсин все вымерил и записал в блокнот. Потом приложил рулетку к притолоке и стал измерять дверь.

– Проходит? – осведомился Лев Минеевич.

– Проходит. С трудом, но проходит. – Люсин раздвинул занавес и вышел в коридор. Сиделка как завороженная глядела ему вслед.

– Криминалистика! – приложив палец к губам, разъяснил Лев Минеевич. – Дедуктивный метод. Я это предвидел.

И милое, забытое детство открылось ему вдруг в пыльном солнечном луче. Он не помнил, а может быть, и вовсе никогда не знал, что представляет собой дедуктивный метод. Но разве это что-нибудь меняло? Слово утратило конкретный смысл, но отнюдь не умерло, напротив, оно расширилось и стало своего рода паролем. Он произнес его невзначай, а где-то, в уже несуществующем прошлом, кто-то откликнулся: Шерлок Холмс, Ник Картер, Этель Кинг, кольт, мокасины, бизоны, пещеры; словно пылинки в косом столбе света, танцевали и вспыхивали в памяти имена и названия, и были они столь же хаотичны, как пылинки. Но на душе стало грустно и хорошо.

Солнечный луч высветил на пыльном полу яркое мастичное пятно. Оно показалось Льву Минеевичу таким теплым и милым, что захотелось погладить рукой. Он и в самом деле нагнулся и потрогал нагретый солнцем паркет.

– Что это вы делаете, Лев Минеевич? – спросил, возвратившись, Люсин.

– Я? – испуганно обернулся застигнутый врасплох старик. – Я, видите ли, осматриваю место… Может, злоумышленник что-нибудь случайно обронил. Или следы какие оставил.

– Ах, вон оно что… Ну-ну… Простите, можно вас на минутку? – Он наклонился к сиделке и поманил ее в коридор.

Тщательно прикрыв за собой дверь, чтоб ненароком не услышала больная, он тихо спросил:

– Ну как вы ее находите?

– Плоха она! – решительно заявила сиделка. – Нипочем не выживет.

– Почему вы так думаете?

– Полный паралич. Не пьет, не ест. В больницу ее надо, на искусственное питание. Только переезда она не перенесет.

– Значит, полагаете, спрашивать ее о чем-нибудь бесполезно?

– Мертвое дело. Ничего не соображает. Ее бы в хорошую больницу пристроить, может, и выходят… А так помрет ни за грош одинокая старуха…

– Так, значит… Ну что ж, в больницу, думаю, мы ее устроим. Ладно. Спасибо вам.

– За что спасибо? Мне-то что? – Она махнула рукой и ушла в комнату.

Люсин немного походил в одиночестве по коридору, посасывая занзибарский мундштучок и прислушиваясь к тихому жужжанию счетчика. «Грабитель – будем пока именовать так, хотя не исключено, что сундуком он мог завладеть и путем шантажа, – тащил добычу до самой подворотни. Там он, очевидно, погрузил сундук на машину. Далее следы, естественно, теряются. И напрасно Лев Минеевич все уши прожужжал про умную собаку-ищейку. Дальше подворотни она не поведет…»

Возвратившись в комнату, он решительно пододвинул стул к изголовью Веры Фабиановны, но сел весьма робко, на самый кончик.

– Вы видите меня? – спросил он, поймав ее напряженный и неподвижный взгляд. – Вы видите меня, Вера Фабиановна? – чуть громче повторил он.

Но ничто не шевельнулось в ее лице. По-прежнему она смотрела прямо в его глаза, но вроде не видела, а как бы проницала насквозь, будто был он для нее прозрачным духом.

– Вы можете закрыть глаза?

Старуха тут же сомкнула веки, но минуту спустя вновь уставилась на него трудным, проницающим взором.

Контакт все же оказался возможным, и Люсин облегченно вздохнул. Чтобы подбодрить для начала Веру Фабиановну, он решил внушить ей, что обязательно отыщет исчезнувшее сокровище.

– Я найду ваш ларец… – Он говорил медленно и настойчиво, как гипнотизер на сцене. – Я обязательно найду его! Вы понимаете?

Старуха с готовностью моргнула. Дело явно шло на лад.

– Вера Фабиановна! – Незаметно входя в роль, Люсин даже прижал ладонь к сердцу. – Я стану называть вам буквы в порядке алфавита, и, как только дойду до нужной, вы мне просигнальте. Так вы поможете мне узнать имя похитителя. Хорошо?

Сморщенные, пронизанные извилистыми малиновыми жилками веки чуть заметно дрогнули. Лев Минеевич, который, понятно, знал старуху куда лучше, чем Люсин, от удивления даже подался вперед. Сомнений быть не могло: Вера Фабиановна явно кокетничала. Даже на смертном одре она хотела остаться женщиной, которая нравится, чьи «нет» или «да» – это чет и нечет судьбы. Не более и не менее!

Да и что изменилось за эти тридцать или там сорок лет? Разве этот молодой человек с приятным, хотя и простоватым лицом не ждет от нее ответа с тем же напряжением, что и те, другие, чьих лиц и имен она уже не помнит? Что же изменилось тогда? Что?

О, если бы Люсин знал Веру Фабиановну так же хорошо, как Лев Минеевич… он бы вскочил со стула и встал перед ней, как раньше говорилось, во фронт. Но нет, пожалуй, лучше бы он опустился на одно колено и склонил голову на грудь. А то и вовсе поклонился старухе в пояс…

Но он не знал ее и ничего не понял. Эти старческие сухие веки и беспощадные гусиные лапки у ее глаз ничего не значили для него, ни о чем ему не говорили. Дрогнув, опали и поднялись эти веки. Он увидел в том только согласие, не более. Да так оно, собственно, и было. Вера Фабиановна прекрасно поняла, чего он хочет, и была готова ему помочь. Вот и все. Остальное – только неосознанная дань привычке, инстинктивная, автоматическая, как застарелый условный рефлекс.

– А! – как на первом школьном уроке, произнес Люсин, широко раскрыв рот. Веки не шелохнулись.

– Бе-е! – Он подумал, что ему здорово пригодилась бы сейчас школьная касса с буквами. – Ве-е!..Ге-е!..Дэ-э!..

Вера Фабиановна моргнула.

– Значит, «дэ»? – с надеждой оживился Люсин. Она молча подтвердила.

Через три минуты он уже точно знал имя, и было оно: Д-И-А-В-О-Л.

– Вы хотите сказать, что ларец украл дьявол? – переспросил на всякий случай Люсин.

Старуха просигналила, что он понял ее совершенно правильно. Именно это она и хотела сказать.

– Так… – Он облизал пересохшие губы. – На сегодня хватит. Не буду вас больше утомлять. Отдохните хорошенько… Мы еще побеседуем.

И, стараясь не замечать пристального, требовательного взгляда старухи, которой необходимо было столько еще рассказать, он полез в свой портфель.

Великое благо грамотность! Особенно знание иностранных языков. Что бы делал без этого Люсин сейчас, в такую трудную для него минуту? Но внимательно следящий за международной прессой товарищ Люсин был на высоте. Достав из портфеля несколько заграничных газет, он аккуратно подсунул одну из них под Саскию, а другой накрыл его, как фараона в саркофаге, и быстро сварганил вполне приличный сверток.

– На предмет яда будут исследовать! – шепотом прокомментировал Лев Минеевич. Он весь так и лучился сопричастностью к высоким задачам и, само собой, пониманием величия этих задач.

Люсин взял портфель, сунул под мышку сверток и кивком вызвал Льва Минеевича из комнаты.

– Как вы думаете, она не тронулась рассудком? – Люсин покрутил рукой на уровне виска.

– Кто? Вера Фабиановна?! Ну что вы! Как можно! Она в здравом уме. Теперь я в этом не сомневаюсь.

– Тогда как это понимать?

– Насчет диавола, что ли?

– Именно.

– Вы же не дали ей договорить! То есть я понимаю, что так разговаривать очень трудно – по отдельным буквам, но все-таки надо иметь терпение. Притом у нее весьма своеобразный склад ума. Она гадалка как-никак, верит во всякие гороскопы и заговоры. И изъясняется она не всегда так, как другие. Для нее все эти суккубы, инкубы и прочая нечисть вроде близких, что ли… Уж не знаю, как вам сказать…

– А дьявол?

– Ну, не знаю… Это могло быть сказано фигурально…

– Хорошо. Я приду завтра с разрезной азбукой… Вы пока побудьте с ней, а я пришлю врача и сиделку.

«Утоплюсь. Вот пойду отсюда прямо к реке и прыгну с моста. Негоже, конечно, моряку тонуть в пресной воде… Только это и останавливает…»

Плотнее прижав локтем сверток с дохлой кошкой, Люсин пощупал свободной рукой глубокую, явно свежую борозду на лестничной стене. Наверняка она была оставлена углом проклятого сундука.

Драгоценные трофеи этого нескончаемого душного дня он отвез в лабораторию. Пока объяснял, что и как, пока спорил и выслушивал мнения специалистов, подкралась гроза. За окнами потемнело, где-то вдали беззвучно вспыхивали розовые зарницы. Но ветра не было. Это предвещало длительный ливень.

Люсин не требовал от аналитиков невозможного, но расслабляющий зной и распространившаяся по территории Прибалтики и центральных районов Европейской части Союза область депрессии делали свое дело. Рабочий день уже кончился, и никто не хотел брать новых заказов на завтра. Послезавтра – другой разговор. А тут еще электрический привкус летящей грозы… Тончайшие антенны человеческих нервов уже ловили сигналы ее далеких молний, а это, как известно, влияет на настроение.

И все же Люсину удалось, пользуясь привилегией особой срочности, оставить почти все свои сокровища в лаборатории. Почти! Потому что осложнения возникли из-за Саскии, которому не было покоя даже после смерти.

В Древнем Египте кошка считалась священным животным. Даже непредумышленное убийство ее каралось смертной казнью. Бальзамировщики-парасхиты проделывали с мертвой кошкой те же манипуляции, что и с почившим фараоном. Недаром современные археологи так часто находят саркофаги с кошачьими мумиями. Во всем этом был глубокий смысл. Ведь даже сейчас находятся люди, впадающие в дурное настроение при виде переходящей дорогу кошки. Поэтому можно только догадываться о той неистовой буре чувств, которую вызывала в душе древнего человека кошка мертвая. По широко распространенному в те далекие времена убеждению, она, не будучи похороненной согласно обряду, могла навлечь несчастье.

Люсин, понятно, не знал тайн парасхитов и, откровенно говоря, не собирался мумифицировать Саскию. Более того, он красноречиво убеждал людей в белых халатах подвергнуть труп священного животного немыслимому поруганию! Конечно, такое святотатство не могло пройти бесследно, и древнее проклятие сбылось.

Взять кошку на исследование отказались наотрез. Впрочем, надо сознаться, что в этом случае Люсин хотел от аналитиков почти невозможного. Увы, ему мало было обычных анализов: авторитетную экспертизу о причине преждевременной смерти Саскии он соглашался принять только в качестве программы-минимум.

Этот ослепленный гордыней человек требовал… Он даже осмелился подкрепить свои неслыханные домогательства телефонным звонком высокому начальству. И только тем обстоятельством, что начальство тоже устало и было ему, возможно, некогда, сотрудники лаборатории объяснили ту решительную поддержку, которую получил окончательно зарвавшийся Люсин. Но даже и в этом случае Саскию согласились принять только условно. Люсин не возражал.

Он знал, что необходимый ему анализ удается довольно редко, в лучшем случае в отношении 1:35. Но таковы же примерно шансы сорвать ставку на номер в рулетке! А тысячи людей – Люсин знал об этом из газет – бросают свои фишки на волю куда менее вероятных событий. Те же, кто играет только на цвет, даже при большом везении получают слишком мало.

Расширенные, остекленевшие от ужаса глаза Саскии внушали ему оптимистичную веру. Сбыв его наконец с рук («Аллах с ними, пусть хотя бы условно!»), он поднялся к себе за плащом. Первые напитанные электричеством капли уже обрушились на кусты сирени. Пыльная листва стала блестящей, а умопомрачительный запах проник сквозь двойные рамы и распространился по всей лаборатории. Его чувствовали даже в боксах качественного микроанализа, несмотря на аммиак и сероводород.

На своем столе Люсин нашел записку от секретарши, которая уже ушла домой:

«Звонили по поручению мадам Локар. Она досрочно возвратилась из поездки, потому что ей необходимо сообщить вам какие-то очень важные сведения. Просила принять ее. Я назначила на 13 часов. Если вас это не устраивает, позвоните ей».

Далее следовал номер телефона.

«Устраивает. Очень даже устраивает!» – повеселел Люсин и раскрыл досье с вырезками, присланное от генерала. К нему была подколота бумажка, рекомендовавшая (две размашистые строчки наискосок красным карандашом) в первую очередь познакомиться со статьей из коммунистической газеты «Комментарии к делу Андрэ Савиньи». Газета дала и снимок, на котором месье Свиньин был запечатлен в черной форме СС.

Сенсация с похищением туриста лопалась как мыльный пузырь. Но тем важнее было его найти.

Гроза за окнами бушевала во всю мощь. Для личных дел Люсину машины по штату не полагалось. Хочешь не хочешь, а приходилось пережидать. Он пошел в буфет.

Глава 15
Мадам Локар

– Мой муж был моложе меня на четыре года. К тому же он, как принято говорить, «из семьи» – это значит из аристократической семьи. Их род восходит еще к Капетингам. Они особенно гордились своим древним, почти забытым теперь феодальным титулом – видам. Кто-то из них спас Людовика Святого, кто-то привез из Италии жену для Генриха Четвертого. Одним словом, очень древний и славный род. Примерно в шестнадцатом веке они вступили в династический брак с Роганами. Один из Роганов говаривал: «Королем я быть не могу, герцогом не желаю. Я – Роган!»

Мои же родители мелкие рантье. Наша семья могла похвастаться только генералом, вознесенным революцией, да и тот кончил жизнь на эшафоте во время якобинского террора.

Таким образом, все противилось нашему браку. Я даже не могла принести мужу то, что получают обычно обедневшие аристократы взамен громкого титула, – деньги. Мой отец едва сводил концы с концами. Только любовь была на нашей стороне. Это звучит громко, смешно и чуточку старомодно. Я понимаю, но это так! И ничего тут не поделаешь.

Странное предвоенное время. Больное, лихорадочное, но такое прекрасное! Горьковатый привкус был у нашей молодости, неповторимый и пленительный. Я так помню свет ночных фонарей и жужжание майских жуков вокруг праздничных свечек каштана! Древние сиреневые камни и длинные тени фланирующих прохожих на них, – мы шли тогда, взявшись за руки, как школьники, и почему-то смотрели себе под ноги, поэтому и видели одни тени. Это было смешно… Нарядные, надушенные дамы и господа превращались в длинные плоские тени… Но чей-то смех в вечереющих улицах, шарканье ног и волны, невидимые волны духов… Все казалось немного таинственным, пронизанным ожиданием чего-то… Словно в преддверии сказки.

Потом мне почему-то вспоминается мыза в далекой провинции. Остроконечная крыша, окошко мансарды, увитая плющом белая, растрескавшаяся стена. Хозяйка в накрахмаленном чепце. Холодное, неприютное море, серые волны в пене и выброшенные на мокрый песок устрицы. Мы собирали их но утрам. Шли дожди. Мокли капуста, салат и артишоки на грядках. Я собирала виноградных улиток и почти каждый вечер готовила эскарго – его любимое блюдо. Уныло скрипела мельница, крытая позеленевшей черепицей; по утрам с земли поднимался холодный туман, снаружи запотевали стекла, а дождинки потом оставались на них хрустальной клинописью. Где-то кричали петухи, безуспешно пророча перемену погоды, и удивительно пахла дождевая резеда. Этот запах до сих пор преследует меня. Невольно навертываются слезы. Ах, какое неудачное – я говорю о погоде – было оно, лучшее наше лето! По воскресеньям я ездила на велосипеде к рыбакам и привозила к завтраку скумбрию, а то и живого омара. Какой ликующий красный цвет был у его опустошенных клешней!.. Теперь мне все вспоминается, как один день…

Потом началась война. Филиппа призвали в армию, но каждое воскресенье он приезжал домой. Это была странная война, и мой лейтенант не принимал ее всерьез. Но вдруг все кончилось… Выброшенная взрывом черная неистовая земля, запруженные толпами беженцев дороги, брошенные на шоссе автомобили. Где-то жгли нефть, и жирными хлопьями медленно оседал черный снег.

Отец Филиппа приехал и забрал меня с собой. На какой-то миг у меня появилось вдруг все то, о чем я раньше только читала: драгоценности от Картье, лучшие герленовские духи, туалеты от Балансиаго, пармские фиалки на туалетном столике… Не знаю, долго ли длилось это время… Я не ощущала его реальности. Знаете, как во сне, когда видишь какую-то вещь и начинаешь в нее всматриваться, а она вдруг меняет свои очертания. Все становится таким текучим, зыбким, проскальзывает сквозь пальцы, как ртутный шарик, который хочешь поднять с полу.

Сон кончился, когда пришла оккупация. Приказы, которые всегда кончались одним лишь словом «расстрел», списки заложников, бесконечные очереди. Помню печальный обед – мы только что узнали, что Филипп в плену, – в большой сумрачной столовой, обшитой темным арденнским дубом. Нас только двое по краям колоссального стола, сервированного фамильным серебром с гербами и сумрачным богемским хрусталем. Старик видам ножом и вилкой берет какую-то корочку с литого серебряного блюда и аккуратно переносит к себе на тарелку, я делаю то же, и мы молчаливо ждем, когда дряхлый дворецкий торжественно внесет главное блюдо, подымет сверкающую крышку и водрузит перед нами тарелку с двумя исходящими паром желтоватыми картофелинами. Pommes de terre des gourmets – картофель для гурмэ времен оккупации…

Но суть, конечно, не в нем. Все нехватки и тяготы мы сносили довольно легко. Особенно я. Чуть лучше, чуть хуже – разве от этого что-то менялось? Филипп был жив. И я не хотела большего. Боялась прогневить судьбу.

Но чужие солдаты на улицах и площадях, но седой булыжник под сапогами трубачей в черных касках… Их ненавистные знамена, облавы, грозные слухи о зверствах в гестапо, расстрелы…

Однажды ночью вернулся Филипп. Небритый, с кровоточащей царапиной на лбу, в прожженной солдатской шинели. Как он был прекрасен и как я была счастлива! У меня нет слов, чтобы это рассказать. Просто нет слов, как не нашлось их тогда, когда я помогала ему раздеться, готовила ванну. О, я целый час простояла, прижавшись ухом к двери! Слушала, как он плещется, и плакала. Это почему-то запомнилось особенно ярко. На мне был еще передник в разноцветный горошек. Пустяки врезаются. Почему?..

Филипп быстро наладил связь с Сопротивлением. Я стала ему помогать, все глубже втягиваясь в эту опасную, но такую необходимую работу. Все как-то преобразилось. Безысходный, тупой страх, который душил меня по ночам, не давал жить, смеяться, – этот страх исчез. Понимаете?

Совсем исчез. Я, конечно, боялась, попав вдруг в облаву, когда у меня в сумочке лежал вальтер; боялась, когда нужно было стать лицом к стене вместе с другими задержанными, а какой-то солдафон обходил нас сзади и обшаривал с головы до ног. Даже простой проверки документов в вагоне я тоже боялась, хотя бумаги у меня находились в полном порядке. Но это был уже совсем другой страх! Он исчезал, как только проходила непосредственная опасность… И возвращалась жизнь. Тот же нестерпимый, даже во сне не оставлявший меня тошнотворный гнет больше не возвращался. Раньше я просыпалась с мыслью, что у меня страшное, непоправимое несчастье. Хаотичные проблески пробуждения обрушивались на мою бедную голову; я пыталась вспомнить, кто я и что со мной произошло, и тут же ощущала комок в груди. Дневной кошмар обступал меня, и выхода из него не было. Теперь же я вставала сразу, с нетерпеливым каким-то предчувствием, как когда-то в детстве утром долгожданного праздничного дня.

У меня была очень скромная роль, но я делала настоящее дело, и Филипп был рядом со мной. Я могла радоваться, что живу, – раньше я себя за это ненавидела. Свекор все видел и понимал. Он, безусловно, полностью сочувствовал нам, но делал вид, что ни о чем не догадывается. Почему? Не знаю… Может быть, не хотел мешать или чувствовал себя слишком старым. Но я никогда не забуду, как он пытался стрелять из дамского пистолетика с перламутровой ручкой в гестаповцев, которые пришли за мной. Их было двое, в плащах и шляпах, но с кавалерийскими шпорами на сапогах. Я инстинктивно рванулась к туалетному столику, где стояла фотография Филиппа (уголок картонки был пропитан ядом), но они истолковали это по-своему. Один из них стал выкручивать мне руки. Тогда-то старый видам и навел на него дрожащей рукой пистолетик. Второй гестаповец выхватил парабеллум и выстрелил старику в голову. Когда тот ничком упал на ковер, немец еще раз выстрелил ему в спину. Старик дернулся и затих, а ковер под ним потемнел. Кровь впитывалась плохо, и медленно ширилось страшное густое пятно… Так и стоит перед глазами… Знаю, что вспомню это во всех подробностях, когда буду умирать…

Но пора сказать о главном, а то я слишком увлеклась воспоминаниями. Право, в моей довольно-таки обычной судьбе мало интересного для других. И то, что бесконечно важно и значимо для меня, не имеет особого смысла в чужих глазах. Я понимаю это. Но ведь редко бывает иначе.

У Филиппа был приятель – я не хочу говорить «друг», – с которым он вместе учился в университете. Это и есть тот самый Андрей Свиньин, или Андрэ Савиньи, как он называл себя. Вчера я случайно прочла в газете, что мой пропавший коллега и есть тот самый – будь навеки проклято его имя! – Савиньи. Я видела его раза два или три, да и то мельком… Притом прошло столько лет… И эти усы. Они совершенно изменили его… Кстати, на верхней губе у него должен быть шрам в форме подковы. Однажды – тогда уже знали, что он собой представляет, – Савиньи неосторожно зашел в бистро. Один парень схватил бутылку, отбил дно о край столика и рваным горлышком ударил эту собаку в лицо. Видимо, он целился в глаз или в висок… Жаль, что промахнулся… Его потом расстреляли… Шрам должен остаться, потому что рана, рассказывали, была страшная, сквозная. У Савиньи оказалась сломанной верхняя челюсть… Хороший молодой парень отдал за это жизнь. В причудах судьбы мало смысла. Не правда ли? Как и Филипп, Савиньи увлекался ориенталистикой[13]. Муж рассказывал, что они часами могли обсуждать назначение каких-нибудь тибетских ритуальных труб, сделанных из берцовых костей. Древность и темные предания нашего рода – я говорю «нашего», потому что как-никак была законной женой Филиппа, нас даже венчал епископ Льежский, уж так получилось, – тоже, очевидно, как-то привлекали Савиньи. Хотя после университета они встречались значительно реже, после нашей женитьбы совсем редко: я видела его у нас два или три раза, Филипп часто вспоминал о нем, высоко отзывался о его познаниях по части истории. Если бы он только знал…

На общую нашу беду, Филипп привлек его к работе в Сопротивлении. Не особенно активно и без большого риска для себя он помогал нам. Через него, например, мы установили связь с русскими военнопленными. Но организовать побег не удалось. Нам это стоило многих жертв, а тех русских, на которых пало подозрение, расстреляли. Савиньи открыл нам доступ и в эмигрантские круги. Надо сказать, что мы нашли там нескольких прекрасных товарищей. В живых никого из них не осталось…

В общем, как говорится, в одно прекрасное утро гестаповцы задержали Савиньи при попытке нелегально пробраться в неоккупированную зону. При нем нашли компрометирующие письма. Конечно, этого было более чем достаточно…

Не знаю, пытали они его или нет, но он выдал всех… Я понимаю, что тут не может быть никаких оправданий. Когда люди знают, на что идут, они должны быть готовы ко всему. Надо либо не попадаться вообще – легко, конечно, сказать, – либо ухитриться вовремя умереть, хотя и это очень непросто, я знаю по себе. Все же чисто по-человечески я сознаю, что очень трудно выдержать все и не выдать товарищей под пыткой. Многие не выдерживали. Есть предел и для мук. Его не перейти. Просто для каждого он разный, и не всегда палачи добираются до этих жутких глубин. Кроме того, некоторым людям свойственна спасительная способность терять сознание… Да, так вот, признание под пыткой я еще могла бы… нет, не простить, но хотя бы понять. Нас предупреждали о пытках. Наш командир прямо так и говорил: «Лучше не попадайтесь живыми – есть пытки, которых не выдерживает никто. И не надейтесь удовлетворить их частичным признанием. Стоит вам раскрыть рот – и они вытянут из вас все. Так даже хуже. Они будут продолжать мучить, когда вам уже нечего станет выдавать». Я крепко запомнила эти слова. Мы не шутили, знали, на что идем. Всегда при мне был цианистый калий. Но они захватили меня врасплох, дома, в пеньюаре, и не дали взять в тюрьму спасительную фотографию мужа. Враг часто оказывается хитрей, чем мы думаем… Но я опять отвлекаюсь.

Савиньи выдал всех. Повторяю: у меня нет сведений о том, как это было. Может быть, его и пытали. Но потом, потом, когда были казнены преданные им друзья, он не пустил себе пулю в лоб и не выбросился из окна на мостовую, но продолжал служить гитлеровцам уже не за страх, а за совесть, если, конечно, можно назвать рвение палача и доносчика совестью…

Он стал работать в их контрразведке. Сам обходил явки, врывался в квартиры, арестовывал. Не знаю только, избивал ли он заключенных у себя в кабинете. Наверное, избивал… Он быстро продвигался по службе и стал вскоре гауптштурмфюрером СС. Тогда из отдела по борьбе с саботажем его перебросили на работу с русскими военнопленными, благо он был русским и хорошо знал язык. Он выискивал потенциальных изменников, вербовал в школы диверсантов, в «Русскую освободительную армию», в украинские отряды СС.

Ему помогал в этом некий Ванашный – настоящее исчадие ада, садист с белыми глазами. Когда Савиньи получил у немцев повышение, он забрал его с собой. А познакомились они в тюрьме. Сразу нашли друг друга.

Я хорошо смогла рассмотреть Ванашного в перерывах между обмороками. Он меня обрабатывал – так это у них называлось, – потом отливал водой…

Что я еще могу сказать о Савиньи? Очень мало и очень много. В камерах гестапо мы встречались не чаще, чем в той, другой, жизни, которая исчезла, когда арестовали Филиппа.

Было это ночью, и шел страшный дождь. Мостовые блестели, как антрацит. Мутные ручьи, шумя, стекали в сточные решетки. Из гудящих жестяных труб лились пенные потоки. Я случайно выглянула в окно и увидела, как по улице плывет чей-то свадебный венок. Смешно, правда? Или это было предзнаменование? Блеск камней и воды, ночной, мелькающий свет, холодный страшный огонь… и этот венок… Очень странно. Будто символ какой-то, будто чья-то унесенная мутными водами жизнь, чье-то давным-давно прошедшее счастье.

Внезапно громко застучали в дверь. Мы с Филиппом подумали, что это гестапо, но беспорядочный грохот тут же сменился условным стуком. Видно, стучавший сначала был очень взволнован, но быстро опомнился. Филипп надел халат и пошел открывать.

Вошел Люк, – какой это был чудесный парень! – вода сбегала с него тонкими непрерывными струйками. Вскоре он оказался в окружении луж. Грудь его ходила, как кузнечные мехи, он задыхался; наверное, долго бежал.

Я налила ему немного арманьяка и принесла полотенце. Он опрокинул рюмку, но поперхнулся. Долго кашлял, тряся головой и рассыпая мелкие брызги.

– Савиньи арестован! – сказал он наконец. – Люсьена случайно была на вокзале и видела, как его вывели из вагона в наручниках.

– Когда? – спросил Филипп.

– В девять вечера.

Нам не надо было объяснять, что это значит. На всякий случай следовало предупредить товарищей, сменить квартиры и явки. Когда-то это должно было случиться, мы знали: теперь оно случилось. До сих пор мы теряли людей только при выполнении боевых операций. Теперь один из нас оказался в руках гестапо. Это могло закончиться провалом всей организации. И не потому что арестовали именно Савиньи. Окажись на его месте тот же Люк или Филипп – я уж не говорю про себя, – организация поступила бы точно так же.

Филипп быстро оделся и сунул в карман револьвер.

– Надеюсь, у нас еще есть время, – сказал он. – Мы с Люком пройдем по цепочкам, а ты собери вещи. Утром мы переедем.

Почему мы не ушли тогда вместе? Я все еще спрашиваю себя об этом. Мне все еще кажется, что мы допустили страшную ошибку, которую можно исправить. Думаю, думаю об этом, вспоминаю каждое слово, каждое движение, как будто и в самом деле могу переиначить ставшее далеким уже прошлое. Но нет, прошлое неизменно. Это неумолимый закон смерти. И жизни, наверное. Конечно, Филипп рассудил тогда правильно. Он не мог знать, что ожидает его через минуту. Будущее изменить можно, но его нельзя знать заранее. Это тоже закон. Я, как видите, создала свою, наивную, наверное, – философскую, – систему. Но, открывая для себя что-то, пусть давным-давно известное, человек все же совершает открытие, и оно ему дорого – свое, личное, выстраданное.

Была ночь и комендантский час. Поодиночке Люк и Филипп могли проскочить незамеченными. Я бы только ему помешала. И еще у нас были вещи, снаряжение, изрядный запас оружия, наконец… Нет, все правильно: следовало подождать до утра. Не могли же мы знать, что он все, решительно все расскажет им в первую же ночь. О, мы сурово предусмотрели человеческую слабость! Слабость страдающего, истерзанного тела… Поэтому и были готовы к тому, что Савиньи не выдержит. Но не в первую же ночь! Вы понимаете?! Не в первую же ночь! Допрос же не начинают с пыток! Сначала спрашивают, потом угрожают, бьют, наконец, и лишь после всего этого отдают в руки специалистов. Вот на чем мы споткнулись… Мы как-то совсем не ожидали, что Савиньи выдаст нас в первую же ночь. Конечно, они могли начать допрос и с избиения. Но избиение – это не пытка. Выбитых зубов недостаточно, чтобы убить в человеке бессмертную душу. Я это знаю. У меня у самой все зубы искусственные. Это особый американский пластик. Совсем незаметно, правда?

Филипп и Люк ушли. Я же первым делом сожгла в камине кое-какие бумаги, уложила в картонные ящики жестянки со спаржей – в них были запаяны «лимонки» – и загримированный под хозяйственное мыло тол. В ту ночь у нас в доме находился целый арсенал, который мы собирались постепенно перетащить на загородную базу. Покончив с неотложными делами, я прошла к себе в спальню, чтобы собрать необходимое. В этот момент и явилось гестапо. Они постучались условным стуком. Савиньи рассказал им и это… Потом, уже в тюрьме, я узнала, что Филиппа арестовали в ту же ночь. На квартире, куда он должен был прийти, его уже ожидала засада. Та же участь постигла и Люка. Просто ему чуточку больше повезло – он был убит в завязавшейся перестрелке.

Савиньи знал очень много. Гестапо послало сразу несколько машин, чтобы взять нас всех одновременно. Так оно на самом деле и вышло. Организация была уничтожена почти целиком, мало кому удалось спастись.

Мужа я больше никогда не видела. Его расстреляли вскоре после ареста вместе с остальными.

…Почему они не убили и меня? Это еще одна неразрешимая загадка, которая и теперь мучает меня. Конечно, кое-какие догадки у меня есть… Но они многого не объясняют. Тут какая-то тайна. И то, что Савиньи – под чужим именем! – опять оказался возле меня, только лишний раз убеждает, что тайна действительно есть. Но ключ к ней только у него. Вы знаете: его необходимо как можно скорее найти и арестовать! Простите, я говорю глупости, вы все знаете лучше меня…

После освобождения Савиньи куда-то исчез. И только поэтому его не повесили. Когда же его опознали и арестовали, были уже иные времена. Политика беспринципна по своей сути. Давность лет, перерождение души, иной человек, снисходительность победителей, – Боже, чего только ни говорили! Даже об уникальности каждого человеческого существа! Слова, слова, слова… Тысячи были расстреляны и миллионы отравлены газом. И каждый из них был уникален, каждый неповторим. И руки у них были чистыми от чужой крови…

Савиньи получил двадцать лет. Потом по какой-то амнистии, что ли, его досрочно освободили. Он переменил имя и куда-то уехал, иначе его бы все равно убили. Без суда. Точнее, по приговору нашей расстрелянной организации.

Хорошо, что я время от времени читаю коммунистические газеты, иначе бы я и не узнала про Савиньи! Мне и в голову не могло прийти, что это он! Как он только решился поехать сюда в одной группе со мной? Сидеть за одним столом! Разговаривать! Открывать дверь в отеле! Подавать руку при выходе из автобуса!.. Нет, это совершенно непостижимо! Пусть он изменил свою внешность, пусть даже надеялся, что я забыла его… Но ведь он убил моего мужа и старого свекра! Он истязал – пусть тоже чужими руками – меня в камере! Как же можно?! Ну как?!

Очевидно, что-то ему было нужно, причем так нужно, что все отступило перед этим на задний план. В том числе и соображения личной безопасности. Ведь он рисковал, очень рисковал… Но как я не распознала его?! Интуитивно, шестым чувством… После этого говорите, что есть телепатия. Вздор! Этот выродок казался мне даже симпатичным. Я ничего не почувствовала. Абсолютно ничего.

Не попадись мне случайно эта статья… Нет, я, конечно, не коммунистка. Я слишком погружена в себя, чтобы… Не знаю, как вам это объяснить… Одним словом, я не состою в партии. Хотя голосую всегда за коммунистов и читаю их прессу. Это как бы дань молодости. Отголоски Сопротивления. Среди нас было много коммунистов. И я счастлива, что была тогда вместе с ними… Знаете, я до сих пор с гордостью вспоминаю, что и у меня была своя подпольная кличка. Значит, ко мне относились всерьез. Меня звали мадам Герлен. Почему? Ну, во-первых, я душилась именно… впрочем, дело, конечно, не в этом… Просто однажды я предложила замаскировать капсюль-детонатор под герленовскую помаду. Забавно, верно? Почему я теперь мадам Локар? Очень просто. Это была кличка Филиппа. Война закончилась, я перестала быть мадам Герлен, но осталась женой Локара. Дениза Локар – это как-то больше, согласитесь, идет мне, чем видамесса Мадлен-Дениза де Монсегюр графиня де Ту. Разве не так? Волей судьбы я стала единственной наследницей громкого имени. Но это чистейшая формальность. У меня нет никаких прав на него. Я совершенно не знаю генеалогии и геральдики и, кроме нескольких семейных преданий, ничего не могу рассказать о прошлом видамов де Монсегюр. И вообще, это смешной анахронизм. Все в прошлом…

Подумаем лучше о будущем. Очень важно понять все же, чего он хотел от меня. Я говорю о Савиньи.

Тогда, в тюрьме, он ясно дал понять мне, что я целиком нахожусь в его власти. «Вы моя военная добыча, – сказал он. – А если хотите, плата за измену». Да, он был очень откровенен! Можно было кричать, биться в истерике, осыпать его самыми страшными оскорблениями – ничего на него не действовало. Он молча выжидал, потом как ни в чем не бывало продолжал разговор.

Он приходил в темный каменный коридор – гулкий, в нем всегда вздыхало и шелестело эхо, – останавливался у нашей камеры, у решетчатой двери в зарешеченной стене, и подзывал меня. Я, конечно, не шла и, как загнанная крыса, забивалась в дальний угол. Тогда появлялся Ванашный с большим железным крюком и начинал охотиться за мной сквозь решетку. Сначала он забавлялся, но быстро белел от бешенства и начинал полосовать меня этим самым крюком. Когда я падала, он подтаскивал меня к решетке, как смотритель зоопарка несъеденное львом мясо… Говорили, что он и работал до войны не то в зоопарке, не то в цирке. После второй такой охоты я уже шла к двери по первому зову.

Чего хотел от меня Савиньи? Я и знаю это и не знаю, вернее, не совсем понимаю. Его почему-то очень интересовали старинные реликвии нашей семьи – семьи Филиппа. Он требовал от меня какие-то четки, какой-то флорентийский орден и, главное, подвязку Генриха Четвертого. Все добивался, где они спрятаны. Уговаривал, грозил, потом отдавал меня в руки Ванашного. Нет, ко мне не применяли изощренных пыток, но меня так зверски избивали, что я неделю не могла прийти в себя. Потом все повторялось. Уговоры, угрозы и, конечно, обработка. Но я ничего не знала об этих вещах. Наверное, если бы я и знала о них, то все равно не сказала. Пусть были бы они даже пустыми безделушками, все равно я бы не сказала о них Савиньи, несмотря на то что мне было больно, очень больно. Сказать – означало бы предать память Филиппа. Но все это досужие разговоры. Тогда я не знала об этих вещах и поэтому не могла ничего выдать. Сейчас, конечно, легко говорить, но тогда… Я могу только благодарить Бога, что тогда мне нечего было выдавать. Все мои товарищи были арестованы, да меня о них и не спрашивали, а о реликвиях я не знала.

Савиньи перерыл весь наш дом, но ничего не нашел, от меня же он ничего не добился. Возможно, поэтому они и выпустили меня, чтобы следить. Они, вероятно, надеялись, что я сама наведу их на след. Но ведь я действительно ничего не знала! О подвязке я хоть слышала от Филиппа, но понятия не имела, где она находится. Меня тогда это совершенно не интересовало. О четках же и флорентийском ордене никто мне ничего не рассказывал. Скорее всего, этот орден был такой же королевской наградой одному из Монсегюров за верную службу, какой был удостоен Жиль де Монсегюр – конюший великого Генриха Четвертого. Я имею в виду королевскую подвязку. Это длинная история, и мы к ней еще вернемся. Мысли скачут, и я чувствую, что совсем не могу рассказывать последовательно, как-то одно само собой набегает на другое…

Значит, выпустили они меня из тюрьмы. Было это в ноябре сорок третьего года. Слежку я обнаружила довольно скоро. Пригодились уроки Люка. Несколько дней я потратила на изучение их «расписания». Потом, обнаружив в нем слабое место, сумела перехитрить шпиков – одним из них был, кстати, насильно навязанный мне дворецкий – и как-то ночью выбралась из дому. Я бежала из города и ценой неимоверных усилий добралась до отдаленного приморского городка, где жила моя старая крестная. У нее я и прожила до конца войны.

После освобождения я вернулась в наш опустевший и совершенно разоренный особняк. Это был мой нравственный долг. Да и куда еще я могла пойти?! Мои родители погибли в бомбежку при освобождении… Правда, можно было остаться у крестной, но меня так тянуло туда, где хоть стены помнят о Филиппе. Первым делом я занавесила зеркала. Они видели его в последний раз. Пусть же никто больше не смотрится в них, чтоб не стереть его невидимую тень…

А через несколько лет – Савиньи тогда уже сидел в тюрьме – ко мне явился незнакомый молодой человек.

Оказалось, что это внук нашего Уго, старика дворецкого. На другой день после моего ареста Уго уехал в провинцию. Потом я поняла, что на это у него были причины… Внук Уго передал мне конверт и рассказал, что перед смертью дед поручил ему обязательно разыскать молодую видамессу или, если ее не окажется в живых, старую графиню де Фуа – очевидно, дальнюю родственницу.

На конверте четким, очень характерным почерком свекра – он писал рондо без всякого нажима – было написано:

«Филиппу-Ангеррану-Августу графу де Ту, наследному видаму де Монсегюр, или супруге его Мадлене-Денизе де Ту, урожденной Одасе. В случае, если не окажется возможным никому из них вручить этот пакет, просьба передать его Мари-Клер графине де Фуа, урожденной де Роган. Ежели никого из поименованных лиц не удастся разыскать в течение двадцати лет, пакет сжечь. В случае полной уверенности в смерти всех указанных лиц сжечь незамедлительно».

Нет, нет, пакет ничего не разъяснил. Разве что я со всеми подробностями узнала историю королевской подвязки и еще несколько подобных же старинных преданий… Впрочем, и это произошло некоторое время спустя. В пакете был только номер счета, депонированного в одном из швейцарских банков. Впоследствии я получила оттуда эти самые документы, драгоценную подвязку и небольшую сумму денег, от которых после всевозможных девальваций почти ничего не осталось. Вот, собственно, и вся история. И я по-прежнему не знаю, за чем столь упорно охотился Савиньи. Подвязка действительно существует, она находится у меня, вернее, следуя примеру свекра, я храню ее в банковском сейфе, хотя ничего замечательного, а тем более ценного в ней нет. Историческая реликвия – всего лишь…

На что я живу? А почти ни на что. Немного осталось от свекра, сколько-то я выручила от продажи земли, на которой стоял домик моих родителей, а несколько лет назад я неожиданно получила наследство. Та самая графиня де Фуа оставила мне все свое движимое и недвижимое имущество. В итоге у меня достаточно денег, чтобы скромно прожить до конца дней. Иногда я, как видите, даже позволяю себе попутешествовать. Европа, конечно, не в счет. Но была я и в Индии, и в Канаде, и даже на острове Мадагаскар. Небольшую сумму я вношу ежегодно в фонд компартии и столько же – вам это покажется смешным – жертвую Союзу титулованных монархистов. Что поделаешь? Свекор был убежденным монархистом! Можно лишь удивляться, что он позволил Филиппу открыто придерживаться левых убеждений. Но такой уж он был человек. Так что, видите, я действительно вся в прошлом. И в прямом и в переносном смысле слова. Ничего не поделаешь – судьба.

Сейчас я хочу только одного. Пусть это глупо, может быть, жестоко, но я этого очень хочу! Избави Бог, чтобы этот Савиньи причинил вашей стране какой-то вред, нет, я не могу этого желать, но пусть он нарушит самые важные ваши законы, какие угодно, только чтобы его могли здесь повесить! По-ве-сить! Конечно, конечно, я все понимаю, но хотеть-то я могу?! Вот я и хочу…

Хорошо, обещаю вам, если вы поймаете его, я пришлю вам копии всех наших семейных архивов и самое детальное описание подвязки. И снимок, конечно, тоже. Только поймайте его и хотя бы засадите в вашей Сибири. Я не верю, что он не даст вам на то оснований. Не такой это человек. Ведь он приехал сюда не только из-за меня. Это очевидно. А раз уж он приехал…

Кровь и мерзость – вот его следы. По ним и ищите его – не ошибетесь.

Глава 16
Обед на веранде

Березовский зазвал Люсина пообедать в Дом литераторов. Они приехали довольно рано и сумели захватить столик на летней веранде. Под полосатым тентом, сквозь который просвечивали листья, было свежо и приятно. Дикий виноград декорировал сумрачную кирпичную стену, за которой находился посольский сад. Оттуда изредка доносились короткие выкрики и глухие удары теннисных ракеток.

Опытный Березовский подвинул столик в самый угол и оттащил подальше лишнее креслице из голубого пластика и дюралевых трубок. Теперь желающему подсесть к ним пришлось бы прийти вместе со стулом, а это, как известно, довольно затруднительно. Операция была проведена быстро и своевременно. Ресторан заполнялся с катастрофической быстротой.

Они заказали салаты из редиса и помидоров, окрошку и фирменную вырезку с грибами. Густая, замороженная сметана сама ложилась на тоненький, влажный от свежести ломтик ржаного хлеба. Ели быстро и молча, можно сказать – уплетали молниеносно. И немудрено. Вчера вечером за деловой и важной беседой они немножко «перебрали». Легли в третьем часу – Люсин остался ночевать, а утром в рот ничего не лезло, разве что горячий чай, крепкий и без сахара.

Когда немолодая, но очень милая официантка принесла окрошку, острый приступ голода уже малость поутих.

– Может, холодного пивка взять? – не очень уверенно, как бы прислушиваясь к себе, предложил Березовский.

– Хватит. Хорошенького понемножку. – Люсин тронул ложкой темный айсберг льда посреди зеленой, как лесное озеро, тарелки. – Мне еще работать надо. К вечеру должны быть готовы анализы.

– Да? – вяло удивился Березовский и тоже взялся за ложку. Запотевший мельхиор приятно позвякивал о лед. – Отменнейшая окрошка, старик! Очень-очень пользительно… Что скажешь?

– Не нахожу слов! В самый раз. Особенно в такую жару… А здесь, вообще, хорошо, прохладно.

И тут словно какая завеса спала с него. Он увидел в голубом небе резкие очертания веток и каждую жилку на пронизанных солнцем листьях, услышал оглушительное щебетание, без которого не может быть настоящей тишины. Воробьи перепрыгивали с ветки на ветку, с дерзостью штурмовых самолетов хватали со столиков хлебные крошки.

– А здорово мы вчера с тобой… – то ли укоризненно, то ли, напротив, одобрительно заметил Люсин. Ему было хорошо и покойно, чуточку даже клонило ко сну.

Студеная окрошка оказала свое целительное действие и на Березовского.

– Пожалуй, и впрямь пива не надо. – Он удовлетворенно вздохнул и вытер губы бумажной салфеточкой. – А все же мы с тобой и поработали неплохо. Кое-что ведь проясняется. Согласись…

– Нет, еще не проясняется, но уже брезжит. И это можно считать колоссальным успехом.

– Вот именно, старик! Мы теперь идем друг другу навстречу, как строители Симплонского туннеля.

– Ми, канешна, нэ знаем, что такой Симплонский туннель, – дурашливо выпятил губы Люсин. – Но твоя история явно начинает проявлять благосклонность. Она идет на сближение… Да, повтори, пожалуйста, что ты говорил вчера насчет мальтийских рыцарей?

– А мне казалось, что ты все так хорошо понял… – удивился Березовский.

– Может, я и понял тогда, но теперь все подчистую забыл. Ты вроде говорил, будто что-то такое напутал?

– Напутал, голуба. – Березовский изобразил глубочайшее раскаяние. – Прости мя, грешного. Напутал… Помнишь, когда мы расшифровали стихотворение, я сказал тебе, что гроссмейстером Мальтийского ордена был Александр?

– Ну конечно. Мы потом даже запрос в Эрмитаж дали.

– Так вот… – Березовский уронил голову на грудь. – Ничего такого не было. И запрос наш безграмотный.

– Что?! – Люсин так резко подался вперед, что звякнули тарелки. – Ты это серьезно?

Березовский только глаза прикрыл и тяжело вздохнул.

– Выходит, что и жезл мальтийский…

– Нет, нет, нет! – Березовский задрал подбородок и нацелил на обескураженного Люсина указующий перст. – Все остается в силе! – И вдруг пояснил, засмеявшись: – Просто я кое-что перепутал. Но ты не волнуйся, наша схема от этого не пострадает.

– Рассказывай, – буркнул Люсин, не выносивший подобных сюрпризов.

Он готов был терпеливо строить, сотни раз переделывать и совершенствовать конструкцию, доводить ее до блеска. Но если возведенное сооружение вдруг обрушивалось… Нет, даже думать о таком он не мог спокойно. Начинал волноваться, беспокоиться, с трудом сдерживал раздражение. Поэтому и любил он больше работать в одиночку, инстинктивно избегая поручать другим важные участки. Этим он существенно ограничивал приток информации и замедлял ход дела, зато и вероятность неприятных неожиданностей становилась меньше. Но работать один он, естественно, долго не мог, и приходилось балансировать между двумя крайностями, о которых нельзя было сказать четко: это вот достоинство, а это – недостаток.

– Рассказывай! – Люсин покосился на Березовского и мысленно обратился к нему с горячей молитвой: «Конечно, братец, мне без тебя не обойтись. Это было ясно с самого начала. Но и другое было ясно!.. Ты же не терпишь спокойной жизни? Последовательное течение сюжета не для тебя. Ты все готов сломать и перекорежить ради эффектного и неожиданного конца. Юрочка! Умоляю! Не надо неожиданностей! Семь раз отмерь… Но не говори вдруг, когда все уже почти ясно, что ты перепутал!»

– Я перепутал Александра с Павлом, отец…

– То есть? – Еще не осознав, чем грозит эта историческая ошибка, Люсин инстинктивно понял, что ничего страшного не произошло.

– Понимаешь, гроссмейстером мальтийцев был не Александр, а его отец, Павел.

– И только-то? Значит, жезл все же должен где-то быть?

– Несомненно. Насчет жезла не волнуйся: если он только уцелел, то уже никуда не денется, – успокоил Березовский. – Но я не только это перепутал.

– Что еще? – вновь обеспокоился Люсин.

– Я сказал тогда, что Александра сделали гроссмейстером в честь победы над Наполеоном, а на самом деле гроссмейстерский жезл подарил Павлу сам Наполеон! Все я перепутал, родной.

– Ну это одно к одному, – утешил его повеселевший Люсин. – Мелочи жизни. Был бы сам жезл, а кому он там принадлежал – это нам без разницы.

– Не говори! Это далеко не безразлично. У каждой эпохи свои нравы. А Павел и Александр – это две разные эпохи в жизни России. Ведь достоверная реконструкция имевших место когда-то событий возможна лишь тогда, когда она не противоречит духу эпохи. Понимаешь? Стоит нам ошибиться – и все пойдет кувырком! Это очень тонкое дело. Ты же сам говорил, что в криминалистике не бывает мелочей. Исторический же анахронизм тем паче не мелочь. Перефразируя Талейрана, скажу, что это даже больше, чем преступление, – это ошибка. Это, если хочешь, криминалистическая ошибка! А ты лучше меня знаешь, что за ней следует.

– Но теперь-то у тебя все правильно? – Люсин опять ощутил легкое беспокойство.

– По части мальтийцев – да. С этим теперь все. Ошибка, старик, своевременно ликвидирована. Можешь быть спокоен. Березовский дал маху, но вовремя спохватился, и вот он снова стоит на стреме твоих интересов.

– Ладно! Рассказывай…

– Рассказывать, собственно, почти нечего. Голые факты. Обнаженный костяк истории. Но зато на этот раз все абсолютно достоверно. Впредь тоже буду все проверять, не полагаясь более на дырявую и – чего греха таить? – он безнадежно развел руками, – стареющую память.

– Хватит паясничать! – раздраженно прервал его Люсин.

– Прости, кормилец. Это я так… Одним словом, выдаю тебе историческую справку… Мальтийский орден – не знаю, надо ли это нам, – основан в 1530 году. До этого мальтийских рыцарей называли госпитальерами, иоаннитами, родосскими братьями. Так что, как видишь, это древнейший феодально-мистический институт. Мальтийцами они сделались, повторяю, в 1530 году, когда император Священной Римской империи Карл V даровал ордену остров Мальту. Рыцари обязались за это защищать Европу от турок и берберийских пиратов. В 1797 году Павел Первый заключил с мальтийцами конвенцию, направленную против французов и турок, и учредил в России великое приорство Мальтийского ордена… Чувствуешь, чем это пахнет?

– Прямая связь?..

– Ну конечно! Вся эта древняя чертовщина с ларцом и его слугами могла свободно перекочевать к нам в Россию! Это же мост! Правда, роль подобного же моста могли сыграть и отцы-иезуиты или, скажем, идейные их противники масоны – вольные каменщики. Но не будем ломать над этим голову. Пока достаточно и того, что начало связи рыцарской чертовщины со специфическим российским колоритом могло быть положено деятельностью приорства… Это логично?

– Вполне.

– И я так думаю! А на данном этапе нам большего и не требуется. Логичность и непротиворечивость гипотезы дает нам право идти дальше.

– Но ведь историческая логика не чета нашей, сиюминутной! – спохватился вдруг Люсин. – Одно дело, когда криминалист развивает версию событий, имевших место неделю или даже год назад, другое – когда поиск направлен во тьму столетий. Ведь так? Вот ты говоришь, что перепутал Павла с Александром, но и что с того? Сейчас вот все вроде хорошо и логично, но ведь и версия с Александром казалась нам такой же? Можно ли надеяться на историческую логику?

– Ну, старик, ты смешиваешь совершенно разные вещи! Версии с Александром не было. Была просто историческая ошибка. Теперь она устранена, и осталась только одна единственная верная версия. Это ты можешь сомневаться, кто совершил то или иное деяние: Павел Иванов или Александр Сидоров. История дает нам куда большую определенность. Магистром Мальтийского ордена был не какой-то Павел Иванов, а император Павел и впоследствии его сын, император Александр, тут ни при чем. Вот что говорит история. Тут все определенно. А то, что у тебя такой плохой помощник, который все путает, тут, извини, история ни при чем!

– Ладно! Убедил, – помолчав, согласился Люсин. – Значит, тот самый, как ты говорил, дух эпохи в том и заключается, что, допустим, Павел кем-то там был, а Александр не был… И это все?

– Ой, кореш! – Березовский погрозил ему пальцем. – Ты вульгаризируешь. Нельзя быть таким злым… Я ошибся, каюсь, но ведь ошибка исправлена! Чего же ты придираешься?

– Не придираюсь, Юра. Понять хочу.

– Правда? – Березовский подозрительно посмотрел на него. Но, видимо, простодушный взгляд, которым встретил его Люсин, рассеял подозрения. – Тогда прости, тогда все в порядке…

Официантка подала вырезку. Великолепный кусок мяса, блестяще-каштановый снаружи и сочно-розовый внутри, был проложен жирными грибками, от которых подымался духовитый парок; румяная картофельная соломка еще лениво пузырилась кипящим маслом.

«Это настоящее искусство – так приготовить, – подумал Люсин, вспомнив вдруг объяснения Березовского по поводу гурмэ и гурманов, а потом, по ассоциации, и рассказ мадам Локар о картошке времен войны. – Это пустяк. Конечно, пустяк. Но через него я вижу, как отдаленное замыкается в близком, как история пронизывает сегодняшний день и… Но есть ли слова, чтобы передать это ощущение? И есть ли четкие грани между случаем и обусловленностью. В чем же здесь дело?»

Но что есть туманные философские рассуждения перед реалиями жизни, особенно если последние предстают во всей своей пленительной, так сказать, красоте? А блюдо было действительно красивым. И когда Люсин, отрезав кусочек, увидел, как брызнул розовый сок и смешался с коричневой подливкой, он уже не только потерял логическую нить, но даже не пытался ее найти. Березовский же, как истый литератор, в тех же реалиях видел прежде всего толчок для метафор. Подсознательная работа сочинителя никогда не прекращалась в его голове. Даже во сне она потаенно раскручивала деревянные колеса своих удивительных прялок. Поэтому он иногда просыпался с готовым решением какой-то мучившей его проблемы. Здесь нет преувеличения или тем более шаржа. Березовский настолько свыкся с этой постоянной раздвоенностью, что перестал ее замечать. Но когда его спрашивали, много ли он работает, он отвечал, что много, по сути всегда. И говорил при этом чистую правду. Поэтому, когда он вслед за Люсиным взялся за вилку и нож, речь его не прервалась, а привычная отточенность мысли приобрела даже некоторый блеск.

– Дух эпохи трудно передать словами. Его надо чувствовать. – Отрезав кусочек, он мимолетно подумал вдруг о феодальных баронах, разрывающих зажаренного целиком быка под закопченными сводами каменного замка. Но, повторяем, столь мимолетной была эта мысль, что он не задержался на ней, напротив, она как бы помогла подыскать новые, более убедительные слова: – Каждый раз, старик, приходится перевоплощаться! Как актер становится на время Гамлетом или, допустим, Тузенбахом, так и настоящий историк, словно при помощи машины времени, переносится в другие эпохи. Он ходит на работу, ездит в метро и троллейбусах, заправляется в столовке, но все это только видимость. Он не с нами, старик, нет! В нем незримо бушует прошлое. Иные языки, иные страсти, шум и веселье неведомых нам пиров! Это… – Он потряс ножом и вилкой.

– Это все философия… – Люсин прервал его. – Ты говорил о духе эпохи. Так?

– Но разве сейчас я говорю не о том же?! – искренне удивился Березовский.

– Нет! – жестко отрезал Люсин. – Это философия и, если угодно, лирика. Все это я и без тебя знаю. Скажи-ка мне, конечно применительно к нашему делу, в чем ты видишь конкретное – понимаешь? – конкретное отличие эпохи Павла от эпохи Александра?

– Ну, старик… – словно стыдя его, протянул Березовский и даже сделал отстраняющий жест. – Неужели надо объяснять? Во-первых, война 1812 года, она как бы…

– Стоп-стоп! – опять остановил его Люсин. – Это все ясно! Ты давай о духе, притом применительно к нашему делу.

– Значит, сугубо утилитарный подход? – Березовский был ленив и благодушен, и ему хотелось легко и изящно порассуждать.

– Сугубо. – Люсин, который, напротив, обрел после еды полную ясность мысли и был преисполнен энергии, упорно загонял его в угол.

– Хорошо. – Березовский легонько припечатал ладонь к столу. – Я постараюсь объяснить тебе. Но давай уговоримся, что ты не будешь пока вытягивать из меня больше, чем я хочу сегодня сказать. У меня, понимаешь, есть уже какие-то наметки, определенные даже подозрения. Но – ты должен понять это, ибо творчество есть творчество, – мне нельзя выбалтывать раньше срока. Понимаешь? Иначе моя версия увянет, она самому мне может разонравиться, и тогда я не смогу идти дальше. Я неясно сказал?

– Ясно, – кивнул Люсин, хотя не понял, почему версия может ни с того ни с сего увянуть.

«Правильная версия не увянет. Напротив, совместное критическое обсуждение только отточит ее! Но Юрка знает, что говорит… Очевидно, он и мыслит иначе… Ну да я же прекрасно знаю, что он интуитивист. Даже среди следователей есть такие. Вся черновая мучительная работа проделывается у них внутри, подсознательно, они выдают уже готовые результаты. Причем зачастую великолепные, которых не достигнешь кропотливым копанием. Зато если они ошибутся, то словно крушение терпят… Идут на дно, даже не пытаясь схватиться за круг или случайно уцелевшую мачту. Как правило, повторно сотворить они уже не могут… И кому-то другому приходится браться за гиблое дело, когда и время упущено, и следы успели остыть… Тут либо пан, либо пропал. Ох, чует мое сердце, устроит мне он сабантуй…»

Березовский молчал, сосредоточенно катая хлебные шарики.

– Хорошо пообедали, старик? – неожиданно спросил он.

– Отменно… Интересно, как нас сюда пустили, – ты же вроде еще не член?

– Просто физиономия моя примелькалась… Но я вроде мальтийскую историю не досказал?

– Разве? А приорство?

– Тогда, значит, осталось только закончить. Да… Год спустя Наполеон, чтобы вбить клин между Россией и Англией, подарил Павлу недавно отнятую у англичан Мальту. Так великий магистр Мальтийского ордена стал еще полноправным сюзереном средиземноморского острова… А в 1817 году мальтийское приорство в Санкт-Петербурге было закрыто. Вот тебе и дух новой эпохи! Крохотная брызга грозных мировых бурь. Но в капле отражается, как известно, мир… Это, старик, раз… Ты, кажется, меня сам и нацеливал на масонство?

– Нацеливал? Нет, я тебя не нацеливал. Просто изложил все обстоятельства дела и предоставил тебе самому делать выводы. Ведь эксперт-то ты…

– Ну ладно, неважно… Суть в том, что при Павле русские масоны процветали: он сам был первым масоном и великим мастером главной ложи, оставаясь при этом магистром католического ордена.

– Царю все дозволено?

– Нет. Масоны терпимо относились к различным религиям. Свобода совести, так сказать. Но, конечно, ты тоже прав. Царям все дозволено, особенно таким самодержцам и самодурам, как Павел… Но я, собственно, о другом. В 1823 году масонские ложи в России были надолго закрыты. Другая эпоха, приятель. Совсем другая… При Павле русская аристократия просто играла в страшные тайны и гробовые клятвы, как играют дети; при Александре же секретный ритуал масонства стал прикрытием для собраний декабристов. Улавливаешь дух эпохи?

– Да, – кивнул Люсин. —Улавливаю. «Ни эшафотом, ни острогом…»

– «…нельзя прервать игру судеб», – подхватил Березовский. – Вот именно, в самую точку! Это уже начиналась новая эпоха – эпоха Николая Палкина… Ну пойдем, что ли? – Он положил деньги на оставленный официанткой счет, и они поднялись. – Между прочим, здесь помещалась ложа московских масонов, – сообщил Березовский, когда они проходили через внутренний зал, и обвел рукой массивные деревянные балки готического потолочного свода, стрельчатые витражные окна, уютный камин и узорную, ведущую на хоры лестницу.

– Да ну! – удивился Люсин. Колесо кармы[14] продолжало безостановочно раскручивать нить причин и следствий, а он не уставал поражаться их неожиданным соответствиям.

– Вот тебе и «ну»! – передразнил Березовский. – А это последние масоны, уцелевшие, так сказать, розенкрейцеры или тамплиеры, – давясь от смеха, шепнул он другу на ухо и украдкой кивнул на двух молодых поэтов, приютившихся у столика под окном.

Они находились, что называется, подшофе, а разноцветный рассеянный свет сообщал их лицам какую-то диковатую жуть.

Глава 17
Люцифер Светозарный

На улице Воровского Люсина подкарауливала неожиданность. Проходя мимо серого посольского особняка, он увидел за оградой знакомое, улыбающееся лицо. Очевидно, консульский чиновник первым заметил Люсина, и встреча была неминуемой.

«Что он делает в чужом посольстве? – не слишком удивился Люсин. – Поистине мир тесен и полон неожиданностей».

– Какая встреча! – Дипломат приветственно помахал рукой и отворил калитку.

Кивнув козырнувшему милиционеру, он подошел к Люсину.

«Наверное, это он и играл», – догадался Люсин, увидев спортивную сумку и торчащие из нее ручки ракеток.

– Вот уж приятная неожиданность! – Рукопожатие дипломата было крепким и дружеским. – Я, знаете ли, только что закончил партию в лаун-теннис. Вы играете?

– Нет, – вздохнул Люсин. – Не умею.

– Если хотите, могу дать вам несколько уроков.

– Очень признателен, но, боюсь, мне сейчас не до тенниса… – Он рассмеялся. – Да и погода больше располагает к бассейну.

– Понимаю, – сочувственно кивнул дипломат. – У вас, конечно, сейчас самые жаркие дни. Туго идут розыски?

– Нет. Я бы этого не сказал… Надеюсь в самое ближайшее время сообщить вам более конкретные сведения.

– Лично меня после всего, что стало известно, совершенно не трогает судьба этого негодяя, но…

– Я понимаю, – кивнул Люсин. – Дела есть дела. Не мы их выбираем.

– Вот именно! Скорее, напротив, они выбирают нас, и, должен признаться, что в отношении меня этот выбор часто бывает неудачным… Вам в какую сторону? Может быть, нам по пути? – Он кивнул на притулившийся у бортика красный «Ситроен».

– Благодарю, но мне хотелось бы немного пройтись… Подышать воздухом.

– Очень жаль, – вздохнул дипломат. – А я-то надеялся воспользоваться случайной встречей… Да, месье Люсин! – Он как будто только что вспомнил. – Ведь вы обещали рассказать о фотографиях! Помните?

– Конечно, помню, и в свое время…

– Оно еще не настало?

– Надеюсь, вам не придется долго ожидать. Впрочем, вы наверняка разочаруетесь. Эти фотографии малоинтересны… неспециалисту. Ведь для криминалиста любой пустяк – это по меньшей мере потенциальный след. В девяноста случаях из ста он так и остается потенциальным.

– Вы даже не представляете себе, как меня волнуют подобные вещи! Не помню, говорил ли вам, но я обожаю детективы! Особенно если в них есть элемент странности. А тут и перстень епископа римско-католической церкви, и масонское кольцо с Адамовой головой, и эти таинственные фотографии…

– Таинственные? Вы преувеличиваете…

– Но ведь связь между ними и аметистом есть?! – Дипломат словно одновременно и спрашивал и утверждал.

– Возможно, – равнодушно усмехнулся Люсин. – Очень даже возможно. Но это пока секрет. – И, доверительно наклонившись к собеседнику, многозначительно акцентировал: – Сек-рет! – и замолчал.

Он по-прежнему не знал, какой особый интерес преследует очаровательный сотрудник консульского отдела. Поэтому и решил дать ему хоть видимость ниточки. Авось ухватится, начнет действовать и проявит тем самым тайные намерения. Особенно озадачивала настырность. Дипломат с бесхитростностью мальчишки пытался выспрашивать, что называется, в лоб. Мягко говоря, это было наивно.

Люсин хорошо помнил наблюдательность и цепкость памяти, которые проявил этот не очень понятный человек при осмотре гостиничного номера.

«Может, вправду на ловца и зверь бежит? Стоит ли тогда закрывать глаза? Не лучше ли метнуть приманку? Но такой вряд ли даст себя подсечь! Перекусит поводок и уйдет… И пусть! Одно то, какую именно приманку он возьмет, уже многое объяснит. Да и как иначе его раскроешь? Надо заставить его действовать, а мы пока устранимся и подождем…»

– Следы, видите ли, ведут в глубь истории… – после продолжительной паузы счел нужным добавить Люсин.

– Чьей? – мгновенно отреагировал дипломат. – Вашей или нашей?

– И вашей и нашей. – Люсин улыбнулся уже доверчиво и простодушно, и мало-мальски проницательному человеку должно было стать ясно, что больше ничего из этого парня не вытянешь.

– Ничего не поделаешь, – сокрушенно вздохнул дипломат. – Придется ждать!

– Да, придется ждать, – подтвердил Люсин.

«Взял или не взял? – подумал он, внимательно вглядываясь в лицо собеседника и маскируя это сочувственной и как бы полуобещающей улыбкой. – Действительно, придется обождать».

Они простились, договорившись созвониться при случае – это был лишь минимум, к которому обязывало приличие, – и разошлись.

Консульский чиновник направился к своей машине, а Люсин, войдя в пятнистую тень лип, зашагал, позвякивая подкованными каблуками по железным узорам решеток, защищающих древесные корни.

Он решил пешком дойти до самой Арбатской площади, а уж там сесть на троллейбус. Но на Тверском бульваре дорогу ему неторопливо перешла очень похожая на покойного Саскию кошка. Поэтому Люсин не очень удивился, когда узнал, что анализы еще не готовы и вряд ли будут сегодня вообще.

Повинуясь свойственному некоторым морякам несколько скептическому фатализму, он решил использовать оставшееся время для беседы с Верой Фабиановной. Впрочем, слово «фатализм» здесь как-то не совсем уместен. Скорее, можно говорить об известной ассоциации. Действительно, кошка на бульваре напомнила Люсину Саскию, и он решил навестить осиротевшую хозяйку. Конечно, это больше соответствует истинному положению вещей, чем какой-то там фатализм. Но… Недаром говорят, что мысль изреченная есть ложь. В том-то и закавыка. Не так прост Люсин, и вообще человек не так прост, чтобы его поведение можно было объяснить простейшей ассоциацией. В самом деле, разве нельзя здесь применить совсем иную схему? Хотя бы такую, например.

Люсин шел на работу, подсознательно или даже пусть сознательно размышляя о всяких анализах, и о Саскии в частности. Именно поэтому совершенно случайная бродячая кошка и показалась ему похожей на Саскию. Улавливаете мысль? Не кошка напомнила о Саскии, а Саския заставил обратить внимание на кошку! Произошла своего рода сублимация. Подсознательная мысль конкретизировалась, и Люсин совершенно правильно решил, что, раз анализов все равно пока нет, он может побеседовать со старухой. Он же придавал этой беседе большое значение! Она была просто необходима для дальнейшего продвижения следствия. Люсин даже купил накануне в «Детском мире» азбучную кассу. Стоит ли удивляться поэтому, что он поехал на улицу Алексея Толстого? Удивление, конечно, тут тоже ни при чем. Ведь речь идет о том, чтобы разобраться в мотивировке тех или иных поступков следователя. Для того, собственно, и затеян весь этот вроде бы совершенно пустой разговор… Мы располагаем тремя вариантами, как говорят психологи, установок, один из которых, очевидно, и обусловил принятое Люсиным решение. Но возможен и четвертый, если не пятый и шестой вариант. Люсин не думал об анализах и не обратил внимания на ту, совершенно не относящуюся к делу драную кошку. Он просто пришел на работу и, узнав, что экспертиза еще не готова, поехал к Вере Фабиановне. Этот простейший, почти на уровне рефлексов вариант можно подкрепить, как и предыдущие, двумя соображениями: а) визит к старухе стоял первым в списке неотложных дел; б) на работе делать все равно нечего, а сидеть в духоте не хотелось.

Теперь, после кропотливого анализа сознания и подсознания главного героя – поступок, надо прямо сказать, не очень корректный с чисто литературной точки зрения, – позволительно произвести некоторый синтез. Он предполагает слияние всех вариантов в немыслимую мешанину, в которой изредка вспыхивают и мгновенно гаснут разноцветные лампочки, лишь отдаленно напоминающие ясность и логику наших простейших вариантов. Сюда же придется добавить и ту ужасную историческую кашу, которая образовалась в голове Люсина после приятной беседы с Березовским; свежие воспоминания, отягченные неясными опасениями и всяческими предположениями, о встрече, так сказать, на дипломатическом уровне, а дальше сплошной поток: Лев Минеевич, иконщик, Женевьева, неизвестная пока какая-то соседка Эльвира Васильевна, ватутинский парикмахер, горьковатые, тревожные духи мадам Локар, ее расстрелянный муж, подвязка Генриха Четвертого, почему-то тугие, блестящие чулки Марии (Люсин твердо решил, что не станет проверять последнее алиби Михайлова) и, конечно, картинки природы в лунном и солнечном освещении – ольшаник, дорога в колдобинах, лужи, глина, цемент – все тот же, как говорится, сон.

Перечислять, конечно, легко… Но Люсин-то жил всем этим. Для него здесь не было второстепенных и малозначительных эпизодов. Каждый ведь мог в конце-то концов привести к раскрытию. Перечисление последовательно по природе и статично по естеству! Мышление же – процесс активный, высокоскоростной и непостижимый.

Вот почему нам лучше всего принять поступок Люсина как нечто данное извне и не подлежащее обсуждению. Для нас ясно теперь, что его решение возникло не случайно, и, уж конечно, не по капризу автора. Была проделана колоссальная, но недоступная пока для аналитического ока науки мыслительная работа, и она дала результат. Пусть он кажется нам тривиальным, необязательным или даже вовсе недостоверным. Не нам судить. Все нити, все тонкие, неизвестные нам обстоятельства дела хранятся пока только в голове одного человека. И этот человек – Люсин. Точно смоделировать его мышление, как уже отмечалось, нельзя. Более того: оказывается, мы и права-то не имели задаваться такой задачей, поскольку не были посвящены во все тонкости.

Это, как говорят математики, пограничные условия. Они необходимы для того, чтобы создать модель той сложной ситуации, в центре которой оказался Люсин. Всего лишь модель… Ибо книга – не более чем модель реальной жизни, как, скажем, знаменитая теория относительности тоже только модель нашей очень сложной Вселенной, которая, хотя и конечна, но безгранична.

Итак, это несколько затянувшееся отступление подводит нас к тому моменту, когда Люсин, сидя у изголовья бессловесной Веры Фабиановны, развернул кассу, кармашки которой были туго набиты картонными буквами.

Беседа протекала по выработанному в прошлый раз методу: Вера Фабиановна подтверждала правильность названной буквы опусканием век. Собственно, Люсин даже не называл теперь буквы вслух. Он просто водил пальцем по рядам с кармашками, пока Вера Фабиановна не закрывала глаза. «Эта?» – спрашивал для контроля Люсин и, если ошибки не было, вынимал картонную буковку. Составив слово, он – опять-таки для контроля! – показывал его больной, которой оставалось только молча зажмуриться. Ошибок не было…

Поэтому мы можем представить эту несколько необычную беседу в виде самого элементарного диалога.

– Вы знаете этого человека? – спросил Люсин, раскладывая перед больной фотокарточки разыскиваемого Свиньина, на которых во всех вариантах был изображен волосяной покров. – Не знаете? – повторил он вопрос, потому что старуха, к его удивлению, не подала утвердительного знака.

Но она все смотрела ему в глаза зорко и отрешенно. Словно тесна была ей беседа по методу старика Нуартье. – Значит, это не он был у вас в тот вечер? – еще раз спросил Люсин и скользнул пальцами по кассе, словно слепой по своей книге.

– Нет, – просигналила старуха.

– Кто же?

– Слуга.

– Какой слуга?

– Слуга диавола.

– Ах, «слуга диавола»! Ну конечно… В прошлый раз вы, правда, говорили, что сам дьявол.

– И диавол.

– Значит, у вас были и слуга дьявола и сам дьявол?

– Да.

– Как они выглядели? Как выглядел слуга?

– Хромой.

– Еще как?

– Здоровый битюг.

– Отлично! Цвет волос?

– Темно-рыжий.

– Рыжий как от хны или как медная проволока? Старая медная проволока?

– Проволока.

– Отлично! На какую ногу хромал?

– Левую.

– Особые приметы есть? Шрамы, бородавки, наколки, может быть?

– Бельмо в глазу.

– В каком?

– Левом.

– Не иначе, это слуга дьявола с левым уклоном. А сам дьявол каков?

– Змей.

– Какой еще змей?

– Огненный.

– Так… понятно. Вы знаете, кто я?

– Следователь.

– А это? – Люсин показал на сидящую в углу женщину в белом халате.

– Санитарка.

– А до нее кто за вами ухаживал?

– Сиделка.

– Как зовут вашу соседку?

– Эльвира Васильевна.

– Где она сейчас?

– На работе.

Старуха явно была в полном порядке. Но если дьявола Люсин еще хоть как-то мог принять, то со змеем огненным мириться решительно не хотел.

– У вас что-нибудь похитили?

– Ларец.

– Какой?

– Марии Медичи, старинный.

– Кто похитил?

– Они.

– Дьявол со своим слугой?

– Да.

– Они что, вместе к вам пришли?

– Да.

– И как это выглядело? Кого вы увидели, когда открыли дверь?

– Слугу.

– Одного слугу?

– Да.

– А где же был дьявол?

– В мешке.

«Хорош дьявол! Впрочем, кузнец Вакула тоже, по-моему, таскал чертей в мешках».

– Значит, вы открыли дверь и увидели здорового мужика – хромого, рыжего, как потемневшая медная проволока, и с бельмом на левом глазу. Так?

– Да.

– В руках он держал мешок?

– Да.

– А в мешке сидел дьявол?

– Да.

– Откуда вы об этом узнали? Кто вам сказал, что в мешке дьявол?

– Никто.

– Тогда почему вы говорите, что дьявол был в мешке?

– Он достал его из мешка.

– Кто – он? Слуга?

– Да.

– Сразу взял и достал?

– Не сразу. Потом.

– Значит, в тот момент, когда вы открыли дверь, вам не было точно известно, кто сидит в мешке?

– Я догадывалась.

– Догадывались? Почему же?

– Он обещал показать мне диавола.

– Слуга?

– Да.

– Ладно. Значит, вы были знакомы с этим слугой ранее?

– Да.

– Давно?

– Нет.

– Сколько раз вы его видели до того вечера?

– Один.

– Когда?

– На той неделе.

– При каких обстоятельствах?

– Пришел ко мне.

– В гости?

– Да.

– Выходит, что вы знали его еще раньше, раз пригласили в гости?

– Не приглашала, сам пришел.

– Ага, понятно. Слуга дьявола пришел незваным. И как же он вам отрекомендовался?

– Посланец.

– Какой такой посланец?

– Посланец хозяина ларца.

– Он сказал вам, что послан владельцем того самого ларца Марии Медичи, который у вас похитили?

– Да.

– Разве не вы хозяйка ларца?

– Я – хранительница.

– Кто же завещал вам хранить его?

– Отец.

– И до каких пор?

– До посланца.

– Посланцем должен был быть именно тот – хромой и рыжий?

– Нет. Прийти мог любой.

– Как же вы узнали, что именно он и есть посланец? Поверили на слово?

– Знак был.

– Какой еще знак?

– Фигурка с ожерелья.

– С какого ожерелья?

– Египетского. В шкатулке, у зеркала.

Люсин подошел к трюмо, раскрыл шкатулку и, порывшись там, вытащил знаменитое ожерелье из фигурок синего фаянса, в точности похожих на ту, что лежала тогда в чемодане у пропавшего иностранца.

– Отсюда фигурка? – спросил Люсин, возвратившись с ожерельем.

– Да.

– Где же она?

– У него осталась.

– Сколько же их существует, этих недостающих фигурок?

– Одна.

«Странно… Уже получается как минимум две: одна у этого посланца, другая у меня».

– Вы хорошо это знаете?

– Да.

– Ладно, допустим… Вы что же, должны были отдать этот ларец посланцу?

– Нет. Не знаю.

– Отец вам не говорил?

– Жди, говорил, посланца. Он скажет.

– И что сказал посланец?

– Отдай сундук.

– Это было в первое его посещение?

– Да.

– И что же вы?

– Не отдала.

– Почему?

– Жалко было.

«Весьма резонно! Очень даже убедительно».

– Как же прореагировал посланец?

– Велел отдать.

– В каких выражениях?

– Смертью грозил от имени самого Князя Тьмы.

– Дьявола то есть?

– Да.

– И вы что?

– Сказала, что только диаволу и отдам.

– Но вам же велено было слушаться посланца?

– То было давно.

– Это не аргумент.

– А если посланец поддельный? Вдруг он украл тайну?

– Понятно… Ну и как он прореагировал на ваш отказ?

– Опять пригрозил. Придет через неделю, сказал, с ним…

– С дьяволом, значит?

– Да.

– И когда он пришел, вы сразу догадались, что в мешке дьявол?

– Да.

– Теперь все понятно, Вера Фабиановна, все понятно. Вы верующая?

– Не знаю.

– В Бога-то верите?

– Не знаю.

– А в дьявола?

– Верю.

– Почему?

– Видела.

– Вы это про змея огненного?

– Да.

– А гадание ваше, Вера Фабиановна, оно от кого? От дьявола или же от Бога?

– От мудрости.

– От какой же это мудрости?

– Цыганской, египетской…

– Вы, случайно, на таро не гадаете?

– На таро нет.

– Если бы были, гадали?

– Да. Книга у меня есть.

– О гадании на таро?

– Да.

– Вам никто не обещал достать таро?

– Нет.

«Очевидно, исподволь готовился. Все, все про старуху знал, до самых мелочей… Не надеялся, что так просто отдаст она свое сокровище. Только зачем же он с угроз начал? Почему сразу смертью стал грозить? Или это уже самодеятельность пособника, слуги этого хромого, с бельмом?.. Почему таро под конец приберег опять же?.. Так вроде бы хорошо подготовился и так неуклюже себя повел. Одно с другим как-то не вяжется. Или они работают параллельно? Нет, черт возьми, в такое совпадение я никогда не поверю».

– Как же назвался ваш посланец? Имя-отчество у него есть?

– Не сказал.

– Ладно, вернемся к дьяволу. Значит, на ваш отказ отдать ларец посланец ответил угрозами и пообещал вернуться вместе с дьяволом?

– Да.

– Ну а уговаривать он вас не пытался? Денег, к примеру, не предлагал?

– Предлагал.

– И много?

– Десять тысяч долларов.

– Ого! Почему же вы не согласились?

– А на кой они мне, эти доллары? В тюрьму из-за них сесть?

«Ей-богу, молодец старуха! Уж такой молодец!.. Очень понятное у нее мышление. Одно слово – гадалка».

– Он, случайно, не иностранец, ваш гость?

– Нет. Наш. Из малороссов.

– Почему вы так думаете?

– «Г» глухо выговаривает.

– Вместо долларов рубли спросить не догадались?

– Девять тысяч по курсу.

– Да, девять тысяч… Значит, спрашивали?

– Нет.

– Почему?

– Сам предлагал.

– Девять тысяч?

– Тридцать.

– Но по курсу-то девять? Откуда же тридцать?

– Сама сообразила. Мне так выгоднее.

– Вы сообразили, что выгоднее взять тридцать тысяч рублей вместо десяти тысяч долларов, которые по курсу доставят только девять тысяч? – догадался Люсин.

– Да. И рублями спокойнее…

«Ну и старуха! Просто клад, а не женщина…»

– Значит, вы согласились все же продать ларец?

– Нет.

– Почему?

– Он дороже стоит… Я диавола поглядеть хотела.

– Давайте разберемся, Вера Фабиановна… Выходит, вы отклонили предложенную сумму в надежде, что сумеете в следующий раз получить больше? Так?

– Да.

– Кроме того, хотели полюбоваться на дьявола?

– Да.

– И не страшно вам было?

– Страшно.

– И все же хотелось?

– Да.

– Так, понятно… Значит, в глубине души вы все же решили так или иначе расстаться с ларцом?

– Не знаю.

– То есть как это не знаете?

– Я ничего не решила. Пусть приходит, подумала, а там как будет, так будет… – Старуха быстро приноровилась к буквенному разговору, и, сперва односложные, ответы ее становились все более обстоятельными. – Может, он и деньги отдаст и сундук потом оставит. Диавол все ж как-никак… Вдруг, думаю, это он испытывает меня?

Люсину все стало ясно.

– Как же протекала ваша вторая встреча? Водку он принес?

– Да.

– А закуска ваша?

– Да. Он еще колбасу принес.

«Вот уж никак не вяжется. Экспортная водка и любительская колбаса. Водка, конечно, от Свиньина, а колбаса – это уже местный колорит. Значит, посланец этот, к сожалению, соотечественник. И не очень высокого пошиба. Из тех, кто соображает на троих…»

– Он много пил?

– Все он и выпил. Я только две рюмочки.

– И о чем же вы беседовали за ужином?

– О всяком.

– А о деле?

– И о деле.

– Он набавлял сумму?

– Нет.

– Почему?

– О деньгах разговора не было.

– Значит, ни он, ни вы в этот вечер о деньгах даже не заикались?

– Да. Я, правда, сказала что-то.

– Может, припомните?

– Сказала, что мало пятидесяти.

– А он?

– Ответил, что диавол платить не велел.

«Это уже совсем интересно».

– Почему?

– Не велел, и все.

– Что же тогда велел дьявол?

– Забрать сундук так.

– Вы говорите то «ларец», то «сундук» – это что, одно и то же?

– Да. Я так называю.

– Хорошо. Вы попросили, вернее, намекнули, что пятидесяти тысяч мало… Кстати, почему? Это же колоссальная сумма!

– Да. Но если можно взять больше, то почему бы не взять?

«Очень даже логично с чисто формальной, конечно, стороны. А так на кой тебе ляд больше? И этого бы за глаза хватило до конца жизни…»

– Понятно. Как же прореагировал на это посланец? Сказал, что дьявол не разрешает?

– Да.

– А вы что ответили?

– Сказала, что не верю. Пусть диавол сам подтвердит, сказала.

– И он подтвердил?

– Не знаю.

– Что же было дальше? После того как посланец допил почти всю водку, а вы сказали, что ждете авторитетного подтверждения.

– Развязал мешок.

– Посланец? Он же слуга.

– Да. Задернул штору, погасил свет и развязал мешок.

– И что потом?

– Змей огненный. На хвосте плясал. Извивался. Вышины неимоверной.

– И это был дьявол.

– Кто же еще?

– Так. Чем же кончилась эти пляска? Змей заговорил?

– Нет. Дальше не помню ничего. Очнулась только ночью, парализованная.

– Вы хорошо разглядели огненного змея?

– Да.

– Он что же, дышал огнем?

– Да. И весь был огненный.

– Почему же ничего у вас в комнате не загорелось?

– Холодный огонь, люциферский.

– Понятно, Вера Фабиановна, от холодного огня ничего, конечно, не воспламенится. И какого же цвета был огонь?

– Желтый с зеленью. Самый змеиный такой, люциферский.

– И свет от этого огня был?

– Да. Только не сильный.

– Ровный или же мигающий?

– Ровный, скорее.

– Попробуем восстановить, как все это произошло. Вы сказали, что хотите подтверждения, а он задернул шторы, погасил свет и в темноте – подчеркиваю: в темноте! – стал развязывать мешок. Так?

– Нет.

– Как же тогда?

– Задернул шторы сперва, потом зажег лампу настольную.

– Эту? – Люсин указал на небольшую лампу в виде гриба-мухомора.

– Да.

– Прекрасно… Итак, он задернул шторы, включил вот эту лампу и погасил люстру. Так?

– Да.

– Что было дальше?

– Взял лампу и полез под стол, где лежал мешок.

– Ага, мешок лежал под столом… Что же делал там этот ваш посланец с лампой?

– Точно не скажу. Вроде сначала мешок развязал, потом лампу туда сунул.

– Лампу? В мешок? Зачем же это, как вы думаете?

– Может, искал что в мешке… – выдвинула предположение Вера Фабиановна.

– Дьявола искал… – развил ее мысль Люсин. – Боялся, что не найдет, что тот в мешке затеряется. Он ведь малюсенький, этот ваш дьявол?

– Нет. Большой мешок был. Тяжелый и полный.

– Значит, дьявол облика своего не менял и в мешке находился в той же змеиной ипостаси? Так вас следует понимать?

– Так, наверное.

– Зачем же посланец засунул в мешок лампу?

– Не ведаю.

– Что же было потом?

– Подержал он лампу в мешке, повозился там минут с пяток, и лампа вдруг погасла.

– Погасла или ее выключили?

– Не знаю. Темно, одним словом, стало. Тут вдруг что-то зашипело, застучало так, что мои коты вой подняли.

– Интересно. Что же дальше?

– Выпрыгнул он и заплясал на хвосте посреди комнаты.

– А вы не думаете, что все это было только ловким фокусом?

– Нет.

– Почему?

– Змей настоящий был. Каждая чешуйка его огнем горела… Пасть опять же, зубы и жало раздвоенное… И шипел он страшенно.

– Может, гипноз?

– Я к гипнозу не чувствительна. Сам Мессинг пробовал – отказался.

– Не гипноз, значит…

– Нет. Он же Олечку мою проглотил.

– Кто это – Олечка?

– Кошка сиамская. Светлая вся, ушки черненькие, глаза голубые…

– А Саскию кто задушил?

– Саскии нет в живых?

– Да.

– Бедное животное… Зачем только я его на воспитание брала? Жил бы себе на лестнице…

– Так вы не видели, как был задушен Саския?

– Нет.

– Хорошо. Большое спасибо вам, Вера Фабиановна. А теперь расскажите мне, чем, собственно, замечателен ваш ларец? Почему даже сам дьявол проявляет к нему такой интерес?

– Это долгая история. Ее по буквам не расскажешь.

– Ладно. Подождем, когда к вам вернется речь. Но, может быть, вы все же сумеете объяснить, почему за этот сундук вам готовы были заплатить столь много?

– Древний он очень.

– И это все?

– Он еще у Марии Медичи был. Это ее приданое.

– А у кого он находился до этого?

– Не знаю… Может, забыла.

– Как же он здесь, в России, очутился?

– Не то его Калиостро сюда привез, не то царь. Не помню точно…

– Какой царь?

– Русский.

– Это я понимаю, что русский. Но кто именно?

– По-разному говорили.

– А отец ваш как рассказывал?

– Он и сам не знал. Ларец-то хозяину принадлежал, у которого батюшка в управляющих служил. Хозяин же вроде по-разному объяснял. То ли Павлу его подарили масоны, то ли Александр его масонам подарил.

– Допустим, верно первое предположение. Но тогда вновь возникает вопрос: как ларец попал к государю императору Павлу?

– Не знаю. Про Павла ничего не знаю. Может, Калиостро еще до Павла его сюда привез. Он же бывал в России… А вот про Александра говорили, будто бы ему этот ларец преподнесли французские дворяне.

– В честь победы над Наполеоном?

– Может, и так.

– Как же эта историческая реликвия очутилась вдруг у хозяина вашего отца? Он кто был?

– Действительный статский советник Всеволод Юрьевич Свиньин, помещик и бывший Тверской губернатор.

– Он, конечно, был важной шишкой. Это я понимаю. Но ведь не настолько же, чтобы прямо от царя получить сундук французской королевы?

– Нет. Ларец у них в семье хранился. Прадед Всеволода Юрьевича был большим масонским начальником. Ему-то царь и передал этот ларец.

– За особые заслуги? Или просто в дар?

– Чего не знаю, того не знаю. Батюшка покойный рассказывал, что это масонская тайна.

– А он, случайно, не был масоном?

– Был, и еще каким! Казначеем ложи «Белый лотос» в губернском городе Твери он был. А Всеволод Юрьевич – Мастером ложи, предводителем, значит.

– Выходит, Свиньины все масоны? Это что же, наследственное у них?

– Я только про Всеволода Юрьевича знаю и про ихнего прадедушку, который от государя сундук получил. Потом он пострадал за декабристов.

– Ну что ж, в истории сундука мы с вами немного разобрались… И все же, Вера Фабиановна, мне не совсем понятна непомерная его ценность. Он очень древний, побывал у французских королей и русских царей, у графа Калиостро и тверских масонов – все это так. Но согласитесь, что одного этого мало. Почему за этот ларец буквально с ходу готовы были заплатить вам десять тысяч долларов? Более того: вы сами мне сказали, что он стоит гораздо дороже. Откуда вы это взяли?

– Так батюшка завещал. Он говорил, что в нем все наше состояние.

– Может, здесь какая-то масонская тайна?

– И тайна. Но суть-то не в ней. У ларца секрет есть.

– Какой же?

– Этого никто не знает. Сам Всеволод Юрьевич не знал.

– У вас есть какие-нибудь догадки на этот счет?

– Догадок никаких нет. Только знаю, что ларец этот волшебный.

– В чем же выражалось его волшебство?

– Всякое волшебство к одному сводится.

– Любопытно узнать.

– Власть, деньги да любовь – ведь этого от волшебства ждут. Оно и дает.

– Дает?

– А как же! Если знать, как спросить, то все получить можно… Только недобрая эта сила. За нее потом расплачиваться приходится. Оттого все волшебники и ворожеи такие несчастные. Плохо они кончают. Со мной тоже плохо будет… Сбылось уже.

– Э нет, Вера Фабиановна, вас мы в обиду не дадим! Мы вас подымем… Скажите-ка мне лучше, откуда вы знаете, что сундук был волшебным?

– Об этом все знали.

– Кто же именно?

– Всеволод Юрьевич, батюшка-покойник, люди – все.

– Люди – это значит слуги?

– Да, все говорили, что сундук волшебный. Только секрет к нему утерян. Его, говорили, Калиостро с собой унес. Он с этим сундуком большие чудеса выделывал.

– И неужели никто ни разу не пытался отыскать этот секрет?

– Многие пытались. Всеволод Юрьевич из-за этого в отставку ушел и большие деньги потратил.

– На что именно?

– Этого не знаю.

– Что случилось с Всеволодом Юрьевичем после революции?

– За границу уехал. Боялся, что его, как губернатора, в ЧК расстреляют. Только он хороший человек был, никому зла не делал.

– Он с семьей уехал? С женой, детьми?

– Вдовый он был. Жена рано умерла от скоротечной чахотки – чуть больше года вместе прожили. Кажется, сын у него был маленький.

– Братья, сестры у него были?

– Только кузены да кузины. По прямой линии он последний был.

– А из-за границы он вестей о себе не подавал?

– Не знаю. Лично я никаких связей с заграницей не поддерживаю.

– Выходит, что хозяева сундука перемерли, а секрет его утерян… Зачем же тогда явился этот ваш посланец? И от чьего имени?

– Имени этого знать нельзя.

– Почему же?

– Человеку не дано знать настоящего имени Князя Тьмы, как не дано ему знать настоящего имени Бога.

– Это ваш батюшка-масон говорил?

– Я и сама знаю.

– Значит, вы все еще уверены, что сундук похитил дьявол?

– Кто же еще? Значит, так надо, значит, сомкнулся круг и пришло время. Через этот сундук много душ было погублено, видать, кончился его срок на земле.

– Плохи тогда дела. Где уж нам тягаться с самим сатаной! Выходит, что и искать ларец ваш нам теперь не надо? Как вы полагаете, Вера Фабиановна?

– Это почему же не надо? – Впервые после постигшего Веру Фабиановну несчастья глаза ее вдруг утратили свою сквозящую рентгеновскую напряженность. – Вы обязаны найти мою вещь!

– Даже если ее украл дьявол? – Люсин с удовлетворением отметил этот робкий признак начинающегося улучшения. Значит, посланный им врач не ошибся, когда после осмотра больной опроверг первоначальный диагноз. По его мнению, никакого инсульта у Веры Фабиановны не было, а всего лишь вызванное испугом и сильным волнением застойное шоковое состояние. Но и оно само по себе внушало серьезные опасения.

– Я ведь только предполагаю так… – Больная заморгала заметно живей, словно подгоняла этим возившегося с буквами следователя. – Вы-то ведь в диавола не верите? Вещь украдена, потому вы обязаны найти ее и возвратить владельцу.

– Хорошо, хорошо! Не волнуйтесь. Я только пошутил. Мы обязательно отыщем ваш ларец… Вдруг дьявол здесь не виноват? А, Вера Фабиановна?

– Это уж как хотите. Раз вам про диавола и думать не положено, вы, может, и отыщете ларец. А то как потом перед начальством оправдаетесь? Не на диавола же сошлетесь? – просигналила неугомонная старуха. – Я жалобу напишу, если не отыщете.

Люсин только подивился тому, как мирно уживаются в ней темные мистические суеверия с дотошным житейским прагматизмом.

– Ладно, Вера Фабиановна. – Люсин стал собирать свою азбуку. – На том с вами и договоримся. Мы будем искать, а вы нам в этом поможете. Первым делом слушайтесь врачей и поправляйтесь. Это первейшая ваша обязанность. На досуге же постарайтесь припомнить всякие мелкие подробности, связанные с вашим сокровищем. Кто чего говорил, о чем, возможно, вы сами догадываетесь. Все это может существенно облегчить нашу работу… Ну как, подходит вам такая программа?

Старуха с готовностью моргнула.

– Вот и прекрасно! Большое спасибо, и простите, что утомил. Отдыхайте спокойно и поправляйтесь, а я к вам еще забегу.

На том они бы и расстались, если бы не одно маленькое обстоятельство… Люсин страшно устал. Непривычные к раскладыванию букв руки даже слегка дрожали. И хотя под конец разговора он мог бы уже соревноваться с наборщиком средней квалификации, на всю беседу ушла бездна времени. Клочок неба за кружевной занавеской заметно потемнел. Поэтому, когда Люсин пожелал Вере Фабиановне спокойного отдохновения и встал со стула, молчаливая санитарка с готовностью задвинула плотные шторы, и в комнате стало сумрачно. В этом, собственно, и заключалось то самое маленькое обстоятельство. Оно позволило Люсину обратить внимание на то, чего он по причине, которая сейчас станет понятной, не увидел в прошлый раз.

Как только санитарка задвинула шторы, на полу ровным желто-зеленым светом зажглись какие-то бесформенные пятна и неровные, прерывающиеся полосы. Отдаленно они напоминали Млечный Путь. Эксплуатируя и далее тесно связанные с астрономией изобразительные средства, можно сказать, что пыльный, давно не метенный угол превратился в шаровое скопление, а на шторах в трех-четырех местах слабо засветились волокна диффузных туманностей.

Очевидно, это были следы той сумасшедшей пляски, которую учинил посреди комнаты огненный змей. Сам же он, видимо, находился в состоянии линьки.

Люсин сразу же полез в портфель и достал оттуда неизменные баночки и бритвенное лезвие. Аккуратно в нескольких местах он собрал образцы «змеиной кожи», которая почему-то уже превратилась в порошок.

Кроме чисто профессионального удовлетворения, он испытал в тот момент весьма сложное, близкое к злорадству чувство, ибо знал, что все это пойдет в перегруженную лабораторию, которая и без того не выдерживает назначенных сроков.

Так закончилась совершенно фантастическая история, которая началась с бродячей кошки, перебежавшей дорогу на Тверском бульваре. Собственно, история не закончилась, более того – конца ее не было даже видно.

Люсин вышел от Веры Фабиановны с легкой головной болью и полной неразберихой в мозгу. Что-то у него составлялось, что-то безвозвратно рушилось. Все время появлялись какие-то концы, но они исчезали, едва он пытался связать их между собой. Одним словом, только сейчас единственным, что он ясно понял было: расследование вступило в решающую фазу. Симплонский туннель еще не был прорыт, но где-то за скальной толщей уже различались глухие удары. Это работала встречная бригада. Сквозь глухую стену, разделяющую сегодняшний день от вчерашнего, прорывалась история.

Если уподобить человеческое сознание, скажем, радиолампе, то вольт-амперная характеристика Люсина вышла на плато. Он достиг насыщения информацией из высшего накала умственного напряжения. Он лютой ненавистью ненавидел дьявола и все его племя.

Глава 18
К вящей славе Господней
(Донесение генералу иезуитского ордена. Часть 1)

«Монсеньор!

Согласно Вашему высокому повелению направляю Вам законченный отчет о нашумевшем деле с бриллиантовым ожерельем и роли, которую сыграл в нем вверенный моему наблюдению Джузеппе Бальзамо (он же граф Калиостро, граф Феникс, Ахарат и Пеллегрини). Состоя ранее провинциалом ордена в российских землях, я уже докладывал об этом опасном, меняющем имена с переменой стран своего пребывания человеке, который колесит по Европе, везде оставляя за собой след в виде всевозможных слухов. Ныне можно с уверенностью сказать, что зародившиеся ранее подозрения насчет его особы полностью подтвердились.

В характере Джузеппе Бальзамо непостижимым образом сочетаются достоинство и коварство, образованность и невежество. Этот человек, впрочем, великодушный и одаренный увлекательным, хотя несколько варварским красноречием, представляет собой странную помесь миссионера и авантюриста, что делает его особо опасным. К тому же он обладает талантом привлекать к себе людские души.

Приехав в Митаву, он не замедлил очаровать тамошнее высшее общество. Двух часов ему оказалось вполне достаточно, чтобы совершенно покорить таких знатных и ученых вельмож, как граф Медели, граф Ховен и майор фон Корф. Влияние же его на особ женского пола не поддается никакому описанию.

Алхимик, врач розенкрейцерской школы, астролог, физиономист и жрец тайны, Бальзамо должен был казаться лакомой приманкой для всех секретных богопротивных обществ. Так оно, собственно, и случилось. Как я уже писал в свое время, иллюминаты[15] завербовали его в свою среду, когда самозваный граф приехал во Франкфурт-на-Майне.

Посвящение его происходило недалеко от города, в подземной пещере. Глава местных иллюминатов (есть основания утверждать, невзирая на маску, которая скрывала его лицо, что это был небезызвестный монсеньору барон Вейсгаупт) раскрыл железный ящик, наполненный бумагами, и вынул оттуда рукописную книгу, начинавшуюся словами: «Мы, гроссмейстеры ордена тамплиеров…» Далее следовала формула присяги, начертанная кровью, и одиннадцать (позволю вновь обратить внимание монсеньора на это число!) подписей.

В этой написанной на французском языке книге прямо говорилось, что иллюминизм есть заговор против тронов. Мне удалось узнать, монсеньор, что первый удар постигнет Францию, а после падения христианнейшего короля настанет очередь Рима. Иллюминаты, таким образом, выступают как идейные наследники тамплиеров – злейших врагов папской и королевской власти. Остается только сожалеть, что ордену не удалось подавить это движение в зародыше. После церемонии посвящения Бальзамо уведомили, что общество, в которое он вступил, узко пустило глубокие корни и располагает крупными суммами в банках Амстердама, Роттердама, Лондона, Генуи и Венеции.

В иллюминатских верхах утверждают, будто все средства общества составляются только из ежегодных членских взносов, что не представляется убедительным. Нельзя верить и широко распространенной легенде, согласно которой иллюминаты обратили в деньги тайное наследие тамплиеров – огромную статую Люцифера, отлитую из чистого золота. Денежный источник, питающий это движение остается, таким образом, невыясненным.

Пройдя полную церемонию и получив крупную сумму на расходы, а также секретные инструкции, Бальзамо сразу выехал в Страсбург.

Там он прожил некоторое время богатым и щедрым барином, давая много, но ничего и ни от кого не принимая. Людей состоятельных он одаривал своими советами, а бедняков – советами и деньгами, что вскоре превратило его в предмет народного обожания.

В то же самое время по соседству, в Саверне, проживал некий прелат, чья любовь к тайнам и смелые амурные похождения привели, наконец, к нынешнему скандалу. Смею, таким образом, обратить высокое внимание монсеньора на то, что знакомство Бальзамо (тогда он выступал под именем Калиостро) с кардиналом де Роганом произошло именно в Страсбурге и в указанное время, а не теперь, в Париже.

Узнав, что поблизости поселился чародей и философ, принц-кардинал Роган поспешил завязать с ним знакомство и направил своего егермейстера Миллиненса испросить у Калиостро аудиенцию.

Но насколько самозваный граф был ласков и любезен с бедняками, настолько же любил он посмеяться над знатными особами. Но таковы люди. Именно это свойство заставляло аристократов еще сильнее заискивать перед Калиостро. Посланца кардинала он встретил весьма надменно. «Если это у князя пустое любопытство, – резко ответил он, – то я отказываюсь его видеть; если же он имеет надобность во мне, то пусть скажет!» Нечего говорить, что этот высокомерный ответ не только не рассердил кардинала, но, напротив, очень ему понравился.

Неотступные униженные просьбы же этого блестящего кавалера, более знатного, чем сам король, победили, наконец, непонятное упорство таинственного иностранца, и он, как, впрочем, следовало ожидать, согласился дать князю церкви, пэру и великому милостынераздавателю Франции аудиенцию. С того момента Роган сделался нежным другом и восторженным почитателем графа Калиостро. Ловец душ, как всегда, не промахнулся.

Вот, собственно, все, что знали о Калиостро до того, как он решил поселиться в Париже на постоянное жительство. Ходили, правда, смутные, слухи, что таинственный граф обладает даром ясновидения и, кроме того, открыл эликсир бессмертия. Как утверждали некоторые, Роган сумел выпросить малую толику этого эликсира для себя и проживет теперь лет четыреста, оставаясь молодым и неутомимым… Возможно, что именно благодаря этим слухам Калиостро заинтересовался сам король. Nomina sunt odiosa[16], я уже докладывал монсеньору о тех затруднениях, которые испытывал Людовик XVI, вступив в брак с юной австрийской принцессой. По всей видимости, оные трудности, невзирая на рождение инфанты[17] и мадам, не преодолены и по сей день, ибо только этим можно объяснить беспрецедентную поддержку, которую оказывает король всем начинаниям сомнительного авантюриста. Объявление двора, что всякая критика по адресу Калиостро будет рассматриваться как антигосударственное деяние, неслыханно! Бедная Франция! Она поистине на краю пропасти. Узда правления находится в слабых руках, а церковь после изгнания ордена бессильна предотвратить разложение общества и падение нравов.

Благородные манеры, огромное влияние при дворе, апокалипсическое красноречие и сказочное богатство – все это быстро сделало Калиостро кумиром парижан. Неувядающая красота его жены Лоренцы Феличиани вновь возбудила толки об эликсире бессмертия. Поговаривали, будто итальянская красавица была когда-то вавилонской царицей Семирамидой, а сам Калиостро якобы хорошо знал Христа и частенько беседовал за чашей фалернского с Юлием Цезарем, Суллой и Понтием Пилатом. Даже сомнительность богатств и добродетелей графа служили его популярности. Парижане буквально толпами осаждали его дом.

Поселился Калиостро на улице Сен-Клод в самом красивом особняке квартала. Причудливость и сказочная роскошь обстановки только укрепили за ним славу алхимика и некроманта[18]. В салоне, убранном с восточной пышностью и погруженном в полумрак, если только его не заливали светом сотни канделябров, можно было угадать характер хозяина – философа, заговорщика и чудотворца. В центре этого салона стоит бюст Гиппократа, а на восточной стене висит в черной раме мраморная доска, на которой золотыми буквами начертан параграф всеобщей молитвы богоотступника Попа:

«Отче вселенной, Ты, Которому все народы поклоняются под именами Иеговы, Юпитера и Господа! Верховная и первая причина, скрывающая Твою Божественную сущность от моих глаз и показывающая только мое неведение и Твою благость, дай мне в этом состоянии слепоты… различить добро от зла и оставлять человеческой природе ее права, не посягая на Твои святые заповеди. Научи меня бояться пуще ада того, что мне запрещает моя совесть, и предпочитать самому небу то, что она мне велит!»

Из одной этой надписи, которую я видел собственными глазами, следует, что указанный Калиостро – розенкрейцер, иллюминат и вольный каменщик. И в самом деле, секта, которую представляет этот самозваный граф, не признает никакой религии, кроме деизма, и проповедует служение не истинному христианскому Богу, а нечестивому Верховному Существу. В самом этом слове «Существо» кроется мерзкое оскорбление Божественной сущности. Однако число приверженцев «Существа», особенно в среде парижских аристократов, неуклонно множится. И в этом немалая заслуга Калиостро, который основывает здесь, как делал это в Митаве, Петербурге и Варшаве, египетские ложи, в которых подвергаются поношению и расшатываются основы религии и государства. Но было бы неправильно видеть в этом человеке последовательного заговорщика, ибо он постоянно переходит роковую черту, отделяющую заговор от обыкновенного обмана. У него происходят какие-то сборища, на которых занимаются не столько политикой, сколько фокусами и некромантикой. Постоянно можно слышать, что Калиостро то вызвал какого-то именитого покойника, то уничтожил трещинку или пузырек воздуха в чьем-то фамильном камне, и тому подобное. Более того, мне удалось установить, что даже его занятия алхимическим искусством тоже не более чем обман. Чтобы замаскировать источник своих богатств, которыми его, конечно, снабжают рассеянные по всему свету члены секты, он в конце каждого месяца притворно запирается у себя в кабинете, где якобы изготовляет золото.

Многозначительными намеками и как бы случайными оговорками он дает понять, что после каждого такого уединения его слуга относит ювелиру слиток, проба которого почти всегда выше луидоров.

Еще дает он понять, что его внезапные отлучки связаны с процессом омоложения, который постоянно приходится поддерживать. Этот шарлатан воображает, будто состоит в общении с семью ангелами, коим, согласно обряду египетских лож, поручено управление семью планетами (обращаю высокое внимание монсеньера на это число семь!); приписывает себе власть временно материализовать духов через посредство молодых девушек, которых называл голубицами или питомицами. Приобщая невинные души к чародейству, он, возможно, способствовал и растлению телесных оболочек, хотя достоверных сведений на сей счет не имеется.

Если и можно хоть что-нибудь сказать в защиту этого человека, то этим будет лишь одно: он постоянно пятнал низким обманом «возвышенную» цель своего общества, состоящую в ниспровержении тронов. Но одновременно он привлекал к себе этим все новые и новые толпы черни. Поэтому неизвестно, какой мятеж более опасен: тот ли, что свершается руками возвышенных идеалистов, или же тот, который несет на своих знаменах пятна разнузданной низости. Во всяком случае, оба они одинаково нежелательны. Поэтому граф Калиостро должен быть устранен наряду с известными монсеньору лицами, которые открыто проповедуют свои философские взгляды и тайно плетут заговоры против церквей и королевской власти.

Заканчивая характеристику Калиостро, упомяну, что в числе его ярых приверженцев можно найти представителей всех сословий. Здесь князья, прелаты, ученые, военная и гражданская знать, ремесленники, простолюдины. Даже такая высокая особа, как, например, герцог Люксембургский, не устоял перед его чарами. Все эти люди называют своего учителя не иначе как обожаемым отцом и с готовностью повинуются ему. Они повсюду носят с собой его портреты: на медальонах, часах, веерах. Бюсты с надписью «Божественный Калиостро», изваянные из мрамора и отлитые из бронзы, украшают аристократические дворцы. Сам король оказывает ему свое покровительство.

И вот теперь, монсеньор, этот самозваный граф, этот авантюрист, являющийся на самом деле, как установила тайная служба ордена, сыном палермского купца, оказался замешанным в скандальном деле, и его имя стоит рядом с именем кардинала Рогана и королевы Франции!

Возможен ли еще больший позор, еще более глубокое падение?! Поистине Господь прежде ослепляет того, кого решает наказать. Королевская власть, монсеньор, находится в преддверии краха. Вместе с ней окончательно падет и влияние Матери нашей, Апостольской Католической Церкви.

О глубоком кризисе, охватившем общество, можно судить хотя бы по слухам, которые распространяются сейчас по поводу предсказания Казота. В последнем донесении я уже имел честь указать высокому вниманию монсеньора этого опасного вольнодумца. Присовокуплю лишь следующее: ныне стало достоверно известно, что Жак Казот является видным иллюминатом-мартинистом. Оный господин был приглашен в числе многих придворных на обед, который давал один известный академик. Среди приглашенных находилось также лицо, всецело преданное интересам ордена, чье свидетельство поэтому внушает полное доверие. По словам указанного лица, обед проходил чрезвычайно весело. Говорили об успехах человеческого ума и о грядущих событиях, в которых присутствующие заранее приветствовали «освобожденный разум». Один только Казот казался грустным и хранил глубокое молчание. Когда его спросили о причине столь странного поведения, он ответил, что провидит в будущем страшные вещи. В ответ на это господин Кондорсе стал с присущим ему остроумием вышучивать Казота, всячески вызывая его на откровенность. В конце концов Казот, грустно улыбнувшись, сказал ему: «Вы, господин Кондорсе, отравитесь, чтобы избегнуть смерти от руки палача». Грянул дружный смех. Тогда Казот поднялся и, отодвинув бокал с вином, обвел присутствующих взглядом. «Вас, мой бедный Шамфор, – тихо сказал он, – заставят перерезать себе жилы. Вы же, Бальи, Мальзерб и Рушер, умрете на эшафоте, посреди заполненной народом площади».

Он хотел еще продолжить свое мрачное пророчество, но герцогиня де Грамон, смеясь, перебила его: «Но наш пол, по крайней мере, будет пощажен?» – «Ваш пол? – переспросил Казот. – Вы, сударыня, и много других дам вместе с вами, вы будете отвезены на телеге на ту же площадь со связанными назад руками». Сказав это, Казот изменился в лице: его голубые глаза, казалось, вот-вот наполнятся слезами. И этот шестидесятивосьмилетний человек с убеленной сединой головой патриарха был так величествен в своей безысходной печали, что смех гостей внезапно смолк. Только госпожа Грамон сохранила еще шутливое настроение. «Вы сейчас увидите, – воскликнула она, – что он даже не позволит мне исповедаться перед казнью». – «Нет, сударыня, – покачал головой Казот, – последний казнимый, которому сделают такое снисхождение, будет… – он запнулся на мгновение: – Это будет… король Франции…»

Взволнованные гости стали подниматься из-за стола. Казот молча поклонился хозяину, извинился и собрался уходить. Но герцогиня Грамон преградила ему дорогу. Принужденно улыбаясь и досадуя на себя за то, что вызвала своими вопросами столь мрачные пророчества, она, как бы призывая Казота закончить все шуткой, спросила: «А вы, господин пророк, какая участь ожидает вас самого?» Он ничего не ответил ей, но и не трогался с места, уставясь глазами в пол. Потом вдруг поднял голову и равнодушно, ни к кому особенно не обращаясь, сказал: «Во время осады священного города один человек семь дней подряд ходил вокруг его стен, взывая к согражданам: „Горе вам! Горе!“ На седьмой день он воскликнул: „Горе мне!“ В этот момент огромный камень, пущенный неприятельскими осадными машинами, попал в него и убил наповал». С этими словами Казот вновь поклонился и вышел.

Таково, монсеньор, умонастроение вольнодумной французской аристократии. Жизнь монарха более не является священной в ее глазах.

Еретик Вольтер обрушивался на церковь, преследовал едкой клеветой наш орден, а Руссо проповедовал равенство и единство всех человеческих душ… Посеянные ими плевелы дали теперь страшные всходы. Но какова будет жатва? Не такова ли, как предсказывает господин Казот? Не раскрывает ли нам его «предсказание» планов, которые лелеют заговорщики в своих подземных капищах?

Можно лишь посетовать, что орден слишком снисходительно отнесся к первым росткам вольнодумства в этой стране. Генрих Наваррский погиб слишком поздно. Он вообще не должен был царствовать. Теперь, когда заговор охватил все слои общества, а гонители Христовы добились запрещения ордена, справиться с положением едва ли удастся. И менее всего способно на это королевское семейство.

На парижской сцене только что была представлена «Женитьба Фигаро», и вызванное этой комедией брожение умов все продолжается. Возможно, по той лишь причине, что общественным мнением владеет иная комедия, более глубокая и, увы, реальная. Вот ее герои: королева Франции, могущественный прелат, авантюристка королевской крови, куртизанка, сомнительный дворянин, жандарм и таинственный иностранец – помесь шарлатана с заговорщиком. Действие происходит в зале суда. Публика – вся Европа».

Глава 19
Первое убийство

Придя на работу, Люсин, как обычно, позвонил в лабораторию.

– Доброе утро! – сказал он, хотя утро было паршивое – брызгал надоедливый мелкий дождь.

– Можете приходить, – сразу узнал его голос начальник лаборатории. – Только что получили экспертизу из Института криминалистики… Так что приходите.

– Это по поводу Саскии? – не утерпел Люсин.

– Что еще за Саския? Вы же нам только кота сдавали!

– Это он и есть, – рассмеялся Люсин. – Бегу!

В анатомичке Люсин надел белый халат и мельком глянул на своего двойника, опрокинутого в голубом кафеле пола. В расплывчатой глубине, где угадывалась голова двойника, мутными пузырями горели лампы.

Пройдя вдоль стеллажей со всевозможным стеклом и нелетучими реактивами, Люсин на секунду задержался у вытяжного шкафа, где хлопотала смуглая чернявочка.

– Сколько бутылок у вас, Наташа! – восхитился Люсин, схватившись за голову. – Как вы только их различаете? – Он провел пальцем вдоль длинного ряда пузатых, с притертыми пробками бутылей и всевозможных пузырьков, словно всю клавиатуру на рояле пробежал.

– По этикеткам, – сухо ответила девушка.

– И никогда не ошибаетесь? – настырничал Люсин. – Они же такие незаметные, да и почернели все от этой отравы!

Он отлично видел, что, кроме этикеток, бутыли с кислотами и щелочами были помечены соответствующими химическими символами, крупно написанными восковым карандашом. Надписи же на сосудах со спиртобензолом, эфиром или четыреххлористым углеродом можно было прочесть еще в дверях, а хранившаяся под слоем мутноватой водицы ртуть вообще ни в каких этикетках не нуждалась.

Поэтому лаборантка имела полное право игнорировать столь неуклюжие попытки завязать профессиональный разговор, что она, собственно, и сделала.

Конечно, она могла бы сказать Люсину, что его анализ готов и находится сейчас у начальства, но стоило ли? Пусть себе юлит и бьет хвостом – она с удовольствием поглядит, как это у него выходит, хотя наперед известно, что выходит плохо. И вот когда он, ничего не добившись, в конце концов прямо спросит о своих листиках, она, так и быть, обрадует его. А может, и не обрадует. Поведет равнодушно плечами и включит электрические микровесы.

Люсин все это прекрасно видел. Он-то ведь знал, что заказ уже выполнен. Не для него бежала вода в зеркальных шариках холодильника, не для него кипели на плитках с закрытой спиралью экстракторы. Слывший среди сослуживцев простодушным, Люсин был очень себе на уме! И с Наташей он заигрывал, как говорится, на будущее… Это был всего лишь беглый штрих в его гениальной системе, с помощью которой он заставлял людей, неведомо для них самих, работать на себя. Вообще-то, систему он перенял у Березовского, когда тот дублерил на БМРТ. Но до какого блеска она теперь доведена! Заказы Люсина всегда выполнялись в первую очередь. И для этого совсем не нужно было указаний сверху. Никакое начальство ни кнутом и ни пряником не смогло бы свершить тех чудес, которые тихой сапой творила его система. Другие сотрудники только сдавали анализы и приходили потом за готовой экспертизой. Конечно, они еще и звонили, напоминали, порой жаловались. Люсин же приходил в лабораторию как к себе в кабинет. Этой великой привилегии он тоже добился весьма нехитрым приемом. Просто пришел и сказал, что хочет научиться делать такой-то анализ. Постепенно он прошел выучку у спектроскопистов, аналитиков и радиохимиков, потоптался у электронного микроскопа. Конечно, он не Бог весть чему научился. Нахватался верхушек, получил, что само по себе весьма полезно, общее представление о возможностях того или иного метода. Зато он так искренне восхищался всем и так наивно удивлялся, что стал здесь своим человеком. А ведь он даже не старался запомнить, чем, скажем, склянка Тищенко или дрексель отличаются от сокслета[19], а спектр поглощения в инфракрасной области от ультрафиолета. Все это было ему совершенно ни к чему, а он берег свою память, так как прочел где-то, что за всю жизнь человеческий мозг способен переработать только 109 единиц информации. Вот, собственно, чем отличалась его усовершенствованная система от примитивной схемы журналиста Березовского. Зато он прекрасно ориентировался в общих проблемах и, собирая так называемые вещественные доказательства, уже заранее мог знать, что сумеет вытащить из них физхимия. Наконец, зайдя в нужный момент в лабораторию, он мог и малость поработать на подхвате, продвигая тем самым свой анализ. Конечно, столь примитивная хитрость не могла пройти незамеченной. Аналитики за глаза потешались над тем, как хлопочет и восторгается Люсин, когда помогает кому-нибудь работать на себя. Но ведь и такая помощь уже благо. Другие-то так не делают. Кроме того, Люсин время от времени заходил в лабораторию и совершенно как будто бы бескорыстно, когда никаких анализов ему не требовалось. Другое дело, что наблюдательный человек мог бы подметить любопытную закономерность. «Бескорыстные» визиты, как правило, предшествовали особенно большим и кропотливым заказам. Но кому, собственно, надо было это подмечать? Да и Люсин слыл человеком простодушным, которого с головой выдает неуклюжая хитрость.

– Не расползется, Наташенька? – Люсин указал на колбу, где был подвешен патрон из фильтровальной бумаги, в котором кипело в парах спиртобензола какое-то экстрагируемое вещество.

– Не расползется, – не слишком дружелюбно ответила чернявая лаборантка, но вдруг не выдержала: – Готов, готов ваш анализ, Люсин! Идите уж в кабинет…

И Люсин, как и полагалось ему по неписаной роли, радостно удивился, сделал попытку поцеловать Наташу в щечку и побежал в кабинет, куда нетерпеливо стремился с самого начала.

– Ох, до чего он мне надоел! – сказала Наташа подруге, конечно, так, чтобы слышал и Люсин. – Ходит и ходит…

– Сама виновата, – ответила подруга, освещенная заревом муфельной печи, где прокаливались фарфоровые тигли. – Правила для всех одинаковые. А этому, видите ли, всегда срочно!

Она захлопнула муфель, и миловидное личико ее мигом утратило дьявольскую и, увы, никем не замеченную красоту.

Люсин обернулся и погрозил им пальцем. Он знал, что, когда будет нужно, обе девицы, пусть ворча и негодуя (притворно!), первым делом сделают именно его анализы.

Так же поступят и за этой черной занавесью, откуда пахнет озоном и нагретой резиной, где пробиваются голубоватые вспышки и что-то тихо и ровно гудит.

Система работала безотказно. С мыслью о системе Люсин отворил дверь кабинета, в котором сидел единственный человек, на которого люсинские чары совершенно не действовали. К сожалению, человек этот был начальником лаборатории. Он никогда, даже с санкции руководства, не брал сверхочередных анализов. Люсин знал это по себе. Поэтому трижды гениальной была система, которая могла успешно этому противоборствовать.

– Ну и везунок вы, Люсин! – встретил его хозяин кабинета и протянул фотоснимок.

– Что значит везунок, Аркадий Васильевич?

– А то, что везет вам!.. Вы в карты, случайно, не играете?

– В карты? Хотите сыграть? Так я могу! Бридж-белот, преферанс, покер, шестьдесят шесть – все, что угодно. – Люсин взял снимок.

– Э нет! С вами бы я не рискнул… Вы же типичный везунок. Взгляните-ка на это.

Люсина не надо было приглашать. Он так и впился глазами в снимок, где на черном, засвеченном поле белели два круга. Они были совершенно удивительны. Аналитик не ошибся: Люсину чертовски везло. И что там карты? Бриджбелот или шестьдесят шесть? Это был куш, сорванный на номер в рулетку. В обоих кругах четко запечатлелась приготовившаяся к прыжку змея. Даже раздвоенный узкий язык можно было разглядеть в ее разъяренно распахнутой пасти. Она стояла на хвосте, чуть откинувшись назад, перед смертельным броском. На заднем плане смутно угадывались знакомые Люсину детали интерьера. Так что сомнений быть не могло. Фотоснимок был сделан не в амазонской сельве и не во влажной римбе острова Борнео, а, как это ни удивительно, в комнате Веры Фабиановны Чарской. Но стоит ли удивляться этому, если змею засняли не анатомическим аппаратом «Киев-10» и не шедевром японской оптики камерой «Канон»?

Это бедный Саския сфотографировал обоими глазами последнее видение своей безвременно оборвавшейся жизни. Люсин держал в руках увеличенные снимки с мертвой сетчатки. Пурпур, или, как он там еще называется, глаз Саскии, не успел разрушиться и сохранил свой страшный отпечаток. Кошки не обладают цветным зрением, и снимок вышел черно-белым. Но и на нем было хорошо видно, что изготовившаяся к броску змея светится. Она горела, как струя расплавленного металла, и даже освещала ближайшие к ней предметы. То обстоятельство, что на снимке, несмотря на темноту в комнате, оказался еще, хоть и смутный, задний план, можно объяснить лишь совершенством кошачьего ночного зрения.

Итак, огненный змей Веры Фабиановны оказался не видением больного мозга и не гипнотическим наваждением. Об этом с бесстрастной объективностью свидетельствовали глаза мертвого животного. Саскии очень не везло в жизни. Во-первых, у его хозяев родился ребенок, и бедный кот остался, подобно чеховскому чиновнику, «без места», во-вторых, новая хозяйка не только отняла у него прежнее имя Барсик, но и превратила на первых порах в кошку. И все же это были обычные превратности, с которыми еще можно мириться. Но быть задушенным в собственном доме тропической змеей – это, знаете ли, слишком! Это уж невезение так невезение… Мудрено ли, что глаза Саскии и после смерти взывали к отмщению?

– Ну как? – спросил начальник лаборатории.

– Класс! – восхищенно прошептал Люсин, держа снимок обеими руками. – Как это только им удалось? Это же… – Он даже задохнулся, не находя слов, – войдет во все учебники!

– А то нет! – довольно откинулся на стуле начальник. – Ювелирная работа! Ну что, доволен?

– Еще бы! А змею они не определили?

– Ох, и нахал же ты, братец! – Начальник лаборатории от избытка чувств перешел на «ты». – Тебе и этого мало! Еще хочешь змею знать?!

– Отчего бы и нет? – С олимпийским спокойствием Люсин положил снимок на стол.

– То есть как это? – Аркадий Васильевич даже покраснел. – Это же такой дикий шанс! Вы же сами должны знать, как редко оно удается! И после этого вы еще хотите…

– Конечно, хочу! – перебил его Люсин и вдруг рассмеялся. – Я ведь все понимаю и ценю, Аркадий Васильевич. Более того, я просто преклоняюсь… Но раз уж снимок получился, почему бы не вытянуть из него максимум возможного? Одно к другому-то не касается?

– Теперь я понима-аю! – протянул Аркадий Васильевич. – Наконец-то я вас, Люсин, раскусил. Вы ведь не просто везунок! С этим еще примириться можно. Не надо только за карты с вами садиться… Везунков порядочные обычно люди недолюбливают…

– Из зависти.

– Понимаю, понима-аю! Из зависти! Согласен… Но вы-то ведь хуже, чем простой везунок… Хотите знать, кто вы?

– Конечно.

– Вы привыкший к везению и потому совершенно заевшийся и обнаглевший везунок! Нравится?

– Вполне, – кивнул Люсии.

– Хоть самокритичен, – вздохнул начальник лаборатории. – Мне даже противно, – он дружески подмигнул, – сообщать вам результаты экспертизы. Ведь вы их воспримете как должное. Не как чудо, а как воспринимает закормленный карапуз очередную порцию манной каши! Вы же не удивитесь, вас не проберет благоговейная дрожь перед мощью человеческого гения… Не проберет ведь?

– А чего ей меня пробирать? Я же и сам вижу, что эта змея питон, не знаю только, как она там по-латыни… – Он равнодушно пожал плечами, но краешком глаза все же глянул на собеседника – хотел насладиться произведенным впечатлением.

– Что?! – Аркадий Васильевич был ошарашен. – Откуда вы знаете, что это питон?

– Ежу и то ясно! Вы что, питона никогда не видели?

– Видел! Видел, черт его дери! Но почему именно питон, а не анаконда или этот боа – как там его? – констриктор? Как вы могли это различить?

– Различить? Очень просто… Только мне и различать-то не надо. Я ведь многое наперед знаю. Не верите? Разве принес бы я вам дохлую кошку, если бы не знал заранее, что запечатлелось в ее глазах?

– Да? – Аркадий Васильевич уже не шутил – он и впрямь был слегка озадачен. – Вы что же, ясновидящий?

– Вроде… Про телепатию слыхали?

– Разумеется. Будете выступать в цирке – пришлите контрамарочку.

– Ладно.

– Все же, Люсин, скажите правду – я ведь терпеть не могу загадок! – как вы узнали, что это питон?

– Значит, питон? – поймал на слове Люсин.

– Да, питон.

– Это секрет.

– Вы считаете, что у нас к вам недостаточно внимательно относятся?

– Ну… Аркадий Васильевич, это запрещенный прием! Это шантаж и скрытая угроза. Нельзя смешивать личные отношения с чисто деловыми… – Он рассмеялся. – Три внеочередных анализа – и секрет ваш!

– Если я шантажист, то вы бессовестный и неблагодарный вымогатель… Три анализа?

– Три серии, – поправился Люсин. – Три заказа.

– Один.

– Ладно. Не ваша, не моя… Два!

– Идет.

– Хотите, значит, узнать, как я определил питона?

– Хочу.

– Мне об этом дежурный по городу еще на той неделе звонил. Уж кто-кто, а он все наперед видит!.. Только я, дурак, тогда внимания не обратил…

– Что именно сказал дежурный по городу?

– Питона, понимаете, в зоопарке украли, а дежурный мне тут же и позвонил… Как в воду глядел!

– Так-таки ни с того ни с сего и позвонил? Ой, Люсин, хитришь!

– Какой там «хитришь»! Я сам напросился, – неохотно объяснил Люсин. – Хотел быть в курсе всех необычных происшествий. Следов-то ведь не было, а дело необычное…

– А, понимаю! – догадался начальник лаборатории. – Вы увидели снимок и сообразили, что это мог быть тот самый украденный питон! Верно?

– В общих чертах.

– На сообщение же дежурного вы сперва не прореагировали? Решили, что не по вашей части? – Аркадий Васильевич даже руки потер от удовольствия.

– Угу, – буркнул Люсин.

– Кража питона не показалась вам необычным происшествием! Ведь питонов-то, поди, каждый день воруют? – Аркадий Васильевич вот-вот готов был расхохотаться.

– Вот именно! – улыбнулся и Люсин. – Теперь вы все знаете. Давайте мои экспертизы, и я пошел… За вами два заказа! – Он взял бумаги и фотоснимки, благодарно пожал руку Аркадию Васильевичу и вышел из лаборатории.

Чего он добился откровенным признанием? Права на два экстренных заказа? Завоевал сердце начальника лаборатории и тем самым сделал свою систему абсолютной? В известной мере все это так, но – как бы это объяснить? – Люсин достиг, если только он и впрямь к этому стремился, еще одного. Он разрушил впечатление, которое неизбежно должно было сложиться о нем…

Это и впрямь тонкий вопрос! Одно дело, если Люсин поступил так бессознательно, другое – если был у него здесь холодный расчет. Действительно, Люсин взялся за очень сложное и запутанное дело, которое сделало бы честь любому книжному детективу. Более того, он с блеском, надо сказать об этом прямо, принялся его распутывать. Про ошибки, которые он допускал по ходу следствия (живой человек всегда допускает ошибки: ведь ложные ходы – одно из непреложнейших свойств нашего познания), про эти ошибки знал только он один. Тем паче они не раз служили, как говорится, к вящей славе Господней, иными словами, их можно было представить в преображенном ореоле феноменальных успехов. Не расскажи Люсин, к примеру, о том же питоне, Аркадий Васильевич остался бы в совершенном потрясении. Два-три подобных примера могли бы создать Люсину репутацию гениального следователя. И, самое смешное, она была бы вполне заслуженной!

Почему же Люсин разрушил готовый родиться образ, как разрушал его постоянно? Почему? Здесь, конечно, и лежит ключ – избитая, несомненно, метафора – к его характеру. Но нет ни ясных доказательств, что он поступил так намеренно, ни особых оснований для мнения диаметрально противоположного. Одно только известно совершенно точно: успехам Люсина не удивлялись, их воспринимали как должное. Свой парень в доску, дотошный, старательный, но малость простодушный – у такого все и должно быть в полном порядке! Разумеется, при обязательном условии некоторого везения. О том же, что Люсин необыкновенно везуч, ни у кого не было двух мнений. Постоянному же везению – не фатальному, а, напротив, до смешного глупому, которое даже самого счастливца часто оставляет в дураках, – такому везению быстро перестают удивляться и, как правило, не завидуют. Оно становится нормой, а над нормой долго не рассуждают. Что есть, то есть. Потому и глупым промахам Люсина тоже не удивлялись. Над ним просто беззлобно шутили и легко смеялись, когда эти промахи, выяснившиеся, конечно, задним числом, лили воду на колеса удачливой люсинской мельницы.

Конечно, нельзя было пройти мимо кражи питона! Это же очень странное происшествие и, как выясняется, связано, очевидно, с делом. Аркадий Васильевич это быстро сообразил и, конечно, подивился тому, сколь милостива судьба к добродушному работяге и простаку Люсину! И то правда! Не обратил внимание на кражу, так на тебе – снимок со змеей! Тут уж кто угодно выйдет на след. Дважды такими сигналами не пренебрегают!

Тут все правильно, кроме одного. Аркадий Васильевич или любой другой должен был поставить себя на место того, раннего Люсина, который не только не имел снимков кошачьей сетчатки, но даже и не подозревал о существовании той же Веры Фабиановны – счастливой владелицы сундука Марии Медичи и полдюжины кошек.

Но людям не очень-то свойственно ставить себя на чужое место, тем более когда место это уже навсегда стало уделом прошлого. К тому же Люсин так откровенно подосадовал на свою несообразительность…

Конечно, прекрасный работник этот Люсин, туго без него пришлось бы. Пусть он не хватает звезд с неба, зато уж такой везучий, что любого за пояс заткнет!

Поднявшись к себе, Люсин первым делом взялся за экспертизу, которую Институт криминалистики приложил к снимку. Она была предельно конкретной и краткой: питон Pythoninae reticulatus – сетчатый питон. Оставалось узнать, тот ли это питон, что был похищен из зоопарка.

Люсин позвонил дежурному по городу. Волей неизменно благосклонных к нему звезд сегодня дежурил тот самый подполковник. Он сразу узнал следователя, интересовавшегося всем странным.

– А, товарищ Люсин! Пригодился, значит, питончик?

– Вроде бы что-то есть… Его еще не нашли?

– Позвоните в девяносто третье отделение. Они должны были этим заниматься.

Люсин поблагодарил и тут же связался с указанным отделением. Как и можно было предполагать, питона – латинского названия в милиции не знали, и вопрос идентификации пришлось временно отложить – не нашли, а дело как явно безнадежное прекратили.

Вообще, дежурный по отделению придерживался мнения, что змея уползла сама.

– Недоглядели за ним, а теперь на кражу все взваливают, а никакой кражи и не было! Ну сами посудите: кому нужна эта страхолюдина?! Ее и с приплатой-то никто не возьмет!.. Подойти-то к этому питону и то страшно, не то что в руки его брать… Укротитель, Минаев его фамилия, конечно, убивается. «Володька, – говорит, – мне как родной (он это питона Володькой кличет). Номер, – говорит, – пропадает. Куда я без питона теперь?» – говорит. Его, конечно, понять можно. Какой ему без питона репертуар? Но только кража тут ни при чем. Сам уполз!

Дежурный рассуждал довольно логично. Люсин отдал ему должное. Но сам-то он, во-первых, знал, что жизнь часто вдребезги разносит любые логические конструкции, а кроме того, питона Володьку, если только это именно он побывал тогда на квартире Веры Фабиановны, действительно украли, и милицейская логика была перед этим фактом совершенно бессильна.

– Где это произошло? – спросил дежурного Люсин. – В самом цирке?

– Какой там в цирке! Если бы он в цирке исчез, тогда бы еще можно было о краже говорить… С концертом они выезжали в Дом отдыха.

– Куда именно?

– В Дом отдыха Министерства тяжелого машиностроения, в Красную Пахру.

– Тридцать шестой километр?

– Он самый. Там поворот на Ватутинки.

– Тогда, товарищ дежурный, можете не сомневаться. Змею действительно украли.

«Вот и все. Круг замкнулся. Все сошлось на Ватутинках. Очень даже распрекрасно! Остается только найти там этого рыжего хромца с бельмом на глазу, который пугает старушек и ворует цирковых змей, а там уж и на господина Свиньина – на этого самого гада – выйдем. Никуда он не денется».

Люсин попросил милицию держать его в курсе всех дел, связанных с пропажей Володьки. Ему, конечно, хотя и не слишком уверенно, пообещали. Но он и сам понимал, что никаких новых дел ожидать от девяносто третьего отделения не придется. Что ж, по-своему, они были правы. Откуда же им было знать, что Володька был не просто сбежавшим питоном, а важнейшим звеном в цепи еще невыясненных преступлений. Оставалось только досадовать на себя, что недооценил в свое время сообщения дежурного по городу. Тогда бы и в отделении иначе к этому отнеслись и сам бы кое-что сделать успел. Пустили бы собаку по следу, глядишь – и привела бы она куда надо. А теперь след, конечно, остыл.

Записав на календаре фамилию дрессировщика, Люсин взялся за очередную экспертизу. И она его весьма озадачила. Железное, как ему казалось, подтверждение пребывания иностранца на квартире Михайлова лопнуло как мыльный пузырь. То есть иностранец – по инерции Люсин продолжал так называть Свиньина, впрочем, оный и был иностранец – у художника, видимо, все-таки был. За это говорила идентичность спектров, полученных при сжигании пыли из брючных манжет и взятой с большой реставрируемой иконы пробы красок. Так что тут все было в порядке. Но ольха, скромное дерево подмосковных лесов, преподнесло Люсину сюрприз. И он не знал, как его расценить: то ли радоваться, то ли недоуменно чесать в затылке. Особых оснований для радости, впрочем, не предвиделось.

Ольховый листик, обнаруженный в манжете, оказался неидентичным с сухими листьями, найденными за иконой. Отсюда совершенно однозначно вытекало, что, когда иностранец лез на стремянку, листик к нему в манжету попасть не мог. Это был совсем другой листик.

Он принадлежал обычной в наших лесах ольхе серой (Ainus incana), тогда как спрятанные за иконой ветки были довольно редкой в Подмосковье ольхой черной (Ainus glutinosa). Оставалось только удивляться, где гражданин Михайлов эту редкую ольху отыскал. Экспертиза, понятно, была сугубо достоверной. Опытный ботаник не мог перепутать туповатые листики ольхи черной с остренькими, в мелких зубчиках листьями ольхи серой.

И все же Люсин обрадовался. Ведь первая интуитивная его схема, вернее, даже и не схема, а внутреннее видение оказалось как бы восстановленным в правах. Недаром же столь упорно не хотело оно исчезать, да и не исчезло, а лишь утратило одну-единственную подробность – ольху. Теперь же вечерний (вечерний все же!) ольшаник необычайно четко предстал перед внутренним оком.

Вечереющее небо, последний отблеск заката в грустном стекле глинистых луж, засохшие колеи и четкие, в мелких зазубринках листья серой ольхи. Словно вырезанные ножничками из черной бумаги. А рядом поляна, погнутая ржавая штанга ворот, мелкий клевер и куча цемента у недостроенного дома. И было ясно теперь, что уточненный этот пейзаж следовало искать где-то в районе Ватутинок. Участок в сто квадратных километров сузился до пятачка.

На такие шансы можно было уже играть. Эхолот явно писал рыбий косяк. Неясно было еще, когда делать замет, но район лова уже определился.

Вспомнив, что он все еще халиф на час, Люсин решил использовать своих временных подданных. В цирк для переговоров с товарищем Минаевым лучше всего было направить Данелию, а в Ватутинки – осторожного и молчаливого Светловидова. Почему он распорядился именно так, а не иначе, он и сам бы не мог, наверное, объяснить. Впоследствии он много думал об этом, но ответа так и не нашел.

Третье экспертное заключение касалось светящегося состава, собранного Люсиным с полу, где танцевал огненный змей. Как и следовало ожидать, это была флуоресцентная краска. Люсин понял это еще тогда, когда Вера Фабиановна безмолвно поведала ему совершенно фантастическую историю о том, как хромой слуга дьявола полез с лампой в мешок. Это было, очевидно, необходимо, чтобы подвергнуть входящие в краску сульфиды металлов предварительному облучению, что и вызвало их короткое свечение – флуоресценцию.

Экспертиза полностью подтвердила догадку. В состав краски, кроме обычной масляной основы, входил сульфид цинка, активированный атомами меди. Именно эта нехитрая комбинация ZnS-Cu и давала, как говорилось в заключении, наиболее яркое послесвечение в желто-зеленой области спектра.

Мистическая тайна огненного змея полностью теряла, таким образом, жуткую трансцендентальную подоплеку. Впрочем, она-то меньше всего занимала Люсина. Он вдруг подумал о том, как отзовется покраска светящимся составом на здоровье и психике и без того травмированного питона Володьки.

Питону не повезло почти так же, как и Саскии. Мало того что в один черный день его поймали где-нибудь в Африке или на острове Борнео, втиснули в тесный ящик и повезли куда-то за тридевять земель. Этим, увы, не исчерпывались превратности злой судьбы. Другие, более счастливые питоны попадали, например, в зоопарки. Пусть не в столь знаменитые и благоустроенные, как лондонский или берлинский. Даже тесная клетка в небольшом и разрезанном надвое трамвайными рельсами московском зверинце показалась бы бедному Володьке раем по сравнению с цирком. Разве это дело для гордой и сильной змеи – плясать на хвосте перед восхищенной и чуть-чуть напуганной публикой? Лучше уж уложить тугие, лоснящиеся кольца под электрообогреватель и тихо дремать себе за толстым плексигласом. Потом, когда уйдут последние посетители и сторожа закроют террариум, можно обвить искусственный ствол посредине клетки и лениво проглотить мягкого, дрожащего кролика.

«Господи! Что только не лезет человеку в голову?! Кролик, видите ли… Какая ерунда!.. Но ерунда ли?»

Люсин подвинул к себе перекидной календарь и сделал на субботнем листке пометку: кролик. Потом аккуратно переписал в свой блокнот заключительные строки экспертизы:

«По характеру спектра и химсоставу основы исследованное флуоресцентное вещество оказалось идентичным светящейся краске “Огни св. Эльма”, импортируемой из ГДР».

Люсин вновь взялся за календарь и возвратил время из несколько преждевременной субботы в четверг. «“Огни св. Эльма”, – записал он. – Шуляк». Любительская колбаса ботулизмов не содержала. Экспертное заключение по этому поводу не противоречило, таким образом, мнению коллег из Института криминалистики, полагавших, с полным на то основанием, что кот по кличке Саския был задушен питоном по кличке Володька. Впрочем, последнее обстоятельство выяснилось несколько позже. Но дело, конечно, не в нем. Окажись колбаса ядовитой, следствие было бы поставлено в более трудное положение. Пришлось бы проверять сразу две, сплетенные к тому же друг с другом, линии: питон и ботулизм. А так все выглядело куда веселее. Питон задушил кошку и до смерти перепугал старуху, которая даже речи от этого лишилась. Поэтому Люсин мог искренне порадоваться, что колбаса здесь совершенно ни при чем… Как, впрочем, и водка, которая тоже оказалась полностью доброкачественной и не содержащей никаких токсинов, кроме, конечно, вульгарного этилового спирта С2Н5ОН. Но на него люди вот уже пятьдесят веков смотрят сквозь пальцы. Поэтому и Люсин безоговорочно и полностью согласился с мнением аналитиков, что водка была совершенно не ядовита.

И все же радость его оказалась несколько преждевременной. Она как бы сглазила его удачу. Последняя экспертиза без преувеличения ошеломила его. Такого он явно не ожидал. Обнаруженные на бутылке отпечатки пальцев принадлежали самому Свиньину.

Выходило, что все эти поначалу столь радовавшие его приметы – хромота, бельмо на глазу, темные, с медным отливом волосы – оказались такой же бутафорией, как и фальшивые усы. Значит, иностранец по-прежнему действовал в одиночку. Это было непостижимо.

«Что он на самом-то деле себе думает? Как надеется вернуться назад? Ведь не со своей же группой? Непонятно, совершенно непонятно… Слишком бурная деятельность… А что, если он сумасшедший? Это многое объясняет. Ведь абсолютно шизофренический почерк. Бельмо, парики, питон этот. Тут и самому-то рехнуться в пору… И наряду с этим оставляет отпечатки пальцев на бутылке. Интересно… Володьку он сам украл или кому поручил? Нет, слишком уж одно с другим не вяжется. Разный стиль, абсолютно разный стиль. Такой, как Свиньин, не станет красить питона „Огнями св. Эльма“ из ГДР, чтобы шарить потом зажженной лампой в мешке. Разве не мог он привести с собой краску с долгим свечением? Фосфоресцентную? Получается, что “Огни св. Эльма” взяты только по той причине, что другой светящейся краски в Москве в это время не было. А это уже, так сказать, местный колорит. Отсюда и лампа в мешке… Опять же Володька! Почему его выкрали именно в Ватутинках? Знали, что там будет концерт? Ой, как тут ничего не получается! Похоже на то, что питон подвернулся совершенно случайно. Так и надо считать, а то выходит слишком сложно и малоправдоподобно. Володька – это случайный набросок, незапланированный, так сказать, вариант. В Ватутинках у Свиньина явно был какой-то интерес… А тут совершенно случайно по соседству концерт со змеей. Вот он и украл Володьку, мгновенно сообразив, что на прижимистую старуху дьявол во плоти подействует куда больше, чем условленный пароль – синий божок с ожерелья. Тогда и краска смысл обретает. Здесь уже обстоятельства вынуждают к нашему местному колориту приспособиться. И здесь мы неизбежно приходим к тому, что в Ватутинках у него есть доверенное лицо. Съездить-то он мог к кому угодно, конечно… К очередному коллекционеру-краснодеревщику, скажем, или к бабке какой-нибудь за иконой… Тут все может быть. Но вот откуда он про Дом отдыха узнал да про концерт этот самый?.. Задача! А может, он прямо в тот дом и ездил? К директору, культурнику или, скажем, врачу? Расплывается, однако, схемка-то. Многовариантной делается. Ну да ладно! Порешим на том, что он мог работать как с помощником, так и без него. Первая версия выглядит более убедительно… Вторая же явно сопряжена с трудностями, которые очень непросто будет обойти. Но, независимо от обеих версий, маскарад этот в сочетании с отпечатками пальцев на бутылке выглядит шизофренически. Двух мнений тут нет. В чем же дело?»

Люсин щелчком отбросил снимок на середину стола. От папиллярных узоров рябило в глазах.

«Где он сейчас? Вот отпечатки его пальцев. Еще недавно сидел он за столом в захламленной старушечьей комнате и пил водку. Он брал бутылку и наливал рюмку, выпивал и закусывал скверной колбасой, прихлебывал чай и, роняя крошки, слизывал абрикосовое варенье с фруктового торта. Потом снова наполнял рюмки..! Вся бутылка захватана. Она была сальной от выделения его кожных желез. В научно-техническом отделе ее обрызгали из пульверизатора нигидрином, и жирные следы окрасились в красно-фиолетовый цвет. Потом их сфотографировали и разметили цифрами все частные признаки неповторимого папиллярного узора, чтобы электронно-счетная машина могла в любой момент найти их среди сотен тысяч других отпечатков. Какой долгий путь, какие сложные превращения! И все зачем? Чтобы сказать, что данный субъект был там-то и там-то. Но кто ответит, где он сейчас? Сколько времени прошло, а я все спрашиваю: где он? Надо признать, однако, что сейчас этот вопрос приобрел несколько иной оттенок. Возникло новое качество. Раньше мы должны были отыскать пропавшего иностранца, теперь мы ищем иностранного гражданина, нарушившего наши законы».

Еще третьего дня Данелия, ради смеха, принес из научно-технического отдела электрическую схему классификации преступления. Тогда она относилась к неизвестному лицу с определенным перечнем примет, проходящему под кличкой «Слуга дьявола». Но дактилоскопическая экспертиза переменила обстоятельства. Теперь программа квалификации кражи, грабежа или разбоя подразумевала только одного человека, настоящее имя которого Андрей Всеволодович Свиньин – гражданин иностранного государства.

Люсин запустил пальцы в волосы и с тоской уставился на дюралевую панель с какими-то лампочками, разноцветными жилками и наспех приваренными сопротивлениями. У каждой из шести позиций была наклейка с надписью и переключатель. Поворот переключателя направо – «Да», налево – «Нет» или 1 и 0 по двоичной системе. Люсин вздохнул и взялся за первый переключатель. «Было ли у потерпевшего похищено имущество?» Конечно, было, иначе вся последующая работа со схемой окажется бессмысленной. Итак, у потерпевшего похитили ларец Марии Медичи. Люсин повернул переключатель направо.

Зажглась лампочка № 2.

«Тайно или открыто похищено имущество?»

«Совершенно открыто». Он повернул направо переключатель № 2.

«С насилием или без насилия было изъято имущество?»

«Это уж как посмотреть. Явного насилия не было. Но огненный пион, проглоченная кошка… Хорошо, пусть будет без насилия». Третий переключатель он повернул налево.

«Было ли похищение совершено с угрозой для жизни или здоровья?» – спросила лампочка № 4.

«Было. Определенно было. Если не для жизни, то для здоровья. Коты, конечно, не в счет». Он повернул переключатель направо, и зеленая лампочка тут же с веселым подмигиванием просигналила: «Разбой. Ст. 146».

«Итак, налицо преступление, предусмотренное статьей 146 УК РСФСР. Есть даже его алгоритм: 1101, который вместе с дактилоскопическим кодом отправится в электронную память… Но что с того? Забавная игрушка, не более. Опытный юрист квалифицирует такое преступление без всяких лампочек. Вся беда, что кража сундука – это только эпизод сложного, неимоверно сложного дела. И не помогут тут никакие электронные схемки… Недаром Данелия сказал тогда: “Погляди, дорогой, какую штуку принес! Скоро мы с тобой совсем не нужны будем. Все машина за нас сделает. И статью подберет, и бандита выследит. Понимаешь? На, поиграй себе ради смеха…” Что верно, то верно: ради смеха… И все же небесполезно знать, что этого Свиньина можно привлечь за разбой по статье 146. Очень небесполезно! В столь щекотливом деле это может здорово пригодиться. Кое-каким горячим головам очень даже нужен холодный душ! Вот он, господа, пропавший ваш интурист! Разбой-с! По статье 146 Уголовного кодекса… Меняет внешность и пугает старушек, между прочим, с угрозой для их здоровья, этот ваш похищенный джентльмен. Вот как… И котов душит. Да, господа! Но позвольте-с! Я совсем забыл! Похищение питона Володьки! Это ведь тоже уголовщина!»

Люсин тихо засмеялся и даже руки потер от удовольствия. Игрушка явно поднимала настроение. Он поставил все переключатели в нейтральное положение и принялся квалифицировать кражу питона. Это оказалось совсем просто. Уже во второй позиции он, предположив, что Володька был похищен тайно, иначе ведь и быть не могло, поставил переключатель на ноль и получил ответ: «Кража. Ст. 144».

«Великолепно! Разбой и кража! Очень убедительно. Очень! Это хоть кого проймет. Жаль, что мы не можем пока сообщить в газеты… Нет, игрушечка-то ничаво, право слово, ничаво…»

Позвонил Березовский и, захлебываясь от восторга, проорал в трубку:

– Жезл нашелся! Ты слышишь, старик? Жезл мальтийский обнаружился! Где мы и думали – в «золотой кладовой»! Это же триумф, дружище!

Итак, к настоящему моменту на Люсина работали четверо:

Замет был сделан. Но, только выбрав сети, можно было определить качество улова. Море есть море. Человек на палубе никогда не знает, что делается под водой. Пусть самописцы эхолотов рисуют сложный профиль дна, туманный слой планктона или рыбий косяк. Это еще ничего не значит. Дно может внезапно взметнуться кверху, и в жутком треске под ногами, в грохоте обрушившейся антенны и скачущих и раскалывающихся бочек вы поймете, что… Но вы уже ничего не измените, даже если поймете… Подводные течения рассеют дымку планктона, безоблачное небо крупной, обжигающей солью метнет в лицо вам снежный заряд, а полный, тяжеленный трал, от которого надсадно стонут лебедки и потрескивает крепчайший манильский канат, поднявшись над серо-зеленой водой, этот трал вдруг раззявит страшные рваные дыры, из которых тяжело прольется обратно в море драгоценная рыбья ртуть – весь ваш богатый и трудный улов.

Может, это кашалот постарался, а может, касатки. Этого и знать не дано, и не к чему знать. Пусть хоть гигантский кальмар располосовал сети или задел их острым гребнем сам морской змей. Что с того? Потерянный улов не вернуть, и, пока залатают все дыры, уйдет косяк. А там… кто знает, что будет потом? То ли погода не заладится, то ли рыба не залепится, и пойдет эхолот выписывать пустой донный профиль.

Вот и сейчас, не успел Люсин положить трубку после разговора с Березовским, как зазвонил внутренний телефон и дежурный по городу – благо вся милиция была уже в курсе люсинских дел – доложил, что вчера ночью в Нескучном саду обнаружили труп.

Оперативная сводка.

«В 23 час. 15 мин. в Нескучном саду ЦПКиО им. Горького обнаружен труп мужчины. Судя по проломам черепной коробки, смерть наступила от удара по голове чем-то тяжелым. На место происшествия выехал следователь».

Люсина осведомили об этом происшествии лишь после того, как была выяснена личность убитого: Михайлов Виктор Михайлович… Отпечатков подошв преступника следователь на месте происшествия не обнаружил. На плотно укатанной дороге не оказалось и каких-либо иных следов или предметов. Медицинская экспертиза показала, что смерть Михайлова наступила сразу же после того, как убийца проломил ему череп каким-то тупым и тяжелым предметом. На левом плече был обнаружен след еще одного удара. Электрографическое исследование ткани пиджака подтвердило, что удар был нанесен железным предметом. Скорее всего, убийца ударил Михайлова дважды: первый раз – по плечу, второй – по голове. Это произошло, очевидно, примерно после двадцати двух часов, поскольку кровь едва успела свернуться. Судя по тому, что во внутреннем кармане Михайлова нашли бумажник с семью десятирублевками, убийство было совершено не с целью ограбления.

Все это Люсину пришлось принять как нечто данное. Сам он место происшествия не осматривал и труп не обследовал. Теперь этот труп лежал в холодильнике, и что-либо предпринимать было уже поздно. Приходилось во всем полагаться на другого следователя. Он был впереди на шестнадцать невозвратимых часов.

Люсин вызвал к себе Женевьеву Овчинникову и Льва Минеевича. Это были единственные из известных ему людей, которые могли знать, по каким таким неотложным делам отправился вчера вечером Михайлов в Нескучный сад. Но больших надежд он на эти беседы не возлагал. При мысли о том, что именно ему первому придется сказать Женевьеве о смерти ее друга, тоскливо щемило в груди. Он сначала даже заколебался и решил отложить встречу или же коротко сообщить обо всем по телефону. Но это почему-то показалось ему жестоким. Поэтому он все же пригласил Женевьеву прийти к нему завтра, часов около двенадцати. На всякий случай он спросил ее, не знает ли она, где сейчас Виктор. Женевьева ответила, что не видела его уже два дня.

От Льва Минеевича много ждать тоже не приходилось.

Телефона в квартире не было, а беседами на личные темы художник старика, как известно, не баловал.

Дело, которое досталось Люсину, было трудным и, несомненно, интересным. И все же до сих пор он относился к нему довольно легко и даже как бы чуточку со стороны. Наверное, это было вызвано его необычной спецификой и характерами причастных к нему людей. Действительно, Вера Фабиановна, Лев Минеевич, пляшущий змей и задушенный кот – все это, надо признаться, выглядело, как бы сказал сдержанный англичанин, несколько необычно. Больше напоминало театр, чем реальную жизнь. В любой момент актеры могли сорвать с себя маски – и трагедия грозила обернуться глупым фарсом. Инстинкт самосохранения заставил держаться в стороне, хотя бы из уважения к собственной личности.

Но вот упала маска с главного персонажа, и за ней обнаружился не Арлекин и не обсыпанный пудрой паяц. В черном эсэсовском мундире предстал анонимный актер с приклеенными усами и накладным париком. Сквозь шутовской карнавал и скрежет заржавленных рыцарских лат почудилась невидимая тень смерти, ее бесшумный и потому оглушительный шаг. Вот и пахнуло теперь трупным смрадом, вот и кончился сумасшедший цветной балаган.

«Михайлов убит, конечно, не случайно. Он что-то знал и, следовательно, мог выдать. Но почему он не рассказал об этом, когда дело зашло уже достаточно далеко? Слишком глубоко увяз? Или его запугали? Может, просто совершил очередную глупость и стыдился признаться, надеясь, что на том все и кончится? Он же постоянно оступался и тут же оглядывался, лгал и укреплял свою ложь новой, логически обоснованной ложью, невольно превращая минутную слабость свою в тоскливую беду. Он готов был скорее признаться следователю в продаже иконы, чем рассказать подруге о встрече с бывшей женой. Что сделал он на этот раз, унылый неудачник, в чем и кому не посмел отказать?»

Люсин написал подробный рапорт обо всех событиях последних дней. Он смутно чувствовал, что где-то допустил непростительную ошибку. Ведь был же соблазн арестовать Михайлова, был, но он не поддался ему и формально поступил совершенно правильно. Всей этой уголовщины с сундуком и питоном тогда и в помине не было. Какие же основания были для ареста? Продажа иконы? Попытка запутать следствие? Но разве этого достаточно? Не будь этих дурацких внутренних весов, поддайся он тогда первому побуждению – и Михайлов остался бы жив. Вот в чем дело… Может быть, для суда оснований и не было, то есть, конечно, не было, но предварительное заключение спасло бы человеку жизнь. И кто знает, возможно, Михайлов сказал бы тогда всю правду.

Теперь он никогда уже не сможет рассказать, за что его вчера вероломно и зверски убили.

Глава 20
Заклинатель змей

У Центрального рынка Данелия встретил знакомого кахетинца. Они расцеловались, похлопали друг друга по животу. Георгий помог земляку вытащить из такси мешки с зеленью. Земляк снял синюю многогранную кепку и вытер платком разгоряченное лицо.

– Приходи, Гоги, ко мне в «Зарю», сорок девятый номер, – пригласил он. – Попьем кахетинского, споем, о жизни поговорим.

– Спасибо, Самсон, спасибо. Как будет свободное время, непременно зайду. – Он оторвал кружевной листик кинзы, растер пальцами, понюхал. – Совсем свежая.

– Свежая, – кивнул Самсон. – Цицмата тоже очень свежая. Давай я тебе заверну!

– Спасибо, Самсон. У меня есть. Вчера родственники привезли… Извини, дорогой, но мне на работу пора.

– Иди, Гоги, иди. Разве я не понимаю? Так придешь вечером?

– Спасибо, Самсон. Не смогу сегодня.

– Тогда завтра приходи!

– Завтра совсем другое дело. Завтра приду, если смогу, – пообещал Данелия, хотя твердо знал, что вся эта неделя у него прочно забита.

Он вдохнул аромат яблок, острых солений и трав, обвел взглядом прилавки с грудами помидоров, груш, персиков и ранних дынь. Пучки зелени перемежались насыпными горками мака, стручки сахарного горошка соседствовали с каштанами и арахисом, молодые медно-розовые гранаты сухо пламенели во влажной тени подернутых матовой пыльцой гроздей, и всюду были цветы.

Данелия подумал вдруг, что давно уже не был на родине. Дай Бог, если зимой ему дадут отпуск. Обязательно поедет тогда к родным на Новый год, обязательно! Всем семейством. У Теймуразика как раз будут каникулы. Каждый год ему присылали к празднику бутылки кизилового сиропа и свежий домашний козинак. Он угощал свою русскую жену, пробовал сам и, зажмурившись, долго цокал потом языком. «Надо будет поехать весной!» – говорил он жене, и она радостно соглашалась. Он тут же загорался и начинал рассказывать, как сказочно пахнет красная весенняя земля, как цветет белый миндаль и лиловый абрикос, а в дубовых лесах с неопавшей прошлогодней листвой желтым огнем тихо горит, не сгорая, кизил. Он объяснял, что настоящий шашлык из телячьей печенки жарят только на дубовых дровах и на кизиловых прутьях, а чачу пьют лишь по утрам, совсем немножко, заедая ее сочными огненными хинкали и овечьим сыром. Но приходила сырая московская весна, дул откуда-то теплый тревожный ветер, и солнце сверкало в студеных лужах, млело в жидкой антрацитовой грязи… Тогда почему-то вспоминалась багряная осень, сбор винограда, кислый, бродильный запах и сладковатый, удушливый дым кизяка. Дым отечества.

– О чем задумался, Гоги? – спросил земляк, заботливо опрыскав зелень водой.

– Домой хочется… Знаешь, я обязательно приеду на Новый год! Ты так и скажи нашим. Слышишь?

– Непременно передам, Гоги! Приезжай. Мы тебя знаешь, как встретим… И в «Зарю» ко мне приходи, у меня для тебя ма-аленькая посылка есть.

– Что за посылка, Самсон?

– Э! Пустяки! Бочонок «александрули», понимаешь… Двадцать литров.

Они обнялись по-мужски, небрежно и молчаливо хлопнули по рукам.

Данелия еще раз глубоко втянул гордыми и хищными ноздрями ароматы плодов земных, поправил образцовый двойной узел на парчовом галстуке, тронул такой же парчовый платочек в кармашке и решительно зашагал к выходу.

По пути он купил букет белых гладиолусов с длиннющими зелеными ножками.

Не без некоторого волнения остановился он у служебного входа. С детских лет жило в нем преклонение перед артистами – людьми совершенно особой, блистательной жизни. Цирковой же артист – волшебник и фокусник, проделывающий под куполом, в мерцающем, звездном костюме, ошеломительные трюки – представлялся, вообще, существом нездешним.

Робко поднялся по обшарпанным каменным ступенькам Данелия, осторожно отворил липкую от свежей олифы дверь, прижимая к груди шелестящий в целлофане букет.

Разве не мог Георгий Данелия, человек умный и опытный, хорошо понимающий, как и с кем себя надо вести, пригласить циркового артиста Минаева в свой кабинет? И разве не прибежал бы к нему этот самый Минаев, потерявший из-за пропавшего питона чуть не половину выходов?

Но что такое заклинатель змей в стандартной комнате учреждения, среди конторских столов и канцелярских шкафов, заставленных папками с номерами на корешках? Как будет выглядеть он, сидя на инвентаризованном стуле в обычном, не очень опрятном, потому как, говорят, запивает и буйствует, костюмчике? В том-то и дело, что не хотел Данелия, сохранивший в душе наивный восторг перед циркачами и благодарный им за это, развенчивать мага, ради себя самого не хотел, поскольку понимал, что магу это, как говорится, до лампочки: маг ничего не заметит – ему бы только Володьку найти.

Какой-то сморщенный старичок с вензелем «ГЦ» на сердце – не то швейцар, не то гардеробщик – указал Данелии узенькую бетонную лесенку.

– Подыметесь на второй этаж, пройдете прямо по коридору до самой лестницы с пожарными кранами, по ней и спуститесь в самый низ… – обстоятельно и дружелюбно объяснил он и вдруг добавил с ехидным смешком: – А там спросите, где, значит, артист Минаев… Шут его знает, где он может быть! – Он зажмурил глаз, сморщился и, склонив голову набок, неожиданно чихнул.

– Будьте здоровы! – пожелал Данелия и, кивнув на черневшую в пыльном сумраке дверь, спросил: – Значит, эта лестница?

– Эта, эта, – закивал старичок в перерывах между жиденькими залпами. – Потом прямо по коридору.

В гулкой тишине пустых коридоров смутно мерещилась волнующая музыка марша. Очевидно, на арене шло дневное представление, а может, просто была репетиция. Но музыка просачивалась откуда-то сверху, отраженная куполом, и Данелия машинально стал прицокивать языком.

Он дошел до пожарной лестницы, где на закрашенных белилами стеклянных дверцах были жирно намалеваны красные «ПК», и, оглядевшись, нет ли еще где такой лестницы, стал спускаться. В нос ударил резкий запах мокрых опилок и звериной мочи. Данелия недовольно зашевелил ноздрями и, нагнувшись к боковому карману, понюхал надушенный «Шипром» платочек.

Внизу было совсем темно. Воспаленная нить пыльной лампочки, казалось, только сгущала сумрак. Неровный пол из красной метлахской плитки был слегка припорошен опилками. Где-то вдали слышался приглушенный говор, какое-то кухонное звяканье и жуткое шипение, как от бьющей перегретым паром кишки.

«Неужели змеи так шипят?» – усомнился Данелия, остановившись на скрещении трех коридоров, словно витязь на распутье. Самое время было кого-нибудь спросить.

Потоптавшись немного на месте и спрятав явно неуместный в такой обстановке букет за спину, он боком, как прячущий до времени мулету матадор, скользнул по направлению кухонного звона. И не ошибся. Вскоре во тьме блеснул свет, и в яркой щели непритворенной двери мелькнул белый кафель стены и не слишком белое полотно халата. Данелия осторожно раздвинул щель и заглянул в помещение. Это и вправду была кухонька и примыкающий к ней буфет на дюжину пластмассовых столиков. Буфетчица мыла в струе кипятка посуду, стройная дама в черном облегающем трико церемонно ела свекольный винегрет, а змеиное шипение издавал исполинский титан, выпускающий время от времени со струей пара избыточное давление. Как сказал поэт, было все очень просто, было все очень мило.

– Простите, пожалуйста, – подал голос Данелия, – где я могу найти артиста Минаева?

– Направо по коридору, – откликнулась буфетчица, грохоча окутанными паром тарелками.

Данелия последовал ее указанию и вскоре с неудовольствием убедился, что идет навстречу тому самому звериному запаху, который не понравился ему уже на лестнице. Где-то далеко впереди – где именно, разглядеть было нельзя, так как коридоры закруглялись, – слышались какие-то стоны и горестные всхлипывания, кто-то тяжело и шумно вздыхал. Можно было подумать, что Данелия блуждал не по цирковым коридорам, а по меньшей мере вдоль первых ярусов Дантова ада.

Он миновал дверь, за которой слышалось гулкое падение капель и свист спускаемой воды. Впереди по-прежнему горько стенали и еще что-то шлепало, словно на каменный пол швыряли мокрую тряпку.

«Наверное, уборка у них, – подумал Данелия. – А дышит это слон…» И опять ощутил легкое, бодрящее волнение. К запаху он уже притерпелся.

Узкой световой полосой обозначилась какая-то дверь. Данелия решил на всякий случай еще раз спросить и постучался.

– Войдите!

– Могу я видеть артиста Минаева? – приоткрыл дверь Данелия.

Он оказался в маленькой комнатке с диваном, застекленным канцелярским шкафом, столом и двумя стульями. Из подвального окошка сочился рассеянный свет, в котором свинцово поблескивали приколоченные к мебели инвентарные номерки. На диване сидел угрюмый человек в олимпийском костюме и пил рижское пиво.

– Я Минаев! – неожиданно откликнулся он, вытряхивая в полный стакан последние капли пены, и поднял голову.

Был он слегка небрит, лысоват, в беспощадном дневном свете невесело вырисовывались мешки под глазами.

– Очень рад! – вдруг залебезил Данелия и, переступив через порог, проделал элегантный маневр с букетом. – Позвольте от чистого сердца, так сказать…

– Благодарю, – кивнул Минаев, но с дивана не поднялся и руки к цветам не протянул. – Садитесь. Чем могу?..

– Я, собственно, к вам не за этим. – Данелия покосился на букет и положил его на черную, в неясных пятнах клеенку стола. Потом, взяв стул, подвинул его к дивану. – Я, видите ли, Онуфрий Павлович, по поводу питона.

– A! – оживился Минаев. – Пиво будете? – Он зубами откупорил бутылку и, нетерпеливо облизнув губы, наполнил стакан. Пена вздыбилась и поползла через край, но он не дал ей ускользнуть, озабоченно нахмурился, сделал губы трубочкой и шумно всосал. – Свежее! – Он облегченно вздохнул.

Видимо, его очень мучила жажда.

– Благодарю. – Данелия энергично тряхнул пышными кудрями. – Я пива не пью.

– Что же вы пьете? – удивился артист и, словно опасаясь, что будет неверно понят, уточнил: – Когда освежиться хотите? Жажда если?

– Жажда бывает из-за жажды вчерашней, – тонко улыбнулся Данелия, обожавший «Швейка». – Я же предпочитаю сухое вино или боржоми.

– Да? – Минаев допил и вновь наполнил стакан. В зеленой бутылке осталась только хитроумная конструкция из мыльных пузырей. – Так что же с Володькой? Нашли?

– Пока нет, – деликатно ответил Данелия. – Именно в этой связи мне бы и хотелось с вами побеседовать. Я имею в виду обстоятельства пропажи.

– Так я же все рассказал! – Минаев наклонился к собеседнику и прижал растопыренную ладонь к груди. – И заявление написал.

– Кому вы рассказали?

– Как это – кому? Да милиции же! Вы-то разве не из милиции?

– Из милиции, из милиции, – успокоил его Данелия. – Но мне вы ничего не рассказывали. Мы видимся с вами в первый раз. Разве не так? – Он стал разговаривать с заклинателем змей, как с капризным ребенком.

– Так вроде… Хотя ваше лицо мне вроде бы знакомо. Вы, случайно, не родственник Читашвили?

– Нет. Не родственник.

– А похожи.

– Первый раз слышу.

– Как?! – удивился Минаев. – Вы не знаете Дика Читашвили? Это же з-замечательный фокусник! – Он поднял над головой палец и кому-то погрозил. – Экстра-класс!.. Вы почти такой же красивый, как и он.

– Благодарю. Польщен, – слегка наклонил голову Данелия. – Но вернемся к нашим баранам, то есть к питонам… При каких обстоятельствах исчез питон? Кстати, какой он породы?

– Сетчатый.

– Ага! Прекрасно! Значит, ретикулатус.

– Вот как по-латыни будет, не поручусь. Забыл. Вроде бы как вы сказали… А по-нашему – сетчатый. Это точно.

– Он и есть ретикулатус, – заверил Данелия. – Так расскажите же мне все, как было. И не стесняйтесь подробностей. Они бывают очень нужны.

– Значит, так… – Минаев покосился на последнюю бутылку, но взять не решился. – Это было во вторник, на прошлой неделе. Приходит ко мне администратор и говорит: «Не согласишься ли, Оня (я то есть), принять участие в выездной программе?» Я отвечаю: «Всегда, мол, готов, лишняя двадцатка не помешает. Только чтобы не очень далеко. Далеко не поеду. Завтра выступать, говорю, дальняя поездка себе дороже обойдется. Володька тряски не переносит. Целый день потом шипит и на хвост вставать не желает…»

– Простите мое невежество, – робко прервал артиста Данелия. – Но мне бы хотелось знать, с какой целью питон на хвост у вас становится?

– Но позвольте… Это же номер такой! Вы что, в цирке не бывали? – Минаев посмотрел на следователя так, словно перед ним сидел живой марсианин или по меньшей мере бушмен из пустыни Калахари.

– Бывал, бывал! – Данелия обиженно поморщился. – Ну, конечно же, бывал!.. И вас сколько раз вместе с Володей видел, восхищался всегда… Но сейчас, видите ли, особый случай. Я как бы – вы должны меня понять – официальное лицо. Так забудьте на миг, что перед вами сидит ваш горячий поклонник, и не удивляйтесь кажущейся наивности моих вопросов. Это нужно для пользы дела.

– Да? – скептически прищурил глаза Минаев. – Тогда ладно… Спрашивайте, что хотите.

– Благодарю. Вот вы и расскажите мне суть вашего знаменитого номера.

– Номер действительно знаменитый… – Минаев глубоко вздохнул, и стало видно, как под олимпийским костюмом горделиво налились могучие мышцы.

«Здоровый парень все-таки! – уважительно подумал Данелия. – Невзирая на возраст. Иначе разве с удавом совладаешь?»

– Номер, вы это правильно заметили, мировой! Никто такого с шестиметровым питоном не достигал!

– Шесть метров?!

– Именно… Где я теперь другого достану? В Индии, между прочим, питоны стоят по сорок рупий за ярд. Да пока выучишь, сколько времени пройдет! А есть-пить мне надо? Детей кормить?

– Не волнуйтесь, Онуфрий Павлович. Мы приложим все усилия, чтобы отыскать его. Никуда он не денется. Не волнуйтесь. Питон, знаете ли, не иголка и не человек. Его найти легче.

– Вы уж постарайтесь. – Минаев просительно втянул голову в плечи. – С песчаным удавчиком или там полозом уральским не та работа. Не тот коленкор! И на зрителя меньшее впечатление производит. Знаете, сколько я ежедневно теряю?

– Не волнуйтесь! – Данелия едва только не скомандовал, но тут же, чтобы отвлечь артиста от горестных подсчетов, мягко переключил разговор на более оптимистическую тему: – Выдающееся достижение советского цирка обязывает нас как можно быстрее найти замечательного питона.

– Спасибо вам! – растрогался артист. – Спасибо! Я ведь правду говорю, что никто в мире не может сейчас показать пляшущего питона. Я же знаю! Каждый сезон на гастроли за рубеж ездим… Да, только Колька Ванашный мог поставить большого питона на хвост.

– Как вы сказали? Ванашный? Кто он?

– Не слыхали? – удивился артист. – Впрочем, его мало кто теперь помнит. А до войны очень известен был.

Правда, только среди своих, среди нас, артистов, значит. Публика его только-только стала принимать, а тут война. Не довелось ему славы настоящей изведать. Вот и не помнят его потому… А ведь выдающийся дрессировщик был. Это я вам говорю!.. Только, хоть о мертвых плохо не говорят, мерзавец тоже… Ох, какой мерзавец! Как он зверей избивал! Душа кровью обливалась глядеть на его безобразия. И к людям такой же беспощадный был, к жене даже. Глаза белые-белые, и зубы друг о друга от бешенства клацают мелко-мелко. Да… Номер с пляшущим питоном я у него перенял. Его разработка. Только я с Володькой по-человечески обращался, ласково, а он своего питона, по кличке Наг, полосовал за милую душу. Вы представляете, до чего надо змею довести, чтобы она при одном виде укротителя, что твоя струна, дрожала?! Он и на хвост-то Нага этого битьем поднял. От боли ведь не то, что на хвосте – на голове извиваться станешь…

– Вы говорите, он умер, этот Ванашный?

– Без вести пропал в первые месяцы войны… Был слух, что к немцам перебежал, только никто толком ничего не знал. Одним словом, не вернулся с войны человек, и все… Я-то всю войну прошел аж до самого Будапешта… Между прочим, в доме отдыха этом самом – будь он трижды неладен! – однополчанина встретил. Он не то горняк, не то металлург с Горловки. Отдыхать приехал с женой. Вместо руки черный протез…

– В этом доме отдыха и пропал ваш питон?

– Именно. Только не пропал он. Украли его.

– Почему вы так думаете?

– Сам он от меня никуда не уйдет! Это точно. Только шаги заслышит – так уже свистит от радости. Я же его молоком из соски кормил! Сам цыплят ему жарил!

– Любит жареных цыплят?

– Еще как!

– А кроликов или, может, кошек?

– Ест и кроликов, но неохотно, а как насчет кошек – не знаю…

– Кто же мог насильно унести из клетки такую могучую и, главное, столь привязанную к вам змею?

– Ума не приложу… Он, вообще-то, у меня смирный и к человеку очень ласковый. Зла-то он в жизни немного видел. Понимаете? Пойман был еще молодым и сразу в хорошие руки попал.

– К вам?

– Нет, сперва к Осипу Осиповичу, учителю моему… Какой души человек был! Вот он-то настоящий заклинатель! Я только дрессировщик, а он всамделишный заклинатель змей. В Индии специальную школу прошел, в Персии у дервишей учился. Еще до революции, конечно. Уж он-то змей понимал! И они его понимали. Королевскую кобру на шею вешал, с зеленой мамбой мячиком жонглировал! Да, это человек был!.. Володька мне от него достался, по завещанию… За неделю до смерти отказал, как чувствовал…

– От чего же он умер?

– От чего все заклинатели умирают! От змеи. Каждый знает, что рано или поздно встретится ему та самая змея…

– Та самая?

– Да. Которая предназначена… Тут ни опыт не поможет, ни сноровка, никакие травки тайные и секреты индийские от этой змеи не спасут.

– И даже сыворотка «антигюрза»?

– Какая там «антигюрза»! – усмехнулся Минаев. – Против минутки любая сыворотка бессильна. Даже бразильская из Буатанана.

– Что же это за минутка такая? – невольно полюбопытствовал Данелия, хотя совсем не стремился придать беседе столь узкопрофессиональный характер. Кроме питона Володьки, никакие другие змеи его не интересовали. Но кто удержится от любопытства, услышав о змее-минутке?

– Вот такая крохотулька! – Артист по-рыбацки отмерил руками средней величины плотву. – В мизинец толщиной. Если укусит, пиши пропало – жизни тебе осталось всего минута. Потому и зовут ее так.

– Где же подстерегла она Осипа Осиповича? Он что, номер с ней готовил?

– Как же – номер!.. Публике что минутка, что желтопузик – издали не видно. В Ташкент он ездил, в серпентарий, за кобрами. Туда как раз новая партия змей поступила из-за границы. А минутка эта вроде бы контрабандой прибыла. Одним словом, случайно она заползла и притаилась себе тихонько в одном из ящиков. Тут уж ничего не попишешь, если это твоя змея. Она тебя всегда найдет. В палец укусила она Осипа Осиповича…

– И вы верите в такое предназначение? Разве на месте Осипа Осиповича не мог быть кто-нибудь другой?

– Мог. Для обычного человека ведь своей змеи нет. В это никто не верит. Зато каждому заклинателю такая змея судьбой предназначена. Это как профессиональная болезнь, что ли… Все ведь, кого я знал, от укуса умерли.

– И немудрено!.. Они же постоянно общались со змеями! Разве можно застраховаться от оплошности? Вот и выходит, что рано или поздно… Просто по теории вероятности.

– А я вам о чем толкую? На каждого заклинателя – своя змея!

– Ах, если в этом смысле…

– В каком же еще? Так что я Володьку от Осипа Осиповича унаследовал. Ядовитых змей он другим отказал, я только с удавами работаю. Боюсь потому как. Нет у меня чутья на ядовитых. Не понимаю я их.

– И слава Богу! Дольше проживете! – Данелия похлопал артиста по колену. – Вы, значит, уверены, что питона украли. Кто именно, по-вашему, мог это сделать?

– Если б я знал!

– А все же! Может быть, вы подозреваете кого-то из знакомых? Или чье-нибудь поведение во время концерта в доме отдыха показалось вам не совсем обычным?

– Нет, – вздохнул артист и развел руками. – Ничего такого сказать не могу. Из наших никто себе такого не позволит, а выступление прошло как обычно… Ну, аплодировали, дамочки вскрикивали, конечно, потом вопросы задавали… Как всегда.

– Не были ли чьи-то вопросы особенно навязчивыми, не показались ли они вам странными?

– Нет! Как обычно. «Не страшно ли мне?», «Может он задушить человека или нет?», «Чем питается?», «Трудно ли дрессировать змей?..» Что всегда спрашивают…

– Когда вы хватились питона?

– Наутро. Мы остались ночевать, с тем чтобы сразу же уехать после завтрака. Часть артистов, конечно, в тот же вечер разъехались, а я остался, чтобы питону дать отдых. Ну, со мной еще иллюзионист наш остался, Кирилл Петрович, Вова-клоун и акробаты два-Буш-два.

– Где находилась клетка со змеей?

– Там же осталась, в зале то есть. Сразу же после представления я запер Володьку сначала в клетку, а потом и в ящик.

– Не совсем понимаю…

– Значит так… Есть ящик такой деревянный, для перевозки, в него на пружинах клетка подвешивается, а уж в клетке…

– Ага! Все понял. Ящик тоже запирается?

– Конечно.

– И ключи все время оставались у вас? Больше ни у кого таких ключей не было?

– Верно.

– А зал заперли?

– При мне культурник и запер. Как все разошлись, так и запер. Утром же я сам к нему постучался, чтобы он зал открыл.

– И что же?

– А что? Зал-то он открыл, да только Володьки там уже не было.

– Запоры были взломаны?

– Взломаны.

– Фомкой?

– Почем я знаю? Милиция осматривала замки. Чегой-то там крутились, смотрели.

– Как фамилия культурника, не помните?

– Не знаю… Колей вроде бы его зовут.

– Ну что ж, Онуфрий Павлович, спасибо вам за разъяснения. Приложим все силы… Скажите мне только вот еще что… Чужой человек мог бы заставить вашего питона плясать на хвосте?

– Не мог. Никак не мог!

– Почему?

– Прием такой знать надо, чтоб он послушался, а так нипочем на хвосте плясать не станет.

– И другой укротитель тоже не сможет от него этого добиться?

– Дрессировщик?

– Ну да, дрессировщик.

– Это смотря какой дрессировщик! Если со змеями работал, то, думаю, сможет…

– Значит, опытный змеиный дрессировщик сможет, а простой человек – вроде меня, скажем, – нет. Правильно я вас понял?

– Правильно, – кивнул Минаев. – Простой человек с Володькой не справится.

– Еще раз спасибо. Это все, что я хотел знать. Как только будут новости, сразу же вас известим… Теперь скажите, как мне проще выбраться из ваших лабиринтов…

Глава 21
Выстрел из-за забора

Светловидов сошел с автобуса на тридцать шестом километре. День выдался тусклый и тихий. Листья на деревьях поникли. Небо заволокло. Поднятая грузовиками пыль желтоватой дымкой висела в неподвижном воздухе. Бюро прогнозов уже третьи сутки обещало дождь. Но выпадали только обильные росы. Поэтому придорожные деревья и указательные знаки покрылись грязным, мышиным налетом. Было тяжело дышать. Природа давила на людей физически и морально. В переполненном автобусе вспыхивали перебранки, достигавшие особой напряженности на остановках. Такое уж выдалось оно – это грозовое лето…

Светловидов еле протиснулся к выходу и насилу пробился сквозь хлынувший навстречу поток. У него создалось впечатление, что из автобуса никто никогда не выходил, – все только влезали. Несколько помятый и разгоряченный – дался ему этот автобус, как будто нельзя было поехать машиной! – он привел себя в порядок, вытер вспотевшую шею. Потом, сняв пиджак и перебросив его через локоть, безмятежно сорвал одуванчик и дунул. Но в мертвом, влажном воздухе крохотные «парашютисты» летели совсем недолго… До высокой арки из гнутых, выкрашенных серебрянкой трубок было рукой подать. На ней почему-то висел рисованный плакат, иллюстрировавший рост производства хлопка-сырца, хотя хлопок, как, впрочем, и лен-долгунец, в Ватутинках, кажется, не произрастал. Слева от арки прилепилась зеленая будка часовой мастерской, справа производили заливку резиновой обуви и принимали стеклотару. Рядом на заборе висели различные объявления. Одно из них оповещало, что в местном клубе сегодня вечером будут танцы и заграничный кинофильм «Затмение».

Отдышавшись и прочитав афишки о найме рабсилы, Светловидов вразвалочку направился к арке. Он не любил и, главное, не умел торопиться. Всякое дело начинал от самых истоков. Взяв, к примеру, книгу, обязательно прочитывал все предисловие. Доведись ему посвятить себя, скажем, новой истории, – он бы начал ее изучать с «Происхождения видов» Чарлза Дарвина. Именно поэтому он и поехал сюда городским транспортом. Особой необходимости в том, конечно, не было, но в принципе он поступил совершенно правильно. Одно дело, когда человек приехал на машине. Совсем другое, когда вылез из переполненного автобуса.

Асфальтированная дорожка вела мимо райисполкома, почтового отделения «Ватутинки-1», продуктового магазина и овощной лавки. Солдаты с черными погонами стройбата копали траншеи под газовые трубы. В зеленых двориках между стандартными пятиэтажными домами возились дети. На веревках висело разноцветное белье. Рыжий, веснушчатый парень гонял турманов, но они летали неохотно. Сделав круг, норовили усесться на голубятню.

Все было такое неприметное, обыденное и мирное, и так не хотелось верить, что где-то здесь спрятаны концы недавнего убийства.

Он прошел до конца улицы, где асфальт переходил в засыпанную мелким шлаком площадку. Вокруг были деревянные домики с огородами. За покосившимися заборами росли яблони, скромно цвела сирень, и колючие акации усыпали землю сорванными грозой пищиками. В одном дворике был накрыт столик с пыхтящим самоваром. Старик в линялой гимнастерке, блаженствуя, попивал чаек, а бабка в белом платке выдергивала с грядки морковь. Под окнами с выкрашенными наличниками и кружевными занавесочками тихо и мирно росли золотые шары.

Грустное умиротворение снизошло вдруг на Светловидова. Он вспомнил детство в Тамбове, бабку и мать, которая умерла в войну. И ярко увидел в памяти своей, как сиротливо и мило льнули к потемневшим бревнам родной избы золотые шары.

Он загляделся на этот двор, вдохнул дым сосновых шишек и, заметив высунувшуюся из заборной щели беловатую и твердую еще малинку, машинально протянул руку, но тут же обстрекался крапивой. Глухо чертыхнувшись, лизнул обожженную ладонь и стал спускаться. Дорога в этом месте круто пошла вниз, петляя в зарослях лебеды и чертополоха. По обеим сторонам цвела картошка, над которой лениво порхали бабочки-белянки и еще какие-то серенькие с голубым мотыльки.

Внизу, за канавой, превращенной в помойку, начиналась большая поляна. Травка местами была совершенно вытоптана. Четверо школьников в серых курточках гоняли проколотый резиновый мячик. Невдалеке паслась большая черная коза, весело бодались друг с другом грязноватые козлятки и терлись лбами о стволы. Видимо, у них чесались подрастающие рожки.

Поляну пересекала извилистая тропинка, терявшаяся среди мелкого подлеска, за которым в лесной зелени белели березы. Тут дышалось свободнее. Гнилостной свежестью тянуло из каких-то невидимых лесных луж. Сонно вился столбик мошкары. Светловидов погладил меловую, отвившуюся от ствола бересту, сорвал листик с ольхи и чуть надгрыз его горьковатый черешок.

Люсин, кажется, не ошибался: ольхи здесь было хоть отбавляй. Именно той, обычной серой ольхи с остренькими, в зазубринках листочками, которая казалась такой красивой в цветном атласе подмосковной флоры.

«Что ж, возможно, именно в этом леске и подцепил иностранец, неведомо для себя, прошлогодний листик… Но это, конечно, мелочь».

Куда серьезнее в глазах Светловидова выглядела история с похищением питона. Вот это, по его мнению, был настоящий след. Данелия сразу же предложил взять за бока культурника и дознаться, кому он давал ключ от зала. Но Люсин не согласился. И скорее всего, правильно сделал. Можно было спугнуть главного виновника. И вообще клубок надо разматывать постепенно, а не выхватывать случайный конец из середины – так ведь и запутаться недолго. Листик ольхи – пустяк, косвенная примета, не более, но разведать обстановку, перед тем как начать действовать, не мешает. Это уж точно…

Наезженная, в затвердевших колеях дорога свернула налево. Появились рябины и кусты лакированного краснотала; буйная, обвитая повиликой крапива указывала на близость жилья. Среди прошлогодней листвы попадались ржавые жестянки, конфетные бумажки, окурки. На полянках чернели пятна костров. Нудно гудел шмель.

И тут в затененных, сумрачных травах что-то вдруг засветилось. Светловидов присел на корточки. На трухлявом, поросшем ложной опенкой пне нежилась змейка. Она светилась неярким зеленым огнем, как елочная игрушка. Светловидов осторожно положил пиджак на траву и, подавшись вперед, оперся на локти. Он и сам не слышал произведенного им шороха, но змейка подняла крохотную головку, распрямилась и скользнула в траву. Споткнувшись о корневище, Светловидов кинулся за ней. На какой-то миг увидел он, как пропало на светлом участке колдовское свечение и огненная змейка превратилась в обыкновенного ужа. Но вот она вновь загорелась на миг под каким-то кустом и совсем пропала.

Распластавшись по земле, Светловидов подлез под куст и раздвинул ветки. Но, кроме прелых листьев и лиловой сыроежки, ничего не увидел. Разгреб листья, ощупал узловатые корни, ища дыру, в которую запрятался уж… Бесполезное дело! Пусть бы и нашел он эту укромную нору, но что дальше? Совать в нее прутик? Раскапывать перочинным ножом?

Он встал, отряхнул с себя мелкий лесной сор.

А собственно, зачем он ему нужен, этот светящийся уж? Вполне достаточно, что он его хоть на миг да увидел! Это же редкая удача! Но все же было досадно, что не словил…

«М-да! Положеньице… Выходит, что здесь где-то рядом целая фабрика огненных змей. Но зачем? Разве питон уже не сделал свое дело? Или это пробный вариант? Эдакая первоначальная модель? Что ж, очень даже может быть! Прежде чем выкрасить уникальную, дорогостоящую змею флуоресцентной краской, явно следовало попробовать на обычном уже. Это, как сказал бы Люсин, было бы весьма резонно. А то ведь и подохнуть запросто может».

Светловидов вспомнил, что данным-давно читал не то сказку, не то миф о каком-то царе, выкрасившем мальчика золотой краской. Мальчик от этого умер. Змеи, как видно, оказались выносливее.

Он двинулся дальше, непроизвольно заглядывая под кусты и останавливаясь возле пней, но светящиеся ужи больше не попадались. Лес вскоре кончился, и Светловидов вышел на шоссе у самого каменного моста через речку Пахру. В черно-зеленой воде плавали листья кувшинок. Стремительные стеклянистые струи местами морщили речное зеркало, обтекая подмытые белые корни, подтачивали глинистый берег. Над омутом, затененным свесившейся ивой, какой-то дачник в белой дырчатой шляпе безуспешно хлестал гусиным поплавком воду.

Светловидов хорошо запомнил этот район по карте-полукилометровке и уверенно свернул к мосту. Шоссе поднималось в гору, сразу же за выбеленными известкой столбиками оно раздваивалось. Левая дорога, видимо, шла в обход, правая же вела к дому отдыха. Дорожный знак запрещал по ней движение грузового транспорта.

Пройдя с километр, Светловидов остановился на пересечении путей у красного шлагбаума. На шлагбауме висели знаки, запрещавшие сквозной проезд и движение на велосипедах. Здесь начиналась зона не то писательских, не то архитекторских дач. За дощатыми заборами темнели мохнатые ели, и тонкие розовокорые сосны высоко-высоко вознесли свои игольчатые кроны над белым шифером аккуратненьких четырехскатных крыш. Домики были все больше стандартные, но очень миленькие, с застекленными верандами. На посыпанных песком обочинах отпечатались узкие колеи велосипедных шин: запрещающим знаком, видимо, пренебрегали. Было тихо, и пахло бодрым смолистым духом. Изредка падали черные растопыренные шишки и парные, чуть закрученные иглы.

Несколько раз Светловидова обгоняли такси и частные машины, проехал синий мотоциклет ОРУДа.

Пора было подумать о том, куда идти. В доме отдыха делать пока было совершенно нечего. Это могло только навредить. Разве что пройтись по аллеям? Но Светловидов понял это, когда еще знакомился с картой: такая прогулка могла занять бездну времени. Да и много ли увидишь, когда с обеих сторон высятся заборы, а за ними деревья? Самое время было подвернуться новой змее, которая указала бы точное место. Но надеяться на такое не приходилось. Да он, собственно, и не думал о том. Просто выходило так, что план Данелии начал казаться все более привлекательным. Надо было за что-то зацепиться…

Конечно, местная милиция изучала уже свой район. Возможно, участковые в этот самый момент даже очертили для себя круг предположительно причастных к событиям лиц. Но полагаться только на это было бы слишком наивно… По дороге проехала полуторка, груженная кирпичом. «Явно для местных нужд!» – сразу же отметил Светловидов, хорошо запомнивший знаки у шлагбаума. Он перепрыгнул через кювет и вышел на середину шоссе, чтобы проследить, куда свернет машина.

«Чем черт не шутит? Авось Люсин опять прав? Он же везучий. А где кирпич, там и цемент…» Полуторка действительно свернула направо, в одну из боковых аллей – то ли в третью, то ли в четвертую по ходу.

Светловидов зашагал веселее. А тут и в природе произошли некоторые изменения к лучшему. Петухи накричали все-таки перемену. Белесое, невидимое небо кое-где обозначилось сероватыми подвижными волокнами, а на юго-востоке далее открылись голубые полыньи. На фоне их вечнозеленые сосновые иглы выглядели особенно жизнеутверждающе. На них хотелось смотреть и смотреть. Тем более что сверху уже лилось предвестье солнечного зноя, а хвойный скипидар даже во рту ощущался. Откуда-то с клумб сладко запахла медуница. Взлетел из-под ног павлиний глаз и сразу же сел в трех шагах впереди на песок, распластав бархатные крылышки, словно и он пил взахлеб преображающееся к вёдру небо.

Светловидов остановился у синей артезианской колонки, одной рукой нажал тугую, до блеска отполированную ручку, другой зачерпнул горсть упоительно холодной воды. Он забрызгался, но так и не напился всласть. Тыльной стороной ладони отер рот, глубоко вздохнул, всем телом ощущая томную здоровую негу и холод воды, от которого приятно стыли зубы.

«Давненько я не был за городом… И зря! Только здесь и чувствуешь по-настоящему всю прелесть жизни. Как сказал тот лектор, что антирелигиозную беседу вел: цель жизни в ней самой. Это очень правильно! Именно в ней самой! Когда весь ты, и душой и телом, блаженствуешь и радуешься… И еще может такое быть от воды. Писатель-то этот, люсинский дружок, говорил, будто в воде какая-то прана есть, от которой вся жизненная сила идет. Очень похоже на то… Кипяченую воду и пить-то противно…».

В третью аллею, судя по всему, машина не сворачивала, и Светловидов продолжил свой ликующий путь, наверстывая упущенное, постигая за минуты то, на что индийские архаты тратили всю жизнь. Может быть, с той лишь разницей, что мысли его были не столь глубоки и более – как бы это точнее сказать? – конспективны, что ли. Притом он не старался их удержать, они наплывали и улетучивались, как облака. И правы, наверное, те, кто учил, что обрести истину внутри себя можно, лишь всецело отдавшись созерцанию. А это невозможно, да и не нужно жителям больших городов, исключая, конечно, поэтов, уезжающих время от времени в творческие командировки.

За следующим поворотом Светловидов сразу же увидел свой грузовичок. Он остановился возле какой-то дачи, в самом конце тихой, затененной улицы. Когда Светловидов подошел туда, ворота из свежего теса были уже раскрыты. Полуторка, фырча и стреляя удушливыми синими клубами, разворачивалась, чтобы въехать во двор. Открывший ворота человек не был виден за створкой, лишь в самом низу сквозь широкую щель Светловидов разглядел порыжевшие, стоптанные сапоги. Он успел заметить кусты крыжовника, вишневые левкои на куртине, кирпичную груду, горки шлака и цемента, но машина уже въезжала задом, заслонив проем в заборе. Приоткрыв дверцу, высунувшись и поворотясь назад, шофер отчаянно вертел рулевое колесо. Так и не удалось разглядеть ничего, кроме этих строительных куч, но, дойдя до самого конца улицы, за которой начиналась сосновая посадка, Светловидов сообразил вдруг, что на участке возводят гараж. Значит, глаза его все же ухватили и отпечатали в голове зацементированные столбы и грубо приваренные к ржавым скобам железные дверцы, но понадобилось какое-то время, чтобы эта автоматически запечатленная картина проявилась в сознании. Однако мало ли где строят гараж или дачу? Ведь не только сюда привозят на машинах шлак и цемент? И все же… Конечно, бывают какие угодно совпадения. Но у времени есть одно совершенно непостижимое качество – уникальность. Если правы физики, которые утверждают, что время квантуется, то мы можем надеяться найти границу, за которой совпадения уже невозможны. Самая мельчайшая порция длительности – временный квант – предполагает уникальность каждого события в мире. Мы увидим сейчас, как невдалеке от Светловидова, вроде бы одновременно, упадет шишка, и петух с чернильной меткой склюет дождевого червя. Связи между обоими событиями нет. Просто они случайно совпали во времени. Но если мы произведем скоростную съемку, то убедимся, что и этого совпадения не было. Одно из них хоть на крохотный миг, но случилось раньше. Либо петух клюнул сначала, либо шишка первой свалилась в пыль. Конечно, если не дробить время на кванты и смотреть на все привычным человеческим оком, можно найти тысячи примеров кажущихся нам одновременными событий. Тем более если мы будем брать большие интервалы, скажем неделю или даже декаду. За декаду в этом дачном поселке могли начать строительство на нескольких участках, для чего, конечно, потребовалось завезти интересующий нас цемент. Весь вопрос в том, сколько именно подобных совпадений придется на наш непозволительно большой и грубый интервал времени? Если знать среднюю частоту, с которой возникают новые постройки на уже заселенной дачной территории, а также количество дач, можно подсчитать и число таких совпадений. Для этого не понадобится даже электронно-счетная машина – этот кумир нашего века.

Ради простого любопытства проделаем такую нехитрую работу. В итоге мы получим число, близкое к трем. Это значит, что если мы ежедневно в течение десяти дней будем обходить все здешние дачи, то только на трех увидим приготовленный для работы цемент! Пусть в среднем, конечно, поскольку математика не оперирует конкретными фактами. Но и этого достаточно, чтобы заинтересоваться каждым таким случаем в отдельности.

Светловидов изучал физику и математику только в школе, а потому, конечно, не помнил ни той ни другой из великих наук. Но он обладал достаточным профессиональным опытом, чтобы прийти к тем же самым выводам. Он ничего не вычислял, а цифра 3 не маячила у него перед глазами. Он просто знал, что интересующие его совпадения достаточно редки. Пусть даже не три в декаду, а четыре, пять или шесть – все равно каждое из них заслуживало самого пристального внимания, потому что могло с большей вероятностью привести к цели.

Скажем для справки, что в случае трех совпадений вероятность успеха составляет ровно одну треть.

Возникает, однако, вопрос: к чему все эти глубокомысленные изыскания, эти, так сказать, математические плавания на мелком месте? Разве и без них не ясно, к чему ведет достаточно логичная, надо отметить, повествовательная нить? Ясно-то оно, может, и ясно. Но как показать, что в действиях следователя не так уж много той почти мистической интуиции, нежели это принято думать? Как показать, что и счастливых случайностей в его работе гораздо меньше, чем это кажется при чтении хитро закрученных детективов. Случайности есть, но ведь все дело в том, что они идут навстречу именно тем, кто их ищет! Машина с кирпичом, конечно, случайность, но поиски-то цементной кучи случайностью не назовешь! Вот в чем дело!

Нельзя – опять приходится повторяться – точно смоделировать весь процесс человеческой мысли, особенно ищущей мысли. Джойсу в его «Улиссе» понадобилось несколько томов, чтобы описать всего один день из жизни рядового дублинца. Так неужели нельзя простить и принять эту небольшую попытку не смоделировать, нет, просто схематически проиллюстрировать простейшее умозаключение?

Светловидов прошел мимо дачи, где строится гараж, но он обязательно должен вернуться. Вроде бы это понятно без лишних слов. Хотя бы по той простой причине, что, как нас учили, в пьесе не должно быть нестреляющих ружей. В жизни-то их сколько угодно (к счастью), а вот в пьесе, да и в романе быть не должно. Поэтому, может, и, в самом деле, не стоило городить огород? Возвращение Светловидова и без того было бы понято. Но ведь мало просто понять и согласиться. Читателю, раз он уж взял в руки книгу, ничего иного и не остается. Это потом, дойдя до конца, он может не согласиться с автором, пока же есть только две возможности: либо не поверить и тут же бросить читать, либо следовать за автором до самого конца.

И просто поверить мало. Нужно, как бы поменявшись на миг местами со Светловидовым, проникнуться его нетерпеливой уверенностью, что он напал на след! У Светловидова – он идет сейчас рядами колючих упругих сосенок и посасывает свежий зеленый побег – есть только одна цель: проникнуть на эту дачу. Он просто разбирает различные варианты, как сделать это достаточно тонко. Вот это-то и необходимо прочувствовать.

Но здесь опять может возникнуть вопрос: почему мы столь подробно говорим об этом человеке? Ведь, в сущности, он второстепенный герой?! Зачем же столь кропотливо копаться в логических или психологических мотивировках его поступков? Более того: какое нам дело до того, как он пьет воду, щурясь на проясневшееся небо, как наполняется вдруг легким, бездумным жизнелюбием?

Что ж, придется ответить и на это. В отличие от классического романа в детективе все должно быть жестко детерминировано, подчинено логическому исследованию интриги, разгадыванию ребуса, если угодно. Может, конечно, это и не так, но ведь есть и такое мнение. И к нему стоит прислушаться. Итак, почему к второстепенному герою проявляется интерес? А кто может сказать, не дойдя до самого конца, что один герой первостепенный, а другой – служебный, эпизодический? Разве в жизни так бывает? Разве может человек знать, что ожидает его даже в самую ближайшую минуту? Поэтому, пока не исчерпана вся данная человеку катушка лет и секунд, мы не вправе судить ни о его месте в жизни, ни о его роли в повествовании. Но это не главное. Дело совершенно в другом…

Единственное преимущество писателя перед читателем – это то, что писатель иногда знает будущее своих героев. Грустное преимущество. Флобера, говорят, нашли в состоянии глубокого обморока с признаками мышьякового отравления. «Только что скончалась Эмма Бовари», – сказал он, когда его привели в чувство. Немногим, лишь самым великим дана была такая сила перевоплощения. Но даже в малых дозах отрава все-таки отрава. Поэтому писатели очень неохотно убивают своих героев. Даже самых эпизодических, лишь однажды промелькнувших в одной из глав.

Итак, через мгновение Светловидова не станет. Потом, несколько часов спустя, знавшие его люди поймут вдруг, что, уйдя из жизни, этот тихий и как будто бы незаметный человек многое унес с собой из их привычного, повседневного мира, из их сердец. Жизнь есть жизнь. Она по-своему беспощадна и целительно мудра. Скорее всего, Светловидова постепенно забудут, не полностью, конечно, просто внезапная, резкая боль утраты сгладится и неощутимой тенью осядет в глубинах памяти, где ее занесут пласты повседневных житейских забот. Но, пока эта боль еще ощутима и разум не хочет, не может мириться с очевидной нелепостью этой преждевременной смерти, они поймут: Светловидов потому и казался незаметным, что был всегда на своем месте. Его не приходилось звать, о нем не надо было вспоминать, в нужную минуту он непостижимым образом появлялся. Ненавязчиво, без лишних слов брался за свою работу и делал ее пусть не столь блестяще и быстро, как некоторые, но все-таки делал. А как часто он дежурил за других, как незаметно умел исчезнуть, когда это кому-нибудь было почему-то нужно…

Все знали, что он подражает Люсину. У него это не очень-то выходило: он попадал в смешные положения, иногда допускал крупные ошибки, но все равно старался, как говорили, «работать под Люсина». Но никто не знал, что и Люсин стремился в чем-то быть похожим на Светловидова! Не отдавая себе в том отчета, он тоже в свою очередь «работал под Светловидова». Ему всегда хотелось быть, что называется, простым парнем. И временами он действительно ощущал себя таким вот простым и бесхитростным парнем, которому ничего не надо и весь он тут – душа нараспашку. Но именно тогда, хотя никто этого почему-то не замечал, Люсин и «работал под Светловидова». Совершенно безотчетно он усвоил светловидовскую манеру пожимать плечами и, склонив голову набок, всем своим видом показывать, что удача пришла, что называется, дуриком. Но у Светловидова это было совершенно искренне. Люсин же полусознательно маскировал свои истинные чувства. В точности, как и Светловидов, Люсин сокрушенно чесал затылок, когда попадал впросак, и обстоятельно рассказывал всем, на чем именно споткнулся. Только Светловидов сокрушался о настоящих ошибках и вправду был, как говорится, задним умом крепок. Люсин же скорее играл. Нет, он, конечно, не позерствовал и не разыгрывал из себя шута. Просто он был болезненно стеснителен и скрывал эту непобедимую свою слабость как только мог. Роль простака давалась ему легче всего, чему, надо сказать, немало способствовала внешность. К тому же это во многом было удобно. И он быстро привык к ней. Светловидов же был для него моделью, с которой он день за днем лепил свой образ.

Это Люсин поймет внезапно и сразу, когда будет стоять, опустив голову, над лежащим ничком Светловидовым, когда увидит, как заломил тот за спину руку, а другую выбросил далеко вперед, словно бежал куда-то и, даже падая, что-то стремился схватить. Но он никуда не бежал в свой смертный час и не протягивал вперед руки. Выстрел был сделан сзади, и он просто упал, так и не успев схватиться за свой разнесенный пулей затылок. И умер, не поняв, что это конец.

Глава 22
«Огни св. Эльма»

Партия флуоресцентной краски «Огни св. Эльма» (ZnS-Cu) была закуплена в октябре прошлого года по заказу Всесоюзного театрального общества – ВТО. Но, как это иногда бывает, товар долго кочевал по всевозможным складам и базам и лишь недавно поступил в торговую сеть.

Подробно изучив все торговые точки, куда была доставлена краска, Шуляк остановился на двух: магазинчик ВТО на улице Горького и «1000 мелочей» на Ленинском проспекте. Если только похититель Володьки не раздобыл краску левым путем в каком-нибудь театре, то с большей долей уверенности можно было предполагать, что он приобрел ее в одном из этих двух магазинов. Первым делом Шуляк решил побывать на улице Горького. Ведь в «1000 мелочей» краска попала явно случайно. С таким же успехом ее могли отправить, допустим, на Кутузовку в «Хозяйственные принадлежности». Поэтому более вероятно, что интересующийся светящимся составом покупатель первым делом обратится все же в театральный магазин, тем более что журнал «Hoвые товары» рекламировал «Огни св. Эльма» в качестве незаменимой краски для декораций. Конечно, нельзя было сбрасывать со счетов элемент случайности. Совершенно случайно набредя в тот же магазин «1000 мелочей» и обнаружив там светящуюся краску, преступник мог прийти к идее огненного змея.

Но в плане расследования это мало что меняло. Пусть светящийся состав натолкнул преступника на мысль раздобыть змею или, напротив, исходным пунктом явился украденный питон – в обоих случаях краску нужно было купить. Следовательно, продавцы могли случайно запомнить покупателя, причем в магазинчике ВТО это было более вероятно, чем в большом универмаге «1000 мелочей». В пользу этого магазинчика свидетельствовал еще один существенный, хотя и косвенный факт. Если здесь действительно был замешан иностранный турист, то, конечно, все шансы были за то, что он купил краску именно на улице Горького. Не следовало забывать также, что он уже навещал расположенный по соседству, причем на той же стороне улицы, антикварный магазин. Да и знаменитая «Березка» была совсем рядом…

На это указал Шуляку Люсин, полностью одобривший предложенную схему.

– Ладно, – сказал он. – Логика, по-моему, безукоризненная. Начинайте с ВТО. У меня такое чувство, что он взят в кольцо. Если только Светловидов что-нибудь там найдет, считайте, что этот Свиньин у нас в руках.

– А вы уверены, что это именно он? – спросил Шуляк.

– Имеете в виду огненного змея?

– Точно.

– Во всяком случае, причастен. Отпечатки-то на бутылке его!

– А вдруг это отвлекающий финт? На рюмке-то нет никаких отпечатков, и на ложечках нет.

– Все верно, – вздохнул Люсин. – Пусть даже финт. Но как-то он к нему же причастен?

– Так-то оно так. – Шуляк погладил синий после бритья подбородок. – А со старухой нельзя еще переговорить?

– В том-то и дело… Врач решительно не разрешает. В лучшем случае послезавтра, говорит.

– Жаль!

– Еще бы! Во-первых, словесный портрет сделать надо, во-вторых… Кто его знает, не был ли он в перчатках?

– Ну подождем, недолго осталось…

– Это уж как дела пойдут. Медицина, брат, штука сложная. Нечто вроде прогноза погоды. Ни за что не отвечают. Все равно как шаманы.

– Факт.

– И все же, если вам повезет с этой краской, а Светловидов нащупает что-нибудь на месте, Свиньин от нас не уйдет… И его сообщник тоже!

– Конечно, тут не без сообщника! Такую работу проделать! И еще это убийство… Парень явно что-то знал.

– Безусловно! Иначе не было смысла идти на такой риск.

– А если это от отчаяния? Почувствовал, что его накрывают, заметался.

– Не думаю. Он заранее знал, на что идет… Конечно, возможно, что-то у него неожиданно сорвалось, не получилось… Тут, понимаете, вот что озадачивает: какая-то странная смесь приемов… Рядом с изощренной, почти сумасшедшей выдумкой топорная работа рядового громилы. Странно, не правда ли?

– Точно. Я это тоже заметил! Ведь огненный змей этот все-таки оригинальная затея. С психологией… И тут же мокрое дело… Медик считает, что Михайлова молотком пристукнули.

– М-да… Я вот хочу в субботу на Птичий рынок съездить.

– Зачем? Попугая купить? Я анекдот знаю про попугая…

– С водопроводчиком?

– Точно.

– Я тоже знаю. Это целая серия, попугайная… Шансы, конечно, почти нулевые, но вдруг он туда за кроликами ездил?

– Удава кормить?

– Да… Правда, если он был на представлении, то это отпадает. Укротитель объяснил товарищам, что Володька жареными цыплятами питается…

– Табака.

– Да. Пожалуй, что нет смысла ехать на Птичий…

– Точно. И вообще, змеи могут по году не есть.

– Да… Только он-то ведь мог и не читать Брема… Ну ладно, двигайте в ВТО. Там, говорят, ресторан хороший.

Шуляк дождался, когда магазин закрыли в 14 часов на перерыв. Он постучался, показал удостоверение, и его впустили. Девушки только готовились разлететься по закусочным и продуктовым магазинам…

– Извините, что беспокою вас в перерыв. – Шуляк развел руками. – Но ничего не поделаешь, у вас всегда полно народу…

Продавщицы и кассирша были заинтригованы. Директор же, хотя и не знал за собой никакой вины, явно нервничал.

– Какие могут быть извинения, товарищ?.. – Он озабоченно нахмурился, всем своим видом выражая готовность помочь чем только можно. – Дело есть дело! Всегда рады.

– Дело у меня, собственно, пустяковое… Нужна маленькая справочка…

– Пожалуйста, пожалуйста! – Директор широким жестом обвел тесные свои владения.

На застекленных полках темного дерева стояли разноцветные парики, баночки с гримом, куклы, книжки по искусству, всевозможные краски и мази.

– У вас есть светящаяся краска «Огни св. Эльма»?

– К сожалению, вся продана. – Директор улыбнулся скорее радостно, чем сочувственно; у него явно отлегло от сердца. – Но, если вам очень нужно, я бы мог…

– Нет, нет! – замахал руками Шуляк. – Не беспокойтесь… Когда продана последняя банка?

– Когда, Верочка? – Директор повернулся к рыженькой девчушке в синем халатике.

– Еще позавчера, – тихо ответила Верочка и почему-то покраснела.

– Интересно, кто и зачем ее покупал? Всех вы, ясное дело, не помните, но…

– Разве всех упомнишь? – подала голос другая продавщица.

– Ответите, когда вас спросят, Тамара! – строго одернул ее директор.

– А все-таки, милые девушки, как вы думаете: кому может понадобиться такая краска? Театральным работникам?

– Какое там! – усмехнулась бойкая Тамара. – Они к нам и не ходят. Что надо, они по безналичному получают…

– Очень интересно, Тамарочка. Вас ведь Тамарой зовут? – Шуляк понял, что эта полная румяная брюнетка играет здесь первую скрипку. – Кому же она тогда нужна, если не работникам сцены?

– А кому угодно! Всем…

– Ну, вы явно преувеличиваете! Наверное, все же не всем… Вы сколько банок продали?

– Семьдесят! – мгновенно ответил директор.

– Семьдесят банок – семьдесят человек, – кивком поблагодарил за справку Шуляк. – Это немало, но и не так уж много. Верно?

Директор кивнул.

– Некоторые по две банки брали, – уточнила Тамара.

– В самом деле? – удивился Шуляк. – Это же пять килограммов краски. Зачем столько?

– Мало ли зачем! – махнула рукой Тамара. – Рыболовы каждый день заходят, спрашивают.

– Рыболовы?

– Ага. Поплавки красить, чтобы в темноте видно было… Крючки опять же.

– А крючки зачем?

– Для ночного лова. Говорят, рыба лучше на свет идет.

– Век живи, век учись, – покачал головой Шуляк, не пропускавший обычно ни одной рыбалки. – И откуда у вас такие познания?

– У нее муж рыбак! – пискнула рыженькая и засмеялась.

– Значит, вы тоже краску купили? – улыбнулся Шуляк.

– Ага. Две банки.

– Превосходно! – одобрил Шуляк. – Выходит, что число посторонних покупателей резко сокращается.

– Всего на два! – уточнила Тамара.

– Уже легче… Кроме рыболовов кто еще интересовался?

– Многие. – Тамара вынула пудреницу и посмотрелась в зеркальце. – Один покупатель говорил, что хочет выключатели в квартире выкрасить… Для клуба еще брали шесть банок.

– Какого клуба?

– «Красный пролетарий»… Мальчишки еще купили в складчину! – Она вдруг прыснула. – Пакость какую-то в школе написать собирались. Я слышала, как они совещались.

– И все-таки продали?

– Отчего же не продать?.. Но я их выругала!.. А почему вас эта краска так волнует?

– Это я потом вам объясню, а пока…

– «…выпьем кружечку пивка!» – смеясь, передразнила его Тамара.

Верочка всплеснула руками и, давясь от смеха, грудью легла на прилавок.

– Девушки! – прикрикнул директор.

– Пороть вас надо! – вздохнула кассирша. – У человека серьезная забота, а вам все хаханьки. Небось кража опять?

– Почему опять? – повернулся к ней Шуляк.

– Больно кражи теперь участились! Мою соседку вот недавно ограбили. Все подчистую из квартиры вынесли. Одни голые стены остались. И мало этого, еще саму по голове пристукнули, так что она речи лишилась… Не поглядели, что старуха!

– Вы, случайно, не о гражданке Чарской? – Шуляк подошел к застекленной кабинке кассы.

Кассирша выглядела довольно молодо, несмотря на усталые тени под глазами. Розовое закрытое платьице шло к ее несколько полной фигуре и скромной прическе: длинная русая коса была обвита вокруг головы.

– Значит, вы в курсе? – Она удивленно раскрыла глаза.

– Точно, – подтвердил Шуляк. – Даже знаю, что вас зовут Эльвирой Васильевной.

– Подумаешь, секрет! – фыркнула Тамара.

– Между прочим, Эльвира Васильевна, краска имеет прямое отношение и к ограблению вашей соседки! – Шуляк быстро сообразил, что кассирша вряд ли подробно осведомлена о бурных событиях, происшедших в ее квартире. – Так что прошу мне помочь.

– Так я что?.. Я – пожалуйста…

– Вот и припомните-ка вместе с девушками всех, кому продали банки… Постарайтесь припомнить… Внешность, какие-нибудь особенности, разговоры, может быть… Школьников же вы, Тамара, припомнили? – Он отошел от кассы назад к прилавку.

– А художник-то твой, Тома! – вспомнила вдруг Эльвира Васильевна.

– Такой же мой, как и твой! – огрызнулась Тамара. – Он-то здесь при чем?

– Что значит «при чем»? Краску-то он купил!

– Ну, купил! А дальше что? Стукнул банкой твою полоумную старуху по голове? Так, что ли?

– Стоп! Стоп! – Шуляк постучал костяшками пальцев по прилавку. – Так не пойдет!.. Это дело серьезное. Разрешите, товарищ директор, воспользоваться вашим кабинетом.

– Конечно, конечно, пожалуйста. – Директор погладил седоватый ежик и, подняв доску прилавка, указал на дверь.

– Попрошу вас, Тамара, пройти в кабинет… Побеседуем, так сказать, с глазу на глаз. А то я ничего тут не пойму.

Толкнув дверь, Шуляк пропустил Тамару вперед и, обернувшись к остальным, попросил:

– Я у вас еще чуточку побуду, но вы не обращайте на меня внимания и делайте свои дела. Только вас, Эльвира Васильевна, попрошу задержаться. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула кассирша.

Он закрыл дверь и, указав Тамаре на директорское кресло за письменным столиком, устроился на табурете.

– Расскажите мне про этого художника, Тамара.

– А чего рассказывать-то? Вечно они все выдумывают! – Она зло кивнула на дверь. – Ну, зашел ко мне знакомый на работу… Что с того?

– Ничего, разумеется, – успокоил ее Шуляк. – Вы не волнуйтесь. Лучше подробно расскажите еще обо всех ваших знакомых, которым вы продали краску. Среди них были, наверное, и товарищи вашего мужа по рыбалке? Так ведь? И этот художник… Понимаете, Тамарочка, все эти люди, очевидно, непричастны к преступлению! Мы сразу же, так сказать, скинем их со счетов. Вы мужу две банки взяли, художник этот еще сколько-то купил, другие знакомые… На долю-то незнакомых, подозрительных людей остается все меньше! Так?

– Ну, так. Дальше-то что? – настороженно спросила она.

– Но тогда, Тамарочка, получается, что незнакомых было не так-то много! Значит, вам вместе с девушками легче будет их вспомнить! Понятно?

– Ах, вы об этом…

– Ну конечно! Так что давайте побыстрее отсеем знакомых. – Он взял с директорского стола счеты и отложил семь костяшек. – Всего банок было семьдесят. Две вы взяли себе… – Он произвел на счетах нехитрую манипуляцию. – Эти банки у вас дома?

– Где же еще?

– Вот и прекрасно! В двух банках я уже полностью уверен. Остается шестьдесят восемь… Сколько купил художник?

– Четыре.

– Ого! Зачем ему столько?

– Художник ведь!

– Значит, ими и рисовать можно?

– А то нет!

– Лады. Выходит, еще четыре банки долой… Правда, нужно еще убедиться, что все они по-прежнему находятся у художника. Ведь одно дело вы, другое – он. Ваши банки находятся на месте, а за чужие вы поручиться не можете. Вдруг он потерял одну или, может, кому-нибудь подарил… Так?

– Ну, так…

– Вот и получается, что мне придется побеседовать с самим художником. Все-таки четыре банки не шутка! Это как-никак четыре подозрительных незнакомца.

– Веселая у вас работа…

– Да уж, не даром хлеб едим. Кто он, этот художник?

– Один знакомый.

– Это я уже понял. Фамилия-то его как?

– Михайлов… Витей зовут. Виктором.

– Вы его давно знаете?

– Давно. Я у них в Строгановке одно время натурщицей подрабатывала.

– Понятно…. У вас с ним… хорошие отношения?

– Да так… Заходит иногда, ухаживает вроде… Цветочки на Восьмое марта приносит, мимозу.

– Когда вы его видели и последний раз?

– А вам-то что до этого? Вас ведь краска интересует? Так вы про нее и спрашивайте!

– Вот что, Тамара, давайте-ка сразу же договоримся! Я спрашиваю, а вы отвечаете.

– По какому такому праву?

– Дело в том, милая Тамарочка, что Михайлов Виктор Михайлович – его так по отчеству?.. Ну, вот видите, я вас не из любопытства расспрашиваю, потому что Михайлов Виктор Михайлович недавно был убит в Парке культуры и отдыха.

– Ой! – Она прижала руки к щекам и вдруг заплакала, но быстро успокоилась и, вынув пудреницу, притукала пуховкой следы слез.

Шуляк дал ей привести себя в порядок.

– Так когда вы видели его в последний раз? – спросил он, когда она закончила туалет.

– На прошлой неделе… Во вторник, кажется, или в среду…

«Так! – отметил Шуляк. – Возможно, в тот самый день, когда пропал иностранец… Накануне он побывал у Михайлова… Сам же Михайлов принимал у себя на другой день попа, потом пошел его провожать и возвратился, очевидно, поздно… Впоследствии он утверждал, что встретил на улице свою первую жену… Ну и хват же парень! Ну и хват! Чего только они в нем нашли?»

– В котором часу?

– Вечером. Перед самым закрытием.

– Расскажите поподробней, как это было.

– Как было?.. Очень просто. Он зашел в магазин за этой краской…

– Откуда он знал, что она к вам поступила? Разве она часто у вас бывает?

– Нет, конечно… Просто утром он позвонил мне и спросил, нет ли у нас какой-нибудь светящейся краски. А она как раз случайно недавно к нам поступила. Ну я, конечно, сказала, чтобы он приезжал, краска есть.

– Ах вот как!

– Да… Он, значит, зашел вечером и взял четыре банки.

– Что он при этом говорил?

– Ничего особенного… Был очень доволен, благодарил… Пригласил в ресторан.

– И вы согласились?

– А что?

– Ничего. На какой день он вас пригласил?

– Мы не успели условиться. Понимаете, в тот самый момент вошла эта мымра…

– Кого вы имеете в виду?

– Да жену его бывшую, Машку!

– Бывшую жену?

– Да! Они прожили несколько лет и разошлись. Он говорит, что она ему надоела, – она и вправду противная, – и он ее бросил… А ребята говорят, что, наоборот, она его бросила… Не знаешь, кому верить…

– Какие ребята?

– Знакомые, бывшие строгановцы… Они Машку хорошо знают. Она на вечера в училище приходила. Я ее тоже там видела.

– После того как Михайлов женился, вы продолжали с ним встречаться?

– Так… Иногда.

– Значит, его бывшая жена вошла в магазин в тот момент, когда вы должны были условиться о времени и месте свидания? Что же было дальше?

– Ничего особенного. Они очень удивились этой встрече, поздоровались, но не за руку, а так, просто друг другу кивнули… Виктор взял авоську с банками и, подмигнув мне, сказал, что еще зайдет, и они вышли.

– Без слов?

– Нет, что-то такое, по-моему, он сказал… Спросил ее, как она живет, вроде… Она сказала, что ничего живет, и пошла к выходу, а он пошел за ней.

– Вам это не показалось странным?

– Ничуть! Что тут такого?

– Это была действительно случайная встреча или все же можно подозревать, что они условились о ней?

– Конечно, случайная! Кто же станет назначать свидание в магазине? Да и вели они себя так, словно… Оба удивились.

– Зачем же он пошел за ней?

– Мало ли?.. Может, просто поговорить за жизнь хотел, может, на старое вдруг потянуло… Всяко бывает.

– С тех пор вы его больше не видели?

– Не-а, не видела.

– И он не звонил вам?

– Ни разу.

– Это не показалось вам странным? Он же пригласил вас в ресторан?

– А он всегда так… Появится вдруг, потом пропадет на полгода…

– Но он же пригласил…

– Сначала пригласил, потом раздумал, с другой пошел. Ему натрепаться – раз плюнуть.

– И, несмотря на это, вы все же встречались с ним?

– А что? Мне от него ничего не надо, а парень он славный, добрый такой, не жадный… Жаль, что его убили… Как думаете – за что?

– За краску, – хмуро ответил Шуляк и, кивнув Тамаре, пошел за Эльвирой Васильевной.

– Вы ей не очень-то верьте, Эльке! – сказала ему вдогонку Тамара. – Она известная сплетница. Я про нее тоже многое порассказать могу! Только я не такая…

Но Эльвира Васильевна и не думала сплетничать. В общих чертах она только подтвердила рассказ Тамары.

– Он часто у нас появляется… Может, и не так часто, но только к Томке он давно ходит. Цветы ей дарит на праздники, духи, безделушки всякие. Недавно флакон арабских духов принес. Кажется, перед самым Маем это было. Не знаю только, что она в нем нашла. Потасканный он какой-то, глазки так и бегают… Да, в тот день, на прошлой неделе это было – то ли в понедельник, то ли во вторник, – он зашел к нам перед самым закрытием. Вбежал, запыхавшись, – и сразу к Томке кинулся, будто не за краской, а за дармовым золотом прилетел. О чем-то они пошушукались – я в такие дела не суюсь, – она ему тут же сверток и достала, видно, заранее припасла. Он обрадовался, в щечку ее поцеловал и опять «шу-шу-шу» да «шу-шу-шу». Тут открывается дверь, и входит с улицы дама. Красивая такая, стройная, волосы золотые так и светятся и одета хорошо. Он как увидел ее, так и рот раскрыл. Она тоже вроде бы удивилась. Он чуть не на шею к ней кинулся, но она холодно так, высокомерно даже, на него глянула и назад отступила. А он хоть бы что, увивается вокруг, прямо по полу расстилается. Как я рад, мол, как счастлив, как ты живешь и куда сейчас, дескать, направляешься? Она только нетерпеливо плечиком дернула, кивнула ему и к выходу, а он – куда там! – вперед ее забежал дверь открыть и сразу же за ней на улицу. На Томку даже не оглянулся. Да и то верно: куда нашей Томке до той! Только он, я так поняла, и даром ей не нужен. Напрасны все его усилия, ничего ему не обломится… Что он ей? Такая из любого мужика веревки вить сможет. У нее, наверное, получше кавалеры найдутся. Томка после говорила, что это его первая жена. Но я думаю, что она врет, потому как неприятно ей такое его поведение, по самолюбию бьет. Но не может такого быть. Никогда такая женщина за этого мозгляка замуж не пошла бы! Никогда! На нее небось на улице оглядываются. На что я, женщина, и то ею залюбовалась…