Крестоносец в джинсах. Tea Бекман

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

ДОЛГОЖДАННОЕ МОРЕ

«Завтра мы увидим Геную!.. Завтра мы выйдем к морю!..» Весть мигом облетела колонну, и ребята невольно ускорили шаг.

Николас, поддавшись общему нетерпению, быстро шел впереди в своей накидке, которая уже не сияла белизной, как в самом начале пути, но зато была перетянута расшитым драгоценными камнями поясом, с которого свешивался изящный кинжальчик в серебряных ножнах. Пояс Каролюса!

Долф полагал, что маленького короля похоронили вместе с принадлежавшими ему драгоценностями. Но Николас, очевидно, не устоял против искушения и присвоил себе кинжал. Долфу поступок бывшего подпаска показался детской выходкой, хотя, в общем-то, ему было все равно. Сколько бы ни наряжался Николас, напуская на себя важный вид, он оставался все таким же ничтожеством — вожака из него никогда не получится. Увешанный золотом и драгоценными камнями, он останется игрушкой в руках Ансельма, послушной марионеткой, безвольной и готовой унижаться.

Однако Долф недооценивал то впечатление, которое производил внешний вид на людей средневековья. Он и не подозревал, как много он потерял в глазах своих спутников, позволив Николасу увенчать себя знаками королевского достоинства.

«Генуя близко!.. Завтра мы будем в Генуе!..» Эта новость распаляла воображение детей, уверенных, что с песчаных отмелей Генуи им откроется Иерусалим на противоположном берегу моря. Наконец-то они у цели! Теперь оставалось всего-навсего дождаться, пока море отхлынет от берегов, и они с ликованием ворвутся в Белокаменный Город. Ох, ну и нагонят же они страху на нечестивых турок! Больше всех тараторил, конечно, малыш Тисс, готовый померяться силой с огромным медведем и сразиться врукопашную с десятью сарацинами.

Колонна неожиданно застряла. Слева от наезженного тракта угрожающе поднималась каменная башня, на вершине которой толпились лучники. Дорога была перекрыта: ребят поджидали всадники и воины с алебардами — передовые дозоры городской стражи. Не защищенная со стороны моря, Генуя другим своим концом примыкала к предгорьям, в которых находили приют многочисленные шайки бродяг и разбойников, и потому с этой стороны подходы к городу надежно охранялись. Генуя в эти дни слыла богатейшим, могущественнейшим и самым укрепленным из городов Средиземноморья. Никому не удавалось приблизиться к городу незамеченным. Внезапная остановка вызывала ропот недовольства среди охваченных волнением детей.

Вместе с Долфом Леонардо протиснулся вперед — дон Ансельм и Николас уже вели переговоры с командиром стражников. Изумленью Долфа не было пределов, когда он услышал, с какой легкостью мрачный монах объяснялся на тосканском наречии!

Долф по собственной инициативе уже несколько недель брал у студента уроки итальянского языка и все-таки почти ничего не мог понять. Леонардо пришлось взять на себя обязанности переводчика.

— В городе узнали о нашем приближении. Дож [20] не позволил впускать нас в город, крестоносцам разрешают выйти к морю, но только по другой дороге, которая ведет на берег у юго-восточной окраины города.

Детям было все равно, какой дорогой идти, лишь бы она привела их к морю, но Ансельм, как видно, разозлился и потерял всякое терпение.

— Генуя еще пожалеет об этом!

Он наговорил множество всякой всячины, призывая на город и его жителей громы небесные, и вел себя, словно уличный торговец, который норовит всучить покупателям второсортный товар. Стража была неумолима. Детям не будут чинить препятствий, пусть себе идут к морю, но Генуя отказывается принять их.

К спорящим приблизился дон Йоханнес, который вдруг удивил всех: он обнял командира стражников и сквозь слезы, струившиеся по щекам, проговорил:

— Господь да благословит тебя за это, добрый человек, а я буду каждый день молиться за тебя.

Ансельм наградил своего собрата увесистым тумаком, но тот продолжал:

— Нам вовсе ни к чему заходить в город, дойти бы только до берега моря — и мы будем счастливы.

Долф не понимал причину внезапной встревоженности Йоханнеса, Николас тоже во все глаза таращился на толстого монаха. Что это ему взбрело в голову?

Так или иначе, кордон стражи, отрезавший дорогу к городу, означал, что путникам придется делать петлю.

Двое всадников, отправившихся с ними в качестве провожатых, указывали путь. И вот в разгар полуденного зноя они увидели внизу море. Справа, окаймленная холмами и отрогами гор, в широкой долине лежала Генуя, нежась в солнечном сиянии. Сверху город напоминал бриллиант, добытый среди скалистых ущелий сказочным великаном. Бриллиант выпал у него из рук, скатился по склонам холмов да так и застрял здесь между горами и кромкой воды. Бесчисленные башенки сверкали под лучами солнца, словно грани бриллианта, а между ними рассыпались блестками крыши домов — целое море крыш! — и над всем этим великолепием вздымался купол собора, половина которого еще была скрыта строительными лесами.

Долф вместе с тысячами ребят, застывших на холме, изумленно рассматривал грандиозные укрепления, набережные, гавань и пристани. Перед ними вырос один из богатейших и наиболее влиятельных торговых центров Европы, который в тысяча двести двенадцатом году превосходил своим могуществом и усиливавшуюся Венецию, и древнюю Пизу. Город контрастов: величественные соборы соседствовали здесь с грязными харчевнями, дворцы — с трущобами, свалками, навозными кучами, и все это рядом! В городе множество бездомных собак, бродячих кошек, а сколько роскошных экипажей, драгоценных украшений, и повсюду нечистоты. На улицах Генуи можно было повстречать выходцев из разных стран: датчан и арабов, славян и греков, ирландцев, болгар, сирийцев. Попадались там крестоносцы, отставшие от своего войска, разорившиеся торговцы и зажиточные купцы, толпы попрошаек и бродяг. Средоточие тайн, заговоров, убийств — и одновременно сокровищница произведений искусства, доставленных сюда из всех известных в ту пору частей света. Исполин, купавшийся в роскоши и плодивший бедность. Мощная крепость, ослабленная впоследствии раздорами собственных жителей. Ожившее воплощение богатства и великолепия, однако мраморные ступени соборов были здесь усеяны нищими калеками. Во дворцах кишели крысы и блохи, и вшей было наверняка больше, чем людей. Город, которому суждено решить судьбу семи тысяч маленьких крестоносцев.

Позади домов открывалось море. Сверкающее, необозримое, оно блистало в жарких солнечных лучах, так что глазам было больно смотреть. Море терялось за линией горизонта, в синей дали сновали рыбацкие шхуны и гребные лодки, покачивались на волнах плоты, над ними с пронзительными криками кружили чайки, то ныряя в волны, то вновь взлетая над водой. Средиземное море… Во времена Долфа средиземноморское побережье неизменно привлекало туристов из северных стран. В средние века море было грозным врагом человека.

Дети застыли в безмолвном восторге. Никто больше не смотрел на огромный город внизу — они не могли оторвать взоров от моря, великолепного, лазурного и устрашающего моря. Пожалуй, никому из них не доводилось еще в своей жизни видеть моря, они не представляли себе, как оно выглядит. Действительность превзошла все ожидания.

Дети, открыв рты, воззрились на безграничную водную гладь. Еще немного, они спустятся к берегу, Николас возденет руки — и морская пучина расступится… Правда, теперь, когда они своими глазами увидели море, терявшееся где-то в необозримой дали, неясные сомнения закрались в душу. Неужели безбрежное море и впрямь отступит перед ними?

Малыши подумали, что город, раскинувшийся внизу, и есть долгожданный Иерусалим. Они разразились ликующими криками, они рвались поскорее спуститься к берегу, чтобы увидеть, как побегут сарацины. Старшие с трудом сдерживали лихорадочный напор малышни, но и терпению старших наступал предел. Они желали наконец увидеть обещанное им чудо. Подстегиваемые радостным ожиданием, крестоносцы ускорили шаг, устремляясь по склону холма вниз, к берегу моря.

Волнами обтекая скалистые уступы, колонна детей спустилась к пустынному побережью. На отмели, затененной кронами сосен, вырос походный лагерь. Некоторые ребята попытались проникнуть в город, но по пути были остановлены стражей и отправлены восвояси. Генуэзцы твердо вознамерились не подпускать близко крестоносцев.

Впрочем, те не особенно огорчались. С вожделением всматривались они в морскую даль: там, за горизонтом, ждет их Иерусалим, белоснежное чудо, созданное детской фантазией.

— Завтра, — звучно объявил Ансельм, — Николас явит нам чудо. Раскиньте шатер, дети, ему предстоят сутки поста и молитв.

И дети, измученные ожиданием, поняли его. Что это за чудо, которое происходит само по себе? Нет уж, чудотворец вначале должен подготовиться. Шатер поставили под тенистой сосной, и Николас молча удалился к себе. Ни один человек не нарушил уединения затворника, даже баронские дети не осмеливались войти к нему. Наблюдая все это, Долф поймал себя на том, что сочувствует бедняге: Николас-то и впрямь рассчитывал на чудо. Конечно, вера горами движет, но Средиземное море ей не осилить.

Вера утешает человека и несчастье, но против законов природы она бессильна. Долф знал, что затея Николаса обречена, но ему было горько от этой мысли. Радостное возбуждение, овладевшее детьми, страшило его. Как поведут они себя завтра, когда никакого чуда не произойдет?

Дон Йоханнес метался по лагерю, словно курица, которая пристраивается на насест. Долфу бросилось в глаза, что преподобный отец извелся от переживаний. Глаза его были полны слез, он с плачем гладил ребят по голове и приговаривал, обнимая их:

— Да сжалится над вами Господь, милые детки…

Долф решил, что монах просто-напросто рехнулся.

Напрасно Ансельм увещевал своего безутешного собрата:

— Успокойся, брат мой, иначе дети могут подумать, что им грозит какая-то опасность.

— А то как же… — содрогаясь от рыданий, выдавил Йоханнес.

Ансельм перебил его:

— Тише… Займи детей работой, мне нужно в город, пока не стемнело.

— Нет! Нет! — вскричал Йоханнес, бухаясь коленями прямо на камни и умоляюще протягивая руки к Aнсельму. — Прошу тебя: не делай этого!

Ничего не подозревающий Долф проходил мимо, монахи не заметили его, и он, ошарашенный, застыл на месте.

Ансельм с раздражением оттолкнул Йоханнеса ногой, да так, что тот едва не упал.

— Вставай, дурень, забыл ты, что ли, какое вознаграждение нам обещано?

В следующую секунду Ансельм замолчал: он приметил Долфа.

— А ты что здесь крутишься? Убирайся отсюда! Какое тебе дело до того, о чем беседуют между собой святые отцы? Позаботься лучше о пище для детей.

Долф ничего не ответил, повернулся и зашагал прочь.

Мозг его лихорадочно работал. Он понял, что проникнет в тайну Ансельма, если отыщет подход к отцу Йоханнесу, который больше не хочет… Чего же он не хочет? О чем он молил Ансельма? из-за чего он так страдает и почему жалеет ребят? Йоханнесу известны какие-то планы Ансельма в Генуе, и он уговаривает того отказаться от них.

Но от чего же все-таки отказаться?

«Позаботься лучше о пище для детей». Ансельм прав, это забота Долфа, слова монаха напомнили мальчику о привычных обязанностях. Вскоре, однако, Долф убедился, что ребята в состоянии сами подумать о собственном пропитании. Сотни мальчишек и девчонок, вооружившись неводами и дротиками, зашли на мелководье и оторопели: вода была теплая! После ледяной стужи горных рек, в которых им доводилось ловить рыбу за эти недели пути, южное море встретило их ласковой негой. Они глотали воду, но тут же с отвращением выплевывали — соленая!

Как только в этой теплой, соленой воде живет рыба?

А рыбы тут было в избытке, и шла она целыми косяками, крупная и мелкая вперемешку — такой они сроду не видывали.

Дети взбирались на прибрежные скалы, совершали набеги на небольшие теплые заливчики и бухты; они вылавливали омаров, крабов, собирали моллюски, но но знали, как с ними поступать. Долф учил их чистить и готовить диковинную добычу, он убедил их в том, что маленькие рыбки-сардинки, и почти прозрачные креветки, и даже крошечные каракатицы отменно вкусны, если их приготовить как следует. Дети с энтузиазмом принялись разделывать свой улов, хотя мощные клешни, присоски и выпученные глаза страшной и скользкой морской живности вызывали содрогание.

«Сегодня у нас соленый рыбный суп, — порадовался Долф. — Наконец-то можно хорошо поесть».

Маленькие ловцы сильно пострадали — крабы и каракатицы хватали детей за голые руки и ноги. В этот вечер Хильде и ее подругам хватало забот с пострадавшими.

Человек учится на своем опыте, дети учатся особенно быстро. Они стали осторожнее, сноровистее, отыскали пещеры, кишевшие крабами. Петер охотился за ними в свое удовольствие.

Охотники между тем прочесывали лесистые склоны холмов, окружающих город. Дичи здесь было не много, не в пример северным лесам, охота запрещена, как и повсюду, но голод заставлял забывать обо всех запретах. Воды было в достатке, хоть и соленой. В полумиле от лагеря разведчики набрели на горный ключ, кативший свои воды в море.

Жители Генуи не проявляли интереса к судьбе детского воинства. Главное — не допустить ребят за городские ворота, а в остальном они вольны поступать как вздумается, иной раз даже браконьерство сходило им с рук.

Если же ребята заходили слишком далеко, отряд стражников, скрестив копья, молча преграждал им дальнейший путь. Тогда они решили попытать счастья подальше к югу.

Долф ничего не понимал. Генуэзцы не проявляли враждебности, это ясно, но и помощи от них не дождешься. Может быть, жители Генуи не понимают, зачем сюда пришли крестоносцы? И в самом деле, зачем они пришли сюда?

«Я-то уж точна не знаю, — раздумывал Долф. — Почему именно Генуя, которая лежит в стороне от пути на Иерусалим?» Он снова вспомнил о странном поведении Йоханнеса и отправился на поиски монаха. Ансельма не было видно, значит, он все-таки отправился в город. Николас молился в своем шатре, отказавшись от еды. Дон Тадеуш, подобрав рясу, вместе с ребятами ловил рыбу. Где же Йоханнес?

Долф нашел его неподалеку от лагеря в зарослях кустарника. Бедняга снова стоял на коленях с видом неподдельного отчаяния.

Долф присел рядом, взял его за руку:

— Дон Йоханнес!

— Оставь меня… — срывающимся голосом отвечал монах.

Он натянул на голову капюшон, спрятал лицо в ладонях.

— Дон Йоханнес, вы больны?

— Я боюсь.

— Чего же?

— Моря…

Долфу подумалось, что он разгадал наконец причину тревоги Йоханнеса: завтра Николас сделает попытку подчинить своей воле морские волны, из этого ничего, разумеется, не выйдет, и тогда может произойти нечто ужасное. Предводителям похода придется сознаться, что они обманывали детей.

— И я тоже боюсь, дон Йоханнес, — серьезно сказал Долф. — Меня, как и вас, терзают сомнения. Я не верю в чудо.

Монах поднял голову и окинул мальчика удивленным взглядом.

— Дело не в этом, — пробормотал он.

— Так вы верите в чудо?

Йоханнес качнул головой.

— Корабли… — едва слышно прошептал он. — Я все время думаю о судьбе детей, которые сели на корабли в Марселе.

У Долфа голова пошла кругом.

— Каких еще детей?

— Несколько месяцев тому назад… франкские дети…

Еще одна загадка.

— Их перевезли на кораблях, — все так же шепотом продолжал монах, — после того как море не расступилось перед ними. Всего было пять кораблей, три погибло во время шторма, а два других… Говорят, они благополучно пересекли море, и дети сейчас в Тунисе…

Он замолчал, подавленный горем.

— Дон Йоханнес, я не понимаю вас. Что это за дети? Как они попали на корабли?

— Суда ожидали их в гавани Марселя.

— Вот оно что… А кто же все это устроил?

Долф вспомнил, что Леонардо однажды обмолвился о крестовом походе детей, который отправился из Франции примерно в это же время.

— Дон Йоханнес, объясните же наконец, что случилось с теми детьми и как они вообще попали в Марсель?

— Так все было задумано. Двое взрослых и один пастушонок привели их туда, а дети были уверены, что отправляются в Святую землю. Стефан — так звали пастушонка — пообещал им, что море отхлынет от берегов. Никакого чуда, конечно, не произошло. Безмерное отчаяние охватило детей, но тут как раз показались пять кораблей, которые поджидали их уже неделю. Корабли, как уверяли взрослые, должны доставить их прямо в Святую землю.

— Ну хорошо, а что им делать в Тунисе?

— Неужели ты не понял, Рудолф? Корабли держали курс прямехонько в Северную Африку, на рынки рабов, как и было условлено с самого начала.

— Что-о-о?

Долф не мог прийти в себя. Страшный смысл этих слов медленно доходил до него.

— Значит, детей обрекли на… Но это же невозможно! Дон Йоханнес, не хотите ли вы сказать, что и эти ребята из Германии тоже… что в порту Генуи ожидают суда, готовые отправить всех нас в Африку, где мы будем проданы в рабство? Неужели вы это хотите сказать?

Монах молча кивнул головой и боязливо огляделся.

— Вот почему он торопил нас в Геную… Боже мой, но это же…

Йоханнес испустил тяжкий вздох.

— Три из этих кораблей пошли ко дну, спастись не удалось никому, — удрученно бормотал монах. — А случилось это как раз в те дни, когда непогода застигла нас в Альпах.

— И наши ребята тоже?

Йоханнес пристыженно молчал, склонив голову.

— Выходит, — Долф тоже перешел на шепот, — в Генуе нас ожидают суда, готовые отплыть в Африку? А ребята думают, что они направляются в Палестину…

Йоханнес кивнул головой.

— И вы… допустите это?

— Нет! — вскричал монах. — Не могу я больше! Я упрашивал Ансельма, но куда там! Он и слушать не желает. У него одно на уме — получить свое серебро.

— Дело обговорено заранее, — в бессильном отчаянии сокрушался Долф, — а ведь я все время подозревал, что детям морочат голову этой сказкой, что за всей этой историей кроется какая-то тайная возня. Дон Йоханнес, давно ли вы об этом знаете?

Йоханнес не ответил.

— Неужто вы знали с самого начала, еще в Кельне? — не веря себе, допытывался Долф.

И вновь ответом ему было молчание.

— Вы… вы сами придумали это?

— Я тут ни при чем, да и Ансельм тоже, мы только исполняли.

— Кто же задумал это? Кому пришла в голову проклятая мысль заманить в ловушку тысячи детей, хитростью загнать их в эту гавань, чтобы отправить в неволю? Кому?

Йоханнес только пожал плечами.

— Значит, Aнсeльму?

Снова молчание.

— О господи, дон Йоханнес, ну скажите же хоть слово! Что теперь будет?

— Не знаю, — удрученно прошептал монах. — Мы опоздали. Господь пожелал, чтобы мы пришли слишком поздно, и корабли уже снялись с якоря.

— Слишком поздно!

— Вообще-то нас ждали к середине июля, а теперь середина августа.

— Так… середина августа. Вот почему Ансельм так спешил, вот почему он все время злился и подгонял нас!

Йоханнес кивком подтвердил.

Чудовищный замысел не укладывался в сознании Долфа. Можно ли поверить, что взрослым людям могла прийти в голову мысль обманом привезти тысячи ничего не подозревающих детей на невольничьи рынки Африки?

— Иерусалим-то ведь не в Северной Африке, — медленно произнес он.

— Это мы с тобой знаем, да и Ансельм тоже, а детям откуда знать?

— Но для чего это? — исступленно спрашивал Долф.

— Нам посулили большие деньги. В Генуе нам заплатят по динарию за каждого здорового ребенка.

— Недурно, — заметил Долф, который к этому времени уже успел разобраться в достоинстве монет, имевших здесь хождение. — Семь тысяч динариев, да это целое состояние!

Йоханнес опустил голову и заплакал.

— Я не хочу, — твердил он, — не могу больше… Дети, они такие доверчивые, они ни о чем не подозревают, они мечтают увидеть Иерусалим… И я так привязался к тебе, Рудолф.

Долф кивнул головой. Смятение его усиливалось с каждой минутой. Подумать только! Марике на рынке рабов в Тунисе, прелестная отважная Хильда, белокурая Фрида, знающая толк в целебных травах, силач Берто, и Петер, Франк, Карл… Немыслимо!

— Нужно сорвать этот замысел, дон Йоханнес!

Монах съежился.

— Не называй меня титулом священнослужителя, я этого не заслуживаю.

— Так вы не настоящий монах?

— Нет, теперь уже нет… Ах, Рудолф, когда-то я был добрым малым, хотел посвятить себя Господу нашему, но меня, недостойного, изгнали из монастыря… Тяжко мне было — ни ремесла в жизни, ни будущего; бродяжничал, дошел до воровства, и вот в Генуе повстречал Ансельма. Дела его в ту пору были столь же плачевны, как и мои, но сам он намного хитрее меня. Хитрее и бесчестнее. У него обширные связи среди людей самой дурной славы — пиратов, контрабандистов. Один из них, некто по имени Больо, попросил нас помочь ему. Кому из них первому пришла в голову мысль завлечь в западню тысячи ребят из северных земель, я не знаю. Однажды Больо рассказал о двух мнимых монахах, отправившихся во Францию, чтобы набрать там целую армию бездомных маленьких бродяг и привести их в Марсель. Он спросил, готовы ли мы проделать то же самое в германских землях. Вознаграждение он посулил королевское: красивые белокурые рабы с севера идут в Тунисе по высокой цене. Арабы охотно покупают их.

Долф подавил дрожь отвращения, попытался овладеть собой. Он готов был сейчас в глотку вцепиться этому Йоханнесу… Огромным усилием воли он сдержал себя.

— И вы пошли на это?

— А что я мог сделать? Выбирать не приходилось… И я не видел в этом ничего особенно дурного.

— Ничего дурного в том, чтобы обманом отправить в рабство тысячи детей? — переспросил потрясенный его словами Долф.

Йоханнес только ниже склонил голову.

— Всем известно, что арабы — народ просвещенный, и тем, кто попадет к ним в рабство, живется не так уж плохо, если только они не отличаются строптивостью. Да и кто шел с нами в поход? Бездомные бродяги и сироты, беглые маленькие крепостные, ленивые и неповоротливые попрошайки, живущие воровством и вымогательством. Им все равно бы не дожить до зрелого возраста, очень скоро они бы закончили свои дни на виселице или замерзли на дороге… В ту пору я чуть ли не благодеянием почитал собрать этих обездоленных и отправить их в теплые края, продать богатым и просвещенным хозяевам. В любом случае их ожидала лучшая судьба в сравнении с той жизнью, которую они вели на родине…

— Но в рабстве! — взорвался Долф.

— Ну да.

— И христианские дети попали бы в рабство!

Йоханнес молча подтвердил.

— А для чего им нужны дети из северных краев?

— Язычники предпочитают светловолосых, бледнокожих рабов, особенно здесь, на юге… Рыцарей Ломбардии и Тосканы никогда не увлекали крестовые походы. Итальянцы стремились не столько сражаться в походах, сколько наживаться на нах.. В северных землях, напротив, крестовые походы влекут многих, особенно простолюдинов. Знатных господ теперь не соблазнишь этим, а вот дети — те готовы тут же идти в заморские земли. Мы с Ансельмом родом из Ломбардии, по-немецки говорим сносно, вот и решили отправиться в Германию и прикинуть, сколько детей можно собрать разом. Оказалось, великое множество, гораздо больше, чем мы рассчитывали, больше, чем могут вместить те шесть кораблей, что ждали нас в Генуе к середине июля.

— Вы решили, что по крайней мере половина из их числа погибнет, затеряется или отстанет в пути?

Йоханнес помалкивал.

— Какая подлость! — прошептал Долф. — Так воспользоваться их неопытностью, их верой в Бога… да еще рассказать им эту сказку о Белокаменном Городе! Ведь вы же все это время, все время знали, что… Как же вы могли пойти на это, Йоханнес? Неужели совесть не мучает вас? Этих отважных и ловких ребят, с такой решимостью сметавших все преграды на своем пути, ребят, которые познали свободу, вы их собирались продать в рабство!

— Не могу я, — сдавленно буркнул Йоханнес, — они стали мне дороги, все, как один. О Рудолф, неужели ты не понимаешь? Я так хорошо их знаю теперь, я видел, как они отбивались от диких зверей, сражались с разбойниками, сносили непогоду… и при этом помогали друг другу, подбадривали тех, кто рядом… Помоги мне, Рудолф! Не дай им попасть в рабство, ведь теперь это совсем не те ничтожные, достойные сожаления создания, какими они представлялись мне поначалу, а великолепные, как на подбор, ребята, которых надо спасать.

— Согласен с вами, но как это сделать?

Долф углубился в раздумья. У него не было сомнений в том, что его собеседник искренне раскаивается. Можно было лишь порадоваться тому, что он не выдержал до конца этот чудовищный спектакль, но в душе мальчика кипела едва сдерживаемая ярость.

— Мы должны остановить их, — продолжал, приободрившись, Йоханнес, который обрел некоторую решимость после того, как с души у него свалилась тяжесть. — Нужно сделать все, чтобы ребята не взошли на палубу кораблей.

— Да ждут ли еще эти корабли? Не могут же они столько времени стоять на рейде? — с надеждой спросил Долф.

— Не знаю. Ансельм пошел в город, там у него встреча с Больо. Я молю всевышнего, чтобы было поздно, но не могу знать наверняка.

Внезапная мысль пронзила Долфа.

— А как же Николас? — воскликнул он. — Николас-то знает, почему ребят привели в Геную?

— В том-то и дело, что нет. Он думает, что мы и впрямь собрались освобождать Иерусалим.

— Как вам удалось вбить ему в голову эти глупости насчет того, что он святой?

— Вот уж это было нетрудно. На исходе зимы Ансельм и я перевалили через горы и отправились на север. Мы смотрели в оба и отыскали подходящего пастушонка крепкого телосложения; ему мы и показали чудо. Выждав до наступления темноты, запалили деревянный крест и выставили его из-за вершины холма, сами спрятались в укрытии. Парень видел только пылающий крест, а мы наблюдали за ним… Он упал на колени, воздел руки к небесам. Мы быстренько убрали крест, потушили пламя. И Ансельм, прижав руки ко рту, крикнул сдавленным голосом: «Господь призывает тебя, сын мой!» Тогда мы еще не знали его имени. В запасе у нас было множество других фокусов. Поздно ночью, когда подпасок улегся, а спал он прямо в поле, ибо крова у него не было, мы подкрались к мальчишке, и Ансельм принялся нашептывать ему на ухо весь наш план, при этом он внушал парню, что тот слышит ангельские голоса, призывающие его собрать детское воинство и прямиком отправиться в Святую землю, ну и все такое. Пастух проснулся, но слушал как завороженный, цепенея от ужаса и изумления, — хочешь верь, хочешь нет, — у него не было и тени сомнения в том, что именно он избран свыше для свершения святого дела. Перед тем мы дважды испробовали эту шутку. В первый раз пастушонок с криком бросился наутек, завяз в болоте и утонул. Второй мальчишка тоже пустился со всех ног — да прямо к приходскому священнику и выложил тому все как есть о чуде, что явилось ему во сне. Так что оба раза мы остались ни с чем, зато Николас в одну секунду поверил, что он и есть избранник Господа. Видно, нрав у парня заносчивый.

— Это уж точно, — подтвердил Долф. — Что же было дальше?

— Три ночи кряду мы разыгрывали перед Николасом комедию с горящим крестом и ангельскими голосами, пока не увидели, что он и думать позабыл про своих овец, он уже вошел в роль избранника. Тут мы среди бела дня приблизились к нему в своем монашеском облачении, пали ниц перед мальчишкой, воздавая ему почести, и рассказали, что нам было откровение: якобы всевышний избрал Николаса своим орудием, дабы привести в Святую землю невинное детское воинство, а нас призвал помочь ему.

— И он поверил вам?

— Конечно. Теперь мы втроем держали путь в Кельн. По дороге мы только и делали, что проповедовали, и вскоре собрали изрядное число детей, которые пошли за нами, так что в Кельн вступило шествие, насчитывавшее множество сотен детей. Николас старался изо всех сил. Он молился целые дни напролет на большой Соборной площади перед новым храмом, и дети отовсюду стекались к нам. До Троицы оставалось две недели, когда мы вышли из Кельна, а дети из ближних и дальних краев все собирались под наши знамена. Сам архиепископ Кельнский принял Николаса вместе с Ансельмом — я-то не удостоился чести, — уж и не знаю, что они наговорили архиепископу. Впрочем, Ансельм хитер… После этой аудиенции мы разжились упряжью белых волов, повозкой и шатром, в придачу его преподобие отправил с нами собственную племянницу Хильду и верного оруженосца Каролюса. Тут уж к нам потянулись наследники знатных баронов, хоть Ансельм и побаивался этого. Оно и понятно: сгинут нищие бродяги, никто о них и не вспомнит, а если станет известно, что дети благородного сословия проданы в рабство, нам несдобровать.

— Боитесь родительского гнева?

— А то как же. По счастью, отпрысков знатных семейств среди нас немного, и окружены они почетом, подобающим их сословию.

— Это я успел заметить, — ядовито отозвался Долф.

— Я так обрадовался, когда Фредо покинул нас и увел с собой ребят — мы только вступили в предгорья Альп. Воинство крестоносцев разрослось, мы и не рассчитывали на такое. Как накормить такую прорву детей, как уследить за ними? Да они бы все не поместились на тех шести судах, что ожидали нас в Генуе, но Aнсельм твердил свое: «Чем больше, тем лучше. Кто знает, сколько погибнет в пути, до конца дойдут самые крепкие, нам за них и заплатят больше».

Долф содрогнулся от этого неприкрытого цинизма.

— Вот дьявол! — скрипнув зубами, выдавил он.

— Но тут явился ты, — продолжал свое повествование Йоханнес, — то есть вы с Леонардо, и сразу все переменилось. Вначале мы приняли тебя за знатного юного рыцаря, ты держался с таким гордым, независимым видом. Ты упрекнул нас в том, что мы плохо заботимся о детях, и это была сущая правда. Тогда меня начал мучить стыд, и вся наша затея стала мне не по нутру. А ты будто с неба к нам свалился, чтобы научить нас, как все устроить, чтобы сберечь побольше детей. И все же я не доверял тебе до конца…

— Это еще почему?

— Ты не покладая рук трудился во имя благополучия детей, словно догадывался о наших тайных планах, словно и твоей единственной заботой было привести в Геную побольше здоровых и сильных детей. Я и подумал: Ансельм и Рудолф — одного поля ягоды.

— Ты меня считал работорговцем? — не сдержал негодования Долф.

— Не знаю, иной раз мне так казалось… Сомнения терзали меня. Я спросил Ансельма об этом, он ушел от ответа, зато я понял, что он ненавидит тебя и хочет использовать в своих целях, как раньше использовал Николаса.

Долф напрягся, пытаясь вникнуть в хитросплетение мыслей Йоханнеса.

— И еще я думал, — тихо признался лжемонах, — что ты подослан к нам самим дьяволом, ибо адский план продать детей на невольничьих рынках Африки был задуман не иначе как в преисподней, а ведь ты помогал Ансельму, ты спасал детей от смерти… Я стал радоваться каждой остановке в пути: чем позднее придем в Геную, тем больше возможностей избежать страшной участи. И тут только до меня дошло, что и ты тоже не торопишься. Сомнения вспыхнули в моей душе с новой силой. Наконец Багряная Смерть обрушилась на нас, и я понял: это воля Господня. Небесам не угодно, чтобы мы достигли Генуи. А что в это время делал ты? Ты сражался с Багряной Смертью и победил ее. Это было выше моего разумения.

— Вы должны были раньше открыться мне, Йоханнес.

— Понимаю, но я не смел. Я боялся Ансельма. Дознайся он, что я передумал и не желаю продавать детей в рабство, да он бы при первом же удобном случае своими руками толкнул меня в пропасть. А тебе я еще не доверял… И все время нашего пути я горячо надеялся на спасительное чудо, на то, что какое-нибудь непредвиденное событие заставит нас повернуть назад, и потому с радостным сердцем встречал каждую новую беду, постигавшую нас. Но дети и не помышляли о возвращении, ничто не могло поколебать их решимости. Они жили мечтой о море. Ох, Рудолф, что нам теперь делать?

— Надо остановить ребят и помешать Ансельму снестись с пиратами.

— Я же просил его…

— Не тот он человек, чтобы его упрашивать. Остановить такого негодяя можно, только прикончив его, — мрачно заметил Долф.

— Твоя правда, Рудолф. Ансельму не ведома жалость.

— Вот и нам пора забыть о ней, — зло продолжил Долф.

— Что ты собираешься предпринять, Рудолф? Если рассказать детям, что их ждет, они все равно не поверят, зато Ансельм разнюхает, что тебе известны его планы. Он убьет тебя.

— И вас заодно, — подтвердил Долф.

Йоханнес задрожал.

— Слишком поздно, — пробормотал Долф, — Ансельм уже на пути в город…

— Знаешь, — признался Йоханнес, — как он предвкушал ту минуту, когда увидит тебя на палубе пиратского корабля? Какая-то дьявольская радость переполняла его при мысли, что ты, такой сильный, умный, через какие-нибудь несколько недель будешь продан на невольничьем рынке.

Долф открыл рот, но тут же закрыл его. Ярость захлестнула его. И все же Йоханнес прав: нужно прикинуться, что он ни о чем не подозревает. Мысль о Марике и тысячах других ребят, которым угрожала опасность, поддерживала его решимость.

— Черт возьми! — выругался он. — Я заставлю этого негодяя Ансельма расплатиться за все сполна.

— Проучи его, Рудолф, ты все можешь, придумай что-нибудь, ты ведь не боишься его.

— А вы что же, до сих пор трусите?

Йоханнес стыдливо отвел глаза.

— Это правда, — еле слышно произнес он, — боюсь, ибо я много грешил. Я боюсь смерти, потому что душа моя обречена мучиться в аду…

— Скажите, Йоханнес, почему вы решили довериться мне?

— Это случилось не вдруг, я решился давно, я видел, как он невзлюбил тебя, как стремился погубить тебя на суде. Тогда я окончательно уверился в том, что ты ему не сообщник, а первейший враг.

— Что же вы тогда не выдали мне его планы?

— Не осмеливался, и я думал, я надеялся еще… что Господь не допустит страшного конца и помешает нам добраться до Генуи. Но…

— Но видишь, мы же все-таки пришли сюда.

Йоханнес примолк.

— Ну почему, почему вы раньше не рассказали мне обо всем? Тогда, может, и Каролюс остался бы жив… — повторял Долф со слезами на глазах.

— Правильно, — покаянно вторил ему мнимый монах. — Господь не дал ему стать рабом и потому взял к себе на небеса… И когда я понял это, понял, как неизмерима моя вина, какой тяжкий грех лежит у меня на душе, я решил что-нибудь сделать… что угодно, лишь бы помешать Ансельму, даже если это будет стоить мне жизни. Но и потом я все никак не мог собраться с духом, все боялся… Какой же я трус, Рудолф! Я сам знаю, что я дурной человек, что нужно действовать, но я не могу, никак не могу решиться. Сними с меня это бремя: оно мне не по силам. Останови детей под любым предлогом. Как только они ступят на корабль, им конец. Рудолф…

— Ну, конечно же, я остановлю их! — вскричал Долф.

— Что ты собираешься делать?

Покамест Долф и сам толком не знал. Предупредить детей… Легко сказать, а поверят ли они ему? Ведь они сжились с этой сказкой о Белокаменном Городе. Он попытался привести мысли в порядок, но в голове все путалось; ясности не было. Страшная тайна, открывшаяся Долфу, ошеломила его, сознание отказывалось воспринимать ее. Между тем нельзя было терять время: Ансельм уже в Генуе, договаривается со своими сообщниками, как им лучше переправить детей.

Но каким же образом можно заманить на борт корабля тысячи детей, которые ожидают чудо совсем иного рода?

Да с ними просто не совладать завтра, когда хваленого чуда не произойдет.

— Завтра… — в раздумье повторил он вслух. — Йоханнес, что же Ансельм думает делать завтра? Намерен ли он держаться поближе к Николасу, когда тот начнет колдовать над морскими волнами?

— Когда всем станет ясно, что чуда не будет, дети с болью и разочарованием устремят взоры в синюю даль, сокрушаясь о том, что теперь им не увидеть Иерусалим, вот тут-то и появится — Ансельм, говоря что-нибудь вроде: «Господь все-таки сотворил чудо, милые дети, он послал нам эти суда».

— Вот как? И он рассчитывает, что дети без разговоров взойдут на борт?

— Наверное…

Долф вздохнул. Поди попробуй останови семь тысяч возбужденных детей, да еще в одиночку.

Но почему в одиночку? Йоханнес поможет ему. Помощников у него хватит, вон сколько друзей…

— Йоханнес, могу я положиться на вас? Способны ли вы забыть о страхе и помочь мне задержать детей? Хотя бы ради спасения вашей души.

— Рудолф, я… Да, конечно!

— В таком случае отправляйтесь-ка к отцу Тадеушу и расскажите ему все сами. Всё! Слышите? Он очень добрый человек и к тому же большой умница. Он же ничего не подозревает об этом чудовищном заговоре. Дети слушаются его, и, может быть, он придумает, как не пустить их на корабли.

Нервная дрожь с новой силой охватила Йоханнеса.

К удивлению Долфа, оказалось, что бедолага трепещет перед мягкосердечным отцом Тадеушем гораздо более, чем перед суровым Рудолфом ван Амстелвеен.

— Отбросьте сомнения, Йоханнес, — подбодрил его мальчик, решительно поднимаясь. — Нельзя терять ни минуты, начинаем действовать.

— Дон Тадеуш проклянет меня! — в смертельном страхе шептал несчастный.

— Этот великодушный человек простит вас от всего сердца, — пообещал Долф и подтолкнул раскаявшегося грешника.

Они отыскали преподобного отца в дальнем уголке лагеря, где размещались больные, за которыми ухаживала Хильда. Долф оставил обоих мужчин наедине, а сам побежал к Леонардо. Темнело. Походные костры освещали лагерь. Долф застал своих друзей за ужином. Они лакомились рыбным супом. Долф схватил целую пригоршню вареных креветок и подмигнул Леонардо:

— Иди сюда, скорее, поговорить надо.

Он на одном дыхании выложил другу все, что узнал от Йоханнеса. Леонардо выслушал его молча, не прерывая.

— Нужно что-то придумать, — и отчаянии закончил он свой рассказ. — Как объяснить ребятам, что их обманывали?

Леонардо размышлял. Он был потрясен, возмущен, но своего обычного спокойствия не утратил.

— Как ты собираешься поступить? — неторопливо спросил он.

— Помешать им усадить детей на корабли.

— Само собой разумеется.

— Но как? — допытывался Долф.

— Очень просто. Ты что же, думаешь, хоть один корабль может выйти из гавани без позволения дожа?

— Дожа?

— Ну да, герцога Генуэзского, вот уж кто здесь держит в своих руках всю власть, — кивнул головой Леонардо. — Значит, так, слушай внимательно: ты остаешься здесь, день завтра будет тяжелый, ты должен сам поговорить со стражниками. Я отправляюсь в город и беру с собой Хильду ван Марбург.

— Что ты задумал? И почему именно Хильду?

— Рудолф, пошевели мозгами. Я все-таки Леонардо из Пизы, сын богатого купца. Мой отец хорошо знаком с торговыми людьми Генуи, я добуду у них рекомендательные письма, которые откроют нам дорогу во дворец дожа. Я сам хочу рассказать об этом герцогу. Конечно, судьба тысяч немецких голодранцев не может заботить его высочество, но, думаю, он не допустит, чтобы в Генуе продали в рабство знатных христианских детей. Для того я и беру с собой Хильду, чтобы показать герцогу, что войско крестоносцев не сплошь беднота и бродяги.

— Думаешь, тебе удастся попасть во дворец?

— Если повезет, а там будь что будет. Есть еще один путь: незамедлительно уведомить епископа Генуэзского. Он не потерпит, чтобы добрые христиане попали в неволю к язычникам. Дон Тадеуш знает об этом?

— Я послал к нему Йоханнеса, он сам ему расскажет.

— Прекрасно. Тогда разумнее всего будет сделать так: мы с Хильдой идем во дворец дожа, а дон Тадеуш предупредит епископа.

— Не слишком ли поздно сейчас идти в город? Тебя могут не пропустить.

— Меня не пропустить? — все так же спокойно переспросил Леонардо.

Долф благодарно пожал ему руку. Он был тронут.

— Что бы я делал без тебя, друг?

— Вот и я иной раз спрашиваю себя об этом же, — резонно заметил студент.

Он решительным шагом приблизился к костру и склонился над сонной Марике:

— Малышка, я оставляю тебя на пару деньков, присмотри тут за Рудолфом. Скажи, если нам с тобой не приведется больше увидеться, ты будешь иногда вспоминать обо мне?

— Ты что задумал, Леонардо? — изумленно спросила девочка.

— Спасти тебя, малышка.

Он поцеловал девочку, отвязал своего ослика и скрылся в темноте.

Марике подбежала к Долфу.

— Что у вас тут произошло? Куда ушел Леонардо? Неужели все-таки отправился в Болонью?

— Нет еще, детка. Он скоро вернется, — старался успокоить ее Долф.

У него на душе было тревожно. Захочет ли герцог выслушать Леонардо? Удастся ли отцу Тадеушу убедить епископа? И как отнесутся жители Генуи к тому, что в один прекрасный день буквально к ним на голову свалятся семь тысяч застрявших на берегу детей?

Долф огляделся. В лагере мирно завершался день.

Ребята ужинали, шутили и без умолку тараторили о завтрашнем чуде. Завтра они пройдут, не замочив ног, по дну морскому и увидят Иерусалим. Вот удивятся горожане!

Великолепное будет зрелище!

Ясно одно — детей нужно предупредить, но как?

— Ты почему не ешь? — озабоченно спросила Марике.

Долф рассеянно сделал несколько глотков и вздохнул.

Больше месяца длится его странствие, шесть недель пути, — теперь дело за несколькими часами. С чего начать, как подступиться к ребятам?

— Ты можешь рассказать мне, в чем дело? — настаивала Марике.

Долф посмотрел на нее, перевел взгляд на Петера, Франка, Берто, Карла, подумал о Фриде, которая не отходит от больных, обо всех стойких и мужественных вожаках детворы и понял, что нужно делать.

— Могу, — спокойно отозвался он, — сейчас соберем совет.

ЗАГОВОР НА БЕРЕГУ МОРЯ

Долф послал Петера и Франка за командирами постов из охраны лагеря, а девочкам — Фриде, Марике и Марии — приказал быть наготове.

Вскоре не меньше сотни мальчишек и девчонок плотным кольцом окружили Долфа.

— Послушайте, ребята, — начал он, — нам нужно посовещаться, но только здесь, посреди лагеря, это делать негоже. Пойдемте-ка на берег.

— Что-нибудь случилось? — с тревогой спросил Берто.

— Еще нет, но может случиться, и нужно быть наготове.

Долф привел ребят в небольшую бухту, зажатую между скалами, здесь их никто не подслушает. Солнце недавно зашло, и сумерки еще не сгустились. Казалось, море само излучает свет, а луна, повисшая над шатром сосен, лишь высекает сверкающие искры из глубины морской. Дети, сгорая от любопытства, окружили Долфа и Марике и теперь не отрывали выжидательных взглядов от самого главного своего командира.

— Вы знаете, что Николас уединился для поста и молитвы, он готовится совершить чудо, — заговорил Долф, еще не зная, как доступнее пояснить свою мысль. Все энергично закивали. — Ибо Николас полагает, — уже не так решительно (это не урок у доски отвечать! ) продолжал Долф, — что море разверзнется перед ним, как только… как только он прикажет…

Все снова закивали.

— Вы верите, что все так и будет?

— Нам обещали, — твердо заявил Франк.

— Да, я знаю… Но тут есть одна сложность.

Они напряженно смотрели на него.

— Дело в том, что Иерусалим, — сказал Долф, покрываясь испариной от волнения, — вовсе не на том берегу, а в тысяче миль к востоку отсюда!

Размашистым движением руки он показал в глубь материка.

— Я не понимаю, — испуганно отозвалась Фрида.

— Сейчас поймешь, — ответил Долф. — Так уж получилось, ребята, что мне в точности известно расположение городов и стран на нашей земле. Этой премудростью когда-то поделился со мной один старый и очень умный человек. Послушайте меня: на том берегу моря лежит Африка, населенная дикарями.

— Африка?

У него создалось впечатление, что это название знакомо им.

— Там водятся львы? — с сомнением спросил Петер.

— Именно. Африка — огромная земля, населенная неграми, там полным-полно диких зверей — львов, слонов, пантер… В общем, это такие места, где нам, христианам, нечего делать.

— Мы не боимся врагов, они побегут от нас! — задиристо крикнул рослый крепыш.

— Ты нрав, Карл, но ведь мы собрались и поход против турок и сарацин, что хозяйничают на Святой земле, а не против магометан в Тунисе или на побережье Северной Африки. С ними нам связываться как будто ни к чему.

— А это разве не одно и то же? — спросила Фрида.

— Нет, конечно. Вы же сами теперь знаете, как необъятна наша земля, правда? Нам пришлось идти не одну неделю, прежде чем мы достигли Генуи, а ведь этот город находится меньше чем на полпути до Иерусалима.

— Иерусалим лежит на другом берегу моря, — упрямо стоял на своем Петер.

— Нет же, Петер. Чтобы дойти до Иерусалима, действительно нужно переплыть море, но только не это. За этим морем — Африка. Вот над чем я ломал голову все это время: для чего понадобилось Ансельму и Николасу вести нас в Геную? Никак не мог я этого понять и вот наконец разобрался во всем.

— Дон Ансельм и Николас сказали нам, что море отхлынет от берегов близ Генуи, — вступил в разговор высокий мальчик, чьего имени Долф не знал, — а им было откровение свыше. Как смеешь ты говорить нам, что это не так?

Долф напрягся, сейчас он скажет самое главное.

— Дон Ансельм солгал вам.

Последовало замешательство, затем поднялся негодующий ропот.

— И все потому, — поспешил закончить Долф, — что Ансельм никакой не монах, а самый настоящий авантюрист и проходимец.

— Он же умеет читать! — воскликнула Фрида.

— Разумеется. Ансельм получил неплохое образование и даже собирался пойти в священники, но он вступил на плохую дорожку, и его выгнали из монастыря.

— Не хочешь ли ты сказать, Рудолф ван Амстелвеен, — угрожающе прозвучал голос откуда-то сзади. — что Николас тоже не святой?

— Николас слышал ангельские голоса, видел своими глазами пылающий крест, — вторил ему другой голос.

— Знаю, Николас не обманул вас. Он честно рассказал обо всем, что видел сам, но его тоже обманули, как и всех вас.

— Господь не мог обмануть! — подал голос Франк.

— Послушайте, дети, я расскажу вам, как все это было. Пылающий крест, который видел Николас, это самый обычный деревянный крест, сколоченный Ансельмом и затем подожженный им. Это Ансельм махал крестом из-за гребня холма, чтобы Николас поверил, что перед ним видение. Откуда ему было знать, что он стал жертвой обмана?

Дети остолбенели.

— Ангельские голоса, — продолжал Долф, — тоже сплошной обман. Ансельму нужен был пастушонок, который мог бы сойти за святого, значит, Николаса требовалось уверить в том, что он действительно избранник небес. Пока он спал, Ансельм подбирался к нему поближе и нашептывал на ухо что-нибудь о божественном предопределении, а Николас думал, что внимает ангелам.

— Откуда же ты знаешь об этом? — Этот естественный вопрос возник сразу у нескольких ребят.

— Я расскажу вам позже.

— Ничего не понимаю, — внезапно заявила Марике. — Говоришь, Ансельм обманывал Николаса? Я терпеть не могу Ансельма, и наверняка он отъявленный проходимец, но для чего ему это? Не шутки же ради.

— Какие уж тут шутки, — потеплевшим голосом произнес Долф («Маленькая Марике становится сообразительнее с каждым днем!»). — Вы знаете, что Ансельм родом из Ломбардии, а ломбардцы — народ темный, верить им нельзя.

В душе он устыдился своих слов — полнейшая чушь! — но как заставить их поверить ему? Сыграть на их предрассудках. Еще свежа в памяти схватка при Ольо, в которой полегло три десятка самых храбрых и сильных ребят. Все согласно закивали.

— Мошенники они все, эти ломбардцы! — раздавалось вокруг.

— Теперь слушайте дальше. Ансельму пришла мысль собрать в германских землях побольше детей и сбыть их работорговцам в Северной Африке. Разумеется, ни один из вас не пошел бы за ним, догадайся вы, что из Генуи суда повезут вас на невольничьи рынки. Вот Ансельм и пустился на хитрость. Стоило ему убедить вас, что он направляется в Иерусалим, и вы с радостью отправились за ним. Для того чтобы это сошло за правду, ему не хватало как раз такого пастушонка, возомнившего, что он святой, предводительствующий тысячами детей. Теперь вам попятно?

Некоторое время они вникали в смысл услышанного, ярость медленно закипала в них, однако, прежде чем они дали выход своему негодованию, Долф вытянул перед собой руки со словами:

— Слушайте дальше. Ансельм привел детей в Геную, где его ожидают сообщники — пираты, готовые взять на борт своих шхун тысячи белых рабов. Конечно, на шести судах не поместятся все дети, даже если бы они стояли вплотную друг к другу. Ансельм отберет самых сильных и здоровых, а малышей и больных бросит на берегу, пусть погибают, ему нет до этого дела.

— Зачем же корабли, если море и так расступится перед нами? — возразил Карл.

— В таком случае, конечно, можно обойтись без кораблей, но расступится ли оно? Это Николас так думает, Ансельм же знает наверняка, что никакого чуда завтра не произойдет. А знает он это потому, что не Господь Бог обещал Николасу чудеса, а парочка мнимых монахов, проходимцев, вознамерившихся продать в рабство тысячи детей. Неужели Господь допустит, чтобы морская пучина разверзлась и вы, пройдя посуху, попали в рабство? А ведь именно такая судьба уготована вам на том берегу. Никакой Святой земли там и в помине нет, никакого Иерусалима и перепуганных сарацинок — ничего! Только иссохший под лучами палящего солнца берег да редкие поселения арабов, готовых платить любые деньги за белокожих рабов из северных стран.

— Но мы не видели кораблей, — заметил Франк.

— Они скрыты в гавани. Мы слишком задержались в пути и пришли в Геную намного позже, чем рассчитывал Ансельм. Вспомните, как он спешил! Боялся, что корабли не дождутся его. Я раскрыл его план, дети. Завтра не произойдет чуда, море все так же будет плескаться у ваших ног, и тогда появится Ансельм со словами: «Милые дети, если море высохнет, этот город придет в упадок, и Господь внял мольбам его жителей, но в своей неизъяснимой милости он явил нам другое чудо. Он послал корабли, чтобы доставить вас прямехонько в Святую землю. Следуйте за мной, корабли ждут вас». Что сделаете вы? С радостью взбежите на борт и позволите увезти себя, но только не в Иерусалим, а в неволю, на рынки рабов. Ребята, еще не поздно! Все вместе мы можем спасти детей.

— Лжешь, Рудолф ван Амстелвеен! — вскричал тот же высокий мальчик. — Море отступит перед нами. Николас обещал нам это, а он говорит правду.

— Дружище, хотел бы я, чтобы это было так, — сказал ему Долф, — и сам бы посмотрел на это чудо, но, клянусь всеми святыми, этого не будет, и не будет потому, что Николас сам обманут Ансельмом.

В качестве последнего довода он вытянул из-под свитера медальон с изображением Святой Девы и прильнул к нему губами, что произвело на всех глубокое впечатление.

— Откуда ты знаешь об этом, Рудолф? — испуганно спросила Марике.

— Да, и давно ли ты знаешь? — подхватил Петер.

— Дорогие мои, я услышал об этом лишь несколько часов назад. Вспомните, Ансельм ведь был не одни, когда он дурил голову Николасу своими видениями и голосами, с ним был его пособник.

— Дон Йоханнес! — догадался потрясенный Франк.

— Точно, но дон Йоханнес не так погряз в грехе, как Ансельм. Поначалу он согласился было на это мошенничество, но совесть замучила его. Смерть Каролюса разбила его сердце. Он сам поведал мне сегодня о дьявольском заговоре, жаль только, что он не сделал этого раньше. Я тоже сперва ушам своим не поверил, но Йоханнес поклялся, что говорит чистую правду. Он не может больше быть заодно с Ансельмом, не может смириться с мыслью, что тысячи детей, которых мы ревностно сберегали в пути, кончат свою жизнь в рабстве, и сегодня, обливаясь слезами, он признался во всем. Я отправил его исповедоваться к отцу Тадеушу.

— Неужели и дон Тадеуш предал нас? — опять спросил Франк.

— Да нет же, он, как и все мы, понятия не имел об этом чудовищном злодеянии.

— Где они? — прозвучал в тишине решительный девичий голос. — Убить их мало!

— Успокойся, Марта, — урезонил девочку Долф, — как только отцу Тадеушу стало известно о заговоре, он отправился к епископу Генуэзскому. Леонардо вместе с Хильдой тоже ушел в город, они добьются аудиенции у герцога и расскажут ему обо всем. Где пребывает Ансельм, мне также доподлинно известно. Он крутится в порту, оповещая работорговцев и пиратов, что семь тысяч ничего не подозревающих детей наконец-то пришли в Геную и встали лагерем на берегу. Он сейчас сговаривается с капитанами пиратских шхун о том, чтобы перевезти вас на тот берег. Завтра днем мы увидим его — он прихватит с собой свору головорезов и примется уговаривать нас подождать чуда… Он делает расчет на то, что ни одна душа не догадывается о его замыслах, и не подозревает о раскаянии Йоханнеса.

— Где Йоханнес? — сурово спросила Фрида.

— Да, да, мы хотим услышать его, — добавил Франк.

— Поищите в лагере, — распорядился Долф, — только не обижайте. Помните: своим признанием он спас всех нас, он душой болеет за вас.

— Так болеет, что по его милости мы проделали этот путь неизвестно зачем! — гневно бросил Петер. — Сотни ребят погибли за это время, а Йоханнес молчал. Он спокойно смотрел, как мы идем все дальше и дальше на восток, как взбираемся на горные вершины, как солнце обжигает нас на безлюдных равнинах, прекрасно зная, что уготовано нам в Генуе, — и молчал.

— Сегодня он все сказал, Петер, и, слава Богу, как раз вовремя.

Дети загалдели, снова и снова повторяя услышанное, впрочем, не все еще поверили, что они жестоко обмануты.

Фрида, Франк, Петер взялись привести Йоханнеса, остальные тем временем засыпали Долфа вопросами, на которые он терпеливо отвечал. Чтобы все поняли, как далеко отсюда расположен Иерусалим, он при помощи ракушек и морской гальки выложил на гладкой поверхности скалы подобие карты земного шара и показал ребятам, что на противоположном берегу моря, прямо напротив Генуи, простирается Африка. Не прошло и получаса, как трое посланцев возвратились из лагеря, ведя за руку Йоханнеса. Увидев Долфа в окружении сотни ребят, выражение лиц которых не сулило ничего хорошего, Йоханнес отпрянул.

— Не бойтесь, — ободрил его Долф, — они ждут вашего рассказа. Передайте им все, о чем мы с вами говорили утром. Мы готовы пощадить того, кто искренне раскаивается.

Дрожащий Йоханнес пристроился поближе к Долфу.

Нельзя сказать, чтобы в плотном кольце воинственно настроенных ребят он чувствовал себя в безопасности. Он напряженно вслушивался в их негромкий разговор.

Бежать некуда, они в два счета нагонят и скрутят его.

Заикаясь от страха, он повторил свой рассказ; не скрыл от них историю своего мрачного прошлого, крушение своих надежд, мечту разбогатеть; подтвердил, что они с Ансельмом дурачили Николаса видениями. Ансельму всегда удавалось главенствовать над ним, признался мнимый монах. Смерть Каролюса обрушилась на Йоханнеса подлинным горем, и в нем пробудились чувства вины и раскаяния. Дети слушали затаив дыхание. Они так верили ему, и кем же он оказался? Негодяй и мошенник, который хотел нажиться на торговле рабами. Как ни странно, они не испытывали к нему ненависти. Он всегда был с ними ласков, он приободрял этих ребят, в трудные минуты поддерживал в них веру. Да и может ли не встретить сочувствия столь глубокое, искреннее раскаяние? Все-таки он не довел до конца задуманное Ансельмом преступление, одно это говорило в его пользу. Значит, в сердце у него любовь к детям пересилила корысть, что более всего подействовало на юных крестоносцев.

Теперь, когда Йоханнес выдавил из себя признание, все ребята до конца поверили Долфу. Взгляды слушателей вновь обратились к нему.

— Ну что, теперь верите? — с облегчением спросил Долф. — Тогда слушайте внимательно. Завтра решающий для нас день. Николас все еще ничего не знает, он расставил охрану вокруг шатра, так что войти к нему нельзя. Он просто не поверит нам, так пусть завтра сам убедится во всем. Море, конечно, не отступит от берегов. И что же дальше? Дети придут в отчаяние, возможно, захотят немедленно расправиться с Николасом, и тут мы должны помешать им. В конце концов, его вины здесь нет. Может вспыхнуть бунт, но мы постараемся навести порядок. Самое главное, не дать Ансельму заманить детей на корабли — тогда всему конец! У нас есть еще два пути: надо поговорить с детьми, чтобы завтрашняя неудача Николаса не была для них полной неожиданностью. Тут уж всем вам придется поработать. И еще: будем защищать Николаса от расправы, когда его неудача станет очевидной, а лишь только появится Ансельм и предложит взойти на корабли, нужно немедленно заткнуть ему рот.

Ребята совещались до самой полуночи. Когда луна скрылась за тучами, они начали расходиться, усталые, разочарованные, ожесточившиеся. Некоторые боязливо поглядывали на шатер, в котором скрывался Николас. Стараясь не шуметь, заговорщики пробирались к своим костеркам и устраивались на ночь. Кто-то плакал. Страх подкрадывался к Долфу. Он затачивал в темноте свой нож и думал, что ему не хватает Леонардо. Удастся ли ему одному завтра сдержать возмущенную охрану? Захотят ли стражники подчиниться приказу Рудолфа ван Амстелвеена в отсутствие своего командира? Он мог лишь надеяться, не будучи уверен, что ребята полностью доверяют ему, ведь до сих пор они ощущали в нем что-то необычное, какую-то непонятную им тайну.

«Я нисколько не удивлюсь, — вдруг подумал он, — если Николас вздумает завтра обвинить меня и в неудавшемся чуде, и во всех прочих бедствиях».

Измученный сомнениями и страхом, он наконец уснул.

РАСПЛАТА

День занимался ясный, лучезарный, еще лучше вчерашнего. Солнце взошло над холмистой грядой, окаймляющей город, золотое сияние разливалось по бескрайней водной глади, расцвечивало пробуждающуюся Геную, ласкало своим теплом детей, которые сладко потягивались, стряхивая сон. Настал великий день, день волшебства на море, они вспоминали об этом и тут же вскакивали. Немногие отправились сегодня ловить рыбу. От малышей не было отбою, они носились по лагерю, приставая ко всем с одним только вопросом: «Уже пора?» — и с любопытством поглядывали на шатер, в котором не было заметно никакого движения. Чем занят Николас? Коротает время в молитвах или забылся сном?

Неизвестно… У входа в шатер выстроились пять силачей с дубинками наперевес, готовые преградить путь любому.

Ближе к полудню их предводитель покажется своему воинству, а до тех пор нужно набраться терпения.

Тем временем сотня ребят, с которыми накануне совещался Долф, приступила к своей нелегкой задаче: подготовить детей, радостно ожидающих чуда, к тому разочарованию, которое неизбежно придется пережить. Их не хотели слушать. Время от времени кому-то из охраны удавалось-таки собрать вокруг себя нескольких человек и шепотом начать рассказ. Они старались поговорить с каждым, но единственное, чего добились помощники Долфа, так это всеобщего замешательства и растерянности. История чудовищного обмана представлялась непосвященным столь невероятной, что они с плачем бежали жаловаться Рудолфу на «больших мальчиков», которые снова обижают их. Рудолф не мог сказать им ничего утешительного в ответ, он отправлял всех к Йоханнесу, сидевшему в мрачном одиночестве у входа в лазарет; встревоженные расспросы детей были нескончаемой пыткой для мнимого монаха, но и он тоже не мог успокоить детей.

— Ждите, дети. На все Господня воля.

А ведь малыши так истово верили в святое чудо, с надеждой и нетерпением предвкушали его, и вдруг по лагерю поползли слухи, большие ребята принялись уверять их, что все это сплошной обман. Не может быть!

Вместо того чтобы подготовить детей к завтрашним событиям, Долф и его помощники достигли обратного. Напряжение в лагере усиливалось с каждой минутой. Ничего, ничего, Николас покажет этим смутьянам, как отступит море, пусть тогда сознаются, что поддались наущению дьявола!

Долф ни во что не вмешивался, всячески отделывался от малышей, в испуге льнувших к нему. Он от души жалел детей. До чего же ему не хватало сейчас отца Тадеуша с его спокойной уверенностью, насмешливого Леонардо.

По мере того как время приближалось к полудню, волнение ребят достигло предела. Вооруженная охрана рассыпалась по берегу, и от сурового вида подростков зрителям, которые начали стягиваться сюда, становилось не по себе.

Иным казалось, что они уже слышат громы небесные, это и впрямь бушевала гроза вдали, но над побережьем не пролилось ни капли дождя, небо оставалось безоблачным.

Долф бросил взгляд на часы. Половина двенадцатого. Точный ли у них сейчас ход? Он часто слышал перезвон колоколов намного раньше того времени, что показывали его часы. Видно, в средневековых монастырях счет времени вели весьма приблизительно — какие тут у них инструменты. Часы обычно не подводили Долфа, может быть, это и не столь важно, но в моменты, подобные этому, когда напряжение грозило взорваться с каждой минутой, ему была так необходима скрупулезная точность человека двадцатого столетия.

Он взял с собой Марике, и вместе они забрались на скалистый уступ, с которого хорошо просматривалось побережье. У него не было ни малейшего желания находиться в гуще толпы во время жалких попыток Николаса обуздать морские волны. Он знал по опыту: в тех случаях, когда требуется найти козла отпущения, лучше держаться подальше.

Ансельма не было видно — еще не вернулся из города.

Долф не знал, радоваться этому или нет. Появись Ансельм сейчас, он быстро смекнет, что заговор раскрыт, но в то же время трудно доказать виновность лжемонаха в его отсутствие. Попробуй-ка одолеть невидимого врага!

На берегу столпилось множество народу. В небе высоко стояло полуденное солнце. С минуты на минуту звон колоколов на башнях Генуи возвестит наступление полудня; с минуты на минуту распахнется белый полог шатра, и Николас выйдет к детям. Неудержимо напирая, ребята едва не сталкивали стоящих впереди прямо в воду. Теперь они заполнили берег во всю ширь, однако пространство, отделявшее первые ряды от шатра Николаса, оставалось незанятым. Сотни ребят устроились на отлого сбегающих склонах холмов, откуда до них не доносились слова, зато было хорошо видно все, что происходит внизу. Лагерь, затененный листвой, совсем опустел. В лазарете осталась только Фрида, которая металась между больными и ранеными, стараясь успокоить каждого:

— Ничего, не сможешь сам дойти до Иерусалима — мы понесем тебя на руках, — приговаривала она срывающимся голосом, прекрасно понимая, что Белокаменный Город — всего лишь красивая сказка, прикрывающая неслыханный обман.

Долф внимательно разглядывал детей, тесно прижавшихся друг к другу и ожидающих божественного откровения. Он обратил внимание на серьезные лица ребят-охранников и снова подивился их спокойствию. Малыши, приплясывая от нетерпения, по колено забрались в воду, Тисс крикнул в порыве восторга:

— Ох и побегут же сейчас эти сарацины, ох и побегут от нас!

Он еще верил. Он еще верил всем этим россказням, звучавшим так необыкновенно, так захватывающе.

— Вот они, — вдруг сказала Марике.

Долф проследил взглядом в направлении ее вытянутой руки. В стороне от детей, неподалеку от покинутого ими лагеря, замаячила темная ряса Ансельма, рядом с ним держались три мрачных бородача. Долф почувствовал, что сердце вот-вот выскочит из груди. Явился-таки, негодяй! Не подозревает, что его планы известны. А эта троица и есть, значит, те самые пираты, чьи шхуны поджидают в гавани… Интересно, сколько детей поместится на одном таком судне? Долф понятия не имел. Так или иначе, присутствие троих работорговцев очень беспокоило его.

Неужели Леонардо не смог проникнуть во дворец герцога? Или хотя бы к городским властям? Неужели отец Тадеуш не сумел убедить епископа? Что же случилось с его друзьями?

Сплошные вопросы, на которые нет ответа. Который час? Стрелки показывали десять минут первого. Беспокойство зрителей нарастало, кое-кого из малышей уже столкнули в воду, и те, растянувшись на мелководье, заходились плачем. Двое стражников выловили их и помогли подняться. Дети гудели, словно рой потревоженных пчел.

Вдалеке зазвонили колокола, и тотчас же полная тишина воцарилась на берегу. Все застыли на месте, никто больше не кричал и не толкался, все взгляды скрестились на шатре, полускрытом деревьями.

Полог шатра откинулся, и Николас предстал перед ними. Вид его был великолепен. Поверх кольчуги, добытой в схватке с наемниками графа, он набросил свою белоснежную накидку, стянутую драгоценным поясом Каролюса. Длинные белокурые волосы Николаса были тщательно приглажены и отливали на солнце.

— Ну, прямо архангел Гавриил, — шепнула Марике.

Похоже, ничего не скажешь.

Николас даже осунулся за прошедшие сутки. Бледный, глядя прямо перед собой застывшим взором, он решительно двинулся к самой кромке берега вдоль расступавшейся перед ним живой стены. Пятеро мальчиков, что несли вахту у шатра, следовали за ним. Пропустив Николаса и его сопровождающих, ребята в молчании смыкали ряды. Немое ожидание сковало их, и в этом молчании Долф почувствовал зарождающееся сомнение.

Он был настолько захвачен зрелищем, которое разворачивалось на берегу, что совсем позабыл про Ансельма и его сообщников. Он не мог оторвать взгляда от Николаса, который все так же, глядя в одну точку, шествовал к воде.

Руки молитвенно сложены, голова опущена долу. В наступившей тишине гулко шумел прибой, накатывавший на утес, где стоял Долф. Колокольный звон утих. Николас, не сбавляя шага, приближался к морю, еще секунда — и вода накрыла его босые ноги, вот он уже по колено в пенящихся волнах, которые омывают край его одеяния. Остановился.

«О чем он думает сейчас?» — спрашивал себя Долф.

Воображение мальчика работало с удивительной яркостью, он невольно представил себя на месте бедолаги-подпаска.

А что, если бы сейчас он стоял там внизу, один на один с сияющей морской далью. Начинается…

Николас воздел руки:

— О великое море! Повелеваю тебе отступить перед детьми, посланными Богом.

Тишина. Семь тысяч зрителей замерли, боясь вздохнуть. В простых, бесхитростных словах Николаса звучит неподдельная вера, которой проникнут весь облик предводителя крестоносцев, и эта вера завораживала ребят. Картина и впрямь необыкновенная — одинокая фигурка затерялась на фоне безбрежного моря, голос разносится над волнами.

Между тем на море ничего не происходило, все та же даль, без конца и начала, рыбацкие шхуны так же покачиваются на синей, до боли в глазах искрящейся поверхности, которая скрывает в своей глубине косяки рыбы, морских чудовищ и, конечно же, неразгаданные тайны.

— Молю тебя, Господи, сделай так, чтобы море отступило перед святым воинством, призванным освободить Иерусалим!

Снова мертвая тишина. Мерный рокот прибоя, набегающего на камни, с тихим плеском омывающим водоросли и прибрежную гальку. Едва слышное дыхание притихших ребят.

Опять ничего. Море, величественное и недвижное, нежится в солнечных лучах.

«Вот так и я ждал чуда, стоя на камне близ Спирса, так же мучительно долго тянулись минуты, — вдруг вспомнил Долф. — И чуда не произошло. У меня душа ушла в пятки, когда прямо на глазах машина времени унесла того мальчишку, а я остался здесь! Я смотрел и понимал, что все пропало. Николас переживает сейчас то же самое: леденящий страх и осознание: чуда не будет».

Николас вытянулся стрункой, будто вознамерился копчиками пальцев дотянуться до небосклона.

— Расступись, непокорная стихия, расступись перед Божьим воинством и дай нам пройти. Господь желает этого!

Лазурная ширь, безбрежная, почти неподвижная, простиралась до самого горизонта, солнечные блики все так же скользили по волнам. Большой корабль вышел из гавани. Чайки вились над водой, то ныряя вглубь, чтобы выхватить рыбешку, то взлетая к небу…

Николас рывком обернулся и воскликнул:

— Молитесь! Молитесь же!

Некоторые ребята попытались было опуститься на колени, но их со всех сторон зажимала толпа, остальные продолжали стоять неподвижно, даже не подумав молитвенно сложить руки и возвести глаза к небесам. В суровом молчании взирали они на своего предводителя.

— Молитесь! — звенел его отчаянный крик.

«До него доходит, что все без толку», — сочувственно подумал Долф.

Николас еще раз обратился к морю, заклиная воды отхлынуть от берегов и пропустить крестоносцев. Голос его срывался; приподняв край одежды, он сделал несколько шагов вперед, высоко поднимая ноги, словно и впрямь собрался пройти по воде, еще немного — и он был уже по пояс в воде и в эту секунду наступил босой ногой на морского ежа…

Эти отвратительные существа прятались в прибрежных камнях. Если кому-то из ребят случалось натыкаться на них, острые колючки обламывались и застревали в голой ступне. Накануне вечером Фриде хватило забот с колючками, которые она при помощи твердой рыбьей кости десятками вытаскивала у немилосердно покалеченных рыбаков. Ребята стали заходить в воду, не снимая обуви, надежно защищавшей ноги от мощных клешней и острых шипов.

Но Николас стоял босиком, и море, которое он надеялся подчинить своей воле, ответило ему безжалостным «нет!». Он пошатнулся и, едва держась на ногах, заковылял назад. Зрители встретили его мрачным, угрожающим молчанием, злобное выражение их лиц не на шутку перепугало Николаса, и он снова рванулся к воде.

Отчаяние охватило его, раненая нога нестерпимо болела, море не слушалось его. Теперь уже всем было понятно, что представляет собой тот, кто вначале напоминал им архангела Гавриила: разряженный пастух, жалкая марионетка.

И все-таки он еще раз протянул руки к морю и возвысил голос. Полководец, выступающий на врага; целитель, заклинающий злых духов покинуть тело больного и вернуться в царство тьмы; несчастный, обманутый мальчишка, вообразивший себя святым и посягнувший на законы природы…

Море не послушалось его, не снизошло к его мольбам и по-прежнему тихо плескалось у его ног. Море смеялось над ним.

Вспышка негодования и ярости охватила многотысячную толпу. Рудолф-то, оказывается, прав, чуда не будет!

Их жестоко обманули, заставили пешком прошагать тысячи миль пути, они готовы были сносить голод, холод, жару — и ради чего все это? В пылу гнева никто не подумал, что Николас сам стал жертвой обмана. Волна возмущения, прокатившаяся среди зрителей, должна была найти выход.

С истошными воплями ребята бросились к бедолаге Николасу, готовые растерзать его.

Охрана попыталась пробиться к Николасу, расталкивая драчунов.

— Они убьют его! — взвизгнула Марике. Но Долф уже вскочил, кубарем слетел вниз и бросился в гущу свалки. Он изо всех сил работал локтями, прокладывая себе путь, раздавая тумаки направо и налево. Охранники тоже старались помочь Николасу: размахивая дубинками, они оттесняли толпу, чтобы очистить проход к середине.

Кольчуга, добытая у графских наемников, спасла Николасу жизнь.

Его отбросили на камни, и он упал на спину. Нарядное одеяние изорвано — лицо в ссадинах, в крови. Нападавшие сами испугались захлестнувшей их ненависти и теперь нерешительно отступали. Охрана подобралась к Николасу и окружила его. Долф опустился на камни рядом с мальчишкой и тут же заметил Марике, которая все это время держалась поблизости. Она приподняла голову Николаса, положила к себе на колени, из глаз девочки полились слезы.

— Как вам не стыдно! — крикнула она, глядя на ребят.

Потом набрала пригоршню морской воды и обмыла исцарапанное лицо. Соль, просочившись в ссадины, причиняла Николасу жестокую боль. Он открыл глаза.

— Господь покинул меня… — произнес он шепотом, полным безысходного отчаяния.

— Господь не покинул нас! — громом среди ясного неба прозвучал голос Ансельма.

А вот и он сам, сопровождаемый компанией бородачей.

Все замерли.

— Господь не осушил море, милые дети, — сладко приговаривал Ансельм, стараясь, чтобы его услышали далеко. — Но он не оставил нас своими милостями. Он послал корабли, чтобы перевезти вас через море прямо в Святую землю…

Долф подскочил.

— Лжешь! — воскликнул он.

Дети зашумели.

— Рудолф ван Амстелвеен, я возвещаю, что ты не достоин даже ступить ногой на палубу судов, ниспосланных нам всевышним.

— Ты забыл сказать — невольничьих судов! — бросил Долф в искаженное, изумлением и ненавистью лицо. — Запомни хорошенько: ни один из нас не вступит на палубу, а ты не дождешься, чтобы Рудолфа ван Aмстелвеенa или одного из этих детей выставили на продажу на рынке Туниса.

Ансельм побелел от злости, быстро повернулся к спутникам и что-то крикнул им на своем тосканском наречии.

Один из них сделал молниеносное движение. Долф услышал, как закричала Марике и увидел блеснувшее лезвие ножа. В ту же секунду Долф метнулся под ноги Ансельму, и тот, потеряв от неожиданности равновесие, ничком рухнул прямо на мальчика.

Возглас Петера перекрыл всеобщий шум:

— Бейте мошенников!

Все смешалось в одну секунду. Ребята оттащили Ансельма, сотни маленьких рук вцепились в него. Ноги бегущих мелькали над распростертым телом Долфа, он задыхался. Людские волны перекатывались по всему побережью; крики, визг, шлепки и удары, и над всем — истошные вопли раненых. Долф попробовал подняться, но его тут же опрокинули, и он упал, погрузившись в соленую, теплую воду. Сумятица усилилась. После нескольких неудачных попыток Долфу все-таки удалось встать. Он осмотрелся, и то, что он увидел, так ошеломило его, что он не поверил своим глазам.

Ребята спешили обратно в лагерь, мальчишки подхватили Николаса и тащили его к шатру. Марике тянула Долфа за руку и что-то кричала, но слов он не разобрал.

Неподалеку от них по внезапно опустевшему побережью катился громадный, запутанный людской клубок. Из глубины сцепившихся тел доносились жалобные вопли, которые мало-помалу утихали. Вдали троица пиратов, отчаянно карабкаясь по склону холма, уносила ноги от разъяренных преследователей.

Неожиданно живой клубок распался. Первым из этой свалки вынырнул Петер. Руки у него были в крови. Затем высвободился Берто и побежал к морю, чтобы охладить водой подбитый глаз. Ребята прекратили барахтаться и, еще не остыв от потасовки, в изодранной одежде, бормоча проклятия, потянулись в лагерь, иные едва прикрывали лохмотьями голое тело; широкая полоса вдоль берега была сплошь покрыта изорванным в клочья тряпьем. Господи, что они такое натворили?

А случилось вот что. Посреди кучи затоптанных в пыль тряпок он увидел все, что осталось от Ансельма: лицо обезображено, конечности неестественно вывернуты, словно ему перебили и вывихнули все кости до единой, волосы вырваны с корнем. Долф отвернулся, тошнота подкатила к горлу, его рвало, а по лицу текли слезы. Да, он ненавидел Ансельма, но какой страшный конец!

Дрожащий, белее полотна, он кое-как добрел до лагеря.

Его заметил один из перепуганных баронских детей и позвал в шатер, где он застал Фриду, которая обмывала и перевязывала раны Николаса.

— Как он?

— Ничего страшного, отделался ссадинами и царапинами, — ответила девочка. — Что там стряслось на берегу? Почему они набросились на Николаса? Он же никому не причинил зла.

Простая логика ее суждения тронула Долфа до глубины души. Он с отвращением подумал об изуродованном теле Ансельма.

— Конечно, нет, — выговорил он. — Николас никому не причинил зла. Позаботься о нем, Фрида.

Он вышел, чтобы позвать охрану.

— Надо скорее похоронить Ансельма, нельзя оставлять тело на берегу, — сказал он ребятам, сгрудившимся вокруг шатра.

Он встретился взглядом с Петером и отвел глаза. До сих пор ему не приходило в голову, как опасна доведенная до отчаяния армия крестоносцев. Он втайне пожелал незадачливым пиратам благополучно ускользнуть от своих преследователей.

Лагерь возбужденно гудел. Долф, весь в шишках и синяках, ощущал себя далеко не лучшим образом. Чтобы сбить накал страстей, он принялся раздавать приказы.

Рыбакам пора заняться своим делом. Потом он кликнул Берто и объявил ему: — У нас опять нечего есть, собирай свой отряд, и отправляйтесь на охоту.

Франку приказал занять работой кожевников. Одних он гонял за пресной водой, других посадил драить котелки, плести циновки из сухих водорослей — лишь бы у каждого была работа. Ребята подчинялись неохотно, все чаще слышался недовольный ропот.

Долф с тревогой думал: «Справляться с ними становится все труднее. Мечта о Белокаменном Городе разлетелась вдребезги, больше их ничто не сдерживает. Что еще остается им вдали от дома, без всяких средств к существованию, кроме как разбойничать и грабить?»

Он решил созвать совет командиров охраны и вожаков отрядов и вместе с сотней-двумя ребят обсудить планы на будущее. Повернуть ли им назад в Германию? Снова пройти долиной реки По? Еще один перевал через Альпы?

Но совещаться без Николаса негоже, а он, весь израненный, лежит в шатре и, по-видимому, не скоро осмелится выйти. Шатер — надежное убежище, но стоит сделать шаг наружу…

То тут, то там звенели команды Долфа:

— Петер, прочесывай залив! Берто, где дичь? Марта, отправляйся за кореньями и ягодами! Карл, нам нужна еще пресная вода, много воды!

Спустя час охотники с триумфом возвратились в лагерь. Они возбужденно размахивали огромным кривым ножом, который отобрали у захваченного ими пирата.

О том, что сталось с пленником, можно было лишь догадываться. Тело Ансельма спешно погребли. Фрида и Марике еще долго перевязывали пострадавших и прикладывали примочки раненым.

Вечер прошел относительно спокойно. Ребята поужинали и рано легли спать, измученные событиями дня.

Изменив на этот раз своим привычкам, Долф вместе с Марике отправился ночевать в шатер знати. Николас безмолвно лежал на куче сухой травы. Йоханнес не показывался: он скрывался у Фриды в лазарете, где чувствовал себя в безопасности.

«МЫ НЕ ВОРОТИМСЯ!»

Наутро Долфа разбудили шумные возгласы.

Он выскочил из шатра и, к своей неописуемой радости, увидел Леонардо и отца Тадеуша в сопровождении десятка солдат и кучки генуэзских патрициев. [21] Леонардо, как вскоре выяснилось, принес хорошие новости.

Ему все же удалось попасть к отцам города, которые выслушали его рассказ вначале недоверчиво, а затем с негодованием. По приказу герцога ни одно судно не имело права покинуть порт без предварительного обыска: Генуя не допустит разбойничьего похищения детей на своей земле. Озабоченный появлением в окрестностях города семи тысяч застрявших в пути маленьких крестоносцев, сенат воззвал к епископу. Епископ, с которым тем временем поговорил дон Тадеуш, также отдал свои распоряжения. Среди добрых христиан Генуи — а таковыми в ту пору были поголовно все — устроили сбор пожертвований, и монахам удалось собрать изрядное количество одежды, обуви и съестного. Повозки, груженные щедрыми дарами, вот-вот прибудут в лагерь.

Но это еще не все. Генуэзцы решили побыстрее избавиться от опасного соседства, понимая, что самый простой способ добиться этого — помочь детям вернуться по домам. Город изъявил согласие приютить несколько десятков сирот, которым некуда вернуться, если они станут трудиться на портовых складах или наймутся подмастерьями к достойным ремесленникам. Плотно населенный город вполне мог прокормить трудолюбивых, смелых и бодрых работников. Тем, кто пожелает пуститься в обратный путь, городские власти пообещали предоставить продовольствие и вооруженное сопровождение до Милана.

Долф облегченно вздохнул. Можно возвращаться.

Вперед протиснулся Йоханнес.

— Я хотел бы взять на себя подготовку к обратному путешествию, — попросил он.

Один из знатных всадников недобро всматривался в лицо монаха.

— Так ты из тех проходимцев, что заманили детей в Геную? — с угрозой в голосе спросил он. — У меня приказ арестовать его. Эй, люди, хватайте его!

Долф не разобрал половины сказанного, но он быстро оценил ситуацию, когда двое вооруженных людей бросились к Йоханнесу.

— Скажи им, чтобы отпустили Йоханнеса, он нужен нам всем, — попросил он Леонардо.

Леонардо принялся уговаривать своих соотечественников, и дело закончилось пожизненным изгнанием Йоханнеса за пределы Генуи и окрестных земель, где ему запрещалось появляться под страхом смерти. Йоханнес качнул головой, словно сбросил с себя тяжелый груз, и расплылся в улыбке.

— Где Ансельм? Вы и его хотите выгородить? — с издевкой спросил Леонардо.

Долф подавленно молчал, вместо него ответил Петер:

— Мы убили его.

В голосе его звучало столько ненависти, что Долф невольно содрогнулся, однако Леонардо продолжал тем же шутливым тоном:

— Негодяй заслужил, чтобы его растерзали. Надеюсь, вы проделали это не торопясь.

Всадники удовлетворенно кивнули, повернули лошадей и тронулись в обратном направлении. Зрелище тысяч своенравных оборванцев, как видно, пришлось генуэзцам не по душе.

— Где же Хильда? — спросил Долф, заметив отсутствие девочки.

— Герцог Генуэзский пожалел ее и оставил у себя при дворе, — беспечно отозвался студент и добавил: — Весной он пошлет гонцов к отцу Хильды, графу Марбургскому, ее будущее решится.

— Бедная Хильда, что же она сама говорит об этом?

Леонардо удивленно поднял брови:

— А что она может сказать? Она радоваться должна: не придется больше перевязывать гнойные раны, спать на соломе. Со временем найдется знатный жених, если не здесь, так при дворе отца. Думаю, о ней не стоит беспокоиться.

— Ей было хорошо с нами, — негромко ответил Долф.

— С этой ватагой разбойников? Да полно тебе…

«Может быть, и прав Леонардо, так будет лучше для нее?» — в сомнении думал Долф.

— Не собирается ли герцог сделать что-нибудь для других детей благородного происхождения? — поинтересовался он.

— Нет, он узнал, что это всего лишь потомки мелких рыцарей, и потерял к ним всякий интерес.

Долф пожал плечами. Нет, не привыкнуть ему к непреодолимым преградам, разделявшим средневековое общество.

Неужели крестовый поход окончен? Долф ошибался и на этот раз. Будь на месте этих обманутых детей его современники, они бы воспользовались первой же возможностью вернуться домой и одним махом покончить со всеми мытарствами. Но эти ребята, по крайней мере большинство из них, думали иначе. Не возвращаться же в Германию, где земля мокнет под дождем, зимы долгие и холодные, где их снова ждет постылая нищета.

Еще до полудня из города потянулись длинной чередой подводы. Чего только не было в них — хлеб, зелень, фрукты, старая одежда и стоптанная обувь, покрывала, иконки и распятия. Для кого-то старый хлам, а для ребят — настоящие сокровища. Прибывшая на подводах охрана и монахи наблюдали за дележом присланного. Во все глаза смотрели они на юнцов, вознамерившихся завоевать Иерусалим. Они ожидали увидеть маленьких, фанатично верующих святош, а вместо этого перед ними предстали крепкие, мускулистые сорванцы в лохмотьях, а то и почти нагишом; их лица почернели от загара, кожа задубела от ветра, волосы выцвели на солнце, взгляд горел решимостью.

Жители Генуи мечтали теперь только об одном — поскорее отделаться от многотысячного детского воинства — и были весьма признательны отцам города за принятые ими предосторожности, которые помогли удержать детей подальше от городских стен.

После того как подводы скрылись из виду и каждый из ребят получил свою долю, Долф с помощью Йоханнеса, Франка и Петера начал приготовления к обратному пути, но тут же столкнулся с противодействием. Особенно ратовали за продолжение похода командиры отрядов.

Неужели еще не верят, что Белокаменный Город лишь сказка, которая не сбудется никогда?

— Ни за что не пойдем назад, — заявил Петер и тут же присоединился к бунтующим охранникам. — Чего мы там не видали? Нет, домой нас не заманишь.

— Нет у нас дома, — решительно подтвердил Карл.

— Не хочу больше просить милостыню на улицах, — вставила свое слово Марике.

Долф только моргал и беспомощно поглядывал на Леонардо, который с улыбкой положил руку на плечо Петера.

В этот момент из шатра появился Николас. Понял ли он, что настроение ребят круто изменилось, гнев остыл?

Они не держали зла на него. Едва увидев Николаса, облачившегося в залатанный белый хитон (правда, без кольчуги), дети по привычке расступились перед ним.

Николас по-прежнему украшал себя поясом, когда-то принадлежавшим Каролюсу. В руке зажато серебряное распятие. Чтобы выйти к детям, ему пришлось собрать все свое мужество и остаток достоинства. Он надеялся, что, гордо выпрямившись и надменно вскинув голову, сумеет побороть свой страх. Долф быстрым шагом направился к мальчишке и подал ему руку. Они стояли рядом на виду у ребят, которые грызли орехи и яблоки, отщипывали хлеб.

Марике протянула Николасу половину булки, и тот принял, поблагодарив девочку кивком.

Раны Николаса были не столь серьезными, как опасался Долф. В тот страшный день металлическая кольчуга прикрыла его плечи и грудь, хотя разъяренные дети исцарапали ему лицо. Лоб его пересекал глубокий шрам, подбитый глаз почти полностью заплыл, правая щека вздулась и покраснела, а в общем, пустяки!

— Дети! — обратился к собравшимся Николас. — Все, что случилось, превосходит мое разумение. Я думал, Господь покинул меня, но нет, Господь лишь не пожелал явить чудо перед воинством, в рядах которого были мошенники и лжецы. Я слышал, что Ансельм мертв, а Йоханнес готовится сопровождать детей в обратный путь. Вам известно повеление герцога: кто хочет, пусть возвращается в Германию. Но я слышал также, что Ансельм обманом завлек нас совсем к другому морю, что Иерусалим лежит далеко к востоку отсюда. А потому — внемлите мне, дети, — тот, кому не по душе странствия, пусть остается в Генуе или отправляется домой вместе с Йоханнесом, но те, в ком еще живет надежда увидеть Иерусалим, следуйте за мной. Я приведу вас к далекому морю на востоке, и там Господь явит свое чудо.

Долф обомлел. Тысячи ребят вокруг него кричали, обезумев от радости:

— Веди нас, Николас!

Что же вновь разожгло угасший было энтузиазм ребят?

Все та же сказка? Нет… Навряд ли кто-нибудь из них до сих пор рассчитывает на чудеса. Просто-напросто они не хотят возвращаться. Соблазны и трудности походной жизни увлекают их гораздо больше. Месяц за месяцем их жизнь заполняло одно лишь движение вперед, к заветной цели, и это движение не остановить, пока не пройдут они всю землю до самого конца, если только не встретят раньше свой собственный конец.

Долф отметил, к своему удивлению, что в обратный путь вызвались только малыши, а из ребят постарше — самые робкие и несмелые, но среди них он не увидел маленького Тисса, который до сих пор с воинственным кличем рвался в бой с сарацинами. Не было среди них ни Франка, ни Петера, ни Фриды, не повернули назад Берто, Карл, Марта…

Напрасно Долф подступал с уговорами к своей маленькой подопечной.

— Для чего мне возвращаться в Кельн? — с несчастным видом отвечала ему Марике.

Долф вздохнул. Девочке некуда было возвращаться.

— Тогда оставайся в Генуе, поступишь камеристкой к Хильде, она поможет тебе, вы же подруги.

Марике решительно тряхнула головой. Нет, Генуя не для нее, этот громадный город ничуть не лучше того, в котором она появилась на свет: кривые улочки, широкие площади перед соборами, толпы горожан, которые скользят равнодушными взорами по толпе нищих и калек, а то и просто отворачиваются от них. Все это ей знакомо: толчея и давка, воровство, постоянное чувство опасности и ни капли милосердия. Разве милосердие руководило генуэзскими богачами, которые поторопились собрать продовольствие и деньги для детей? Нет, они спешили избавиться от маленьких крестоносцев. Собственной корысти ради позаботились они о судьбе несчастных, сбившихся с пути, оставаясь глухими к мольбам нищих в собственном городе.

— Если Николас поведет нас, я пойду с ним, — твердо сказала она.

— А мне что прикажешь делать? — поинтересовался Долф.

— Я думала, ты идешь в Болонью вместе с Леонардо.

— Леонардо хочет сначала навестить родителей в Пизе, а уж на следующий год отправиться в Болонью.

Леонардо поверг Долфа в немалое изумление, решив пройти вместе с крестоносцами еще часть пути. Перемену своих планов он объяснил с легкостью:

— Я не видел свою семью уже много лет, но раз мы оказались поблизости, я должен повидать мать.

Так ли все на самом деле? Долф не мог понять товарища, хоть успел привыкнуть к тому, что люди средневековья часто говорят одно, а на уме у них совсем другое. До сих пор он не замечал у Леонардо тоски по дому. Неужели студент остается с ребятами из-за Марике?

— Пойдем с нами, — уговаривала Долфа Марике.

Он согласился. А что ему еще было делать?

Армия крестоносцев, вошедшая снова в предгорья Апеннин, насчитывала теперь около пяти тысяч человек — все еще немало, и внушительная численность детского воинства ограждала его от нападений жителей этих мест. Теперь, когда от колонны оторвались малыши, трусы и нытики, воинство, заметно поредевшее, казалось сильным, как никогда прежде. Тысячи сорванцов, которые уже ни перед чем не дрогнут, с песнями шли по земле Италии, делая привалы, чтобы наловить рыбы или пострелять дичи. Они двигались не спеша, торопить их больше было некому.

С ними вместе шел дон Тадеуш; из знатных отпрысков лишь двое продолжили путь на восток: надменная и честолюбивая Матильда, которая мечтала стать королевой Иерусалима вместо Хильды, и Бертольд, младший сын обедневшего рыцаря, болезненно застенчивый и пугливый от природы. Он и домой-то не вернулся из страха, ведь в свое время он сбежал из отцовского замка, потому что его обижали старшие братья. И вот теперь он брел на восток вместе с крестоносцами, молчаливый, робкий, подавленный.

Они вступили на землю Тосканы. [22] Впереди шествовал Николас, как признанный вожак, за ним нестройными рядами тянулись отвыкшие от порядка крестоносцы.

Когда представлялся удобный случай, они промышляли воровством либо попрошайничали. В этой малонаселенной местности они чувствовали себя вольготно: воровали кур, поросят и коз, рвали с деревьев яблоки и опустошали поля.

Случалось, между ними вспыхивали жестокие схватки за право командовать небольшим отрядом. Теперь они не признавали запретов и правил. А как потешались они над обозленными селянами, надутыми рыцарями, негодующими торговцами и священниками, призывавшими на них громы небесные!

От фокусов, которые они придумывали, отец Тадеуш морщился, зато Долф забавлялся от души. Завидев городские башни или большое селение, ребята вмиг прекращали баловство и напускали на себя чинный вид маленьких святош, направляющихся в Святую землю: руки умильно сложены, глаза воздеты к небесам, каждый шаг сопровождается пением и бормотанием молитв. Одним словом, нестройная толпа приобретала трогательный вид, впоследствии описанный в исторических хрониках. Они корчили страдальческие физиономии, демонстрировали свои ужасающие лохмотья и подтянутые животы. Они без конца твердили об ужасах пути и притворялись вконец обессиленными. Набожные жители благословенного тосканского края принимали их жалобы близко к сердцу, ребят завалили хлебом и пирожками, к месту привала путников тянулись телеги, груженные бочками с питьевой водой и копчеными окороками. Откуда взялись тревожные слухи о толпах воришек и попрошаек, недоумевали тосканцы? Это же тихие, богобоязненные дети, души которых озаряет пламя веры Христовой.

Кому пришла в голову эта затея? Долф подозревал, что главным зачинщиком был Петер, который обладал большим запасом изобретательности и не обременял себя угрызениями совести…

Стоило ребятам отойти подальше от города, бесшабашно веселое настроение вновь охватывало их. Вот это жизнь! Свежий ветерок, пролетавший меж холмистыми грядами, приносил им сладкое дыхание свободы. Солнечные лучи ласково согревали их. Украсив себя венками из полевых цветов и трав, навсегда позабыв о своих страхах, ребята бесстрашно и неудержимо рвались вперед, только вперед. Случалось им проходить мимо изумительных уголков природы, которые покоряли даже равнодушных к ней детей средневековья. Прозрачное озеро, окаймленное живописными берегами; речка, несущая обильные воды мимо пойм и заливных лугов и прихотливо огибающая сплошь поросшие лесом кручи. Вот бы остаться здесь навсегда! К чему искать Иерусалим, если земной рай уже обретен в этих краях?

Многие из них отказывались идти дальше. Они строили хижины, ловили диких коз и приручали их — словом, начинали новую жизнь. Удастся ли поселенцам выжить в этих местах, Долф не знал. Иной раз сомнения одолевали его, хотелось самому остаться с ребятами, помочь им наладить сельскую жизнь. Но те, кто решил осесть на этой земле, больше не нуждались в его опеке: за время длительного странствия они привыкли сами заботиться о себе.

И хоть здешнему лету, казалось, не будет конца, они хорошо помнили долгие северные зимы, голодные и холодные. Возможно, и в райских долинах Тосканы наступит зима, готовиться к ней нужно заранее: поставить домишко для себя и стойло для скота, обнести поселение частоколом, запастись едой. Если дома некоторые из них и отлынивали от работы, то поход отучил их лениться. Они трудились не покладая рук и с радостью смотрели на плоды своего труда, ибо трудились для себя.

Города, возносившиеся над просторными долинами, манили детей не меньше, чем плодородные нивы. Величественные, словно из волшебной сказки, башни сверкали в лучах южного солнца. Жители этих городов отличались независимым нравом и не желали подчиняться никому.

Соседние города постоянно враждовали между собой, принимая то сторону папы, то императора, пока оба властителя пребывали в состоянии войны, но ни за какие сокровища эти города-крепости не поступились бы своей свободой. Города Италии, и в особенности Тосканы, в это время достигли расцвета, их жители развивали ремесла, расширяли свои торговые связи, открывали все новые источники богатства. Лихорадочное предвкушение неизведанного захватывало каждого. Вот где нужны сильные и умелые руки, молодые, горячие, кипящие отвагой сердца. Очень многие ребята, не устояв перед соблазнами города, задерживались там.

Колонна крестоносцев сильно уменьшилась, однако Николас как будто не замечал этого. Да видел ли он вообще, что происходит вокруг него? Он жил мечтой о Белокаменном Городе и не осознавал, что крестоносцев эта мечта больше не увлекает.

Долфу хотелось, чтобы путь до Пизы продлился как можно дольше, ведь ему придется разлучиться с Леонардо.

Однако всему наступает конец, и они все-таки пришли в Пизу.

За год до того Долф побывал в этом городе с родителями во время каникул. Тогда это знаменитое историческое место разочаровало его: так, провинциальный городишко. В городе толкались сотни туристов, жаждавших увидеть Пизанскую башню. Они не задерживались здесь, обходили Площадь Чудес и отправлялись дальше, поскольку ничем иным город заинтересовать не мог. Руины, которые довелось видеть Долфу на месте этих стен и мощного фундамента, лишь смутно напоминали о временах расцвета.

Но сейчас, в начале тринадцатого века, Пиза была центром, в котором сходились важнейшие пути, городом, более могущественным, нежели Флоренция, более величественным, чем Рим, и более многолюдным, чем Генуя. Собор с наклонной башней был уже воздвигнут.

Теперь город открылся перед ними во всем своем блеске.

Впечатление было необыкновенное. Что за чудесный город! Леонардо уговаривал друга остаться и воспользоваться гостеприимством его семейства. Заманчиво…

— А как же Марике?

— Она тоже может остановиться у меня в доме.

— Как же я оставлю ребят?

Но это была не единственная причина, по которой он отказался от приглашения Леонардо. Конечно, Италия тринадцатого века бесконечно увлекательна и так не похожа на ту Италию, где он бывал раньше с отцом и мамой. Прекрасная, неизведанная, полная неожиданностей страна. Среди тосканских холмов ребята то и дело натыкались на полуразрушенную виллу времен Древнего Рима или храм, пришедший в запустение. Чистые, незамутненные реки, узкие, покрытые белой пылью дороги, каждый поворот которых обещал новые, удивительные открытия.

На вершинах складчатых холмов красовались одинокие замки или ютились скромные селения; на склонах, покрытых сочной зеленью, паслись стада коз и овец. Ни гула самолетов в небе, ни автомобильного скрежета колес. Вся эта земля дышала покоем, тишиной, словно бы вслушиваясь в музыку природы. Краюха хлеба здесь слаще на вкус, чем самые изысканные пирожные, мясо диких индеек, подстреленных в дубраве, несравнимо ни с одним кушаньем, известным Долфу. Воздух наполняли птичьи трели, стрекотание кузнечиков, возгласы поселян. Пройдешь еще несколько миль вперед — и оглушит внезапная тишина знойного полдня, и приветят недвижимые сосны-великаны, благоухающие разнотравьем перелески, в которых роились тучи бабочек, пчел, мохнатых шмелей. Вот эта звенящая убаюкивающая тишина, дотоле незнакомая Долфу, и притягивала его.

Свободную жизнь странника, которую он познал здесь, он не променял бы на любые соблазны города. Пусть могущественная Пиза пленяет своим великолепием, пусть на улицах и площадях кипит жизнь — Пиза остается средневековым городом с его вопиющими контрастами, городом, кишащим крысами и паразитами, пристанищем нищих и бродяг, постоянно втянутым в кровопролитные стычки, отталкивающим своей надменностью, невежеством и бесстыдством. Нет, здесь не почувствуешь себя дома.

Расставание друзей было грустным. Марике пролила несколько слезинок и пробормотала:

— О Леонардо, мы будем так скучать без тебя!

Петер и Франк молча пожали студенту руку. Берто обнял его со словами:

— Помни о Каролюсе!

Колонна держала путь на юго-восток, далеко позади оставались сияющие под солнцем горные кряжи, леса и топи. Сколько их было теперь? Тысячи две, от силы. Очень многие остались в Пизе, несколько больших отрядов вышли в направлении Флоренции, находившейся примерно в двух днях пути отсюда. Прошел слух, что Флоренции необходимы рабочие руки: город спешно вооружался, готовясь к войне. Вскоре в Центральной Италии перестали быть редкостью стайки немецких детей, которые бродили в поисках работы, еды и крыши, объясняясь на ломаном тосканском наречии. Они быстро приживались здесь и смешивались с местными жителями.

Воинство крестоносцев, вступившее в начале сентября в итальянскую провинцию Умбрия, составляло около полутора тысяч бродяг, отощавших и готовых на все.

В ЗАПАДНЕ

Тяжелые времена настали для путников.

Лето близилось к концу; крестьяне убирали урожай с полей и засыпали его в закрома, которые охраняли, вооружившись вилами и ножами. Фрукты с деревьев собраны. Крестьяне, объединившись по нескольку человек, прочесывали поля и охотничьи угодья, и горе тем воришкам, что попадались на месте преступления. Дичь, поднятая многолюдными, шумными облавами, перестала быть легкой добычей. Призрак голода снова замаячил перед крестоносцами.

По ничто не могло помешать им любоваться красотой тех мест, по которым пролегал их путь. Отлогие пригорки, расшитые цветочным ковром; жнивье на полях; тронутая желтизной и отливающая золотом под лучами солнца листва деревьев; лазурная гладь озер, над которыми кружились, собираясь в далекий путь, стаи перелетных птиц.

Долф не мог оторвать глаз от великолепия осеннего ландшафта, открывавшегося в новом блеске за каждым поворотом дороги.

Сверкающим алмазом поблескивало меж холмистыми склонами озеро Тразимено. Ребятам уже приходилось слышать о рыбном богатстве этого озера и его удобном расположении. Они вышли к нему, почти не плутая кружными тропами. Полторы тысячи изголодавшихся детей — серьезная ударная сила, на этот счет у владельца замка Тразимено не могло оставаться никаких сомнений.

Граф Лудовико Тразимено ввязался в войну с городом Перуджа, и помимо того ему досаждали собственные крестьяне, поднявшие мятеж. В ярости от того, что ему приходится воевать на два фронта, граф вознамерился подвергнуть непокорную деревенщину жестокой каре и послал своих рыцарей проучить селян. Вырезанный домашний скот, пепелища на месте домов и амбаров должны были показать мятежникам, что с графом шутки плохи. Крестьяне и не думали сдаваться, но они хорошо понимали, что без помощи соседних городов им не пережить зиму в разоренном селении. Тогда они снеслись с жителями города Перуджа, готовыми любой ценой навредить графу Лудовико, который лишил свободных горожан права ловить рыбу в озере и без зазрения совести обирал торговые караваны на дорогах, связывающих Перуджу и Флоренцию.

Еще за несколько часов до того, как ничего не подозревающие дети появились на берегах озера, шпионы донесли графу, что из ворот Перуджи вышло огромное войско и направилось к владениям графа. В это же самое время с тыла к замку подбирались несколько сот жаждавших мщения крестьян, которым теперь нечего было терять, а потому они приготовились биться до последнего. Замок Тразимено, построенный на песчаной косе и с трех сторон окруженный водой, был хорошо защищен от любого противника, но выдержит ли он нападение с двух флангов одновременно?

А тут еще словно из-под земли явилась целая армия детей. Весть об этом повергла графа в панику. Как, еще одно войско? Они окружают его с трех сторон! Но он скоро вонял, что дети здесь ни при чем, и придумал, как их использовать. Навстречу детям вышла вооруженная стража в сопровождении капеллана замка, который в самых приятных выражениях передал им приглашение графа погостить на живописном берегу озера. Пусть сделают привал, разобьют вокруг замка походный лагерь и ловят рыбу в озере сколько душе угодно. Граф Лудовико сочтет за честь принять в своем замке тех, кто командует походом, и позаботится о том, чтобы у них ни в чем не было нужды.

Изумление Николаса сменилось радостью. Впервые за все время странствия владетельный господин с такой изысканной учтивостью приглашает его воспользоваться своим гостеприимством. Для простого подпаска это приглашение было подобно признанию его равным рыцарям, оно приобщало его к знати. Он гордо распрямил плечи, поправил драгоценный пояс и произнес:

— Я предводитель похода, а это мои советники.

Он показал на разнаряженную Матильду и покрасневшего как рак, застеснявшегося Бертольда. Тот предпочел бы отсидеться в лагере, но отказаться от приглашения не посмел, хоть до смерти боялся рыцарских замков — не зря же он сбежал из дому. Сказать твердое «нет» ему не довелось еще ни разу в жизни.

После того как Леонардо ушел, отряд стражников остался без командира. Долф? Он сразу же отказался.

Рудолф ван Амстелвеен не ищет военной славы. Берто?

Сильнее его не сыскать, во он низкого происхождения, а потому не в счет. Фредо был из рыцарского рода, Леонардо — купеческий сын и к тому же ученый. Но бывший крепостной Берто не может быть командиром, единогласно решили все. Так и вышло, что Бертольд, единственный из оставшихся с ними знатных отпрысков, стал командиром охранников…

Бертольд понятия не имел о том, как нужно командовать; робкий, трусоватый малый, он заливался краской, отдавая приказы, а высокомерная Матильда — та вовсю помыкала им. Дело кончилось тем, что охраной распоряжался его младший командир Берто вместе с Долфом, хотя оба числились его помощниками. Точно также Николаc и Бертольд еще считались предводителями.

Прослышав о приглашении в графский замок, Долф задумался, не пойти ли ему вместе с Николасом, и его знатной свитой. Петер тихонько дернул его за руку.

— Не нужно, Рудолф, оставайся лучше c нами.

— Но почему? Мне хочется посмотреть, как устроены изнутри итальянские замки. Может быть, такого случая и не будет больше?

Петер только головой качнул.

— Знатные господа не бывают ласковы без причины, — процедил он сквозь зубы.

— Ерунда! — отмахнулся Долф. — Граф — достойный христианин, его заинтересовало наше паломничество в Иерусалим.

Петер фыркнул:

— Заинтересовало? Итальянца? Скажешь тоже.

— Народ здесь набожный, — стоял на своем Долф, — сами ютятся в тесных лачугах, а соборы отстроили будь здоров…

— Пройдохи они все, — твердил Петер, упрямством не уступавший Долфу, — и на крестоносцев им наплевать, если, конечно, из них нельзя вытянуть чего-нибудь. Но что может понадобиться от нас благородному господину? Подумай-ка сначала об этом.

Долф не понимал его. Он обратился к отцу Тадеушу:

— Петер говорит, что гостеприимство графа внушает ему подозрения. А вы как думаете, дон Тадеуш?

— Мне трудно судить, — честно признался священник, — я плохо понимаю язык, этой страны, но то, что я успел повидать, тревожит меня. Разоренные хутора, женщины, рыдающие в разграбленных селениях, вытоптанные поля и опустевшие загоны для скота, и мужчин совсем не видно. Похоже, война не обошла эти края, вот что мне не нравится.

— И я о том же, — вставил Петер. — Нужно ухо держать востро в таких местах, где еще недавно лилась кровь.

Долф кивнул. При всем своем неукротимом и жестком нраве Петер был на редкость проницателен, и Долф знал, что ему можно верить. Если Петер говорит, что дело нечисто, значит, так оно и есть. Долф остался в лагере и вместе с Петером отрядил на озеро рыбаков. Берто обшаривал побережье в поисках дичи. Фрида, устроившись в уголке, начала перевязывать раны и промывать ссадины пострадавшим в пути. Каждый занялся своим делом, жизнь в лагере текла спокойно и мирно. Впервые за много дней ребята досыта наелись. А в это время под звуки охотничьих рожков и барабанный бой обитатели замка опускали подъемный мост. Николас, Бертольд и Матильда были встречены по-королевски. В трапезной их ожидал обильный ужин. У стен замка, прямо под открытым небом, не допущенные к столу знати простые смертные веселились, жгли костры, пекли рыбу на угольях, жевали доставленный из замка свежий хлеб и были счастливы наступившей передышке.

Судьба нанесла свой удар на заре следующего дня. В зарослях подлеска, к западу от песчаной косы, замелькали фигуры крестьян, их было не меньше сотни. Исполненные неукротимого гнева, вооруженные пиками, вилами, ножами и топорами, рогатинами, они выдвинулись из сумеречной тени кустарника и тут же замерли, будто ожидая чего-то, предпочитая держаться у основания береговой косы, чтобы не стать мишенью для графских лучников.

Дети, по веря себе, терли глаза, испуганно жались поближе друг к другу. Что означает эта вооруженная толпа? Неужели крестьяне охотятся за ребятами?

С юга также надвигалась опасность. Ребята увидели внушительную рать, которую составляли всадники в полном боевом облачении, а за ними сгрудились пешие воины и множество лучников. Повозка, запряженная волами, тянула многопудовые осадные орудия. Не успели ребята и глазом моргнуть, как подошедшее войско отрезало подходы к замку с юга, и они оказались в ловушке.

Приготовления противника не ускользнули от графа Лудовико. Желчно усмехаясь, хозяин замка поднялся на галерею, опоясывающую башню, и оттуда наблюдал за осадой. Узкая полоска суши, на которой стоит замок, отрезана со всех сторон, о бегстве и помышлять нечего, но и врагов графа ожидал сюрприз: у стен замка, который они рассчитывали взять лобовой атакой, их встретили полторы тысячи ребят с оружием в руках. Явь это или сон?

Вот уж преграда, которой никак не предполагали ни крестьяне, ни воины Перуджи. Граф от души посмеялся над теми и над другими. Люди графа высыпали на крепостные стены, во дворе в больших чанах кипятили воду и варили смолу. В подземелье замка за мощными запорами и непробиваемыми коваными дверями томились почетные гости графа, которых он торжественно принимал накануне. Лудовико досконально продумал свой замысел.

Начальник стражи показался на зубчатой крепостной стене и оттуда крикнул оторопевшим детям:

— Кто у вас командует?

— Берто! — кричали одни.

— Рудолф! — ответили другие.

Стражник объяснялся на ломаном германском наречии, и они понимали его.

Долф, Берто и Франк вышли вперед, чтобы лучше расслышать слова, доносившиеся со стены.

— Вы предводители этого похода?

— Нет! — крикнул наверх Долф. — Николас здесь главный.

— Николас и еще двое — наши пленники, мы оставляем их у себя в залог. Мы вернем их живыми лишь после того, как вы разобьете наших врагов.

Долф не верил своим ушам. Значит, Лудовико задумал выставить детей в качестве заслона от нападающих? Ну и подлец! «Выиграть время во что бы то ни стало», — пронеслась мысль. Приставив руки ко рту, он прокричал:

— Не понимаю. — Он раcтеряннo огляделся и подозвал Петера. Безумие какое-то! Не имеет он права положить здесь сотни детей, даже если сами они захотят прорываться c боем сквозь кольцо окружения. Ребята, как всегда, настроены воинственно, но дело кончится резней, да и кто поручится, что заложники еще живы?

Начальник стражи еще раз громко повторил свое требование, и на этот раз его услышали не только Долф с друзьями, но и остальные ребята. Вопль ужаса прокатился в толпе.

— Они взяли нашего Николаса заложником!

Судьба двух других знатных пленников не очень беспокоила ребят, а Николас дорог им, потому что он такой же, как они сами, бедняк. Пусть неудача постигла его в Генуе, но они всегда помнили, что по воле всевышнего крепостной мальчишка оказался достоин возглавить крестовый поход. Николас был для них не просто предводителем, он был символом всех отверженных, которых всевышний уравнивал с королями и знатью.

— Мы обдумаем ваше предложение! — крикнул Долф и обернулся к ребятам.

Петер, Франк, Берто и множество других окружили его; взгляды, полные надежды, устремились на него. Как же ему не хватало в эту минуту умницы Каролюса, спокойного и уверенного в себе Леонардо!

— Что будем делать? — в растерянности обратился он к ним.

— Биться, — сурово отвечал Петер, — но не с тем войском, что позади нас, будем прорываться в замок и освободим Николаса.

Долф покачал головой. Нет, он не сможет приказать сотням детей броситься на верную смерть, на штурм неприступной цитадели.

— А что, если начать переговоры с врагами графа? — предложил Франк, Берто бросил озабоченный взгляд через плечо.

— Они строятся в боевом порядке, выкатывают орудия, атака вот-вот начнется.

— Нельзя больше терять время, — решился Долф. — Ищите белый флаг и длинную палку. Марике, Фрида, пойдете со мной.

— Нет, не ходи, — закричала Марике. — Они убьют тебя.

— Они нас всех убьют, если я не пойду, — рассудительно заметил Долф.

Парламентарию положено быть безоружным, и потому Долф припрятал свой хлебный нож за подкладкой куртки, которую набросил на плечи. Фрида взяла в руки белый флаг. Чуть позади нее шел Долф вместе с Марике. Он поднял руки, показывая, что не вооружен. Они почти вплотную подошли к передовым позициям войска у основания песчаной косы. Долфу стало страшно.

Предводитель воинов Перуджи пришпорил своего коня и выехал навстречу детям, подозрительно глядя на них.

— Вы из замка? — спросил он на тосканском диалекте. — С поручением от графа Лудовико? Передайте ему: пусть сдается без всяких условий, мы не пойдем на переговоры с ним.

Долф не понял и половины из сказанного, несмотря на уроки Леонардо. Любознательная Марике всегда присутствовала на их занятиях, поэтому он и взял ее с собой.

Правда, отдельные слова он понимал неплохо — не зря же он несколько недель странствовал по земле Италии. Впрочем, понимать иностранный язык — это одно, а говорить на нем — совсем другое. Он умоляюще воздел руки и заговорил, немилосердно коверкая и с трудом подбирая слова тосканского наречия, а то и просто заменяя их немецкими и латинскими:

— Поступайте с графом и его людьми как вам заблагорассудится, нам все равно. Мы, крестоносцы, самые обыкновенные дети, нас ждет Иерусалим. Граф Лудовико заманил нас в ловушку, а теперь принуждает сражаться за него, но это нам не по душе. Мы, крестоносцы, не воюем с рыцарями-христианами.

Понял ли его командир воинов? Удалось ли Долфу польстить ему, причислив простых горожан к рыцарям?

Этот-то уж явно не из аристократов. Всадник все с тем же суровым и неприступным видом разглядывал детей.

— Умоляю вас, разрешите детям пройти, — просительным, почти заискивающим тоном упрашивал Долф.

— Ты кто таков? — буркнул воин.

— Мое имя — Рудолф Вега ван Амстелвеен, я родом из графства Голландия, это моя сестренка Марике, а это Фрида, она у нас врачует больных.

— Что-то ты не похож на сына знатных родителей, — подозрительно проворчал горожанин.

Долф в своей заношенной куртке и разодранных джинсах больше всего походил на нищего попрошайку.

— Я всего лишь бедный паломник, господин, как и любой из этих детей.

Марике тоже умоляюще сложила руки и устремила на всадника серьезный взгляд больших серых глаз. Грубое лицо воина потеплело. Может быть, дома он оставил дочку одних лет с Марике?

Явно колеблясь, он еще раз, поверх головы Долфа, посмотрел на ребят, которые сбились вместе у стены замка и молились о том, чтобы Долфу повезло. Но вооружение ребят — их луки, дубинки, топоры и копья — отнюдь не усиливало их сходство с безобидными странниками.

— А почем я знаю, что вы не в сговоре с графом? Может, вы тут для отвода глаз болтаете, а граф готовится к нападению? — бросил им предводитель.

Долф перевел дыхание.

— Позвольте нам отходить по частям, — упрашивал он. — Я не поверю, что вы станете воевать с детьми. Граф Лудовико вам заклятый враг, да и нам тоже. Он обманул нас притворным гостеприимством и обещаниями, а теперь хочет поставить под удар, чтобы спастись самому. Но мы не желаем воевать. Мы мирные крестоносцы-пилигримы и в военных делах не смыслим.

Говоря так, Долф вспомнил свою первую встречу с Леонардо. В ту пору он едва мог объясниться на древнегерманском наречии, теперь ему так же трудно справиться со средневековым итальянским. Язык не слушался, на память не приходили нужные слова. Он уже начал опасаться, как бы у него не получилось вовсе не то, что он хотел сказать. Произношение у него ужасающее, но итальянец, кажется, понимает. Во всяком случае, он ответил на тираду Долфа язвительным смешком:

— Смирные да кроткие, говоришь? Наслушались мы о ваших похождениях. Мирные странники! Ватага разбойников, вот вы кто, и деретесь хоть куда.

— Если бы вы только знали, сколько опасностей нам пришлось изведать в пути, генералиссимо, — убедительно сказал Долф.

Ему показалось, что титул «генералиссимо» пришелся воину по душе.

Из толпы крестьян, стоявших рядом с воинами Перуджи, выступил коренастый человек и направился к месту переговоров.

— Мои люди желают знать, скоро ли мы начнем, — бросил он, недоверчиво косясь на ребят.

Он говорил на диалекте, из которого Долф не понимал ничего, кроме слова «начнем», да и то потому, что человек подкреплял свою речь угрожающими жестами, показывая то на недовольных крестьян, то в сторону замка и вопрошающе глядя на всадника.

— Подождите! — рявкнул тот. — Я отдам приказ, когда наступит время!

— С переговорами у вас ничего не выйдет, — продолжал крестьянин. — Нам нужна голова графа Лудовико.

— А мне, по-твоему, что нужно? Помолчи пока. Не с детьми же ты собрался воевать?

— Деточки? Бамбини? — насмешливо хмыкнул крестьянин. — Хороши детки, нечего сказать. Да они, словно туча саранчи, налетели на наши земли и растащили последнее, что осталось после разбоя Лудовико. Они нам столь же ненавистны, как и графское иго.

Долф уловил слово «разбой», но гораздо больше слов сказало ему выражение лютой злобы и ненависти на лице крестьянина. Дело снова принимает опасный оборот. Он покорно сложил рука.

— Молю тебя, господин, дозволь нам покинуть эти места, всевышний вознаградит тебя за твою доброту.

— Отпетый сброд, — взревел крестьянин. — Перекинулись к нам после того, как император выкурил их с севера. Ничего, мы укоротим их рост ровно на одну голову.

Долф плохо понимал крестьянина, но взгляд, которым он сопровождал свою речь, не оставлял сомнений в его намерениях. Долф распрямился, отбросил угодливую манеру и просительный тон и крикнул в лицо мужчинам:

— Тогда убивайте неповинных детей! Но попомните меня: ваши руки до конца дней будут запятнаны их кровью. Я уже не говорю о том позоре, которым покроют себя солдаты, воюющие с детьми, неспособными даже постоять за себя. Делайте свое дело вместе с самим дьяволом. Расправляйтесь с детьми, заодно поднимите руку на святого отца, что находится при них, и вся Умбрия содрогнется от ваших мерзких деяний.

Марике в ужасе затаила дыхание. Белый флаг в руке Фриды затрепетал. Крестьянин в бешенстве кинулся к мальчику, но всадник на лошади встал между ними.

— Как ты смеешь, Рудолф ван Амстелвеен? — вскричал он.

Люди той поры очень высоко ставили личную храбрость человека, пусть даже граничившую с дерзостью и нахальством, не был исключением и воин из Перуджи.

— Побожись! — приказал он мальчику, ставшему белее полотна. — Побожись всеми святыми, что дети-крестоносцы и вправду просят убежища и никакой хитрости здесь нет.

Долф понял. Он достал из-под свитера медальон с изображением Богоматери и прильнул к нему губами, затем высоко поднял над головой.

— Пресвятая Дева свидетельствует о том, что я говорю истинную правда. У нас нет сговора с Лудовико, мы сами ненавидим его. Он обманом заманил нас в ловушку, из которой мы не знаем, как выбраться.

— Аминь, — твердо произнесла Фрида.

— Аминь, — прошептала Марике и вновь устремила взгляд на всадника. — А теперь нам можно пройти? — спросила она на ломаном тосканском.

Дело решилось. Была ли тому причиной кротость хорошенькой Марике или беспомощный взгляд ее больших серых глаз смягчил суровое сердце воина? А может быть, он опасался навлечь на свое войско презрение всех жителей Перуджи, которые узнают, что его солдаты сражались с малыми детьми?

— Даю вам час времени, — отрезал он. — Я прикажу своим людям беспрепятственно пропускать вас небольшими партиями, но запомни хорошенько: одно подозрительное движение, один брошенный в солдат камень — и мы сотрем вас в порошок. Понял?

Долф упал на колени, выражая свою благодарность.

— Вы благородный человек, генералиссимо. Мы будем молиться о вашей победе. Позвольте еще раз обратиться к вам с просьбой?

— Тебе все мало? — недовольно буркнул воин.

— Простите, господин, в замке содержатся трое заложников из наших, святой Николас, предводитель крестоносцев, и с ним двое детей знатного рода. Обещайте сохранить им жизнь, когда захватите замок.

Всадник изумленно уставился на него:

— Так у графа еще и ваши заложники? И вы так легко бросаете их?

Черт подери, ну и дела! Он внимательно рассматривал Долфа, и во взгляде его сквозило презрение.

Долф ответил:

— Мы надеемся, что ваши солдаты освободят невиновных.

— Ладно, ладно, поторапливайтесь. Через час мы начнем штурм.

Воин начинал терять терпение, но Долфу не требовалось повторять дважды. Он неумело отвесил поклон и вместе с девочками поспешил в лагерь.

— Быстро! Строимся по двадцать человек в ряд. Ножи спрятать под одеждой. Луки и стрелы бросаем здесь. Пусть думают, что мы полностью безоружны, тогда нас пропустят беспрепятственно. Поторапливайтесь!

Какое облегчение снова говорить на германском наречии. Отец Тадеуш, Петер, Франк, Берто, Фрида, Труде, Марике, Карл, Марта, а также все стражники и охотники принялись собирать ребят, делить их на группы, строить в ряды и отправлять к позициям осаждающих. Воины, уже закрепившиеся в боевом порядке, расступались, пропуская детей. Ликованию Долфа не было пределов. Они вырвались из мышеловки. Хитрость графа не удалась.

Движение полутора тысяч детей не могло остаться незамеченным. В замке быстро сообразили, что маленькие крестоносцы, вместо того чтобы выполнить требование графа, убираются восвояси. Граф возлагал надежды на эту живую преграду, что стала между ним и противником, но вот преграда стронулась с места и удаляется у него на глазах. Войско Перуджи пропускает детей.

Кипя от злобы, граф раздавал приказания. На отходящих детей обрушился град стрел, полетели горящие факелы. Ребята закричали, смяли ряды и в беспорядке рванулись вперед, прямо на цепи нападающих, где тут же образовалась зияющая брешь, достаточная, чтобы пропустить толпу. Еще несколько мгновений — и боевой порядок воинов был сломлен. Внезапно подъемный мост, ведущий к замку, опустился, и больше полусотни всадников молнией устремились по его дощатому покрытию, намереваясь воспользоваться возникшим хаосом. Предводитель войска Перуджи заметил их, и его боевой клич разнесся над озером. Солдаты вновь сомкнули цепь. Последняя партия ребят, среди которых находились Долф, Марике и Петер, оказалась отрезанной от своих и зажатой между людьми графа и армией осаждающих. Сейчас разгорится кровопролитное сражение, и тогда им грозит неминуемая гибель.

Крестьяне тоже пришли в движение, кровь ударила им в голову при виде рыцарей Лудовико, всего неделю назад разбойничавших на их землях. Грубо отталкивая ребят, которые мешали им, крестьяне с гневными воплями кинулись в бой. Долф обернулся и застыл на месте: прямо на него стремглав летел конный рыцарь. Позабыв обо всем на свете, мальчик выхватил свой нож и вонзил острие в круп лошади, которая заржала и взвилась на дыбы. Угодить бы Долфу под копыта, если бы один из крестьян мощным толчком не отбросил его в сторону, пока четверо других стаскивали рыцаря с седла. Поле боя, на котором сошлись защитники замка, воины Перуджи и мятежные крестьяне, являло ужасную картину. Полтысячи ребят, зажатых между воюющими сторонами, яростно дрались, хватаясь за все, что только было у них под рукой — обломки мечей, камни, палки, они висли на ногах всадников и тянули их к земле. Они мешали воинам, путались у них под ногами, но отказать ребятам в смелости было нельзя. Многие видели, как упал Рудолф ван Амстелвеен. Они отомстят за своего командира!

Но Рудолф был жив и к тому же целехонек, а спасли его те самые крестьяне, что совсем недавно с ненавистью поминали маленьких крестоносцев. Он потерял равновесие и упал, рискуя быть раздавленным копытами лошадей.

Никто не обратил на него внимания, когда он попытался подняться на ноги, держась под прикрытием распростертой на земле лошади. Он в отчаянии озирался вокруг. Где же Марике? Ее не видно. Зажав в правой руке окровавленный нож, а в левой — камень с острыми краями, он двинулся к лесу, где понемногу собирались уцелевшие ребята.

Они тут же принимались за изготовление луков и стрел: оружие могло понадобиться в любой момент. Накал сражения на прибрежной полосе не ослабевал, бой шел на подступах к замку.

Исцарапанный, весь в ссадинах и ушибах, Долф благополучно добрался до леса. Навстречу ему вышла Фрида.

— Где Марике? — воскликнул он.

Никто не видел девочку. Он внимательно осмотрелся — отовсюду стягивались ребята. По их виду было ясно, что каждый шаг к спасению давался им с боем. Марике среди них не было.

Рыцари Лудовико не устояли перед напором противника, во много раз превосходившего их своим числом. Что за наказание эти дети, которые без малейшего страха словно обезумевшие набрасывались на всадника, не позволяя ему двинуться. Люди графа дрогнули и повернули вспять к подъемному мосту, но лишь семерым из них посчастливилось проскочить, остальные были настигнуты и уничтожены на месте. Впустив семерку уцелевших в замок, его защитники наглухо заперли ворота и поспешили поднять мост. Лудовико не сдавался, хотя уже было понятно, что, имея под своим началом немногочисленный гарнизон да женщин с детьми, он не устоит против наступающего по трем направлениям врага. На галерее, опоясывающей башню, он собрал всех своих дворовых, которые еще держались на ногах и могли биться. Он все еще надеялся отбить атаку. Ребята в отчаянном порыве одним махом переплывали ров и хватались за массивную цепь, на которой держался мост. Сверху на них обрушивались смертоносные стрелы, громадные булыжники, но тут крестьяне, позабыв о своих обидах, подоспели к детям на помощь, и, спустя короткое время, деревянный мост с глухим стуком рухнул на землю. Торжествующие возгласы разнеслись по всему побережью, когда в ворота крепости ударили тараны. После нескольких ударов тяжелые двери поддались, и крестьяне, воины, маленькие крестоносцы неудержимым потоком хлынули внутрь, по пути расправляясь с каждым, кто оказывал сопротивление.

Лудовико осознал наконец, что все пропало, и, ускользнув из замка, попытался на лодке пересечь озеро, но ребята приметили его. Десятка два рыбаков бросились в воду, им не составило труда нагнать лодку с беглецом и перевернуть ее. Тяжелые доспехи потянули графа на дно. Десять ребят погибло… Замок графа Лудовико ди Тразимено пал…

Крестьяне принялись опустошать замок. Вскоре они бы и камня на камне не оставили от графского гнезда, если бы не вмешался предводитель воинов. Мощный форпост на берегу озера еще сослужит хорошую службу городу Перуджа. Граф погиб, почти все его рыцари и дворовые были вырезаны — цена человеческой жизни в те времена была невелика, в особенности среди тех, чьим ремеслом была война. Пленники отыскались в подвалах замка — семеро крестьян и трое детей. Все они были мертвы. Скорее всего, их уничтожили после того, как Лудовико убедился, что хитрость не удалась и детское воинство отходит.

Ребята, те тысяча двести крестоносцев, что остались живы, разбили лагерь на новом месте. В лесной чаще они чувствовали себя намного безопаснее, чем на открытой прибрежной косе, где на них обрушилась беда. Они были вынуждены задержаться: раненым был необходим уход и покой. Фрида и несколько ее помощников целый день занимались только тем, что перевязывали раны, накладывали самодельные шины и примочки. В большинстве своем раны не были серьезными. Тяжелораненых Фрида потребовала доставить в замок, где они были немедленно приняты.

На воинов Перуджи произвели большое впечатление «мирные» крестоносцы, которые дрались с ожесточенным упорством и помогли одержать быструю и сравнительно легкую победу.

Долф не мог прийти в себя, он бродил по лагерю, спрашивая у каждого встречного:

— Не видели Марике? А Петера?

Смерть Николаса и его приближенных не слишком опечалила его. Он никогда не испытывал к Николасу ничего схожего с той привязанностью, которую чувствовал к Марике, Каролюсу, Петеру. Где же сейчас его друзья?

С замирающим сердцем он отправился взглянуть на тела убитых, сложенные на берегу, пока воины рыли могилу.

Оторвавшись от своего занятия, они с любопытством смотрели на высокого юношу в лохмотьях.

— Ищешь кого-нибудь?

— Сестренку…

Воины вырыли три большие могилы, одну для горожан, погибших в этом бою, другую для убитых детей, а третью для врагов. Мертвые тела положили в три ряда, отец Тадеуш ходил меж ними, творя молитву. Но ни Марике, ни Петера среди убитых не было.

Где же они? Что с ними случилось? Что, если они утонули, запутавшись в водорослях? Или растоптаны копытами лошадей и обезображены до неузнаваемости?

Проходили часы, но Долф не прекращал поиски. Он вызвался помочь воинам хоронить погибших, все еще страшась увидеть своих друзей среди мертвых тел. Видя тревогу Долфа, отец Тадеуш успокоил его привычными словами:

— Наберись терпения, сын мой. Господь сохранит тех, кто дорог нам.

«Как же! — в отчаянии думал Долф. — Карл погиб, и Марта тоже, утонул Маттис, рыбак, который не дал уйти графу, а ведь каждый из этих ребят всем сердцем был предан всевышнему… Я думал только о себе, когда начинался бой, — сокрушался Долф, — я отбивался и бежал, спасая свою шкуру. А Марике в это время…»

Когда он возвратился в лагерь, было уже поздно. Навстречу ему бежал Франк, целый и невредимый, не считая того, что одна рука у него была на перевязи.

— Петер тебя ищет повсюду! Он хочет с тобой поговорить.

Петер!

— Где он?

— У костра, где же еще, и Марике с ним.

К немалому изумлению Франка, Долф опустился на землю, прямо тут же на камни и сосновую хвою, и слезы ручьем полились у него из глаз.

НАДГРОБИЕ СВЯТОГО НИКОЛАЯ

Ребята продолжали путь. Это единственное, что им оставалось, — нескончаемый путь вперед. Возвращаться имело не больше смысла, чем двигаться дальше, к тому же возвращение означало неудачу похода. До сих пор еще некоторые ребята верили сказке о Белокаменном Городе, большинство же шли просто по привычке куда-то идти.

— А если Господь не осушит море из-за того, что с нами нет Николаса, то он пошлет корабли, чтобы перевезти нас в Святую землю? — приставал малыш Тисс с расспросами к отцу Тадеушу, но тот повторял одно и то же: — Благословенны все деяния Господа нашего.

Тяжелораненых оставили в замке Тразимено на попечении Фриды и ее помощников. Оправившись, они смогут остаться в Перудже. «Город весьма обязан маленьким крестоносцам», — заверял ребят командир воинов. Ему пришлась по душе белокурая решительная Фрида. Он пригласил девочку к себе погостить. Дома храброго воина ждал его сын… Вместо нее ухаживать за ранеными осталась Труде, которой помогала Марике. За эти месяцы она научилась разбираться в недугах и увечьях.

Ребята достигли берегов Адриатики. На этот раз никому и в голову не приходило заклинать морские волны. Путники шли на юг вдоль песчаных отмелей, мимо топких болот, по пересеченной холмами местности. Море не оставит странников без пищи, но эту пищу сначала нужно добыть из его глубин, а ребята столкнулись с новой бедой. Малярия! Тучи комаров осаждали путников.

Крестоносцы думали, что лихорадка, накинувшаяся на них, вызвана ядовитыми испарениями с болот. Одному лишь Долфу было известно, что болезнь разносили комары.

Он распорядился ежевечерне разводить костры, чтобы отпугнуть комаров дымом, заставлял детей окунаться в море и после этого не вытираться досуха, а обсыхать на солнце.

— На коже сохранится тонкий слой морской соли, которая комарам не по вкусу, — говорил он.

Долф не знал, так это или нет, но ребята перестали быть лакомой добычей для комаров, и число больных сразу уменьшилось.

Однажды они сделали привал на берегу огромного озера, которое буквально кишело крабами. Ребята наслаждались обильным ужином, когда всех поднял на йоги крик часового:

— Всадник!

«Почему один? — недоумевал Долф. — Путешествовать по этим дорогам в одиночку отважится лишь очень храбрый и превосходно вооруженный человек». Долф выбежал на дорогу и с любопытством всматривался в приближающееся к нему облако пыли. Вскоре он разглядел человека, который что-то кричал, размахивая руками. Темнело.

Долф непроизвольно схватился за нож. Хочет ли незнакомец предупредить детей об опасности или намерен прогнать их отсюда?

Как выяснилось, ни то и ни другое.

Перед ним был Леонардо Фибоначчи из Пизы.

Долф узнал друга, когда тот подлетел вплотную и придержал коня, взмыленного, покрытого хлопьями пены.

Усталый Леонардо выскользнул из седла. Долф обнял друга.

— Уф-ф-ф!.. — выдохнул студент. — Ну и прогулочка…

Долф онемел от радости, подскочила Марике и бросилась Леонардо на шею. Франк с улыбкой смотрел на них.

Отовсюду с ликованием сбегались ребята.

— Леонардо! Леонардо приехал!

— Что-то я проголодался, — как ни в чем не бывало заметил студент.

Ребятам не нужно было повторять дважды. Пока Берто возился с измученной лошадью, Марике принесла Леонардо миску, до краев наполненную вареными мидиями, плошку супа из раков и парочку свежеприготовленных крабов.

— Неплохо вы тут устроились, как я погляжу, — проговорил юноша с набитым ртом. — Маловато у вас народу, я не всех вижу. А где остальные ребята?

Голос его звучал все так же весело, а взгляд посерьезневших глаз обежал лагерь.

— Многие остаются по пути, — пояснил Долф, — в каждом городе оседает полсотни ребят, не меньше. Нас и крестоносцами-то не назовешь теперь, скитаемся, словно бродяги, в поисках лучшей доли.

Леонардо кивнул.

— Почему ты поехал за нами? — поинтересовался Петер.

— Да так, — уклончиво ответил Леонардо. — Пиза мне быстро надоела, да и потом наш город снова готовится воевать, на этот раз с Флоренцией, все мужчины станут под ружье, об учебе придется позабыть, а в мои ближайшие планы не входит ни идти на войну, ни жениться. Попытаю-ка я счастья при императорском дворе в Палермо. Отправлюсь туда зимой. Император Фридрих — просвещенный монарх, и я привезу ему кое-что интересное — тайну арабского исчисления.

Он с улыбкой взглянул на Марике.

— Я вижу, малышка, ты здорова и еще краше, чем прежде, но когда я дотронулся до твоей щеки, она была соленой.

— Это все из-за лихорадки, — ответил за нее Долф. — После морского купания на коже остается соль, и комары кусают меньше, а лихорадка появляется из-за укусов комаров, понимаешь?

— Откуда тебе это известно?

— Случайно узнал.

— Укусы комаров не ядовиты.

— А здешние ядовиты, — не вдаваясь в подробности, объяснил Долф, — они заносят отраву в кровь, и человек заболевает, от этого у нас умерло уже столько детей! Скорее бы кончились эти гиблые места.

— Вот бы тебе пойти со мной в Палермо — император обожает собирать умников у себя при дворе, — поддразнил его Леонардо в снова внимательно посмотрел вокруг. — Я не вижу Карла и Фриды…

— Карл погиб в бою у Тразимено, а Фрида задержалась в Перудже.

— Слыхал я кое-что о битве у Тразимено, — c напускной небрежностью бросил Леонарда. — У нас побывал компаньон отца, купец из Перуджи, он рассказал, что пролилось много крови и предводитель детей-крестоносцев убит.

— Бедный Николас… — вздохнул Франк. — Упокой, Господи, его душу.

Леонардо замолчал, сделал еще глоток и поверх пламени костра посмотрел прямо в глаза Долфу. «Он решил, что меня убили, — пронеслось в голове мальчика, — вот и поспешил к нам. Или все-таки из-за Марике?»

— Какой был страх — начала рассказывать Марике. — Кругом бой идет, а я вижу: Рудолф падает под копыта лошади, я как закричу — думала, погиб. Тут Петер хватает меня и тащит куда-то. Я отбиваюсь изо всех сил, расцарапала ему лицо. Хотела вернуться к Рудолфу, а он утащил меня в лес.

Петер молча смотрел на огонь.

— Не обижайся на него, Марике, — поспешил вступиться Долф, — Петер спас тебе жизнь, я ему так благодарен.

— Я не просила меня спасать! — дерзила Марике. — Я хотела найти тебя, я же видела, как ты упал…

— Ну и что из этого? — вдруг строго сказал Петер. — Рудолфа ничто не берет, он просто споткнулся, вот и все.

— Уж не знаю, правда ли, ничто меня не берет, — засмеялся Долф, — но разукрасили меня здорово, да и потом я три дня пластом лежал, пошевелиться не мог — так все болело. Я никогда не забуду, что Петер спас нашу Марике.

— Ты освободил меня из замка Шарниц, — все также строго отвечал Петер, — теперь мы квиты.

— Я рад, что вижу всех вас живыми, — сказал Леонардо, оставляя свой шутливый тон.

— А Николаса больше нет, — с печальным вздохом продолжала Марике, — Бертольд и Матильда убиты… А помнишь Леиу — ту девочку, что метко стреляла? Погибла. Карл, Вигбольд и Фридрик… тоже.

— Как маленький Тисс?

— Жив-здоров и весел, без умолку тараторит о том, как побегут от нас сарацины.

Долфу не давал покоя вопрос: почему Леонардо заторопился вдогонку крестоносцам? Ответа у него не было.

Конечно, он счастлив, что друг снова рядом. Но кто поверит, что Леонардо променял беззаботную жизнь в родительском доме на скитания вместе с маленькими бродягами? Испугался, что Рудолф погиб и Марике осталась без своего защитника? А что Марике? Обычная девчонка, бездомная сирота. Хорошенькая, конечно, но образования никакого. Чтобы ради маленькой нищенки сын богатого купца проделал такой путь?

Они прошли Умбрию и вступили на землю королевства Сицилии, занимавшего в ту пору почти половину Италии.

Голод терзал ребят, их кожа покрылась сыпью, тучи комаров и мошек облепили их. Под стать всему остальному и жители этого отлогого побережья — злобные, подозрительные, сущие дьяволы. Прокладывая себе путь в этих местах, ребята не раз брались за оружие. Они очень ослабли, одежда болталась на исхудавших телах. Если прежде им недоставало соли, то теперь уж чего-чего, а соли было с лихвой. Леонардо поторапливал их: нужно скорее добраться до горных отрогов на крайнем юге.

…Наконец-то! Они вошли в древний город Бари, который очень удивил Долфа. Раньше ему не доводилось бывать в южной части Италии, и он плохо представлял себе, как выглядело это место в двадцатом столетии.

Долф ожидал увидеть захолустный портовый городишко, каких тут было множество. Городишко, благополучие которого всецело зависит от капризов моря. Не таков был Бари — морские ворота юга, многолюдный, оживленный порт, где шла бойкая торговля с Востоком. На здешних улицах, как и в Генуе, попадались выходцы из всех известных в ту пору краев. Арабы в белоснежных одеждах, ниспадающих до земли; греческие мореплаватели, темный народ, того и гляди, обведут вокруг пальца; турки в пышных тюрбанах; персидские купцы в расшитых шелками халатах. Оружейные мастерские и верфи, бочарные и парусные цеха, прядильни — все это жило своей хлопотливой жизнью, принося изрядный доход в городскую казну.

Над городом нависал романский замок Кастелло, могучий и неприступный. Церквей в городе было великое множество…

Леонардо уже знал, что его друг в каждом незнакомом городе первым делом отправлялся осматривать церкви и соборы (у Долфа сохранились привычки заядлого туриста двадцатого столетия), и теперь сообщил мальчику, что здесь, в Бари, он может любоваться ими вволю.

— Вот где ты можешь выставить напоказ свое благочестие, Рудолф. В Бари покоятся останки святого Николая.

— Святого Николая? — удивленно переспросил Долф, вспомнив убитого предводителя маленьких крестоносцев.

— Ну да, епископа Миры, покровителя всех мореплавателей и путешественников, заступника детей. Лет сто назад кучка мореплавателей выкрала его прах в Мире, и его захоронили здесь, в Бари. Горожане на радостях выстроили церковь для своей реликвии, там и по сей день пребывают мощи святого Николая. Говорят, паломничество к ним исцеляет от всех недугов, отводит несчастья и вселяет храбрость.

— И храбрость? — спросила Марике. — Вот бы мне чуть-чуть…

— Лучше бы от несчастий нас избавил, — сказал свое слово Петер.

Каждый из них был по-своему прав. Ребята к этому времени совсем упали духом. Медленно, но уже окончательно наступала пора осеннего ненастья. Пока их путь пролегал по сухому благодатному краю, идти между этими лесистыми холмами было одно удовольствие, но что там за ними? Куда идти дальше?

Долф загорелся этой идеей. Так вот где похоронен святой Николай, которого так любят дети, защитник всех слабых и обиженных, покровитель Амстердама, хранящий от беды мореплавателей, и еще добрый гений всех, кто делает для детей игрушки и всяческие подарки. Что там утверждает наука в двадцатом веке? Святой Николай — выдумка, такого человека не существовало в действительности?

Город Бари встретил маленьких крестоносцев на редкость дружелюбно. Может, и это дело рук святого? Ребят не гнали из города, жители просили их лишь об одном: раскинуть лагерь за пределами жилой части города, улицы, дома и набережные которого были и без того переполнены людьми. Но не чинили никаких препятствий тем, кто хотел у них работать или приходил в порт наниматься на корабль, тем, кто направлялся в храм, чтобы испросить у всевышнего душевной крепости. По тесным городским улочкам группками разбредались ребята из Германии, они бегло объяснялись по-итальянски и дивились шумной толчее. Не удивительно, что многие из них оставались попытать здесь счастья.

Дон Тадеуш, Марике, Долф, Леонардо, Петер и Франк отправились к базилике [23] святого Николая; спутники Долфа — помолиться за упокой души бедного подпаска, а он сам — окинуть взглядом заядлого туриста все, что примечательно своей древностью и несет на себе отпечаток истории.

Храм, одно из великолепнейших творений архитектуры в романском стиле [24], какие доводилось встречать Долфу, поражал своей красотой. Они спустились в часовню, расположенную под ним. Там в нише, высеченной из камня, покоились мощи святого Николая, обложенные цветами и дарами богомольцев. По натуре Долф был далеко не сентиментален, в нем преобладали сомнения и скептицизм человека его времени, но почему-то эта картина проняла его до глубины души.

Давным-давно жил священник по имени Николай, который заступался за нищих, гонимых всеми детей, помогал странникам и морякам, путешествующим на суше и на море. Добрый человек щедро одаривал терпящих нужду, приносил удачу и радость людям (много столетий о его дарах напоминают пряничные орешки). И такой человек — выдумка? Разве эти останки не доказывают, что он существовал? Трудно установить, кому принадлежал этот полуистлевший прах, но у Долфа не было на этот счет никаких сомнений. По наитию он уверовал в подлинность святого. Вслед за своими друзьями он преклонил колена и принялся истово молиться.

…Как-то на Николин день Долф получил игрушечного медвежонка. После четырехлетний карапуз с восторгом рассматривал картинку с изображением святого. С тех пор прошло одиннадцать лет, но воспоминание вернулось к нему. Он снова ощутил себя таким же маленьким и беспомощным перед лицом высшей силы, которая приносит людям добро. Ну и пусть ученые доказывают все что им вздумается, а он, Долф, верит в этого святого. Помог же им святой Николай перевалить через Альпы! Кто, как не милосердный святой, спас детей в иссохшей долине реки По и не дал им погибнуть на земле Италии? Кто, наконец, помешал заманить их в Генуе на суда работорговцев?

От всего сердца Долф благодарил святого за то, что остался жив сам, за то, что спасена Марике, за то, что ему посчастливилось испытать настоящую дружбу и верность Леонардо, доброту в милосердие отца Тадеуша, за все испытания пролетевших месяцев. Он благодарил святого за то, что странник, навечно затерянный во времени, обрел надежду на будущее. Пусть даже в этом, тринадцатом веке…

На площади перед собором лежал, поблескивая под солнечными лучами, маленький ящичек, не замеченный никем.

ВЕСТЬ ИЗ БУДУЩЕГО

Два дня пути на юго-восток отделяют Бари от городка Бриндизи. Колонна крестоносцев, в которой оставалось теперь никак не более тысячи мальчишек и девчонок, двигалась до него пять дней.

Бриндизи слыл прибежищем морских разбойников. В эпоху Древнего Рима это был крупный морской порт, а построенная в те времена пристань сохранилась и по сей день. Теперь город захирел — не выдержал соперничества с Бари. Суда еще причаливали в местной гавани, хоть торговый люд здесь был весьма немногочисленным. В Бриндизи свозили товары, награбленные пиратами, здесь тайно процветали контрабанда и работорговля. Вплотную к Бриндизи подступали необъятные оливковые рощи, главный источник городского дохода. Отсюда вывозили великолепное оливковое масло.

Немалую прибыль жителям приносили контрабандный промысел и морской разбой. Помимо этого они зарабатывали, перевозя крестоносцев и паломников в Палестину, поэтому говорить о полном упадке города не приходилось.

И все же времена расцвета Бриндизи остались далеко позади.

Здесь помещалась резиденция епископа Адриана.

Этому благочестивому и добрейшему из слуг церкви стало известно о том, что воинство маленьких крестоносцев приближается к городским стенам. Сердце его обливалось кровью при виде оборванных, загрубевших детей. Он представлял себе нескончаемый долгий путь, который они прошли пешком… Какие ужасные испытания должны были преодолеть эти дети, чтобы оказаться так далеко от дома. Тридцать тысяч вышли в поход, и только одна тысяча из них дошла до Бриндизи — невероятно! Мифическая цифра — тридцать тысяч, впервые названная жителями Больцано, стала известна и в других итальянских городах, ее не опровергнуть и теперь.

Сострадательный епископ воззвал к горожанам, отказавшимся впускать в свои дома нищих оборванцев, но жители напомнили его преосвященству о дурной славе, которая сопровождала детей по всей Италии. Нет уж, за этими одичавшими разбойниками нужен глаз да глаз.

Почтенные горожане согласились передать в лагерь одежду и припасы, большего епископу не удалось от них добиться.

Ребят не огорчил отказ жителей впустить их в город, им это было не впервой. Какая разница, остановиться лагерем у стен Бриндизи или какого-нибудь другого города?

Лишь бы не голодать. Но относительному благополучию ребят наступил конец, когда зарядили осенние дожди.

Осень в этом году рано пришла на смену сухому, жаркому лету и принесла с собой нескончаемые дожди. Дожди изо дня в день… Оливковые рощи, сплошь покрывавшие холмистую местность, уныло мокли. Солнце, которое неделями согревало путников, теперь спряталось за тучами, набухшими влагой. Ветер гнал по воде зыбь, ловить рыбу становилось все труднее. Дрожа от холода, ребята слонялись по песчаным отмелям, натыкаясь на выброшенных прибоем моллюсков, развлекались, навешивая на себя ожерелья из ракушек, лепили замки из песка, но порывы штормового ветра и раскаты грома гнали их прочь от моря, под прикрытие рощиц на склонах.

Холод и сырость угнетали ребят, их пыл стал заметно угасать. Продуваемые со всех сторон ветрами, они еле-еле согревались у костра, ночью тесно жались друг к другу, а просыпаясь утром, обнаруживали, что несколько человек умерли ночью.

Епископ Адриан посетил детей и позволил им укрыться в старинном, полуразрушенном аббатстве, находившемся в получасе ходьбы от городских ворот. Там ребята могли хотя бы спрятаться от дождя, обсохнуть и переждать непогоду.

Сотни две больных простудами, бронхитами и туберкулезом епископ поручил заботам монастырей, остальные восемьсот человек добрались до заброшенного аббатства и принялись обустраиваться среди пыльных развалин. В момент относительного затишья между грозовыми шквалами ребята выскакивали за дровами; они смастерили грубые столы и скамейки из досок, натаскали соломы, служившей им вместо постелей. Лагерь крестоносцев напоминал теперь цыганский табор. Продолжать путь в такую погоду было невозможно.

У всех было такое чувство, будто они дошли до самого края земли. Остался позади город Бриндизи, а что за ним?

Ничего больше, полоса бесплодной, словно вымершей земли. Торная дорога, что привела их в Бриндизи, обрывалась за городскими стенами. Дальше, на крайний юг полуострова, можно было попасть только узкими, извилистыми тропами, где ноги вязли в грязи. Если отсюда не переправиться в Святую землю, то им ее никогда не увидеть. Епископ предостерегал ребят не доверять тем, кто возьмется перевезти их: это могли оказаться пираты.

Многие ребята, как водится, не послушались совета и нанялись матросами на корабли местных судовладельцев.

С тех пор никто больше о них не слышал. Некоторые искали работу в городе. Но что делать тем семистам ребятам, что застряли в разрушенном аббатстве? Пожалуй, нечего.

Странствие близилось к концу. Бриндизи стал последним городом на пути крестоносцев.

Настал день, когда ливень утихомирился и проглянуло солнце. Сотни ребят высыпали во дворик аббатства, чтобы просушить одежду, погреться в лучах осеннего солнца.

Долф и Леонардо примостились на поросшей мхом каменной скамье напротив заброшенной часовни.

— Я тут нашел кое-что, — вдруг вспомнил Леонардо.

— Да?

— Смотри, — сказал Леонардо, доставая из кармана маленький ящичек белого металла, — как ты думаешь, что это такое?

Долф уставился на предмет, и голова у него пошла кругом.

— Это… это… — с трудом выдавил он, — алюминий!

— Как ты сказал?

— Алюминий, очень легкий металл. Как он попал к тебе?

— Я же сказал — нашел.

— Где?

— В Бари, на лестнице, ведущей к базилике святого Николая, прямо на улице. Мне эта коробочка показалась такой необычной, что я прихватил ее с собой, а потом забыл о ней. Повтори еще раз, как ты назвал этот металл?

— Алюминий. Дай мне взглянуть.

Долф чувствовал, как бешено колотится сердце. Был ли уже известен алюминий в тринадцатом веке? По всей вероятности, нет. Во всяком случае, это название ничего не говорит Леонардо.

Осторожно, словно он мог обжечься, Долф коснулся ящичка и принялся рассматривать его. Крышка плотно вдавлена, он поддел ее ножом.

— Не сломай, — озабоченно предупредил Леонардо.

— Там что-то есть внутри.

— И в самом деле, письмо! — изумленно вскричал студент. — А пергамент до чего тонок!

— Это бумага, — выдавил Долф, побелев как полотно.

— Ничего не понимаю. Это буквы? Я не могу их прочитать, а ты?

Долф молчал. Он почти терял сознание, туманная пелена заволокла все перед глазами, напечатанные на машинке буквы расплывались. Он понимал только одно: письмо пришло к нему из будущего.

Наконец он смог прочитать: «Дорогой Долф! Как только получишь эту записку, напиши ответ на ней же, засунь ее в этот контейнер и положи его на то место, где он лежал. Ни в коем случае не меняй порядок цифрового кода. Ровно через двадцать четыре часа мы снова пришлем контейнер. Мы хотим точно знать, где ты находишься. Доктор Симиак».

Под этими строчками чернел длинный ряд каких-то цифр и знаков. Оборотная сторона записки пуста, здесь он должен написать ответ.

— Тебе плохо? — встревожился Леонардо.

— Да… то есть нет… Где ты нашел эту вещицу? — Долф не мог сдержать дрожь волнения.

— В Бари, когда мы вышли из часовни святого Николая. — Студент привычно осенил себя крестным знамением. — Коробочка лежала на ступеньках у входа в храм.

— Но прошла уже… уже целая неделя, даже больше! — в отчаянии прошептал Долф.

— Ну да.

Значит, когда ученые сделали первую попытку вернуть контейнер, его не оказалось на месте. Долф понурился, противоречивые чувства охватили его. Скорбь, разочарование, страх и необъяснимое облегчение. Слишком поздно, опять слишком поздно.

Но откуда доктор Симиак узнал, что именно в этот день Долф будет находиться в Бари? Голова шла кругом. Долф закрыл глаза и прислонился к стене.

— Что там написано?

Леонардо встряхнул его за плечо.

— Рудолф, опомнись! Что все это значит?

— Не спрашивай пока ни о чем, — со слезами на глазах взмолился Долф. — Я…

Он вскочил и опрометью кинулся в здание. Ему нужно было побыть одному.

Забившись в самый дальний угол просторного зала, в котором ребята устраивались на ночлег, он попытался привести в порядок свои мысли. Пока ясно одно: его ищут.

Доктор Симиак не теряет надежды отыскать его во мраке прошлого, он уже совсем рядом! Долфа била лихорадка.

«Почему не я нашел контейнер? Тогда еще не было поздно.

Почему он попал в руки Леонардо, который понятия не имеет о том, что это такое?.. А если бы я нашел его, — в замешательстве подумал Долф, — так ли уж счастлив был бы я?» Странно, но он не мог ответить на этот вопрос. Хочет ли он вернуться домой, к родителям? Конечно! И все-таки…

Хочет ли он назад, в свое время, в родной город, в школу?

Он бросил взгляд вокруг. Солнечные лучи пробивались сквозь дыры в крыше и освещали убогую обстановку. Прямо на грязном полу брошены охапки сена, сухой травы — и это постели! Повсюду разбросаны нищенские пожитки. Вон там в углу двое ребят, они еще не встают после малярии. Со двора доносились голоса детей, занятых игрой или немудреными повседневными делами.

Мало-помалу все начали понимать, что Бриндизи — последняя остановка на их пути. Отсюда им не выбраться, дальше дороги нет, возвращаться теперь, когда зима на пороге, тоже невозможно.

Они просто ждали. Ждали, сами не зная чего. Среди полуразрушенных стен, под дырявой крышей. Кое-как перебивались подаянием или тем, что удалось раздобыть самим. Семьсот детей, затерявшихся вдали от дома, брошенных на произвол судьбы, и каждый из этих семисот дорог ему.

И теперь покинуть их, едва ему самому представилась возможность вернуться? Он не знал, как поступить. Он все еще чувствовал себя в ответе за этих детей. Куда деваться этим маленьким отверженным, которых никто нигде не ждет? Марике, Франк, Петер, Берто — что им в этой жизни?

Он нервно теребил записку. «Не для того я уберег Марике и благополучно привел ее в Бриндизи, чтобы оставить здесь на волю случая», — горестно шептал он.

Он и сам не мог объяснить почему, но мысли его обратились к маленькому Каролюсу, воспоминания о котором до сих пор причиняли ему жгучую боль. Долф знал наверняка, что маленький король Иерусалима ни за какие сокровища мира не согласился бы оставить своих подданных в беде. «Каролюс, помоги мне, — обратился он к погибшему другу. — Я не знаю, что делать, если снова получу такое письмо». Он был уверен, что на этом доктор Симиак не прекратит свои поиски.

Он перечитал записку и задумался над словами: «…ни в коем случае не меняй порядок цифрового кода». Этот код так важен потому, что ученые отправили такие же сообщения и во множество других мест…

«Если это так, — все еще теряясь в путанице мыслей, размышлял он, — то им должно быть известно, что я шел дальше вместе с маленькими крестоносцами, они пытаются нащупать мой след по всему пути крестового похода детей.

Увидеть меня они не могут, вот и подбрасывают такие контейнеры по маршруту крестоносцев, надеясь, что когда-нибудь одна из посылок все же попадется мне на глаза. Но все-таки… Откуда они знают, что я иду с крестоносцами?» «Тот мальчишка! — осенило его. — Парень, что вскочил вместо меня на камень и был заброшен в двадцатый век. Он рассказал им о крестовом походе детей, с которым шел сам. Неужели они догадались, что у меня не было иного выхода, кроме как пойти с этой колонной? Но известно ли в двадцатом веке что-нибудь о нашем безумном предприятии? Маршрут похода, города, в которых мы побывали? В школе мы такого не проходили».

Как бы там ни было, контейнер у него на ладони неоспоримо свидетельствовал о том, что транслятор материи восстановлен и работает вовсю. Долф заставил себя рассуждать логически.

«Леонардо наткнулся на него у входа в церковь святого Николая. Предположим, что базилика сохранилась до нашего времени. Мой отец мог сказать им, что моя слабость — старинные храмы. Ну и что? Станут они забрасывать свои контейнеры во все церкви Европы, чтобы отыскать меня? Чушь какую-то несу… — вздохнул он. — Наверняка в двадцатом веке известно о крестовом походе детей. Возможно, они пригласили консультанта-историка или перерыли библиотеки. Навряд ли это письмо попало в Бари по чистой случайности. Интересно, повторят ли они свою попытку в Бриндизи?»

В зал влетела Марике и бросилась к нему, опустилась на колени и с тревогой выпалила:

— Леонардо сказал, ты болен. — Она положила руку ему на лоб. — Да ты весь горишь.

— Нет, со мной все в порядке.

— А у нас новости, — возбужденно поведала Марике, — дон Тадеуш получил приглашение от епископа, который завтра утром ожидает у себя наших предводителей: Рудолф, я боюсь, что горожане просто хотят избавиться от нас.

— Ничего удивительного, — огорченно бросил Долф.

— Куда же нам деваться? Можно ли идти дальше?

— Не знаю.

— Ты заметил, что Леонардо тоже расстроился? Мне кажется, и он не знает, куда идти дальше.

Долф подавил тяжелый вздох.

— Но он же не бросит нас тут совсем одних, — продолжала тараторить Марике, — он сам это говорил. А еще он говорил, что Франк, Петер и Берто поступят к нему на службу и он отправит их учиться.

— Здорово.

— Еще бы. А ты почему прячешься здесь? Смотри, какая чудесная погода.

Он потрепал девочку по плечу, не отрывая глаз от полоски солнечного света, в которой кружился столб пыли. «Малышка, что же с тобой будет? Не могу я взять тебя с собой…»

— Почему ты плачешь, Рудолф?

— Я не плачу.

Это была неправда. Как все опять запуталось!

Вечером Долф решился. Когда все собрались за ужином, он достал ящичек, принесенный Леонардо, и показал его ребятам.

— Посмотрите как следует на эту вещицу. Если кому-нибудь из вас попадется такая же, где бы вы ее не нашли, тут же возьмите ее, обязательно пометьте место, где она лежала, и сразу же несите мне…

Дети ничего не поняли, но каждому хотелось поближе рассмотреть таинственный предмет, который переходил из рук в руки, удивляя всех своей невесомостью.

— Что это такое? Зачем это тебе? Для чего нужно замечать место?

Вопросы сыпались, а ответить ему было нечего.

— А вдруг это колдовство какое?

— Да нет же, дети, ничего подобного. Просто кто-то из моих земляков обронил здесь этот ларчик.

— Так-таки обронил? — заинтересовался Леонардо. Студент был слишком умен, чтобы верить его россказням. — Интересно, как это можно просто обронить такую дорогую вещь?

— Этот ларчик ценен лишь для того, кто понимает в нем толк, — отозвался Долф. — Ты прав, Леонардо, подобные вещи просто так не роняют. Это означает, что мой отец ищет меня. Он не знает, где я, и его люди повсюду оставляют такие знаки, смысл которых понятен только мне. Отец надеется, что я вернусь, понимаешь?

— Твой отец?

— Ребята, выручайте меня! — обратился к ним Долф. — Я помогал вам чем мог, а теперь мне нужна ваша помощь. Это очень важно для меня.

Ребята, у которых не было причин не доверять Долфу, согласно закивали, один лишь студент с большим сомнением смотрел на мальчика. По-видимому, ему представлялся довольно странным способ искать человека, разбрасывая по всему свету таинственные ларчики. Он прав: этот способ не из лучших, но что же делать, если в распоряжении ученых нет ничего, кроме машин времени, и необходимо отыскать человека, затерявшегося во времени больше семисот шестидесяти лет тому назад?

На следующий день дон Тадеуш, Долф, Леонардо, Франк и Бертo отправились на аудиенцию к епископу, а Петер со своими рыбаками — на берег моря.

Франк и Берто остались на страже у входа в резиденцию епископа, скромную каменную постройку. Внутрь вошли только Долф, священник и студент. Почтенный прелат ожидал их в своем кабинете в окружении секретарей, нескольких торговых людей и моряков.

После традиционных почтительных приветствий и целования руки епископа гостям было задано несколько вопросов, а затем преподобный отец перешел к сути дела. Он объяснялся на латыни, и спутникам Долфа не составляло труда понять его, но сам мальчик потерял нить разговора. Пришлось Леонардо выступить переводчиком.

— Ясно как божий день, — говорил епископ, — что дети, нашедшие пристанище в руинах аббатства, не могут продолжать свой поход, ибо дороги ведут только до Бриндизи. Да и возможно ли, чтобы семьсот малолетних детей переплыли море и приступом взяли Иерусалим? Какой здравомыслящий человек поверит в это? Таким образом, им остается одно — возвратиться туда, откуда они пришли.

«Так я и думал, — с беспокойством размышлял Долф, — избавиться от нас хотят. Куда же нам деваться?»

В разговор вступил дон Тадеуш:

— Монсеньор, ваши слова свидетельствуют о мудрости и благоразумии, но все дело в том, что у этих детей нет на родной земле дома, куда они могли бы вернуться, — большинство из них неприкаянные сироты.

— Мне известно об этом, — негромко заметил епископ. — Обратный путь в преддверии зимы чреват многими опасностями. Детям не удастся перевалить через горы на севере до первых снегов, но и у нас в Бриндизи им более оставаться непозволительно. Мы достаточно позаботились о них, но целую зиму кормить сотни детей мы не можем. Расселить их в городе нельзя, ибо у нас собственных жителей в избытке, да и некуда нашему городу расти: Бари мешает нам.

Леонардо кивнул. Лицо его, всегда сохранявшее насмешливое выражение, было очень серьезно. Дон Тадеуш в бессильном отчаянии поднял сжатые руки к небу.

— И все же, — продолжал епископ, — помочь этим детям — наш христианский долг.

Он указал на купцов и мореплавателей, стоявших поодаль.

— Мы сговорились с богатыми купцами и надежными капитанами судов, которые перевезут детей в Венецианскую республику на своих кораблях. С детей не возьмут платы, достаточно, если они будут помогать команде. Их разместят на восьми кораблях, груженных товаром. В Венеции вы перезимуете, я вручу вам рекомендательные письма к епископу и правителям республики с просьбой приютить детей в городе до будущей весны и, поелику возможно, снарядить их в обратный путь на родину. Тем, кто пожелает навсегда поселиться в Венеции, это будет позволено. Мне известно, что среди вас есть много способных и разумных детей, которые не чураются любой работы, хоть за время долгого пути вы и отвыкли от послушания старшим…

Епископ остановился. Леонардо быстро переводил Долфу основное.

— Другого выхода у нас нет, — твердо закончил епископ.

Дон Тадеуш опустился на колени и припал губами к перстню прелата.

— Благодарю вас, монсеньор, — проговорил он, — Господь да вознаградит вас за вашу доброту.

— Встаньте, дон Тадеуш, не меня нужно вам благодарить, но всевышнего, что просветил нас мудрым решением. Через три дня корабли уйдут в море. Подготовьте детей к плаванию. Подробности вам сообщат хозяева судов. Прощайте. Да благословит вас Бог…

На том и завершилась аудиенция. Долф был на седьмом небе от счастья. Теперь, когда будущее ребят устроено, он может со спокойной совестью вернуться домой, если только…

Франк и Берто с нетерпением ожидали появления друзей, и ребята поспешили обрадовать их известием о предстоящем отъезде.

— Я не поеду с вами в Венецию, — быстро сказал Леонардо, — я собираюсь в Палермо ко двору императора Фридриха.

Вместе с купцами и моряками они направились в гавань осмотреть корабли, которые показались Долфу утлыми суденышками, зато отца Тадеуша их вид вполне удовлетворил. Видно, ему эти калоши представлялись достойными бороздить моря..

Долф не был уверен, как ему поступить: расстаться с Леонардо и отплыть в Венецию или задержаться в Бриндизи, на случай если послание доктора Симиака снова придет сюда? Колебания друга не укрылись от Леонардо.

— Ты скорчил такую мину, будто Венеция тебе не подходит. Пойдем тогда со мной.

— Я еще не знаю, — признался Долф. — Отец разыскивает меня, а если я уйду отсюда, он никогда не найдет меня.

— А ты хочешь, чтобы тебя нашли? — серьезно спросил студент.

— Да, теперь да.

— Тогда оставайся здесь и жди.

— Пожалуй, ты прав… А как же Марике?

— А в чем дело?

— Отец отыщет меня, и я вернусь домой, но я не смогу взять с собой Марике, то есть я очень хочу этого, но просто не могу.

— В этом нет нужды, — невозмутимо отрезал Леонардо. — Она остается со мной.

— Ты серьезно? Дружище…

Изумлению Долфа не было пределов, когда студент, отвернувшись, заговорил снова:

— Ты хоть раз внимательно посмотрел на нее, Рудолф? Милее ее на свете не сыскать. Я привезу ее в дом своих родителей, ей нужно учиться. Затем вместе с Франком и Петером я отправлюсь в Палермо и, если мои услуги понадобятся императору, вызову туда же Марике. Мы поженимся с ней.

— А если она не захочет?

— Захочет, когда ты не будешь крутиться поблизости.

Смысл этих слов не сразу дошел до его сознания, затем на мгновение его захлестнула ревность, вполне понятная в таких обстоятельствах, но потом он рассудил, что лучшей доли для Марике и пожелать нельзя. Она превратится в хорошенькую девушку, миловидную, заботливую, сообразительную. К Леонардо она относится почти с такой же нежностью, как к Долфу.

— Она совсем девочка еще…

— Одиннадцать. Через три года она достигнет брачного возраста.

Долф знал, что в те времена выдавать замуж тринадцати — и четырнадцатилетних девушек было самым обычным делом, особенно в знатных домах.

— Твоя семья не будет против? У нее же ничего нет.

Леонардо усмехнулся:

— У нее есть золотое сердечко, а это лучшее приданое.

Долф потупился. На душе было тяжело. Через несколько дней он простится с ними навсегда. Он вздохнул и отвернулся. К нему спешил Франк.

— Рудолф!..

— Погоди, — перебил его Долф, — не хочу ни о чем говорить сейчас.

— Но…

Долф направился было в аббатство — ему хотелось повидаться с Марике. Франк схватил его за руку:

— Ты же сам говорил вчера, как это важно.

— Ну что еще?

— Ларчик.

Долф застыл на месте.

— Ларчик? — спросил он, и у него перехватило дыхание.

Маленький подмастерье-кожевник достал коробочку из легкого металла.

— Ты о таком говорил?

Долф порывисто схватил коробочку.

— Где ты ее взял?

— Нашел сегодня утром.

— Где? Место запомнил?

— В городе. Я увидел ее под ногами, когда мы с Берто ждали вас у дворца епископа.

— Когда это было?

— Точно не могу сказать — вы были на приеме у епископа.

«Часов десять утра», — лихорадочно соображал Долф.

Едва сдерживая дрожь, он подцепил крышку и открыл коробочку. Внутри была записка, в точности такая же, как и в первый раз. Только цифры другие.

— Наверно, сразу было нужно показать тебе, — оправдывался Франк, — но, когда вы вернулись и рассказали нам о Венеции, я позабыл обо всем на свете.

— Не беда. Думаешь, мы сможем найти это место?

— Конечно.

— Тогда пошли.

— Что ты собираешься делать?

— Пойдем в город, я должен посмотреть, где лежал этот ларчик.

Не прошло и получаса, как ребята опять появились на Соборной площади Бриндизи. Франк показал на улочку, выходившую на площадь. Улочка вела к резиденции епископа.

— Мы с Берто стояли вон там, спиной к стене, вдруг я вижу: блестит под ногами, поднял, и вот…

— Так, понятно. Ты уверен, что он лежал именно там, у стены, и ни на метр дальше? — настойчиво расспрашивал Долф. Он с сомнением посматривал на выщербленную мостовую — куски засохшей грязи, пыль, мусор и никаких особых примет.

— Я стоял здесь, — продолжал Франк, — точно помню, что выступ стены приходился мне как раз между лопатками, ноги вот так… да. И вдруг вижу: блестит у левой ноги. Все точно, на этом камне.

Палец Франка уперся в грязь. Наклонившись, Долф разгреб слой грязи и удовлетворенно кивнул.

— Нужно пометить это место, чтобы завтра я сразу нашел его.

Он оглянулся в раздумье. Скромный вход в канцелярию епископской резиденции подсказал ему, как поступить.

— Подержи-ка здесь руку, Франк, и жди меня так. Я мигом.

Долф распахнул дверь и влетел в канцелярию. Он спросил секретаря епископа и после долгих объяснений был допущен к нему.

— Синьор, — заговорил Долф на своем ломаном итальянском, — позвольте обратиться к вам с просьбой. Нельзя ли мне воспользоваться вашим письменным прибором? Мне необходимо отправить письмо своему отцу.

— Ты обучен грамоте? — изумился монах, косясь на лохмотья мальчишки.

Он подвинул Долфу чернильницу, стоявшую перед ним, и вручил гусиное перо. Раскрыв рот, монах следил, как нищий оборванец достал из кармана белый листок, погрузил перо в чернила и начал старательно выводить буквы неизвестного языка.

— Не могли бы вы сказать мне, какое число… день у нас послезавтра?

— Послезавтра? Святого Маттеуса, разумеется.

— Ах, да…

На самом деле Долф и представления не имел, что это за дата такая, пусть они там дома разбираются. На другой стороне листочка, который прислал ему доктор Симиак, Долф написал: «Нахожусь в Бриндизи, координаты на обратной стороне. Через сутки, после того как получите ответ, буду находиться на этом же месте. День святого Маттеуса, числа не знаю. Заберите меня отсюда. Долф».

Получилось не очень аккуратно: гусиное перо царапало бумагу и разбрызгивало чернила, слишком густые для тонкой бумаги, ведь ими писали на плотном пергаменте. Затем пришлось долго ждать, пока чернила высохнут.

— Это письмо для епископа? — любопытствовал секретарь. — И что это за пергамент, столь мягкий и тонкий?

— Мы называем его бумагой, — уклончиво пояснил Долф. — Синьор, не могу ли я позаимствовать у вас эту чернильницу на короткое время?

— Позаимствовать?

Подозрительность итальянца была понятна Долфу.

Еще бы! Такой изящный алебастровый сосуд. Он умоляюще сложил руки.

— Прошу вас! Мне нужно лишь немного чернил, а чернильницу я верну вам в целости и сохранности.

— Зачем тебе чернила?

— Хочу начертить крест, вон там, перед домом.

— Как, на улице?

— Пойдемте со мной, увидите сами, что ничего дурного я не делаю. У меня на родине так поступают благочестивые люди.

— Что ж, пошли.

Долф появился на улице с алебастровой чернильницей под мышкой, сердце его радостно билось, секретарь поспешал за мальчиком. Долф приблизился к Франку.

— Ну-ка взгляни, — позвал он мальчишку.

Он тщательно очистил кусочек мостовой от наслоения грязи — руками естественно, — затем приподнял чернильницу и осторожно наклонил ее так, чтобы чернила перелились через край, оставляя несмываемую отметину на том месте, где Франк только что держал руку. Он постарался придать своему знаку очертания креста, зная отношение людей средневековья к знакам благочестия. Затем он поднялся и вернул чернильницу недоумевающему монаху.

— В вашей стране молятся Господу на улицах? — спросил тот.

Ну как было Долфу объяснить ему свой странный поступок? Он лишь дружелюбно улыбнулся и поблагодарил секретаря, которому ничего не оставалось, как удалиться.

Долф еще немного постоял рядом с Франком.

— Подождем, пока высохнет как следует.

— Что все это значит? — прошептал его верный друг. — Ты делаешь такие непонятные вещи.

Долф молча смотрел на черный крест. Завтра утром он положит контейнер на это место и будет наблюдать за ним.

Если все пройдет благополучно, через день он сам будет стоять на этом же камне и тогда, может быть…

Он продолжал стоять, ожидая, пока высохнут чернила; спустя четверть часа потер изображение рукой, потом послюнявил пальцы и потер еще раз, наконец потрогал носком ботинка.

— Все в порядке, можно возвращаться. Спасибо тебе, Франк, ты даже сам не знаешь, как ты выручил меня.

— Скажи, Рудолф, ты колдун?

— Что ты! Я просто очень хочу попасть домой. Люди моего отца, которые разыскивают меня, увидят крест и сразу поймут, что я здесь.

— Да, — ответил Франк, — наш поход закончен.

— Зато какие замечательные приключения у нас были, — подхватил Долф, — тяжело, конечно, но интересно ведь. Мне очень повезло, что удалось столько всего пережить вместе с ребятами.

— И даже выжить, — добавил Франк.

— Это уж точно!

Долф положил руку на плечо товарища.

— Франк, я скоро отправлюсь домой, но тебя я никогда не забуду. В самое трудное время я всегда мог положиться на вас с Петером. Правда ли, что вы остаетесь с Леонардо?

— Нет, — ответил Франк, — мы с Петером и Берто едем в Венецию, и дон Тадеуш с нам. Мы пройдем путь до конца.

Долф понял. Он научился уважать непреклонное упорство этих людей далекого прошлого.

Веселая суета царила в разрушенном аббатстве. Дети, возбужденные предстоящим отплытием в сказочную Венецию, собирали и укладывали немудреные пожитки. Леонардо и Марике нигде не было видно: они пошли в город, чтобы договориться с капитаном, который через несколько дней повезет их в Пизу.

Рано утром следующего дня Долф уже поджидал в заветном уголке на улице, ведущей к резиденции епископа.

Он положил металлический ящичек в самый центр нарисованного креста и сел рядом, чтобы случайным прохожим не пришло в голову отбросить с дороги непонятный предмет или подобрать его. Мимо прошел секретарь епископа и недоуменно пожал плечами. Долф ждал, ежеминутно глядя на часы. Ровно без четверти десять ящичек исчез.

Долф застыл на месте, сердце его то учащенно билось, то замирало. Он не мог отвести взгляда от опустевшего камня. Алюминиевый контейнер пропал. Приборы все рассчитали точно, машина времени работает! В этот самый миг доктор Симиак наверняка уже читает его записку. Возгласы радости. Бежит к телефону… «Долф нашелся! Мы все-таки отыскали его! Через двадцать четыре часа он будет здесь. Коллега Кнефелтур, заряжайте передатчик материи на полную мощность!» Что-нибудь в этом роде…

Полил дождь. Потоки грязной воды неслись в канавах, вода захлестывала крест, но чернила не смывались.

А Долф все не мог заставить себя подняться и уйти отсюда. Завтра… завтра он увидит родителей…

Он вымок до нитки, но продолжал все так же сидеть, уронив голову на колени, и слезы текли по его лицу.

— Рудолф ван Амстелвеен, что с тобой? — прозвучал над ним голос, полный дружеского участия, и ласковая рука легла на плечо.

Дон Тадеуш! Он вернулся из гавани, где завершаются последние приготовления к отплытию.

Долф кое-как поднялся.

— Я возвращаюсь домой, — прошептал он, — мой отец отыскал меня.

Он в волнении схватил священника за руку.

— Вы понимаете, что это значит? Я увижу маму!

— Так ты не едешь с нами в Венецию?

— Нет, мне уже не нужно, я смогу вернуться домой. А вы как же? Остаетесь с детьми?

— Я не покину их до той минуты, пока они не сойдут на берег в Венеции и каждый из них будет хорошо устроен.

— Какие замечательные люди живут в этом веке! — не удержался Долф.

— Я не понимаю тебя, сын мой.

— Я хочу сказать, — не очень уверенно поправился мальчик, — что мне так грустно уезжать отсюда и знать, что все это канет в прошлое.

Он обвел рукой вокруг себя: дома, тесно прилепившиеся друг к другу, почти все сплошь из дерева, площадь перед собором и разбегающиеся от нее во все стороны кривые улочки.

— Весь этот мир… Я хочу сказать, ничего этого уже не будет, все изменится, вот чего мне жаль. Раньше это время мне казалось захватывающим. Я выдумывал доблестных рыцарей в латах и на белых конях, юных красавиц, менестрелей и… Я думал, увижу, как возводились знаменитейшие соборы, полюбуюсь живописными празднествами торговых и ремесленных гильдий. А все повернулось по-другому. Я и в замке-то ни в одном толком не побывал, и турнир не посмотрел, а уж рыцарям в полном боевом облачении старался и вовсе не попадаться на глаза. Зато я повидал эту землю и крестьян, которые трудятся на ней, нищих бедняков и этих заблудившихся в своем странствии детей; видел простой народ, а не тех знатных феодалов, о которых начитался в романах. А люди… иной раз они бывали невежественны и злы, но сколько необыкновенных людей я повстречал тут… Я многому научился у них и у вас, отец Тадеуш.

— У меня? Чему же?

— Милосердию, любви к людям, верности.

— Это христианский долг всякого, сын мой.

— Но разве вами руководил долг, а не чувство?

«Чувство любви к ближнему, позабытое людьми, — задумался Долф, — ну не полностью, конечно, забытое. Вон в двадцатом столетии целая система общественного обеспечения не дает умереть с голоду инвалидам, больным, неимущим, которых в прежние времена ждала неминуемая гибель… Все так, но куда же делась любовь, просто любовь к человеку, ради спасения которого дон Тадеуш готов пойти даже на обман. Мы забыли о ней, подменив теориями, которых у нас в десять раз больше, чем самого чувства».

Ночью Долф почти не спал. Сумбурные мысли роились в голове, но стоило ему забыться, кошмары начинали преследовать его. Перед ним возник граф фон Шарниц и требовал полсотни пленников; всплывало искаженное злобой лицо властелина замка Тразимено, который хотел отрубить ему голову; на него галопом неслись всадники, они растопчут его прежде, чем он успеет выхватить нож. Боясь проспать, он поминутно открывал глаза и поднялся ни свет ни заря. В сумерках он различал Марике, спящую на своей соломенной постели. Он попрощался с ней вчера.

Оба были расстроены. Он заметил, что лицо девочки мокро от слез. Ох, Марике… Он посмотрел на Леонардо, свернувшегося калачиком во сне, бросил последний взгляд на Франка и Петера, а вот и маленький Тисс рядом с ними…

Он потихоньку встал, взял куртку, служившую ему вместо подушки, и осторожно накрыл ею Франка; поцеловал в лоб Марике, она ничего не почувствовала; еще раз взглянул на Леонардо; прислушался к мирному посапыпанию отца Тадеуша.

«Прощайте!» — шепнул он и на цыпочках выскользнул из зала, служившего ребятам спальней. Предрассветная стужа сковала его. Четверо мальчишек на страже у входа в аббатство не спали. Они узнали Рудолфа ван Амстелвеен, но он приложил палец к губам.

— Никому не говорите, что видели меня. Прощайте, ребята, и счастливого пути в Венецию.

Одинокая фигурка спешила по дороге в Бриндизи.

РЕШАЮЩАЯ СЕКУНДА

Он появился в городе слишком рано, до назначенного времени оставалось еще несколько часов. Старухи, поспешавшие к заутрене, кланялись, обходя Долфа, который неподвижно сидел на земле, обхватив колени руками. Он уселся прямо на крест, нарисованный чернилами. Скопление народа поразило его.

Торговый люд уже раскинул ряды, жонглеры зазывали прохожих посмотреть на свои фокусы. Люди принарядились, будто на праздник. Что у них сегодня — никто не работает, что ли?

Он ждал. Площадь и прилегающие к ней улицы заполнял народ. Мужчины, женщины, дети. Лотошники, акробаты, карманные воры вертелись среди толпы. Попадались матросы, купцы-арабы, так же мало понимавшие причину всеобщего волнения, как и он сам, воины, нищие попрошайки. Он взглянул на часы. Когда же стрелка доползет до без четверти десять? Он похолодел от ужаса. На часах — без четверти восемь. Не может этого быть! Он яростно потряс запястье, прислушался. Никакого движения. В течение долгих месяцев странствия часы верой и правдой служили ему, он и в воду с ними нырял, и карабкался по горным склонам, и с врагами бился — и ни разу часы не подвели его. Они выдержали все, и вот теперь, когда его жизнь зависит от часовой стрелки, они остановились.

Поживи не один месяц в средневековье, поневоле станешь суеверным. Долф предчувствовал, что начиная с этой минуты все пойдет вкривь и вкось. Сломается машина времени. Или машина в порядке, а он ждет не там. Или из-за какой-нибудь неожиданности все пойдет насмарку, как тогда в Спирсе. Или еще…

От его уверенности не осталось и следа. Взошло солнце и озарило площадь золотистым светом. Стало невыносимо жарко. Долф сбросил зеленый свитер, швырнул его на грязную мостовую и как был, в серой, изодранной рубашке и помятых джинсах, выпрямился во весь рост. Прохожие бормотали проклятия, налетая на парня, который и не думал уступать дорогу. Куда они торопятся? Долфу казалось, весь город столпился вокруг него.

И впрямь, что ли, собрались посмотреть, как исчезнет чужеземец? Кто-то вложил ему в руку монетку. Ага, его принимают за нищего! Монету он все-таки спрятал в карман. Над городом поплыл колокольный звон. Да что у них тут происходит? То ли хоронят кого-то из знати, то ли женят?

День святого Маттеуса! Большой праздник, наверно, тут и ярмарка, и шествия…

Ошеломленный происходящим, Долф огляделся. Он стоял точно посередине нарисованного им креста с твердым намерением ни на шаг не отходить в сторону, как бы его ни толкали. Узкую улицу теперь сплошь запрудил людской поток. Все взгляды были устремлены в направлении собора, люди будто ждали чего-то.

А колокола все трезвонили. С ума можно сойти от этого звона. Долф приготовился, еще раз проверил положение ног. Правильно ли он стоит? Когда он снова поднял глаза, торжественное шествие уже выходило из храма. Под сенью балдахина, который придерживали одетые в белое мальчики, величественно шествовал епископ Адриан в полном облачении, за ним выступали священники, служки, маленькие девочки в белом, украшенные цветами. Они несли мощи святых. Над процессией возносилась деревянная фигурка Богоматери в богатом убранстве. Долф вдруг вспомнил Хильду.

Люди, заполнявшие площадь, упали на колени.

Долф чертыхнулся. Шествие двигалось прямо на него.

«Нужно отойти в сторону, но я не двинусь с места. Ни на шаг не отойду на этот раз. Уже скоро».

Но почему-то пришли мысли об Эверарте, который пал в битве при Ольо, о том, как Хильда недрогнувшей рукой зашивала страшную рану Берто, поддетого кабаном.

Шествие медленно приближалось. Все, кто стоял рядом с Долфом, расступились, давая процессии дорогу, и преклонили колени. Дрожа всем телом, он продолжал стоять.

— Ой, да это же Рудолф! — раздался знакомый голос. — Вон он стоит!

Долф крепко сцепил руки и устремил взгляд в синее безоблачное небо. Хорошая погода сегодня.

«Скорее, скорее, — мысленно просил он, — только бы они не столкнули меня с дороги».

— Рудолф!

Голос, который он хорошо знал, перекрыл песнопения.

Петер! Наверняка все его друзья здесь, среди толпы. Он не будет смотреть на них.

— Рудолф!

Голос Леонардо за спиной.

— Отойди! — прошипел Долф. Неужели и Марике тоже здесь? Только не это!

Шествие подходило все ближе, до него оставалось метров пять, не более. Можно было предполагать, что они пойдут этой улицей, раз на нее выходит дворец епископа. Внезапно прямо перед собой он увидел самого епископа, который творил крестное, знамение. Теперь Долф был единственным человеком на площади, который не встал на колени. Сердце его, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Прочь с дороги! — прозвучал грубый окрик на городском диалекте Бриндизи.

Стражник с алебардой, расталкивая толпу, пробился вперед и уже протянул руку к Долфу.

— Дай дорогу!..

— Не трогайте меня, я не могу! — кричал Долф.

В глазах у него потемнело. Чьи-то руки схватили его и потянули в сторону. Он с воплями отбивался, сопротивлялся что было силы.

— Пустите меня! Отойдите все!

Но грубые руки не отпускали его, тащили куда-то.

Тяжелое, клокочущее дыхание у него над ухом заглушало звон колоколов.

— Нет! — кричал он. — Я не сойду с этого креста!

— Долф!..

Кто назвал его этим именем? Он Рудолф Вега ван Амстелвеен. Он зажмурился и, не глядя, колошматил, пытаясь сбросить цепкие руки.

— Черт бы вас всех побрал! Леонардо, на помощь!

Он шарил в поисках ножа, гримаса исказила его лицо.

Внезапно до его сознания дошел резкий голос:

— Опять не тот.

Он знал этот голос, и язык, на котором были произнесены эти слова, показался ему знакомым. Туман в голове понемногу рассеивался. Цепкая хватка рук, державших его, разжалась. Он покачнулся, метнул быстрый взгляд под ноги. Где же крест?

Изображение креста пропало. Он стоял на ровном полу, выкрашенном в зеленый цвет. Его бросило в жар, вокруг раздавались чьи-то голоса.

— Это же Долф! Долф…

Колокольный звон затих. Он медленно поднял взгляд на высокую красивую женщину, чьи серые глаза смотрели на него со страхом и ожиданием. Рядом с ней стояли и другие люди, непривычно одетые, с любопытством разглядывающие его… Нет, это не глаза Марике. Но какие знакомые глаза… Вокруг звучал чужой язык, но — странно! — он все понимал. Голова пошла кругом.

— Дайте ему прийти в себя.

— Господи, какой ужасный вид!

— Это шок…

— Долф, мальчик мой, Долф!..

Он вдруг спохватился, что все еще угрожающе сжимает свой нож. Женщина, всхлипывая, осторожно приблизилась к нему и чуть коснулась его руки. Только теперь происходящее стало медленно доходить до него. Он находился в лаборатории доктора Симиака. Красивая сероглазая женщина — его мама. Вокруг распространялся чад, от перенапряжения плавились провода транслятора материи. Мужчина, мягко удерживавший Долфа на стуле, — собственный отец Долфа. Нож выпал из внезапно ослабевшей руки и вонзился в пол.

Рудолф ван Амстелвеен вернулся в свое время.

Послесловие переводчика
СТРАНСТВИЕ ПО РЕКЕ ВРЕМЕНИ

Древние говорили: «В одну и ту же реку нельзя войти дважды», подразумевая под этим неумолимый бег времени, которое никому не дано повернуть вспять. А как хотелось бы своими глазами увидеть живые страницы давно минувшего, окажись у нас вдруг та самая машина времени, которой завладел наш современник из Нидерландов пятнадцатилетний Долф Вега.

Что бы вы предпочли? Побродить по улочкам античных городов, полюбоваться великолепием храмов древней Эллады и римских амфитеатров? А может быть, оказаться в числе зрителей блестящего рыцарского турнира? Несомненно одно: картины, проходящие перед нашим мысленным взором, яркие, многокрасочные, живописные, хорошо знакомы по учебникам истории, по историческим фильмам.

Не случайно Долф, начитавшись исторических романов, отправляется прямиком на большой рыцарский турнир во Францию. Мальчику как-то не приходило в голову, что средневековая Европа — это не только поединки благородных рыцарей, королевские пиры да охотничьи выезды, но еще и ужасающая нищета, страшные болезни, дикие суеверия. И постоянная неуверенность в завтрашнем дне, ибо жизнь человеческая зависела от капризов природы, от прихоти владетельного сеньора, просто от случая. Не очень-то уютная картина, верно?

Именно такую неприкрашенную изнанку средневековья открывает для себя Долф. В средневековом обществе высшие сословия отделялись от низших незыблемыми границами: одним надлежало молиться за всех (церковники), другим защищать страну (рыцарство), третьим же — трудиться.

Рыцари занимались нескончаемыми войнами и приготовлениями к ним. Война была единственным способом решения любой тяжбы. Владельцы замков устраивали между собой поединки, враждебные наезды, мстили друг другу за нанесенные обиды. При этом вся тяжесть кровопролитных стычек падала на крестьян, у которых отнимали скот, вытаптывали посевы враждующие соседи-рыцари.

Дни простолюдина текли, похожие один на другой, заполненные тяжким, отупляющим трудом на хозяйском поле. Вся жизнь была пронизана страхом, тоскливым ожиданием новых бедствий: того и гляди, налетят рыцари, разорят, отберут последнее, а то еще напасть — неурожай, тогда верный голод. К тому же непосильная барщина, оброк, жестокие поборы и наказания, всецело зависевшие от прихоти феодалов, многие из которых имели перед замком собственную виселицу для устрашения непокорных.

Жизнь детей в те далекие времена немногим отличалась от жизни взрослых, а взрослеть приходилось рано. Собственно, и понятие такое — «детство» — отсутствовало в том смысле, который мы связываем с ним сегодня.

Детство… Какое оно? Счастливое, беззаботное, радостное — вот слова, которые первыми приходят на ум. В представлениях людей средневековья дети были маленькими взрослыми, которые еще не успели вытянуться и набрать сил, еще не способны выполнять тяжелую работу. Даже одевали детей точь-в-точь как взрослых. С самых ранних лет начиналась школа жизни, в которой учебу заменял повседневный труд наравне со взрослыми.

Лишь надежда на загробную жизнь, где каждому воздастся по заслугам, согревала души людей, ибо с детства человеку было знакомо чувство безнадежности, невозможности иного исхода, кроме предопределенного ему судьбой, и одновременно страстное чаяние избавления. Исступленная вера в чудо, готовность к встрече с ним прорывались необузданными вспышками религиозного экстаза, случаями массового психоза и «видений», особенно частыми среди детей и подростков. По сообщениям немецких летописцев, например, в 1237 году около тысячи детей, охваченных непонятным безумством, прошли путь от Эрфурта до Арнштадта, непрерывно приплясывая и пританцовывая.

А в летописи XV века содержится сообщение о детях Гаммельна. Как гласит легенда, сотни детей враз покинули родные места и навсегда исчезли, повинуясь наигрышу серебряной дудочки в руках неизвестно откуда взявшегося молодого человека.

Только бы вырваться из беспросветности будней, и не где-то там в загробной жизни, а здесь и сейчас! Простой люд уповал на странствие в далекую Святую землю, как называли тогда ближний Восток, как на избавление от тягостного, заполненного непосильным трудом существования. Рыцари также стремились на Восток в надежде захватить там сказочные богатства и приобрести плодородные земли. Дело в том, что население Европы к XI–XII векам сильно выросло, а неподеленных земель оставалось все меньше и меньше. По феодальным обычаям наследовать земли имел право только старший сын сеньора, в то время как многочисленный слой знати составляли младшие сыновья феодалов, которые не имели земли и стремились получить ее любой ценой. Не удивительно, что призыв церкви направить на Восток христианское ополчение, чтобы очистить от мусульман Иерусалим, где, по преданию, находился гроб Господень, — этот призыв подействовал, словно искра, высеченная близ смоляного факела. Так в 1095 году по призыву папы Урбана II был начат первый крестовый поход, открывший целую эпоху крестовых походов, сотрясавших и христианский, и мусульманский мир вплоть до 1270 года.

В путь двинулись два очень разных ополчения. Одно, собравшее простой люд, зачастую поднимавшийся целыми деревнями, было скудно вооружено, не имело снаряжения и припасов. Другое ополчение составляли рыцари в боевых доспехах, на выносливых скакунах. Знатные сеньоры, рассчитывавшие на затяжную военную кампанию, везли с собой домочадцев, слуг, музыкантов, за ними двигались обозы, груженные утварью, охотничьими принадлежностями и даже музыкальными инструментами.

О том, где лежит конечный пункт их устремлений, понятия у людей того времени были самые фантастические, имевшие мало общего с реальностью. Да и само направление их движения зачастую было выбрано наугад.

По свидетельству летописца, один из отрядов крестоносцев пустил перед собой в качестве проводника, прокладывающего маршрут… обыкновенную козу. Да и каковы могли быть познания в географии у людей того времени, если даже карты, составленные учеными мужами, изображали мир в виде круга с центром в Иерусалиме. В круг была вписана буква «Т», рассекавшая его на три части.

Часть, расположенная вверху над перекладиной буквы «Т», представляла Азию, две нижние части — Европу и Африку.

Первый крестовый поход, начатый в 1095 году, завершился летом 1099 года падением Иерусалима. Победители жестоко расправились с населением города. После трехдневной резни крестоносцы, одевшись в платье смиренных богомольцев-пилигримов, отправились в храм молиться.

Второй крестовый поход постигла неудача. Неудачен был и третий крестовый поход, несмотря на участие в нем таких знаменитостей, как германский император Фридрих Барбаросса и английский король Ричард Львиное Сердце.

В 1187 году на Запад пришло известие о том, что Иерусалим вновь захвачен войсками египетского султана.

В 1212 году случилось одно из самых невероятных и жестоких событий, которыми изобиловала эта эпоха.

В крестовый поход двинулись дети. Нам, людям двадцатого века, трудно представить себе, как могли ребята отважиться на предприятие, которое зачастую было не под силу взрослым воинам. Без оружия и снаряжения, не имея карт, босые, в убогой одежонке, дети десяти-двенадцати лет шли к стенам Иерусалима, свято веря, что небеса помогут им чудесным образом одолеть мусульман. Весьма неприглядную роль в этой трагической эпопее сыграли взрослые. Начнем с того, что поход просто не мог бы состояться, а тем более собрать огромное число участников, если бы его не взяла под свое покровительство церковь.

Папа Иннокентий III и не подумал остановить эту безумную затею, напротив, он ставил детей в пример рыцарям-крестоносцам: «Эти дети служат укором нам, взрослым; пока мы спим, они с радостью выступают за Святую землю».

Сознание средневекового человека было насквозь религиозно. Умонастроениям простонародья (а в этот поход собрались в основном дети бедноты) отвечала распространяемая церковью идея о том, что после окончания земной жизни в царство небесное войдут не богатые и знатные, а бедные, много страдавшие. Именно корыстолюбием рыцарей объясняли церковники неудачи прежних крестовых походов. Детей было нетрудно убедить, что всевышний сотворит чудо, если у стен священного города соберется безгрешное детское воинство, воинство угодных Богу, невинных и неимущих.

Однако самым чудовищным было то, что наивную веру детей использовали купцы, торговавшие рабами. Армия маленьких крестоносцев, вышедшая из окрестностей Парижа в Марсель, с тем чтобы там сесть на корабли, стала добычей алчных торговцев, которые пообещали путникам перевезти их через Средиземное море. Семь кораблей, заполненных ничего не подозревающими детьми, отплыли из Марселя. Два из них погибли во время шторма, а пять достигли Александрии, где тысячи ребят были проданы на невольничьем рынке. Немногим лучше была и участь детей, которые отправились из Германии и совершили переход через Альпы, намереваясь достичь Италии. Те из них, кому посчастливилось добраться до Италии, частью рассеялись по стране, частью попали в рабство. Жалкие остатки крестоносцев двинулись в скорбный обратный путь на родину.

Историю, как и жизнь, не перепишешь набело, не вычеркнешь из нее тяжелые, трагические строки. Мы можем лишь попытаться представить себе вместе с известной нидерландской писательницей Tea Бэкман, что было бы, если…

Если бы кто-нибудь из нас оказался рядом с этими обманутыми детьми. Их еще можно предупредить, можно спасти! Трудно было бы упрекнуть Долфа, предоставь он маленьких крестоносцев их собственной участи. Мудрено ли самому упасть духом, вот так затерявшись во времени?

Но Долф рассудил иначе. Мальчишка, мечтавший хоть одним глазком взглянуть на поединки рыцарей, принес с собой из двадцатого столетия подлинно рыцарское стремление встать на защиту обиженного, помочь слабому. Поэтому ему, а значит, и нам с вами, довелось прошагать вместе с колонной детей по средневековой Европе, пережить все испытания, выпавшие на их долю.

Столетия изменили облик Европы, и вдруг в двадцатом веке напоминание о детях-крестоносцах пронзительной болью отозвалось в замечательной книге американца Курта Воннегута, рассказывающей о варварской, ничем не оправданной бомбардировке немецкого города Дрездена англо-американской авиацией. Книга так и называется — «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей». 13 февраля 1945 года этот город, в котором не было военных объектов и в котором скопились тысячи беженцев, за несколько часов был превращен в груду развалин и дымящегося пепла.

Трагическая история детского крестового похода стала символом беззащитности маленького человека, втянутого в жестокие игры сильных мира сего.

Стремит свой бег река времени, бредут по дорогам средневековой Европы вслед за своей мечтой босоногие крестоносцы, и до того, как первые снаряды разорвутся над улицами древнего немецкого города, до того, как взвоют дрезденские сирены, еще целых семь столетий…

Н. Иванова

Примечания

1. Франкский диалект — один из западногерманских диалектов, широко распространенных в период раннего средневековья на территории современной Германии и Нидерландов. Основа современного нидерландского языка, в ту пору еще не имевшего своего названия.
2. День Святого Яна — древний дохристианский праздник, день летнего солнцестояния, отмечаемый 24 июня. С этим днем связано множество обычаев языческого происхождения (разжигание костров, гадание). Впоследствии церковь приурочила к этому времени свой праздник — день Иоанна Крестителя.
3. Бреннер — горный перепал, расположенный и Восточных Альпах, на границе Австрии и Италии. Один из наиболее низких и удобных путей через Альпы.
4. Монт-Сени перевал между Котскими и Грайскими Альпами во Франции, недалеко от границы с Италией.
5. Большой Сен-Бернар — перевал в западной части Пеннинских Альп, на границе Швейцарии и Италии.
6. Названия голландских монет.
7. Бенедиктинцы — католический орден, основанный в начале VI века в Италии.
8. Сарацины — название арабов в средневековой Европе.
9. Синтерклаас — святой Николай, приносящий детям подарки в Николин день, шестого декабря. Святого сопровождает черный слуга-негр.
10. Амок — внезапно возникающее психическое расстройство, резкое возбуждение с агрессией, отмеченное преимущественно у аборигенов малайского архипелага.
11. Тотализатор — игра на деньги на скачках или бегах.
12. Город в Северной Италии основан римлянами в XIV веке до н. э.
13. По — река на севере Италии, самая длинная в стране (652 км).
14. Ломбардия — область в Северной Италии.
15. Гарда — озеро в Северной Италии у подножия Триестских Альп.
16. Брешиа — город в Северной Италии, в области Ломбардии.
17. Фридрих Барбаросса (Краснобородый) (1125–1190) германский король и император Священной Римской империи.
18. Ольо — приток реки По.
19. Треббия — река в Северной Италии, правый приток По.
20. Дож — глава правительства Генуи.
21. Патриции — в средние века городская (купеческая) аристократия.
22. Тоскана — область в Центральной Италии.
23. Базилика — здание прямоугольной формы, разделенное на несколько продольных частей рядами колонн, распространенный тип композиции христианских храмов.
24. Романский стиль — архитектурный стиль эпохи раннего средневековья (X–XIII вв.); отличается простотой, строгостью, пассивностью.