Крестоносец в джинсах. Tea Бекман

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

В ГОРАХ

Утром следующего дня Долф проснулся, ощутив на лице капли дождя. Он вскочил, с тревогой глядя на небо, обложенное тучами.

Мелкий моросящий дождик окутывал недвижный лагерь серой туманной мглой.

Но спустя немного времени все пришло в движение. Ансельм размашистым шагом переходил от костра к костру и будил спящих:

— Подъем, подъем, дети. В путь! Иерусалим ждет нас.

«Он хочет сказать — Генуя», — насмешливо подумал Долф.

Ребята уже привыкли обходиться без долгих сборов.

Полчаса ушло на то, чтобы разбить всех по отрядам, во главе каждого из которых стоял уже признанный ребятами командир. За спиной путников, исключая самых маленьких, болтались мешки с провизией и нехитрыми пожитками. Кто тащил на себе музыкальный инструмент, кто — орудия своего ремесла, запасную рубашку или скатанную трубкой соломенную циновку. Долф натянул куртку. Молния сломалась несколько дней тому назад, и ее пришлось отпороть. Куртка хотя и не застегивалась теперь, все-таки была непромокаемой, на теплой меховой подкладке, как раз то, что нужно в горах.

В дальнем конце лагеря возникла какая-то суета. Леонардо поспешил туда, Долф и Марике отправились вслед за ним.

Они увидели Фредо в окружении нескольких сотен ребят самого разного возраста, среди которых Долф узнал многих из отряда охраны, нескольких охотников, рыболовов и кожевников.

Рядом с Фредо возвышался Ансельм, размахивая руками перед самым носом мальчика.

— Ты помутился рассудком, Фредо! К северу отсюда ничего нет, кроме дремучих лесов.

— Хватит с нас, — стоял на своем Фредо, — дальше мы с вами не пойдем. Самый дремучий лес не так страшен, как эти горы.

— Что случилось? — вмешался Долф.

Фредо тут же обратился к нему:

— Мы больше не верим в эту затею. Крестьяне тут неподалеку сказали, что никакого моря за этими горами нет — одни равнины. Настоящие крестоносцы никогда не ходили этим путем. Так нам ни за что не попасть в Иерусалим.

— Но это лучший путь в Геную, — твердил Ансельм, которому не улыбалось одним махом лишиться нескольких сотен ребят, да еще каких: белокурых крепышей, здоровых, сильных.

— Вы домой собрались? — с надеждой спросил Долф.

Бывало и раньше, что кто-нибудь, потеряв терпение, уходил своей дорогой, но возвращались ли эти ребята домой, неизвестно. Зато теперь уже не один и не двое отказались идти дальше, а сотни! Так и до настоящего бунта недалеко.

«По мне, — решил Долф, — так лучше бы вся колонна повернула назад. Что бы там ни ожидало их в Генуе, чуда им все равно не видать».

Он не стал вмешиваться в спор, довольный уже тем, что у ребят хватило решимости заявить о своем желании отстаивать его.

— Куда же вы пойдете? — запальчиво продолжал монах. — Вы погибнете в дремучих лесах.

— Ничего подобного, — спокойно возразил Фредо. — Теперь мы сами сможем позаботиться о себе.

Долф кивнул.

— Вы пройдете через Баварский лес на севере, — пояснил он, — за ним лежат Богемские горы. Это невысокие лесистые холмы. Думаю, людей там почти не встретишь. В тех краях можно устроить небольшое поселение и жить вполне сносно…

— И ты туда же! — оборвал Долфа монах. — Фредо, ты не бросишь своих верных стражников.

— Пусть выберут себе другого командира, — отвечал мальчик.

— Вас растерзают дикие звери, — предрекал Ансельм.

— Мы вооружены.

Без дальнейших церемоний Фредо повернулся спиной к монаху и сделал знак своим ребятам. Еще минута — и внушительная колонна зазмеилась по той же дороге, но совсем в противоположном направлении. Долф сердечно махал им вслед. Он не беспокоился за Фредо, этого рассудительного, мужественного и крепкого потомка обедневших рыцарей.

Ансельм что-то пробурчал вслед уходящим, потом как будто хотел заговорить с Долфом, но передумал и сердито зашагал прочь.

Повернувшись к друзьям, Долф спросил у Леонардо:

— Ты об этом вчера хотел сказать мне?

Студент сразу понял его.

— Вообще-то ребята уже давно были недовольны, они не верят Николасу и Ансельму, как раньше.

Долф решил, что командиром стражников должен теперь стать Леонардо. Студент поначалу отнекивался.

— Мне нужно в Болонью, а не в Геную и не в Иерусалим, — говорил он.

Но дело было в том, что он просто не хотел занимать себя постоянным делом, боясь за свою свободу странствующего студиозуса. Переспорить Долфа было нелегко, и Леонардо в конце концов уступил. Собрав оставшихся стражников, Леонардо объявил им, что Фредо покинул крестоносцев и теперь командовать отрядом будет он.

Ребята приняли новость с воодушевлением. Они боготворили Леонардо, никогда не расстававшегося со своим внушительным оружием.

Николас протрубил в рожок. Сбор! Около семи тысяч ребят, составлявших теперь армию крестоносцев, построились длинными рядами и двинулись вдоль берега ручья к зиявшей впереди расщелине, которая открывала путь в горы. Тропинка, ведущая ребят, терялась в глубине расщелины; стайка за стайкой скрывались в ее недрах веселые, голосистые путники. Первыми туда вошли стражники под командой Леонардо. Долф вместе с Марике и Франком замыкали колонну. Между тем дорожка становилась все уже, теперь это была звериная тропа, по которой не пройти в ряд даже двоим или троим детям. В этих местах не поохотишься, а о том, чтобы ловить рыбу в бурлящем ручье, не может быть и речи. Тропинка, петляя, взлетала все выше и выше; отсюда казалось, что ручей уносится далеко-далеко вниз и пропадает в мрачной глубине. Долф следил за тем, чтобы ребята не отставали друг от друга, чтобы старшие помогали малышам перебираться через завалы камней и удерживали самых маленьких у скалистой стены подальше от края тропки, с которого так легко соскользнуть вниз, в бурные воды горного потока.

Дождь усиливался. Пара волов и те три овцы, которых гнали с собой ребята, очень скоро превратились в тяжелую обузу. Спустя два часа после того, как они вошли под своды ущелья, ребятам пришлось прикончить вола, который сломал ногу. Долф почувствовал пронзительную жалость к беспомощному ревущему животному, которое, несмотря на страдания, пыталось увернуться от ножей и топоров. Но вот животное затихло, можно было разделывать его. Николас помалкивал: гордыня мешала ему признать свою неправоту — ведь накануне он не позволил забить волов. Тушу порубили на части, и мешки с провизией стали теперь еще тяжелее.

Ребята продолжали подъем. Просвет между скалами сужался, поток бурлил все яростнее. Вода, кипя и пенясь, обрушивалась на валуны и обломки скал, а затем, словно вырвавшись из своего каменного плена, с шумом вздымалась вверх, орошая мох и редкий кустарник. Дорога была труднопроходимой, путники то и дело натыкались на огромные глыбы, скатившиеся сверху. Если шедшим в первых рядах удавалось столкнуть их, камни с грохотом летели в клокочущий поток. Многие шли босиком, едва прикрывая изможденные тела рваными лохмотьями. Они дрожали под непрерывно моросящим дождем. Тропинка взвивалась все круче. Этот медленный, нескончаемый подъем отнимал у ребят все силы. Те, кто шел в хвосте колонны, нетерпеливо подталкивали передних. Кто-нибудь постоянно спотыкался, налетал на острые камни, на колючий кустарник, царапая незащищенное лицо, руки или ноги. Толпа растянулась на многие километры, и Леонардо, который держался впереди, понятия не имел о том, что творилось сзади. Он сталкивал с дороги громадные камни, используя свою дубинку в качестве рычага. Вслед за ним продирался сквозь сплетающиеся ветки Виллем, плечистый парнишка с топором в руках; он отрубал ветки, расчищая путь, а уж за ним тянулись остальные. Кто весело галдел, кто хныкал, но каждый стремился помочь товарищу, подбодрить, напомнить о потоке, несущем свои воды в опасной близости от извилистой тропки, об острых выступах и торчащих из-под земли сучковатых корневищах.

Николас, Ансельм и Йоханнес, двигавшиеся в середине шеренги, понукали и поторапливали детей.

— Мы должны выйти из ущелья до наступления темноты, — твердил Ансельм. — Вперед, вперед, дети, здесь нельзя оставаться на ночь!

Это все понимали и без него. Никто не знал, далеко ли еще до выхода из расщелины, которой, казалось, нет конца. Чем выше поднимались путники, тем круче вздымались над ними горы, а тропинка все бежала вверх.

К полудню движение колонны застопорилось в узкой теснине. Николас сам вел оставшегося в живых вола, который теперь застрял в проходе и никак не мог выйти. Ребята тянули вола, колотили палками, но животное лишь в испуге мычало и упиралось пуще прежнего. Овцы, хотя и не отличались подобной строптивостью, тоже задерживали идущих; терзаемые голодом, они останавливались на каждом шагу, чтобы поглодать придорожный кустарник.

Во времена Долфа среди этих хребтов прямо над горным потоком нависало асфальтированное шоссе, теперь же лишь узкая звериная тропа петляла между выступами скал, зимой ее полностью скрывали снежные лавины.

Отвесные кручи вселяли ужас в души путешественников. У подножия еще попадался редкий кустарник, а то и худосочное деревце, но, продолжая подъем, ребята видели перед собой одни лишь голые скалы, изрезанные трещинами да изредка оживляемые водопадами. На всем пути они не повстречали ни единого человека. Острый глаз Долфа улавливал движение каких-то животных на самой вершине гор. «Неужто серны?» — изумлялся он. Над тесным каньоном парили гигантские стервятники, каких ему еще не приходилось видеть. Вспоминались картинки из книг, прочитанных в другой жизни. Беркуты, что ли?

В двадцатом веке беркуты принадлежали к исчезающим видам пернатых, зато здесь они были подлинными хозяевами Альпийских гор.

Каролюс не мог упустить такую возможность. Он прицелился, но стрела, не пролетев и половины расстояния, беспомощно опустилась в воду.

— Пожалей стрелы: они нам еще понадобятся, — посоветовал Долф.

Десятифунтовый мешок за спиной давил своей тяжестью. Долф надеялся, что его ботинки все-таки выдержат этот переход. За ним поспевала Марике, ее мешок с сухарями был ровно вполовину легче. Долф позаботился о том, чтобы обуть ее в сапожки из оленьей кожи. На плечи она набросила шаль из небеленой овечьей шерсти, которая была ей очень к лицу. Она с легкостью перескакивала с камня на камень, ловко перебираясь через завалы, попадавшиеся на пути. Девочка позабыла о своих страхах, и переход через горное ущелье представлялся ей захватывающим приключением. Она с восторгом показывала Долфу на причудливые нагромождения каменных обломков, на пенящиеся водопады, на любопытных, дрожащих от испуга серн, глазевших с высоты на людей.

Долфу подумалось, что Марике теперь выглядит лучше, чем в первые недели похода. Она уже не казалась такой исхудавшей, на округлившемся лице проступил свежий румянец, серые глаза искрились весельем, светлокаштанопые волосы ложились на плечи мягкими кольцами. Долгое пребывание на свежем воздухе преобразило не только ее. Дети окрепли, налились здоровьем; мясная пища, богатая белками, придала им силы. Невзгоды закалили их тела, мечта об Иерусалиме поддерживала дух.

Для многих, однако, поход стал суровым испытанием.

В души тех, кто вырос среди равнин и невысоких холмов, мрачные горные кряжи вселяли суеверный страх. Ребята содрогались при виде пернатых хищников, круживших над головами, визжали от страха, когда прямо перед ними скатывались сверху и тяжело шлепались в воду огромные камни. Куда ни кинь взгляд, повсюду одни только горы, неприступные, непроходимые, теряющиеся в головокружительной высоте.

Сколько их, детей, оставленных без присмотра, поглотил рокочущий поток? Скольких засыпала каменная лавина, внезапно хлынувшая со склонов? Каменный дождь обрушился метрах в пятидесяти от того места, где находились Долф и Марике. Они и еще несколько ребят принялись откапывать попавших под обвал. Спасти удалось четверых детей, их вытащили из-под груды земли живыми, слегка поцарапанными. Поиски продолжались, ребята отыскали еще одного малыша, который уже не дышал.

А сколько еще покоились под этой лавиной? Добровольцам-спасателям нечем было подталкивать обломки камней, нечем разгребать толстые слои грязи и обрубать ветки, которые мешали им. А ведь среди этих завалов наверняка оставались ребята, помощь которым может прийти слишком поздно. Вместе с отцом Тадеушем, который поторопился к месту несчастья, Долф продолжал поиски, но наступил момент, когда это уже не имело смысла. Напуганные дети огибали завал и продолжали взбираться вверх по тропе. Дон Тадеуш задержался, чтобы помолиться и оставить деревянный крест на месте обвала. Затем и он нагнал ребят.

Ущелье достигало десятка километров в длину, колонна тянулась по нему весь день, на исходе которого ребята вздохнули с облегчением: их взорам открывалась просторная долина. Вскоре здесь вырос походный лагерь.

Ребята измучились, упали духом.

На широком лугу, расстилавшемся перед ними, всем хватило места. Альпийские хребты здесь немного отступали, и хотя горы вокруг лагеря точно так же уходили вершинами в поднебесье, а к югу казались еще круче, их склоны, опушенные лесом, не оставляли мрачного впечатления. Долф покинул расселину с последней группой ребят, когда в долине уже разгорались походные костры.

Шатер Николаса высился в центре лагеря.

Опасаясь, что мясо погибшего вола не выдержит длительного хранения, Долф распорядился тут же наварить побольше супу. Но никому не хотелось шевелиться — у ребят не было сил. Позабыв о еде и мечтая только об отдыхе, многие валились с ног и тут же засыпали. Долф и Леонардо, уставшие не меньше других после дня испытаний и тревог, все же пытались навести в лагере порядок.

Всех, кто еще держался на ногах, они отправили заниматься делом. Ребят нужно было накормить.

— Они будут есть, хочется им или нет! — кричал Долф своим помощникам.

Они расталкивали осоловелых малышей, заставляли их проглотить горячий бульон, чуть ли не силком кормили их не успевшим свариться как следует мясом, а у тех не было сил даже противиться. Тем временем Хильда со своими подругами переходила от костра к костру. Девочки перевязывали раненых, а тем, кто кашлял, подливали настой целебных трав. Вскоре тьма окутала лагерь.

Долф с факелом в руке проверял сторожевые посты; то, что он увидел, сильно обеспокоило его. Мальчишки, чье дежурство приходилось на первые ночные часы, уже спали крепким сном. Где уж им было следить за кострами, зажженными на подходах к лагерю для защиты от хищников.

Смертельно усталые ребята позабыли о самых простых вещах, о том, что в костер надо подбрасывать хворост, а часовых нужно сменять на посту. Лето было на исходе, и теперь в восемь часов вечера уже смеркалось. Оставлять тысячи детей на всю ночь без присмотра — значило испытывать судьбу. Долф протискивался между спящими, расталкивал их, тряс за руки и за ноги, крича в самое ухо:

— У кого первая вахта? Кто вам позволил ложиться?

За те недели, что он провел в пути, под открытым небом, он приобрел способность к обостренному восприятию, и сейчас предчувствие говорило ему, что ночевка в долине небезопасна. Леденящие душу звуки доносились со склонов, покрытых лесом. Вдали завывали волки, выходя на разбойный промысел. Из лесу доносился визг рысей, крики птиц, поднятых куницей. Ночь и безжалостная стихия готовились нанести удар.

Уцелеть в этом мире посчастливится лишь сильнейшим, самым хитрым и изворотливым. А как же дети, которых опекает Долф? Он чувствовал себя в ответе за них и винил себя за каждый несчастный случай, за каждую нелепую смерть.

Минувший день заставил его снова задуматься об этом.

Преодолевая километр за километром в узкой теснине, он думал только об одном: как вывести ребят отсюда целыми и невредимыми. Прямо у него на глазах один из малышей соскользнул в пропасть, его вынесло бурлящим потоком на острые камни, запрудившие русло. После обвала Долф как безумный два часа разгребал землю — руками, палкой, чем попало, и все это лишь для того, чтобы извлечь из-под нее мертвого ребенка. Сколько еще погибших осталось там навсегда? Доподлинно он знал только одно: все, кого завалило, погибли. Он перетаскивал малышей на руках через самые труднопроходимые места, видел, как мучились животные, которых ребята тянули за собой. Как-то змея укусила одного из мальчишек, и Долфу пришлось отсасывать кровь из ранки, еще не зная, ядовитая это змея или нет. Где он теперь, этот парнишка? Долф поднимал ребят, падавших от усталости, и нес их на спине, но спустя некоторое время был вынужден опускать одного малыша на землю, чтобы подобрать другого. Все ли из тех, кому он помогал, вышли живыми из ущелья? Ведь он не может держать в поле зрения всех сразу. В лицо и поименно он знает пятьдесят, от силы сотню ребят, но остальные также нуждаются в его заботе, а он не уследил за всеми — слишком много их было…

Неразбериха, царившая в лагере, тревожила его. Ночь таила в себе угрозу. Небо еще скрывали тучи, хотя дождь прекратился. Стояла кромешная тьма. Стаи волков, привлеченные запахом вареного мяса, плотным кольцом окружили лагерь. Долф видел, как сверкают в темноте их глаза.

Иногда в воздухе свистела стрела, выпущенная кем-нибудь из стражников, а однажды Долф услышал вой раненого зверя, который поспешил убраться подальше от лагеря. И все-таки охрана была слишком немногочисленна, ребята засыпали на посту, и некому было сменить их. Да и у самого Долфа от усталости и отчаяния силы были почти на исходе. Он отослал Марике с малышами ночевать в середину лагеря, поближе к шатру. Долф был уверен, что Леонардо не спит, так же как и он сам, и делает все, что в его силах, охраняя спокойный сон маленьких крестоносцев. Ему встретились Петер, Франк, Виллем и Берто, которые шли по лагерю с горящими факелами в руках, с колчанами за спиной.

«В трудную минуту на помощь приходят всегда одни и те же», — подумал он.

Пожалуй, так было и в его время. Люди мало изменились.

А где же Николас? Наверное, давно почивает в своем шатре, окруженный монахами и знатью. Николас поручил все воле всевышнего и больше не тревожился. Если бы Долф мог поступить так же! Но он не верил в Бога. Долфа воспитывали практичным реалистом, из заповедей он знал лишь такие, как: «Осторожно переходи улицу», «Не доверяй незнакомым людям, что бы они тебе ни обещали», «Не подходи близко к подъемному крану», «Не тронь провода» — и все в таком же духе. Множество подобных предостережений всплывало у него в памяти.

Проходя по лагерю, он натыкался на обглоданные кости, на которых еще полно было мяса; повсюду валялись мешки с провизией. Выбившиеся из сил дети как попало побросали свои пожитки и сами свалились рядом. Вздохнув, Долф начал собирать все в кучу, аккуратно сложил мешки и узлы, выставил для охраны вещей часового, которого раздирала зевота. Долф понимал, что, стоит ему отойти, парень бухнется на землю и снова заснет. Бороться с этой нечеловеческой усталостью почти невозможно.

Волки не показывались больше, испугались, наверное, горящих факелов и стрелы, пущенной вслепую на их вой.

И все-таки предчувствие грозящей опасности не покидало его. Он не мог бы сказать, откуда придет беда, но чутье подсказывало ему, что над их головами собираются тучи, о которых никто еще не подозревает и уберечься от которых им не суждено.

— Иди спать, сын мой. Господь позаботится о нас.

Кто это? Конечно же, отец Тадеуш, который никогда не оставался ночевать в шатре. Дон Тадеуш, так же как и Долф, принял на себя бремя ответственности за жизнь детей, но треволнения меньше одолевали его, ибо он полагался на провидение. Как он может сохранять спокойствие? Ведь он тоже видел, как малышей, упавших в пропасть, сносило горным потоком, вместе с Долфом откапывал из завала мертвого ребенка, перевязывал раненых, вправлял вывихи. Дон Тадеуш, как никто другой, должен понимать, что всевышний покинул детей на произвол судьбы.

«Проклятый монах со своим благочестием!» — в сердцах шептал Долф в темноте. Он знал, что несправедлив к отцу Тадеушу, но чего не бывает с человеком от усталости.

Он и не заметил, как ноги принесли его к собственному костру. Марике протянула руки ему навстречу.

— Рудолф…

Он опустился на землю рядом с девочкой и положил голову ей на колени; маленькая смуглая рука погладила его по голове, и он заснул как убитый.

ПОХИТИТЕЛИ ДЕТЕЙ

Пробуждение было ужасным. Занимался серый, ненастный день. В лагере царило отчаянное смятение, повсюду в панике метались дети и звали на помощь Николаса, Рудолфа, Леонардо. Долф вскочил и не поверил своим глазам. Долину галопом прочесывали всадники. Сколько их? Десять, пятнадцать?..

Затянутые в кольчуги, в облегающие штаны для верховой езды, нападавшие были вооружены мечами и копьями, головы прикрыты остроконечными шлемами. Размахивая своим оружием, всадники издавали устрашающие крики и пришпоривали взмыленных лошадей. Дети врассыпную бросились прочь. Марике прильнула к Долфу, крепко уцепившись за руку, и тихо плакала. Долф озирался вокруг в поисках Леонардо. Где же он? Он увидел своего друга во главе десятка парней с дубинками в руках. Но разве его маленький отряд справится с хорошо вооруженными рыцарями? Долф поспешил за ребятами, которые прорывались к шатру.

— Беги в лес и не попадайся им на глаза! — успел он крикнуть девочке. — Это разбойники.

Он бросился к шатру, у входа в который нападавшие придержали коней. Там уже стояли трое монахов, Николас, Леонардо со своими стражниками и дрожащие от страха знатные отпрыски. Маленький Каролюс натянул тетиву, но стрела упала наземь; его глаза метали молнии.

Николас, облаченный в белоснежные одежды, расправил плечи, желая сохранить остаток достоинства, хотя колени у него подгибались. Монахи, сгрудившиеся тут же, бросали на головорезов мрачные взгляды, но сохраняли молчание.

Первым заговорил предводитель шайки.

— Пятьдесят: тридцать мальчиков и двадцать девочек, — услышал Долф.

— Господь покарает тебя! — визгливо пригрозил Николас.

Долф растолкал ребят и выступил вперед.

— Что здесь происходит? — спросил он, встав рядом с Николасом.

— Вот кто нам подходит, ну-ка хватайте его! — вскричал один из всадников.

Он подъехал к мальчику вплотную и, нагнувшись, пощупал его мускулы. Долф вырвал руку и шагнул назад.

— Что случилось? Что нужно от нас этим всадникам?

Леонардо понуро ответил:

— Люди графа Ромхильда фон Шарница требуют пошлину за то, что мы идем через эту долину.

— Слишком большую пошлину, — злобно подтвердил Ансельм.

— Ну, так мы заплатим, — решил Долф.

Испуганные дети обступили его; большинство, впрочем, предпочитало держаться на безопасном расстоянии.

— Чем платить будем? — задал вопрос практичный Леонардо.

Долф сурово обратился к вожаку:

— Сколько рассчитывает получить ваш господин?

Он вспомнил о том, что у них оставался еще один белый вол. А что, если он послужит уплатой за переход графских владений?

Смех, прозвучавший в ответ, никак нельзя было назвать дружелюбным.

— Полсотни детей, полсотни самых крепких и здоровых ребят.

Разбойник признал в мальчике важную персону, хотя ничто, казалось бы, не указывало на это: у Долфа не было пышных одежд и украшенного драгоценностями оружия.

— Пятьдесят!..

Слова застряли в горле у Долфа. Чистейшее безумие!

Неужели этот бандит думает, что священники позволят отдать полсотни детей в рабство?

— Ни в коем случае! — твердо заявил он. — Назовите другую цену, возьмите нашего вола и трех овец в придачу.

Николас оттолкнул Долфа с воплем:

— Замолчи, Рудолф ван Амстелвеен! Ты не имеешь права распоряжаться здесь — я командую походом. — Он обернулся к всадникам: — Господь не простит вам оскорбления, нанесенного нашему воинству. Наш путь лежит к стенам Иерусалима, который мы вырвем из лап неверных. Господь никому не позволит воспрепятствовать нам.

Всадник снова засмеялся, жестоко и язвительно.

— Если вы не хотите отдать нам пятьдесят человек, мы возьмем их сами, но устроим такое побоище, которое вы запомните надолго. А тебя и твою расфуфыренную свиту прикончим первыми.

Николас в страхе попятился назад, а Каролюс воскликнул:

— Только попробуй! — и поднял свой лук.

Долф опустил руку на плечо мальчишки, он уже понял, что с этими бандитами шутки плохи.

— Перед вами свободные люди, командир, — бросил он, изо всех сил сдерживая закипающую ярость. — Их нельзя обратить в рабство вопреки всем законам.

Наемники затряслись от злобного хохота: в долине Шарница действовал только один закон — воля графа Ромхильда.

— Вот тебе закон, — ответил тот, кто верховодил ими, направляя прямо в грудь Долфу острие своего копья. Оно неминуемо пронзило бы Долфа, не отбрось отец Тадеуш мальчика в сторону мощным толчком. Долф отлетел и упал навзничь, а копье прошло мимо.

— Стойте! — вмешался Ансельм. — Вы получите пятьдесят человек, но только не этих, они знатного происхождения.

Долф попытался подняться на ноги, но отец Тадеуш, навалившись на него всем своим весом, прижимал его к земле, что было не так-то просто.

— Успокойся, мы не можем потерять тебя, — шептал он, совсем закрывая мальчика просторной рясой.

Долф услышал грубый голос наемника:

— Нам не нужны баронские дети. Зачем графу Ромхильду возиться с ними? Он требует полсотни здоровых молодых работников. Выбирать будем сами. Эй, люди, сюда, хватайте их!

Долф, которого придавил собой дон Тадеуш, продолжал вырываться. Он ничего не видел и уже начал задыхаться, но слышал все: удаляющийся цокот копыт, стоны и рыдания, разразившиеся с новой силой, голос Леонардо, приказывавшего ребятам прятаться. Но разве можно спрятать тысячи детей в чистом поле? Внезапно все куда-то пропало. Это дон Тадеуш вкатил ему такую оплеуху, что Долф по крайней мере на полминуты потерял сознание, но этого было достаточно, чтобы монах втащил его в шатер и накрыл грудой шкур. Сам он уселся сверху и принялся горячо молиться о судьбе несчастных детей, угодивших в руки графа фон Шарница, о спасении хотя бы этого мальчишки…

Лагерь был охвачен смятением, дети не могли понять, что происходит. Всадники, пустив лошадей вскачь, хватали всякого, чья наружность казалась им подходящей, дети с воплями увертывались. Те, кого удавалось схватить, отчаянно вырывались, отбиваясь руками и ногами. Отряды охранников мужественно сопротивлялись и даже сами нападали на разбойников, но затупившиеся ножи ребят соскальзывали, натыкаясь на металлические кольчуги.

Пять или шесть человек погибли, растоптанные копытами лошадей. Дети искали спасения в лесу, подступавшем к самому лагерю, но всадники настигали беглецов и за волосы вытягивали из укрытия. Отобрав полсотни пленников, их крепко-накрепко связали друг с другом. Среди них оказались Петер и Франк…

Спустя час все было кончено. Всадники ускакали прочь и угнали с собой пятьдесят два невольника. Бандиты сбились с ног в поисках высокого, широкоплечего юноши, который так внезапно появился у шатра, и, не обнаружив его, удовольствовались полусотней самых крепких мальчиков и самых красивых девочек. Долф, согнувшись в три погибели, весь в ссадинах, выбрался из шатра, в голове у него шумело. Увидев затерявшуюся вдали вереницу пленников, он заплакал навзрыд.

— Радуйся, что нам удалось спасти тебя, — заявил Ансельм.

— Уж вы-то, конечно, отправили бы меня вместе с ними, — огрызнулся Долф, но монах лишь покачал головой.

— Нет, Рудолф ван Амстелвеен, твое время еще не приспело — иная судьба уготована тебе.

Долф не стал вникать в загадочный смысл его слов.

Он отправился за Леонардо, чтобы с ним вместе навести порядок в лагере, перевернутом вверх дном. Дети с плачем собрали свои скудные и убогие пожитки; взвалив на плечи мешки, они вновь готовились тронуться в путь. Охранники спешили похоронить мертвых. Кто-то безутешно оплакивал друга, старшего брата или сестренку, большинство же детей, боясь, что люди графа вернутся еще раз, торопились быстрее покинуть страшное место.

Долф не мог прийти в себя. В растерянности он метался среди ребят, пытаясь определить урон, нанесенный армии маленьких крестоносцев. Где же Франк? А Марике?

О Господи, Марике!

— Ты что, совсем потерял рассудок? — Это Леонардо схватил Долфа за руку.

— Марике!

— Она в безопасности. И ты мог подумать, что я отдам нашу Марике этим бандитам?

— Где она?

Марике, дрожа, словно осиновый листочек, выбежала из зарослей кустарника и, обливаясь слезами, бросилась Долфу на шею.

— Я так боялась, что они схватят тебя, они искали самых сильных! — причитала она.

Теперь, когда Долф убедился, что девочка спасена, ему не терпелось узнать о судьбе остальных.

— Все в порядке, меня снова спас дон Тадеуш. — Он осмотрелся вокруг. — А где же Петер?

К ним подбежал Каролюс, по щекам его струились слезы.

— Рудолф, Рудолф, они увели Берто!

Мало-помалу истинный масштаб катастрофы начал доходить до него. Нет Берто, Франка, Петера, нет Виллема, Карла, Людвига, Фриды и с ними десятков других ребят, потеря которых еще долго будет напоминать о себе. На счету у крестоносцев был только один убитый всадник.

Долф, не вмешиваясь, смотрел, как по приказу Ансельма с мертвого стянули доспехи, на которые тут же наложил руку Николас. Кольчуга была ему почти впору, в накинутой поверх нее белой хламиде он и впрямь походил на рыцаря-крестоносца. Николас и Ансельм снова заторопили ребят, но на этот раз никого не надо было подгонять.

Долф не участвовал в приготовлениях к походу. Он застыл у пепелища, на месте которого несколько часов назад горел его костер. Он пытался осмыслить постигшее их несчастье. Поднаторевшие в своем ремесле наемники наметанным глазом определили лучших из лучших, они и стали их добычей. Потеря именно этих пятидесяти ребят, понимал Долф, ставила под угрозу дальнейший поход, несмотря на то что пятьюдесятью едоками теперь стало меньше. Одним махом переломлен становой хребет детского воинства.

Друг Петер… Прежде крепостной, а теперь свободный человек, столько раз доказывавший делом свое мужество, силу, предусмотрительность. Пожалуй, немногие вызывали такое уважение Долфа, как он. Петеру вновь суждено стать рабом, обреченным от зари до зари трудиться на хозяина до седьмого пота, испытать на себе господский кнут. Нет, не выдержать больше Петеру такую жизнь. Он вкусил свободы, он почувствовал, на что способен человек, сбросивший ярмо раба. А Берто? Он трижды спасал от верной смерти беспечного Каролюса, дикий кабан оставил на его теле отметины своих клыков. Да один Берто стоит сотни несмышленышей! И Фрида, прелестная девчурка, как никто другой знающая толк в целебных травах, и смышленая Мария, которая так замечательно готовит, и…

— Мы должны освободить их, — не раздумывая больше, сказал Долф.

Леонардо попытался охладить его пыл насмешкой:

— Выбрось это из головы, Рудолф, нам остается самим побыстрее унести отсюда ноги. Хорошо, если граф Ромхильд впредь оставит нас в покое.

— Мы должны освободить их, — повторял Долф, словно во сне. — Как ты думаешь, куда их повели?

— В замок, разумеется. Где-нибудь тут неподалеку, на вершине утеса.

И Леонардо обвел долину неопределенным жестом.

— В такой замок не то что попасть — к нему и подойти-то не удастся. Смири гордыню, Рудолф. Нашим друзьям уже не поможешь. Нам не взять замок и с целой сотней опытных бойцов. Граф Ромхильд действует наверняка.

— Ты когда-нибудь слышал о нем?

— Нет, но я и без того могу представить себе, что это за птица. Он обосновался неподалеку от этой долины, отсюда несколько узких дорожек ведут на Иннсбрук. Шпионы графа наверняка еще вечером заметили, что мы становимся на ночлег в долине, и доложили своему господину. Думаю, граф Ромхильд живет разбоем: грабит тех, кто отказывается заплатить ему дорожную пошлину. Эх, Рудолф, пройдет несколько лет — и Петер с Франком сами наденут кольчуги и точно так же, как эти негодяи, будут расправляться с мирными путниками. А иначе зачем бы они понадобились графу?

— Работать на него, — прошептала Марике.

— Ну, не без этого. Благородному господину вечно недостает крепостных и солдат, молодых, здоровых, у которых нет ни совести, ни Бога в душе. Петер и будет таким…

— Никогда, — встал на защиту друга Долф, — никогда Петер не станет разбойником, не такой он, и Франк тоже.

— У них нет выбора: строптивых быстро образумят каленым железом, а станут и дальше упрямиться — граф Ромхильд укоротит им рост ровно на одну голову.

— Вот поэтому мы и должны вызволить их, всех до единого, — упрямо твердил Долф.

— Но каким образом? Только силой. Значит, ты хочешь бросить тысячи детей в атаку на замок? Рудолф, я был гораздо лучшего мнения о твоем уме.

— А я бы рискнул! — поддержал Долфа маленький Каролюс.

Долф, который все еще не мог прийти в себя, отказывался принимать шутливый тон Леонардо.

— Почему бы, если на то пошло, и не взять замок штурмом? Собираются же дети дать бой сарацинам.

— Это совсем другое дело. Предполагается, что турки с криками разбегутся при одном появлении наших крестоносцев, а граф Ромхильд и не подумает сдаваться. С крепостных стен на детей обрушатся лавины стрел и потоки кипящего свинца.

— Все равно долгую осаду им не выдержать — они уступят силе, — возражал Долф.

— Хорошо. И ты готов положить тысячи жизней, чтобы отбить пятьдесят человек?

Каролюс подскочил от возбуждения.

— Нет, я бы все-таки рискнул! — снова воскликнул он.

— Дело не в том, хотим мы рисковать или нет, — рассудительно заметил Леонардо, — а в том, возможно ли это, а ты, Каролюс, знаешь не хуже моего, что это просто невозможно.

Долф распрямил плечи.

— Наш долг освободить их — Франка, Берто, Петера, Фриду и всех-всех.

Они спорили, а мимо них проходили шеренгами тысячи ребят, держа направление на юг. Николас возглавлял шествие, Ансельм, как всегда, вертелся поблизости от него.

Долф не замечал этого — он в раздумье смотрел в землю.

Не заметил он и каким внимательным долгим взглядом окинул его Леонардо.

— Марике, — тихонько позвал студент, — плохи наши дела, если Рудолф ван Амстелвеен вбил себе что-нибудь в голову. Теперь сам дьявол не заставит его отступиться. Эй, Рудолф, проснись!

— Мы должны освободить их, — продолжал твердить Долф.

— А ведь Рудолф прав, — с жаром вмешался Каролюс. — Берто, и Фрида, и Петер тоже мечтали увидеть Иерусалим. Разве это не было им обещано? Значит, они должны быть вместе с нами, нельзя их бросать.

— Дети, да будьте же вы благоразумны! — в отчаянии урезонивал их Леонардо. — Поймите: если мы бросим наше войско на штурм замка, то семь тысяч ребят уж точно никогда не увидят Иерусалим.

— Какие еще семь тысяч? — вдруг пробормотал Долф. — Не семь, а семнадцать.

— Что-о-о?

— Семнадцать. Нечетное число дьявола, и к тому же простое число. До семнадцати-то Ромхильд и его люди смогут посчитать.

— Что ты хочешь этим сказать? Какое такое простое число?

— Тихо, — велел Долф. — Все оставьте меня, я должен еще подумать. В мое время… То есть я хочу сказать, у меня на родине говорят: где нельзя взять силой, там нужно брать хитростью. Сила не на нашей стороне, да и не люблю я кровопролитий, зато у меня есть хитрый план. Фантастический, очень рискованный. Я хочу еще раз обдумать его.

— Я с тобой, — без колебаний заявил Каролюс. — Как ты собираешься вызволить ребят, Рудолф?

— И сам еще не знаю толком. Пошли, по дороге я еще подумаю и все расскажу вам.

Заговорщики присоединились к последним рядам колонны, поспешно и бесшумно покидавшей долину. Становилось теплее, тучи все еще скрывали небо. Долф поднял глаза, надеясь хотя бы на проблеск солнца. Дождь мог перечеркнуть все его планы.

Спустя несколько часов взорам путников открылись владения Ромхильда фон Шарница. Как и предполагал Леонардо, жилище графа представляло собой неприступную крепость, прилепившуюся к отвесной круче. Подобраться к замку можно было лишь с тыла, где вплотную к скале подступала лесная чаща. Дети в страхе бросали взгляды на замок, невольно ускоряя шаг, хотя путь их пролегал по противоположному краю обширной равнины.

— Вид не очень гостеприимный, верно? — легкомысленно заметил Леонардо.

Обитатели замка несомненно обратили внимание на длинную колонну, растянувшуюся на километры. Как быть, если новый отряд похитителей вихрем обрушится на свои жертвы с этих вершин? Что делать тогда? Остается одно: скорее уносить отсюда ноги. Перепуганные дети готовы были бежать вприпрыжку. Ансельм довольно потирал руки.

Долф издали рассматривал крепостные сооружения, сожалея о том, что у него нет с собой бинокля. Интересно, какая планировка у этого замка внутри? Каким образом можно проникнуть в замок, если этот неуклюжий образец романского стиля и построен-то был именно в расчете на длительную осаду и задуман так, что захватить его силой или занять штурмом практически невозможно?

Каролюс! Вот кто здесь необходим. Кому, как не маленькому королю, лучше всех знать об устройстве замков?

Долф поискал глазами маленького непоседу, который обретался уже где-то в самой гуще толпы. Каролюс нагнал Хильду и теперь шел рука об руку с нею. Лук и колчан у него за спиной выглядели до нелепого крошечными, вид у Каролюса был подавленный: он переживал потерю своего верного Берто. Марике поспешила за Долфом и теперь семенила сзади, с любопытством поглядывая на замок, возвышающийся над долиной.

— Каролюс, мне нужно с тобой поговорить, — произнес Долф.

— Ты придумал что-то? — просияв, спросил Каролюс, отпуская руку Хильды. — Рассказывай скорее. Что мы должны делать?

— Марике, поди поболтай с Хильдой — у нас с Каролюсом важное дело.

Девочка обиженно надулась:

— Если вы собираетесь напасть на замок, я пойду с вами.

— И не подумаем нападать, отчаянная ты девчонка, — посмеялся Долф. — Мы устроим заговор, который требует строжайшей тайны.

— Заговор! Против графа?

Глаза Каролюса загорелись воодушевлением.

— Тихо! — прошептал Долф, Долф потянул его из шеренги и уселся вместе с маленьким королем прямо на обочине дороги. Мимо них торопливо шагали ребята.

— Послушай, — начал Долф, — я знаю, как освободить пленников сегодня же ночью — нет, лучше на рассвете.

— Как же это?

— Тише, никто не должен догадываться. Есть одна хитрость.

Каролюс энергично закивал:

— Я помогу тебе, выкладывай свой план.

Долф все объяснил ему. Он говорил не меньше получаса; Каролюс пришел в полнейший восторг.

— До чего же здорово придумано! — вырвалось у него после того, как Долф умолк. — Значит, я должен позаботиться о снаряжении?

— Точно. Повтори, что нужно.

Каролюс принялся поочередно загибать пальцы:

— Семнадцать рогов, семнадцать обручей для волос и набедренных повязок из травы и еще перья, жир, древесный уголь, семнадцать пар обуви мехом наружу. Рога у нас есть — мы собираем их, а потом выдалбливаем, получаются отличные кубки.

— Пусть девочки сплетут повязки, только не рассказывай им, для чего. Придумай что-нибудь.

— Но почему нас должно быть обязательно семнадцать? — спросил Каролюс.

Долф колебался. Он предпочел бы обсудить это с Леонардо, но отнюдь но с маленьким королем, для которого понятие арифметической прогрессии было тайной за семью печатями.

— В этом-то весь секрет, при условии, конечно, что люди графа удосужатся сосчитать нас. Семнадцать — магическое число.

— Но ведь чертова дюжина — это тринадцать, — напомнил Каролюс.

— Знаю, но тринадцать человек для нашей вылазки маловато, а семнадцать — самое — подходящее магическое число, поверь мне.

— Но поймут ли это в замке?

— Священник поймет наверняка.

— Замечательно.

Пока Долф рассказывал о своем плане, ему пришла в голову новая идея. Порывшись в кармане брюк, он нащупал драгоценный коробок спичек, который он берег все это время.

— Птичий помет, — вполголоса пробормотал он.

— Что такое?

— Из сухого птичьего помета, его тут на каждом шагу сколько угодно. Сегодня наберу его побольше. Так, еще уголь. Каролюс, позаботься как следует о нашем маскараде и подбери пятнадцать здоровых парией не робкого десятка. Спроси, хотят ли они помочь нам освободить ребят из графской темницы. Каждый может отказаться, я не скрываю, что дело рискованное, но пусть в таком случае держат язык за зубами.

— У меня есть на примете человек тридцать, каждый из них без колебаний пойдет за нами.

— Хватит пятнадцати, да нас двое, вот и набирается семнадцать, и ни одним человеком больше.

— Похоже, предстоит веселенький карнавал, — заулыбался Каролюс.

— Все обстоит далеко не так забавно, дружище. Дело, на которое мы идем, чертовски серьезно и может стоить семнадцати жизней.

— Думаешь, я могу струсить? — возмутился Каролюс.

— Ну что ты! Ты храбрейший из всех монархов, каких я встречал. А теперь мне нужно разобраться, как устроен замок. Отсюда он хорошо виден. Скала, на которой он стоит, неприступна, это ясно. А что может быть с той стороны, где к замку спускается лес?

— Ров, конечно, — с уверенностью ответил Каролюс.

— И подъемный мост?

— Да, я сам видел.

Острым охотничьим взглядом Каролюс различал многое из того, что ускользало от внимания Долфа, он мастерски вел наблюдение за крепостью.

— Итак, единственный путь в замок лежит через подъемный мост над глубоким рвом с противоположной стороны… — задумчиво произнес Долф. — А это значит, мы должны атаковать, едва опустят мост. Как ты думаешь, когда они опускают его?

— Спозаранку, с восходом солнца, но там охрана человека два, не меньше.

— Так, что там дальше, позади моста?

— Крепостные ворота, конечно. Мощные кованые ворота, через которые нам все равно не пробиться.

— Мы и пробовать не станем. Они сами откроют нам ворота, вот посмотришь, — сказал Долф, придав своему голосу гораздо больше уверенности, чем он испытывал на самом деле. — А потом что, за воротами? Галерея, наверно?

— Вот не знаю. Может быть, переход, в конце которого еще одна дверь или опускающаяся железная решетка. Думаю, когда наружные ворота открыты, они поднимают и ее, если их ничто не настораживает.

— Потому-то ни одна живая душа, кроме нас с тобой и пятнадцати ребят, не должна ни о чем подозревать. Так, куда ведет вторая дверь?

— Во внутренний двор. Да ты что, Рудолф, в замке никогда не был?

— Почему же? Просто на моей родине не встретишь таких крепостей на вершинах скал — у нас ведь больше топи и низины, а замки защищают рвами вкруговую да толстыми стенами.

— Ромхильду ни к чему двойные стены, все равно на эту скалу не взобраться.

— Внутренний двор, — повторил Долф, — наверняка просторный и со всех сторон окружен постройками. А жилые помещения где? Напротив ворот?

Приложив ладонь козырьком к глазам, Каролюс вглядывался в далекие очертания замка.

— Точно. Я насчитал четырнадцать окон, что выходят на долину. Это и есть жилое помещение, справа и слева от него хозяйственные пристройки. Видишь башенку? Часовня. Если стоять спиной к лесу перед входом в замок, то конюшня и складские помещения будут по левую руку, а часовня и оружейная по правую…

— Как ты думаешь, где они прячут ребят?

— Скорее всего, они заперты в пристройке, на пивоварне или в пустой конюшне. Только не вместе с лошадьми — эти бандиты слишком дорожат животными, чтобы подпускать к ним пленников.

— Сколько детей они увели?

— Никто их толком не сосчитал, да и я не успел сообразить. Николас кричал, чтобы мы попрятались в шатер, но я остался и стрелял вслед этим головорезам. Одному я попал в глаз, тот свалился с лошади, и ребята затоптали его. Ансельм все-таки затащил меня в шатер, ну и злился же он! Эверарт говорит, они схватили не полсотни ребят, а гораздо больше.

— Я и сам так думаю. Пусть Эверарт пойдет с нами.

— Непременно.

Долф огляделся.

— Скажи, зачем понадобились Ромхильду наши ребята? Вся эта долина принадлежит ему, значит, он и без того богат.

Каролюс с видом знатока подтвердил его слова:

— Разумеется. В этих местах можно накопить несметные богатства, обирая путников, но земля тут неплодородная и зимой в замке должно быть голодно.

— Откуда ты знаешь?

В ответ Каролюс показал на скалистые кручи, обрамляющие долину.

— Вон сколько непахотной земли. Ты хорошо рассмотрел всадников? У некоторых лица были изрыты оспинами.

— Чем?

— В долине, видно, не так давно свирепствовала оспа. Да не пугайся ты так, дело обычное. По крайней мере человек шесть из тех, что напали на нас, были в отметинах.

Долф задумался. Он не понимал, почему Каролюс заговорил об этом.

— Ну как ты не понимаешь? Смотри: поля стоят невозделанные, дороги никудышные, вон там виднеются какие-то хижины, но, похоже, заброшенные. Страшная болезнь косила здесь людей и граф Ромхильд потерял не меньше половины своих крепостных, а значит, ему необходимы новые.

— Вот оно что…

«Как протекает грозная болезнь? — продолжал размышлять Долф. — Люди умирают в страшных мучениях, реже — поправляются, и на теле у них остаются такие же следы, как у этих всадников. А что могло померещиться в горячечном бреду этим головорезам? Видения ада, призраки преисподней? Ведь у каждого из них на совести ужасные преступления».

— Они наяву увидят те кошмары, что преследовали их в бреду, — угрожающе пообещал Долф. — Мы их так напугаем, что они до конца своих дней запомнят. За дело, Каролюс.

Между тем остатки колонны уже покидали долину. Дон Тадеуш, который шел последним, с нескрываемым удивлением посмотрел на обоих друзей. Уж не приключилось ли чего с ними?

Ребята вскочили.

— Мы просто отдыхаем, вот решили поболтать.

Энергичнее этих двоих нет во всем детском воинстве, и вдруг им понадобился отдых. Это еще больше укрепило подозрения отца Тадеуша.

— Скажи все-таки, вы и вправду здоровы?

— Благословите нас, святой отец, — вдруг сказал Каролюс, — мы очень нуждаемся в этом.

Святой отец дал им свое благословение, но, прежде чем он успел задать хоть один вопрос, они сорвались с места и побежали догонять остальных. Качая головой, священник смотрел вслед мальчишкам. «Эти двое что-то замышляют, я нисколько не удивлюсь, если дело касается сегодняшнего нападения. Но почему они не открылись мне?» Более всего святой отец был опечален тем, что ребята не доверили ему свою тайну.

Стремясь как можно скорее удалиться на безопасное расстояние от замка, предвещавшего новые бедствия, Николас и его приближенные распорядились не останавливаться на отдых. Было еще около четырех часов дня, а дети уже валились с ног от полного изнеможения. Не все могли выдержать такой быстрый темп, многие отставали от колонны, и движение волей-неволей замедлялось.

Ребята постарше тащили на себе малышей; все громче раздавались просьбы сделать передышку. Наконец крестоносцы были вынуждены остановиться и заняться поисками места для привала. Долф решил не тратить на это времени, ему был нужен Каролюс.

— У тебя все готово?

— Все: рога, набедренные повязки, обувь. Я завернул их в плащ и припрятал в лесу.

— Прекрасно. Что ребята?

— Ждут приказа. Как договаривались, пятнадцать парней вооружены и согласны на любое дело.

— Постарайся, чтобы никто не заметил, как они выскользнут из лагеря, и ждите меня в кустах. Мне нужно еще кое-что приготовить. У нас в запасе три часа. Пока не стемнеет, за это время нужно все успеть. Самое главное, постарайтесь, чтобы никто не заметил нашего отсутствия. Ребята знают, на что идут? Они и без того устали, наверно.

— Ничего, не маленькие, — взъерепенился Каролюс.

— Тогда до встречи.

Долф хотел поговорить с Леонардо. Студент как раз устраивал на отдых своего ослика.

— Послушай, дружище, вечером мне предстоит серьезное дело. Тебе я поручаю Марике. Пригляди за ней как следует да смотри, чтобы не увязалась за мной. И еще… Если я не вернусь, ты позаботишься о ней, Леонардо?

— Рудолф, что ты задумал?

— Пока ничего не могу тебе сказать, поверь мне…

Студент понимающе улыбнулся.

— Может быть, мы скоро увидим тебя вместе с пятьюдесятью похищенными ребятами? — тихо спросил он.

Краска бросилась в лицо Долфу.

— Т-c-c-c. С чего ты взял?

— Успокойся, я ничего не знаю. Понимаю: ты хочешь сохранить свой план в тайне, я умею молчать. Я просто знаю тебя, Рудолф. Если уж ты что-нибудь вбил себе в голову, то так оно и будет, хоть бы весь свет ополчился против тебя.

Долф вздохнул и не очень уверенно взглянул на друга, но Леонардо ободряюще кивнул ему:

— Иди с миром, Рудолф, и делай то, что велит тебе долг. Я не прошу взять меня с собой.

— Не нужно, — прошептал тронутый его ответом Долф, — один из нас должен остаться с ребятами и охранять их.

— Я буду молиться о тебе сегодня ночью, — очень серьезно и почему-то без своих обычных насмешек сказал Леонардо.

Они крепко обнялись, однако прощаться с Марике Долф не решился.

Ребята вовсю кашеварили — приближалось время ужина, когда Долф скрылся, не замеченный никем. Он тащил с собой два мешка, в одном были сухари, а в другом все принадлежности, необходимые для нападения на замок фон Шарница.

В лесу его поджидал Каролюс со своими добровольцами, все пятнадцать были хорошо вооружены и экипированы для вылазки. Долф тихо обратился к ним:

— Сегодня вечером нам предстоит долгий переход, времени на отдых не будет. Нас ни в коем случае не должны видеть, но через три часа уже стемнеет. К замку мы приблизимся в обход, с тыла, там, где к нему подступает лес, заляжем в чаще до рассвета и подготовимся к штурму. Ребята, дело опасное. Тот из вас, кто сейчас дрогнул, еще может вернуться назад, вместо него мы найдем другого. Подробности обсудим по дороге. Ну как, никто не передумал?

— Мы все готовы, — выступил вперед один из мальчишек. — Наши друзья в плену, мы их не бросим.

То был Вальтер, отличный охотник. Маттис из команды рыбаков тоже подал свой голос:

— Мы пойдем на все, Рудолф, чтобы спасти Петера.

Вот что значит верные друзья. Долф был взволнован несколько дней тому назад эти мальчишки встали за него горой, и снова они без колебаний пойдут c ним и в огонь и в воду, потому что друзья в опасности. Кто сказал, что лишь знатные рыцари отличались в средневековье мужеством и благородством?

— Вперед!

В полном молчании отряд возвращался назад, к тому месту, где днем обсуждали свой план Долф и Каролюс. Все ребята сохраняли внешнее спокойствие; все они прошли испытания нескольких недель похода: лишения, ночевки под открытым небом, единоборство с дикими зверями. Не раз переходили они вброд стремительные горные потоки, не раз рисковали своей жизнью. Каждый был храбр и отважен. Каролюс сделал безошибочный выбор.

Маленький король вышагивал впереди отряда, словно полководец, бросающий в сражение свое войско. Долф шел последним: он хотел еще раз удостовериться, что за ними нет хвоста.

Несколько недель тому назад, когда впервые зашла речь о переходе через Альпы, Долфу стало жутко. С той поры он думал об этом, как о чем-то невероятном. Во сне его преследовали стаи волков, он спасался от медведей, соскальзывал в пропасти и взбирался на головокружительную высоту, на него обрушивались горные лавины. И какие только ужасы не виделись ему!.. Но ничего даже близко схожего с событиями сегодняшнего дня не могло прийти ему в голову: нападение похитителей и теперь вот отчаянная попытка освободить друзей из неприступной темницы.

ПРИШЕСТВИЕ ДЕМОНОВ

Темная могучая громада замка фон Шарниц нависла над сумеречной долиной. Заветное желание Долфа исполнилось: дождь прекратился, и даже небо казалось светлее.

Тишина и покой царили в долине. Ничто не шевелилось в ветхих лачугах землепашцев и крепостных, что прилепились у подножия скалы, на которой возвышался господский замок. Крепость кольцом охватывали посты стражи. Два окна в замке светились.

Уж не в этом ли зале пирует граф Ромхильд с домочадцами?

Маленький отряд гуськом подтягивался все ближе и ближе, используя любое прикрытие: заросли кустарника, валуны и пригорки… Небольшая речка преградила им путь, но ребята отыскали узкий деревянный мостик. Низко пригнувшись, они перебрались на противоположный берег, оттуда укатанный тракт со следами колес поднимался вверх по склону холма и терялся в лесной чаще. Каролюс решил, что идти этой дорогой не стоит, хотя она, как предположили ребята, петляя и поворачивая, должна была вывести их к тыловой части замка. Кто-нибудь из обитателей замка мог встретиться на этой тропе. Риск был слишком велик. Ребята рассыпались на приличное расстояние друг от друга и, надеясь на то, что в темноте они не различимы, перелезали отлогое поле, поднимаясь все выше и выше, пока не остановились на опушке леса. Непроглядная тьма лесной чащи, доносившиеся оттуда шорохи и звуки на миг поколебали их решимость. Справа, все также высоко над ними, проступала на фоне белесого неба черная громада цитадели. Взметнулось и погасло пламя факела, все вокруг замерло. Гнетущая тишина, полная темнота.

Крик совы. Шорох веток. Внезапно какой-то зверек, вспугнутый появлением ребят, выскочил у них чуть ли не из-под ног, но что это было за животное, они так и не поняли.

Зловещие, мрачные места.

Долф собрал всех ребят вместе.

— Держитесь поближе друг к другу, — шептал он, — возьмитесь за руки, чтобы не потеряться в темноте. Сейчас около одиннадцати часов ночи. В пять часов утра мы должны быть полностью готовы к штурму. Времени у нас осталось только-только подняться на вершину, немного отдохнуть и подготовиться. Пошли!

Восхождение по отвесному склону, поросшему лесом, да еще после двойного перехода днем, оказалось делом нелегким. Но мальчишки уже привыкли к таким нагрузкам, а фантастическое приключение, задуманное Долфом, манило их вперед. Они не осознавали до конца, какой опасности подвергали себя. Разве не заканчивались благополучно самые рискованные затеи, стоило Рудолфу ван Амстелвеену взяться за дело? Не доверять Рудолфу может лишь глупец или трус, но только не они. Ребята карабкались дальше. Луна выглянула из-за облаков и посеребрила лес; теперь идти стало легче. Они не отваживались зажечь лучины или небольшие факелы.

— А вдруг медведь попадется? — прошептал Маттис прямо в ухо Долфу.

— Медведи бродят только днем, ночью охотятся волки, но они не нападут на отряд вооруженных людей. Волки — хитрые звери, они обходят людей, — ответил ему Долф.

Долф и сам не знал, правда это или нет, но чувствовал, что должен хоть как-то успокоить товарищей.

Наконец они поднялись на высоту крепостных стен, и тут снова заметили наезженную колею. По ней они не пошли, а избрали кратчайший путь — дорожку, отвесно взмывшую вверх. Дорога вывела их на площадку, с которой они теперь сами могли видеть чернеющий внизу силуэт крепости.

— Отдохнем здесь, — распорядился Долф, — на рассвете снова спустимся к мосту.

Они попрятали свою ношу в кустах, отползли назад, в душистое разнотравье, в заросли папоротника, и закрыли глаза. Уф, до чего же они устали! Три человека постоянно несли вахту, сменяясь через каждый час, последнюю вахтенную смену Долф взял себе, потому что спозаранку ему еще нужно было кое-что приготовить. Он лег и провалился в сон, позабыв обо всех треволнениях. За этот день Долф столько раз обдумал свой план со всех сторон, что он никак не должен сорваться. Неудача сулит всем им гибель.

Третьего не дано. Так о чем еще беспокоиться? О маленьких крестоносцах позаботится Леонардо. Если Долфу суждено пасть в бою, Леонардо займет его место, хотя об этом между ними не было сказано ни слова.

Его растолкал Каролюс.

— Пора! — шепнул он, позевывая.

Луна скрылась из виду, все вокруг окутала кромешная тьма. Вглядываясь в окружающую его беспросветную мглу, Долф различал тени часовых, которые пытались добудиться своих сменщиков. Соблюдая предосторожность, он отполз к тому месту, откуда можно было вести наблюдение за крепостью, самому оставаясь вне пределов видимости. Обступающий их со всех сторон лес продолжал и во мраке жить своей таинственной жизнью, но теперь ночные звуки уже не пугали Долфа. Ему казалось, прошла вечность, прежде чем небо на востоке стало светлеть.

Теперь началась настоящая работа. Он извлек из мешка, принесенного с собой, пару деревянных плошек, кусок веревки, пропитанной жиром, два куска древесного угля и несколько пригоршней сухого птичьего помета, который собрал днем.

Он измельчил помет и древесный уголь в плошке и как следует перемешал, достал из кармана бесценный, бережно хранимый им коробок спичек. Он был почти полон.

Долф не мог припомнить состав пороховой смеси.

Кажется, семьдесят пять процентов селитры, пятнадцать процентов угля и десять процентов серы, а может быть, все наоборот? Единственное, в чем он был полностью уверен, так это в том, что порох состоит из селитры, угля и серы.

В птичьем помете должно быть достаточно селитры, сера — это спичечные головки, а уж древесного угля тут хоть отбавляй. А вдруг получится?

Даже если взрыв не удастся, чада и вони будет с лихвой, а это само по себе уже неплохо для его затеи.

Долф потратил не меньше получаса на приготовление своей смеси. Тем временем занимался бледный рассвет. Он еще раз перемешал измельченные спичечные головки, уголь и помет в плошке, покрыл сверху другой плошкой и плотно соединил обе половины, проложив между ними запальный шнур. Когда все было готово, сомнения вновь охватили его. Все-таки получится или нет? Он припрятал свое взрывное устройство в кустах, держа наготове две спички и коробок.

— Подъем, ребята. Пора за дело.

Короткая передышка вернула им силы. Правда, мальчики промерзли, руки и ноги их окоченели без движения, но одна мысль о дерзком предприятии заставляла кровь быстрее бежать по жилам.

Из развязанных мешков были извлечены на свет принадлежности, необходимые для штурма: семнадцать обручей для волос, увенчанных острым рожком посредине.

Ребята сбросили свою одежонку, прикрыли ее ветками, а сами нарядились в короткие юбочки, сплетенные из травы.

От свежего утреннего ветерка по коже побежали мурашки, зуб на зуб не попадал, но никто даже внимания не обращал на такие пустяки. Сейчас всем станет жарко! Они украсили себя обручами, теперь на голове у каждого угрожающе торчал рог. Лица вымазали смесью угля и жира, оставив нетронутой лишь светлую полоску вокруг глаз.

Довершали наряд несколько перьев во встрепанных волосах.

Долф критическим взглядом осмотрел семнадцать существ, напоминавших нечто среднее между арапом Синтерклааса [9] и краснокожим обитателем Дикого Запада.

Оставалась заключительная часть маскарада: нужно было вымазать все тело. Вначале Долф решил покрыть своих «дьяволов» с ног до головы черным, но теперь ему в голову пришла удачная мысль придать им еще более жуткий вид. Он набрал полные пригоршни угольной смеси и начал малевать каждому на спине и на груди черные разводы, потом таким же манером исполосовал им обнаженные руки и ноги. Ребята вздрагивали от холода. Но вот рассвет занялся в полную силу, и теперь они могли рассмотреть друг друга. Вид у них был и в самом деле чудовищный: семнадцать рогатых, полосатых выходцев из преисподней. Белые зубы сверкают, черные лица лоснятся жиром, ноги поросли шерстью. Долф удовлетворенно кивнул, приготовил свою «бомбу» и сделал ребятам знак следовать за ним.

Они двигались вниз по склону, пока не оказались на одной высоте с тыльной частью крепости. Отсюда был хорошо виден ров, преграждающий подходы к замку со стороны гор. Мост был поднят. Между лесистыми склонами, где укрывались ребята, и рвом пролегало открытое пространство в сотню метров шириною. Значит, нападая с этой стороны, обитателей замка не застанешь врасплох.

Подобравшись к самому краю зарослей, ребята замерли в кустарнике, а Долф ползком еще немного выдвинулся вперед, надеясь, что его не сразу заметят с крепостных стен.

Он выложил «бомбу» на землю, протянул запальный шнур и опять нырнул под прикрытие чащи.

— Слушайте меня внимательно, — шепотом скомандовал он. — Сейчас я подожгу этот шнур. Не бойтесь, если услышите грохот. Будет страшная вонь и много дыму — не обращайте на это внимания. Быстрее бегите вперед через завесу дыма, вам ничего не сделается. Понятно?

Мальчишки дружно кивали, хотя на самом деле ничего не поняли. Но раз Рудолф говорит — значит, так оно и должно быть. Вздрагивая от напряжения, они всматривались в поднятый мост, наглухо закрытые тяжелые ворота замка. Они рвались в дело, и Долф рассчитывал, что ждать им остается недолго.

Спустя некоторое время за стенами крепости послышались крики, цокот копыт и лошадиное ржание. Заскрежетал опускаемый мост и с грохотом встал на место. Ворота раскрылись наполовину, двое стражников, выйдя из ворот, осмотрелись и что-то прокричали тем, кто оставался внутри. Стражи посторонились, давая дорогу семерке всадников, выезжающих со двора. Всадники проскакали по мосту и начали спускаться по тропинке, ведущей в долину.

«Отправились подстерегать ничего не подозревающих путников у входа в расселину», — подумал Долф.

Мост по-прежнему был опущен, ворота не запирали, люди шли в замок и выходили оттуда. Показались две женщины, они перебросились несколькими словами с охраной и тут же поспешили назад. Стражники разместились по обеим сторонам ворот, облокотились на свои алебарды и приготовились проскучать несколько часов. Жизнь в замке Шарниц шла своим чередом.

Дальше тянуть нельзя, нервы у ребят и без того напряжены до предела, да и эффект неожиданности от нападения семнадцати чертей не будет столь мощным. Он слышал, как ребята молились. Долф чиркнул спичкой и поднес ее к запалу.

— Приготовиться! — прошептал он. — Через мгновение грохнет взрыв — и мы тут же бросаемся вперед. Ничему не удивляться! Вам покажется, что это колдовство, но все так и задумано.

Он бросил взгляд на фитиль, по которому скользили язычки пламени, огонь медленно полз по каменистой земле, подбираясь к взрывному устройству. Выйдет или нет? Долф прижал ко рту тыльную сторону ладони, издав устрашающий боевой клич индейцев Дикого Запада, слышанный им в ковбойских фильмах: «Вау-вау-у-увау-у-у!» Стражники, охраняющие подъемный мост, разом дрогнули и уставились на кромку леса. Ребята затаили дыхание. Пламя подбиралось к деревянной плошке.

«Вау-вау-у-у-вау-у-у-у!» — неслось из кустов леденящее душу завывание. Стражники в ужасе переглянулись, снова посмотрели в направлении леса и…

Бах!

Сработало! Клочья грязного дыма заслонили все вокруг, мглистая завеса с каждой секундой становилась все плотнее, в воздухе разносилась ужасающая вонь. Ошеломленные мальчишки растерялись, но Долф крикнул:

— За мной!

И они рванулись вперед сквозь облака дыма и копоти.

Стражники, у которых душа ушла в пятки, наблюдали жуткую картину: все началось с душераздирающего воя, потом раздался оглушительный грохот, и площадку у моста окутал черный дым. Из клубов адского пламени выскочил… сам дьявол! Еще один, а за ним еще и еще. Низкорослые, рогатые, покрытые черными полосами. Визжа и клацая зубами, эти исчадия ада неслись прямо на стражников. Охрана, оцепеневшая от страха, слишком поздно сообразила, что чудовища уже пересекли мост и вот-вот окажутся рядом. Враг рода человеческого прислал за ними своих подручных, чтобы те утащили грешников в преисподнюю. Солдаты с дикими воплями рванулись наутёк и вбежали во двор замка, так и оставив ворота широко распахнутыми.

— Святая Богородица, спаси и помилуй нас!

Вслед за ними во двор ворвались семнадцать демонов, на которых нельзя было взглянуть без содрогания. Впереди скакал вприпрыжку самый рослый, сверкая торчащим рогом, размахивая огромным острым ножом. Вся эта орда издавала вой, крики, визг. Мужчины, женщины и дети, столпившиеся во дворе, тоже заголосили, побросали что у кого было в руках: ведра, тазы, седла, упряжь — и бросились врассыпную, преследуемые воющими чертями.

Одна из женщин упала на колени, три дьявола пролетели над ней. Бородатый воин, за которым гнался предводитель демонов, внезапно обернулся и схватился за свой меч, но ужасное чудовище опередило его, вонзив в руку воина свой нож. Мужчина с криком боли свалился наземь, еще секунда — и дьявол взгромоздился на грудь раненому, прижимая его к земле.

— Пощадите, пощадите… спасите!

Волосатая нога наступила ему на ухо, и человек едва не умер от испуга.

— Где пленники? — орал дьявол прямо ему в лицо. — Отдайте нам полсотни детей из господнего воинства, мы высосем кровь этих безгрешных!

Черт вскочил, схватился за кольчугу поверженного воина.

— Быстро вставай! Тащи сюда маленьких святош, да поскорее, а то полетишь у меня в чан с кипящей серой, грешник проклятый!

Человек, так и не распрямившись, на корточках отползал от своего мучителя. Во дворе замка царил несусветный переполох. На взрослых и детей с отвратительным визгом кидались черти, маленькие черные лапы раздавали щипки и пинки направо и налево. Людям и в голову не приходило сопротивляться. В жилых помещениях замка распахнулись окна, показались бледные, искаженные страхом лица и тут же попрятались. Сам граф фон Шарниц вышел на деревянную галерею, опоясывающую второй этаж.

— Тащите нам детей! Маленьких крестоносцев сюда! — что было силы орал Долф.

Эти вопли тут же были подхвачены остальными чертями, которые словно безумные носились по всему двору, разгоняя людей графа.

— Отдайте им детей! — вскричал граф, охваченный отчаянием при виде того разорения, которому подвергался замок. Впрочем, он не находил ничего подозрительного в том, что дьяволам больше по вкусу дети из святого воинства, нежели закоренелые грешники, подобные ему.

Под ноги Долфу грохнулся серебряный крест, и он пинком отшвырнул его, полностью войдя в свою роль. Бородатый мужчина улепетывал от него в сторону боковой пристройки, он размахивал здоровой рукой, оставляя за собой кровавый след. С башни просвистели стрелы, но тот же громовой голос с галереи остановил лучников:

— Прекратите стрелять, глупцы!

Одну из женщин во дворе ранило стрелой. Люди искали убежища в часовне — там дьяволы не преследовали своих жертв. Пятна крови покрывали землю: черти кололи ножами и острыми камнями всех, кто попадался им под руку, сея панику в толпе. Долф, кривляясь и пританцовывал, словно негр, охваченный амоком [10], несся по пятам за бородатым воином.

— Скорее ведите сюда детей! — подстегивали слуг повелительные окрики сверху.

Двойная дверь распахнулась, и во двор высыпали ребята, похищенные наемниками графа. Все пятьдесят два человека были здесь. Но, увидев дьяволов, которые цепко хватали их, пленники пришли в ужас, их мольбы о пощаде слились с криками обитателей замка.

В мгновение ока Долф оказался впереди всех и бросил Франку:

— Успокой ребят, это же мы.

Только теперь маленький кожевник догадался, кто перед ним.

Каролюс рванул на себя Берто:

— Бежим скорее, это мы придумали хитрость.

Однако далеко не все ребята сразу поняли, что демоны, беснующиеся вокруг них, вовсе не из преисподней, и прекратили сопротивление.

Черти получили то, что они требовали. Окружив кольцом пленников, они погнали их перед собой: быстрее, быстрее, через ворота, через мост, прямо в лес. А вслед им смотрели с облегчением еще не оправившиеся от пережитого потрясения люди графа.

После набега чертей внутренний двор замка представлял собой картину ужасающего разгрома: на заляпанных кровью булыжниках валялись сломанный нож, фазаньи перья и все, что побросали слуги — побитые блюда и кувшины, растоптанный хлеб, рваные башмаки…

Вскоре все пятьдесят два пленника оказались в гуще леса, далеко от графской крепости. Пробегая мимо кустов, черти схватили припрятанную ночью одежду. Они забыли, как мерзли еще совсем недавно, пот градом лил по раскрашенным спинам. Несколько детей до сих пор так и но поняли, что нападение чертей было хитроумным замыслом.

Бедняги молились и жалобно хныкали, подгоняемые своими ужасными преследователями. Франк метался от одного к другому, успокаивая их, но вид рогатых чудовищ был столь невыносим, что ребята отказывались поверить в то, что перед ними друзья.

Счастливый Каролюс радостно поспешал вслед за своим другом Берто.

— Мы с Рудолфом все придумали, а я устроил этот маскарад. Ты рад, Берто?

Конечно, все они были рады, и еще как! Пятьдесят два спасенных пленника обнимали своих отважных друзей, перепачканных сажей. Всем хотелось поскорее возвратиться в лагерь, но Долф остановил их:

— Мы догоним наших к вечеру, а день лучше пересидеть в лесу, чтобы никому не попадаться на глаза. Пусть Ромхильд и его люди думают, что мы утащили свою добычу прямиком в ад. Стоит им заметить, что мы переходим долину, они поймут, как их провели, и тогда уж нам не поздоровится.

Они залегли в лесу, утоляя голод ягодами и сухарями, о которых предусмотрительно позаботились заранее. Лишь под прикрытием темноты они спустились вниз и к утру снова были на месте вчерашней стоянки лагеря. Тут они снова укрылись в лесу, чтобы поспать несколько часов.

Они отошли от замка километров на десять, теперь можно было рискнуть и двигаться днем, чтобы нагнать колонну до наступления сумерек, пока она еще не вышла из долины.

Черти сменили свой маскарад на обычную одежду, но избавиться от въевшейся в кожу сажи им не удавалось.

Сколько они ни терли себя пучками сухой травы, мхом — вид у них был не лучше, чем у трубочистов. Сухари были доедены, охотиться некогда, ребята подкрепили силы ключевой водой и заторопились вдогонку армии крестоносцев.

Поздним вечером вдали показалось пламя костров.

Колонна остановилась на отдых у подножия новой гряды отвесно вздымающихся отрогов, последней цепи горного массива Карвендел.

Они вступили в лагерь, спотыкаясь от изнеможения черные от сажи и дорожной пыли.

Каролюс, едва держась на ногах, шагнул в палатку, выхватил из рук Ансельма кусок жаркого, но силы оставили его, и он свалился, так и заснув с куском мяса во рту.

Хильда, два дня без устали искавшая своего нареченного, залилась слезами радости. Она смочила кусок полотна и отерла замурзанное лицо мальчика, а тот спал как убитый.

Фрида, рыдая, бросилась обнимать подруг. Берто, Виллем и Карл опустились на землю у первого же костра, умоляюще протягивая руки к еде. Как же они изголодались!

Внезапное появление похищенных вызвало в лагере отчаянную сумятицу, но все вопросы ребят оставались без ответа. Спасенные, как и их спасители, с трудом ворочали языками. Они просили только немного поесть и спать, спать!

Долф, Петер и Франк услышали мычание ослика, которое и привело их к Леонардо и Марике. Мальчики плюхнулись на землю, им бы сейчас только глоток воды! Горячий суп, которым их кормили друзья, обжигал жадно хлебавшие рты. Марике уцепилась за руку Долфа, черную от сажи, и расцеловала его, не помня себя от радости. Только Леонардо ничего не сказал. Он крепко обнял Франка и Петера, круглыми от изумления глазами посмотрел на Рудолфа, который устало стаскивал меховые башмаки.

Наконец к студенту вернулся дар речи:

— Получилось, значит…

И его голос, обычно насмешливый, дрогнул.

У Долфа не хватило сил описать свои приключения в подробностях. Как был, пропитанный потом и грязью, он растянулся на земле и заснул, положив под голову скатанную куртку. Словно в тумане, он услышал слова Леонардо: «Мы совсем потеряли тебя…» Это было последнее, что он помнил.

Ему снилась мама, снился дом и душ в ванной, который почему-то не работал как следует: сколько ни крути кран, из него бежала только ледяная вода…

Шел проливной дождь.

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ АЛЬПЫ

Нескончаемая колонна путников растянулась по отрогам Карвендела, минуя извилистые, путаные тропы, которые и дорогами-то нельзя было назвать, шумно низвергающиеся потоки, утесы и лощины, непролазную чащу и колючие изгороди кустарника; они скатывались по осыпающимся каменистым склонам, натыкались на обломки скал и вновь взбирались к вершине. С каждым днем холода усиливались, дождь лил не переставая.

Казалось, это плачут горы — повсюду хлюпала, журчала, пенилась вода. На отлогих местах ноги по щиколотку увязали в грязи. Мешки с сухарями промокли и стали вдвое тяжелее. Грубые башмаки до крови натирали подошвы, плохо выделанная кожа прилипала к ногам, от нее исходил зловонный запах. Грязная жижа пропитала одежду, засыхала в волосах. Пеньковая перевязь колчанов натягивалась, до крови врезалась в тело, стрелы погнулись. Ребята на ходу грызли остатки сухарей, чтобы заглушить голод; сильный ливень не позволял зажечь костер и приготовить пищу. Устраиваясь на ночь, они вначале должны были повалить толстое дерево: самая сердцевина его ствола, пропитанная смолой, еще годилась для костра, но хворост насквозь отсырел, трава не загоралась, искры, высекаемые кремнем, тут же гасил дождь. Для того чтобы, вопреки стихиям, разжечь и поддержать пламя, требовалась незаурядная изобретательность и, конечно, легкая рука. Чего только не выдумывал Каролюс в эти дни всеобщего уныния, стремясь вселить бодрость в своих маленьких подданных! Но в горах не было ни тростника для плетения навесов, ни ивовых прутьев, из которых выходили прочные щиты, прикрывающие от ветра. Промокнув до нитки, хныча от изнеможения, немногие счастливцы забивались на ночь в расщелины скал, на худой конец, устраивались под кронами деревьев, сочившихся влагой. Остальные мерзли под струями дождя, дрожали на ледяном ветру.

Ноги разъезжались на осклизлых горных тропах, не слушались на крутом подъеме. То и дело происходили несчастья: кто-то оступился и угодил в пропасть, а тот упал, переломав себе ноги, или захлебнулся, унесенный потоком.

Сколько их погибло за эти три нескончаемых дня восхождения? Долф не знал. Он, не задумываясь, рисковал жизнью, чтобы выручить ребят из цепких лап графа Ромхильда фон Шарница, но эти новые жертвы предотвратить не мог — слишком необъятна была армия крестоносцев.

Долф и его помощники не могли поспеть повсюду. Не одни лишь несчастные случаи угрожали детям, ребята гибли от болезней — воспаления легких, истощения, сердечных приступов — и множества самых неожиданных напастей, на которые столь щедра коварная, не знающая снисхождения природа. Путников подстерегали свирепые звери, ядовитые змеи, лавины камней обрушивались на них с высоты. Над головами детей постоянно кружили стервятники. Однажды хищная птица камнем упала на отставшего от колонны малыша и принялась клевать его. Правда, Берто все же удалось подстрелить беркута, но изувеченный ребенок к концу дня умер, а у самого Берто прибавилось шрамов на теле.

В этот ненастный день сумерки рано окутали гористую местность, и ночь тянулась долго-долго. Леонардо, прокладывавший путь, обнаружил чуть выше пологую лужайку, подходящую для ночевки. Виллем приметил несколько пещер на склонах гор, обступавших поляну, и решил проверить, годятся ли они, чтобы разместить на ночь больных.

Войдя в пещеру, он и охнуть не успел, как столкнулся нос к носу с медведем.

Медведь поднялся на задние лапы и, угрожающе покачиваясь, зарычал. Мальчишки, спустившиеся в пещеру вслед за Виллемом, завизжали при виде грозного зверя.

Непривычные звуки и запахи сбили медведя с толку. Он бухнулся на все четыре лапы, в ярости устремился на вошедших и нанес Виллему смертельный удар исполинской лапой.

Запыхавшийся Леонардо, услыхав крики о помощи, подоспел как раз вовремя. Он с размаху налетел на медведя, который, поматывая головой и урча, нависал над лежащим Виллемом, и, ни секунды не колеблясь, обрушил на голову зверя свою дубинку. Мог ли он медлить? Ведь он обещал детям расправиться с хозяином леса. Медведь попятился, качая ушибленной головой, потом тяжело развернулся и бросился наутек.

Раненый зверь несся прямо на ребят, с криком разбегавшихся во все стороны. Несчастное животное ничего не видело от боли, его череп выдержал сокрушительный удар, но боль усиливалась с каждой минутой. Берто и Каролюс выпустили в него град стрел, которые застряли в клочковатой шерсти, даже не коснувшись шкуры. Леонардо пошел по следу, но догонять зверя не стал, лишь наблюдал за ним издали. Медведь в панике, рыча и царапая когтями, взбирался по склону, не разбирая дороги, втаптывая в грязь ветки и камни. Когда он скрылся за уступом скалы, Леонардо отправился назад.

Ребята встретили победителя восхищенными возгласами, но в лагере царила траурная тишина. Виллем умер. Трое ребят отделались легкими царапинами. Всю оставшуюся жизнь будут они теперь рассказывать удивительную историю о том, как в горах на них напал кровожадный зверь, о том, как отважно они защищались и спасли свою жизнь. Слух о геройстве Леонардо, который в одиночку, вооруженный всего-навсего дубинкой, обратил в бегство лесного великана, переходил из уст в уста.

Долф ничего не знал о случившемся. Он суетился в дальнем конце лагеря, устраивая вместе с Фридой, Марике и Хильдой закрытую площадку для малышей, заходившихся от кашля. Он не обратил внимания на крики, доносившиеся сверху. Семь тысяч детей, которые устраивались на привал, галдели не переставая, он уже успел привыкнуть к этому.

Ночь прошла относительно спокойно. Медведь больше не показывался, волчьи стаи держались поодаль от лагеря, отпугиваемые кострами и недремлющей стражей. Леонардо так и не прилег этой ночью: он обходил лагерь и проверял посты, будоражил часовых если кто-то из них норовил вздремнуть, — одним словом, он был постоянно начеку, освободив тем самым Долфа от множества забот.

Теперь, когда Леонардо взялся командовать стражниками, Долф не беспокоился об охране лагеря, целиком полагаясь на своего друга. Он смертельно устал.

С рассветом колонна вновь тронулась в путь. Ребятам пришлось утолять жажду мутной водой из родника: стремительные горные потоки потемнели, смешавшись с землей. На вкус вода отдавала гнилью. Запасы вяленой рыбы, которые еще сохранялись у ребят, подернулись плесенью.

Размокшие сухари превратились в крошево. Мясо вздулось, от него исходило неимоверное зловоние. Бесконечный путь к вершине под секущими струями дождя, под яростным ураганным ветром притуплял все ощущения.

Чувство покорного оцепенения охватило детей. Они молили небеса послать им хоть чуточку тепла и солнца, но дни становились все ненастнее; они просили Святую Деву Марию защитить их, но вот на глазах у всех погиб юный охотник, погнавшийся за серной и угодивший в пропасть.

Твердая каменистая земля не принимала тела умерших, их складывали рядышком и присыпали сверху камнями. Да и времени на похороны не было, ребятам не терпелось поскорее выйти к перевалу и взглянуть оттуда на расстилающуюся внизу долину Иннсбрука. Какой смысл хоронить погибших, если той же ночью к могиле слетятся стервятники и, разбросав камни, накинутся на свою добычу?

Они продолжали взбираться все выше и выше. К полудню третьих суток ливень сменился докучной моросью, от которой ребята мерзли и промокали не меньше прежнего. К тому же идти теперь приходилось в тумане, и чем круче становился подъем, тем плотнее была завеса тумана, окутывавшая лесистые склоны. Скоро ничего уже нельзя было разглядеть на расстоянии вытянутой руки. Но страшнее всего был холод. Больные надрывались в кашле днем и ночью, чихали, сопели. Слезящимися, воспаленными глазами всматривались ребята в обступавшие их скалистые глыбы, которые внезапно выныривали из тумана и вновь таинственным образом теряли свои очертания. И все-таки они двигались вперед, и казалось, ничто не остановит их на пути к Иерусалиму.

Фрида обнаружила пчелиные соты, полные дикого меда, — незаменимое средство при больном горле и простуде. Она собрала друзей, которые, подвергая себя нешуточной опасности, очистили ульи. Пчелы облепили ребят, нещадно жаля. От укусов один из мальчиков умер. Но янтарные соты, сочившиеся горным медом, принесли облегчение многим.

На исходе третьего дня они увидели перевал. Туман еще не рассеялся, плотный слой облаков покрывал представшую взорам путников долину, и ребята не сразу сообразили, что вышли на самый пик кряжа. Ветер утих, дождь едва накрапывал, все вокруг было пропитано влагой. Начался спуск, и лишь теперь они наконец поняли, что одна сторона горной цепи осталась уже позади.

Спуск в долину также не обошелся без жертв. Извилистая тропинка, скользкая, словно каток, петляла по склону.

Не было никакой возможности разглядеть, где пролегает их путь: на расстоянии пяти метров все сливалось, повороты внезапно выныривали из тумана. Ребята скользили вниз, проносились по десятку метров кряду и останавливались, налетая на ствол дерева, падали, плача, со сломанными руками и ногами. Те, кто был постарше и посильнее — стражники, охотники, рыбаки, кожевники, — аукая, отыскивали малышей в тумане. Сотни крепких ребят и девочек тянули за собой и несли на руках больных, заплаканных малышей. Во что превратилась армия маленьких крестоносцев, с молитвами и песнопениями выступившая в дальний путь? Теперь они уподобились замученным вьючным животным. Своего последнего вола они лишились на подступах к вершине: он свалился в глубокое ущелье и спасти его не удалось. Отчаянный рев бедного животного еще долго преследовал ребят. Берто наугад послал в ущелье несколько стрел, надеясь положить конец мучениям вола, но тщетно. Пришлось оставить беспомощное животное на произвол судьбы. Долф подумал, что хищники не замедлят прикончить его.

Теперь колонна ребят спускалась вниз, изредка ускоряя движение, что неминуемо завершалось несчастными случаями. На одном из крутых поворотов намокшая почва осела под ногами путников. До наступления темноты, которая опускалась теперь гораздо раньше, они останавливались на ночлег прямо на сбегающем под уклон лесистом скате холма, ибо ничего иного, кроме покрытых зарослями круч, на этой стороне горного массива не было. Костры, которые удавалось разжечь с таким трудом, чадили и не согревали. Долф закутал в свою непромокаемую куртку дрожащего от холода малыша, и теперь, продрогший до костей, лежал у тлеющего костра, с неприязнью думая о Николасе, который вместе со своими приближенными отдыхал в теплой, сухой палатке. Долфу стоило немалого труда сдержать себя. С каким удовольствием он бы сейчас вытащил из шатра этих задавак. Стоп! Какое право он имеет упрекать их в эгоизме? Этот шатер не что иное, как символ высшей власти. Никому из тех ребят, кто, тщетно пытаясь согреться, засыпает на голой земле, и в голову не приходит выступить против подобного неравенства.

Напротив, это вполне согласуется с их восприятием мира.

Так ли уж все изменилось во времена Долфа? В двадцатом веке на большей части земли власть имущие тоже не отказывали себе ни в чем, обрекая простой народ на бедность, голод и нищету. Тех, кто осмеливался восстать против заведенного порядка, ждали тюрьмы, страдания, гибель. В этом отношении век двадцатый был немногим гуманнее и цивилизованнее тринадцатого — подтверждения тому Долф встречал в телепередачах. Люди тоже изменились ненамного: лживость, эгоизм, злоба им были свойственны по-прежнему. И в двадцатом веке точно так же гибли народы, целые государства подвергались опустошению во имя какой-либо идеи, ради обогащения, ради борьбы за власть. Конечно, теперь народы ожесточенно сопротивлялись диктатуре или эксплуататорскому режиму, но ведь и населения на земле прибавилось вчетверо, а вместе с тем изощреннее стали и формы угнетения народа. Раньше с инакомыслящими расправлялись каленым железом — теперь им грозит электрический стул. И так ли уж велико различие между средневековым крепостным, которого подгоняет хозяйский кнут, и современным рабочим, над которым висит угроза безработицы? И того и другого безжалостно эксплуатируют, одновременно суля пряник: райскую жизнь и христианские добродетели — крепостному, тотализатор [11] и прибавку к отпуску — фабричному рабочему. Но свободен ли каждый из них? И современники Долфа, и те крестьяне, которых он видел на господских полях, одинаково вынуждены трудиться на хозяина, зарабатывая себе на жизнь.

Если кто и был воистину свободен, то это, пожалуй, лишь маленькие крестоносцы, увлеченные в дальнее странствие прекрасной мечтой. Да, они страдали от непогоды и лишений, тысячи опасностей подстерегали их, они становились добычей диких зверей, но разве не сами они приняли решение отправиться в Иерусалим? Все эти бродяги и нищие сироты, беглые крепостные, сознательно сделали свой выбор и сами расплачивались за его последствия. Сознавая, что не каждому из них суждено дойти до конца, они все же упрямо рвались вперед. Тот, кто больше не верил в легенду об Иерусалиме, тоже был свободен в своем решении повернуть назад, как это сделал Фредо, за которым ушли восемьсот ребят. У Долфа потеплело на душе, когда он впервые понял, что означает на деле крестовый поход для этих обездоленных, которым еще никогда не доводилось самим решать свою судьбу. Одного глотка свободы оказалось достаточно, чтобы превратить никому не нужных, замученных тяжким трудом детей в крепкую армию, которую не свернут с пути любые преграды и лишения. И все же не одна только фанатичная вера гнала их в дальнюю дорогу: крестовым походам к этому времени было уже более столетия, интерес к ним должен бы и поубавиться. Возможность отдать за веру Христову свою жизнь не воодушевляла теперь и взрослых, а этот поход захватил детей! Они ощутили свободу и надежду на иную счастливую жизнь.

Нет сомнений, Ансельм задумал какую-то хитрость.

Долф не предполагал, что ждет детей в Генуе, но уж, во всяком случае, не чудеса. Он твердо знал одно: решающие события произойдут именно там, когда эти ребята вновь встанут перед выбором. Как-то решит тогда каждый из них свою дальнейшую судьбу?

Но сколько же внутренней силы таит в своей душе свободное дитя человеческое! Сколько упорства и веры в чудо! Долф, сам промокший до нитки, озябший, вдруг почувствовал гордость за ребят, которым достало мужества и душевных сил перенести столько испытаний.

Наконец-то он понял, что заставляло его, не щадя сил, во всем помогать им. Они заслуживали этого.

К вечеру следующего дня крестоносцы спустились к подножию горного кряжа и могли устроиться на ночлег в широкой долине реки Инн. Позади них остался Карвендел, первая альпийская гряда.

Многих товарищей потеряли они. Жертвы, по подсчетам Долфа, исчислялись сотнями. Марике, выдержавшая этот переход, хлопотала в лазарете. Впервые за долгое время Долфу попался на глаза отец Тадеуш. Без сомнения, скромный священник, как всегда, не щадил своих сил, помогая ребятам на горных тропах, и наверняка, не хвалясь этим, спас не один десяток детей. Армия крестоносцев растянулась на такое расстояние, что вполне можно было по нескольку дней не видеть своих лучших друзей.

Долф совсем недавно узнал, что Виллем, один из тех, кого он вызволил из графского замка, погиб. Мальчик, не подозревая об опасности, спустился в поисках ночлега в пещеру, где его подстерег медведь. Ирония судьбы потрясла Долфа.

— Не освободи я его из неволи, он был бы жив теперь, — срывающимся голосом проговорил он. — Какая нелепая, страшная смерть!

Дон Тадеуш, утешая его, положил руку на содрогающиеся плечи Долфа.

— Не плачь, сын мой. Виллем умер свободным. Он на небесах теперь.

Несмотря на заметные потери, настроение в лагере было приподнятым: в течение одной только недели ребята оказались свидетелями двух героических поступков, обраставших легендарными подробностями. Это были вылазка в замок графа фон Шарница и схватка Леонардо с исполинским медведем. Дети не говорили ни о чем другом, в который раз пересказывая друг другу эти истории, словно услышанные ими когда-то от странников.

Фокус, к которому прибегнул Долф в замке, имел огромный успех, все потешались над шуткой, с помощью которой ему удалось провести самого графа и его людей.

Дубинка Леонардо, которой тот едва не проломил череп медведю, — дубинка, от которой громадный зверь с ревом пустился наутек, представлялась детям оружием могучего великана.

Долина реки Инн была обширной, пологой и весьма плодородной. В пятнадцати милях от нее лежал славный город Иннсбрук, за которым вновь вздымалось страшное препятствие — скалистая гряда, закрывающая дорогу на Ломбардию. После спуска с гор ребятам предстоял еще целый день пути, прежде чем они достигли древнего города, Благочестивые жители сердечно встретили маленьких паломников. Съестное, что принесли им горожане, ребята поделили между собой. Впервые за много дней они попробовали зелень, а у малышей наконец появилось молоко. Солнце прорвалось сквозь тучи, и бескрайняя долина грелась в золотистых лучах.

Ребята могли теперь просушить намокшую одежду, привести в порядок покоробившиеся от сырости башмаки.

Городской костоправ осмотрел сломанные руки и ноги и наложил — довольно неуклюже — шины на переломы. Сам епископ вышел из резиденции, чтобы благословить маленьких крестоносцев. Путники продали мяснику трех овец, которым посчастливилось благополучно пройти через горы, а на вырученные деньги закупили колбас и окороков. У ребят словно появилось второе дыхание, надежда окрыляла их. Переход через Карвендел отнял много сил, но решимость крестоносцев не была сломлена.

Теперь они без страха готовились к следующему переходу, через Бреннер.

Проходя по лагерю, Долф наткнулся на Каролюса.

— Все в порядке? — весело спросил он.

Маленький король довольно улыбнулся в ответ. И тут Долф вспомнил, что давно хотел задать ему один вопрос.

— Слушай, Каролюс, я все забывал спросить тебя: как вышло, что тебя провозгласили королем? Это была воля самих ребят?

— Ребят? Ну что ты!

Маленький Каролюс горделиво выпрямился.

— Граф Марбургский удостоил меня этой чести. Я служил у него оруженосцем. Вообще-то у него было четверо оруженосцев, я самый младший. Представляешь, что значило для меня это предложение? Те трое чуть не умерли от зависти.

Долф опустился на землю, потянув за собой маленького короля.

— Выходит, ты не сбежал из дому, как Фредо?

— Мог ли я нарушить обет верности, данный моему господину? Нет, граф Марбургский сам отправил меня в поход вместе со своей дочерью Хильдой. Она станет королевой Иерусалимской.

— Постой-ка! — вскричал Долф, припоминая. — Значит, этот граф снарядил в поход тебя, а заодно и свою собственную дочь, да еще с полного одобрения архиепископа?..

— Конечно, архиепископ благословил нас и поручил заботам Николаса.

— Но ведь уже есть один король Иерусалимский, не у сарацин, разумеется, а добрый христианин дворянской крови, именующий себя этим титулом.

— Есть такой король, но, пока святой город пребывает во власти неверных, этот почетный титул остается пустым звуком. Первым настоящим королем Иерусалима буду я.

«Эге, да тут замешана большая политика, — размышлял Долф. — Германская знать стремится укрепить свои позиции в Палестине, надеясь, что рать маленьких крестоносцев с Божьей помощью потеснит турков, а уж затем в дело вступят взрослые господа. Каролюс лишь ничтожная пешка в крупной игре. В этой игре пригодился даже Господь Бог, пообещавший Николасу сотворить чудо».

— Как зовут нынешнего короля Иерусалима?

— Не знаю, какой сейчас — их уж столько было… Какой-то франкский дворянин.

«Правильно, — продолжал про себя Долф, — осталось заменить его германским дворянином, который будет настоящим королем в городе, захваченном крестоносцами».

Однако больше всего поразило Долфа то, что взрослые именитые люди — граф Марбургский, архиепископ Кельнский и кто его знает, какие еще политические авантюристы, замешанные в этой интриге, — по всей видимости, не сомневались в успехе крестового похода детей. Архиепископ, скорее всего, затеял это предприятие вместе с Ансельмом и Йоханнесом. Он предоставил в распоряжение Николаса повозку, упряжку волов, походный шатер, а граф Марбургский без колебаний отправил в странствие свою дочь вместе с оруженосцем… В своем ли он уме?

Если бы знать… А вдруг они рассчитывают на счастливый случай, на то, что обещанные чудеса произойдут, и оба владетельных господина отхватят жирный кусок пирога.

Так, наверное, они думали, посылая детей в далекие края.

А то, что поход, скорее всего, завершится гибелью восьми тысяч детей, никого особенно не заботит. Вполне возможно, у тех, кто стоит за этим предприятием, было и такое соображение: наши земли и без того перенаселены, множество бездомных бедняков скитаются по дорогам, а тут представляется прекрасная возможность одним махом избавиться от них.

«А каких великолепных исполнителей подобрали они для осуществления своих политических замыслов, — сказал себе Долф. — Хильда ван Марбург, неутомимая сестра милосердия, сильная, благородная, очаровательная, такая девушка — одна на тысячу. Неужели отцовская любовь не помешала графу обречь свою дочь на опасности и лишения этого страшного пути? Впрочем, Хильда, скорее всего, не была в семье любимым ребенком. На что может сгодиться девочка в глазах господина графа? Хорошо, если удастся выгодно пристроить ее, выдав замуж, она же не свободный человек, а вещь, которую можно обменять, получив власть или деньги. А Каролюс? Самый младший из оруженосцев при дворе графа, немногим отличающийся от простого слуги. Граф не мог не заметить исключительное мужество, честность и верность своего вассала, и он использовал эти качества парнишки наилучшим образом. Бог ты мой, до чего же здорово соображали тогда люди! Не удивительно, что в средние века игра в шахматы пользовалась такой популярностью; в реальной жизни знатные господа играли взрослыми и детьми, целыми армиями, словно фигурками на шахматной доске».

— В шатре неспокойно, — пожаловался вдруг Каролюс. — Йоханнес с Ансельмом все время ссорятся. Ансельм торопится, а Йоханнес стоит на том, что детям нужен отдых.

Долф был заметно удивлен, и Каролюс продолжал с удовлетворением; потому что сам недолюбливал Ансельма:

— Николас умоляет их сохранять мир, ибо нелады монахов плохо скажутся на всех детях. Вообще-то Йоханнес неплохой человек, да? Мне он нравится.

— Неужели?

— Ну, Ансельм тоже, конечно, — поспешил добавить Каролюс, всем своим видом показывая, что он так не считает. — Ансельм благочестив, хоть и весьма строг. Так оно и должно быть, ибо среди нас великое множество дерзких, негодных детей, которые не желают подчиняться никому, но Йоханнеса и особенно отца Тадеуша они все-таки слушаются. А ведь ни того, ни другого нельзя назвать слишком суровыми, странно, да?

— О чем они спорят? — поинтересовался Долф.

— Да я толком и не понял, о каком-то Больо. Дон Йоханнес уверяет, что Больо еще ждет их, Ансельм же опасается, что Больо не станет ждать так долго. Ты что-нибудь понимаешь?

— Нет еще, но я разберусь в этом.

До сих пор он не слышал имени «Больо» — оно звучало на итальянский лад.

…и вновь путь крестоносцев пролегал через горные кряжи. Дети с трудом карабкались по петляющей вверх тропе. Подъем был крутой, прячущаяся в непроходимых зарослях дорога изобиловала неровностями и ухабами.

Солнце пригревало, и подсохшая грязь превратилась в пыль, которую вздымали в воздух тысячи ног. Пыль забивалась в ноздри, царапала глотку, от нее слезились глаза.

Насекомые нещадно жалили детей, острые камни царапали подошвы, на открытых местах поджаривало солнце, в тени леденила влажная прохлада. Они продолжали подъем.

Метр за метром. Каждый шаг приближал их к вершине, но какие же это были мучительно медленные шаги и как много сил стоил каждый!

Тропа звала все выше и выше. Иной раз, останавливаясь на лесистой просеке, дети бросали взгляд на затерявшийся далеко внизу гостеприимный Иннсбрук.

Там в одном из монастырей им пришлось оставить несколько десятков больных, которые не могли продолжать путь.

Крутой изгиб дороги скрыл очертания города от взглядов путников. Детей вновь обступили мрачные скалистые вершины, неприступные утесы и дремучие леса. Горные потоки, яростно бурля, несли свои воды среди вековых сосен, разросшегося кустарника и зеленого мха. А сколько цветов было на горных лугах! Цветы, цветы повсюду.

Ребятам встречались орлы и лисицы, горные козы и сарычи, форель в прозрачных ручьях и сурки в расщелинах скал. Природа этих мест одновременно поражала своей первозданной красой и вселяла трепет. Нечто зловещее чувствовалось в этом бескрайнем горном ландшафте, в мощи низвергающихся с высоты водопадов и мертвенной глади озер. Лишь один раз ребятам попался пастух со стадом овец. День спустя они наткнулись на разбойников.

Нескончаемая вереница детей произвела на них неожиданное действие: разбойники сами обратились в бегство.

Встречались ребятам и немногочисленные обитатели горных склонов, до сей поры не видавшие такого множества путешественников и в страхе забрасывавшие ребят камнями. В ответ охотники Каролюса обрушили на них град стрел. Убедившись, что маленькие крестоносцы способны защитить себя, местные жители оставили их в покое.

Дети пробирались над пропастями и расселинами, мимо отвесных скал и альпийских лугов, расцвеченных всеми красками радуги. Одежда рвалась в клочья, обувь терялась; путники жевали заплесневелые сухари, подпорченную рыбу да иной раз мясо подстреленных горных коз, пили студеную воду, от которой начинались в животе колики. Долф приказал выбросить припасы, подпорченные влагой, и вскоре детскому воинству вновь грозил голод.

Каролюс и его охотники, рыбаки Петера старались вовсю.

Но трудно было выдержать более получаса по колено в ледяной воде горного ручья — ноги немели от холода. Зато какое разнообразие птиц повстречали они здесь! Настоящее птичье царство. Несметные стаи кружили над ущельями, гнездились в лесной чаще, тысячами галдели на склонах гор в поисках корма. Дети ловили руками, стреляли и во множестве били всех пернатых, какие только попадались им. С болью в сердце смотрел Долф на Каролюса, который со счастливым видом свернул шею дикому гусю. Что ж, Долф понимал: теперь будет чем полакомиться на ужин.

Они продолжали взбираться, оставляя позади километр за километром пути, поднимались на сотни метров и снова сходили в долину, по которой змеился еще один горный ручей. На переправу обычно уходило по нескольку часов.

Ребята более крепкого сложения становились цепочкой поперек течения и передавали с рук на руки малышей.

Мосты, если они и были когда-то переброшены через бурлящие стремнины, были снесены весенним половодьем.

Иной раз в цепочке образовывалась брешь, и тогда нескольких ребят уносило течением. Спасти почти никого не удавалось. Глубина здесь была не столь велика, но течение необыкновенно сильное, вода ледяная и скользкое, покатое дно.

Во всю ширину реки ребята протягивали сети, и хоть дело это было небезопасное я трудоемкое, не проходило и получаса, как сеть переполнялась серебрившейся на солнце форелью.

Охотники били косуль, горных коз, диких уток. День на день не приходился. Вечером, бывало, ребята потуже затягивали пояса, а утром вдруг их ожидало сказочное изобилие. Не зря старались опытные охотники и закаленные рыболовы.

Долф, к своему изумлению, чувствовал себя счастливым. Раньше он никогда не задумывался, какими были Альпы в далеком прошлом. Дикая, не тронутая человеческой рукой природа. Какой необыкновенный мир! Никаких заправочных станций, не дымят внизу промышленные города, на высокогорных плато и в помине нет многоэтажных коттеджей и туристских кемпингов. Изредка попадаются убогие крестьянские лачуги да жилища пастухов.

На далеких вершинах круч прилепились рыцарские замки, плодородные участки склонов заняты возделанными полями, а вокруг, куда ни кинь взгляд, необъятная пустошь, сплошь покрытая травами и кустарником кое-где оживляемая скалистыми утесами. Лишь дикие звери хозяйничали здесь. Пропасти головокружительной высоты, еще не соединенные мостами, преграждали путь маленьким крестоносцам. Ни плотин, ни электростанций, ничего, кроме суровых, неприступных гор, которые, казалось, бросали вызов отваге и силе человека.

Колонна перевалила через Бреннер, потеряв в горах не один десяток ребят, но гигантская процессия от этого не казалась меньше. Синяки, шишки, ссадины в избытке украшали каждого, нарядные одеяния приближенных Николаса заметно потерлись и поблекли. На преподобном Йоханнесе ряса болталась мешком. Правый глаз Николаса заплыл от пчелиных укусов — мед был слабостью Николаса. Марике чудесным образом преобразилась: из жалкой уличной бродяжки она превратилась в маленькую нимфу гор, с легкостью порхавшую между скал, звонкий смех которой сливался с журчанием горного ручья. Горы забирали лишь слабых и немощных, тех же, кто выдерживал переход, вознаграждали не только дичью и шкурами, но выносливостью и мужеством. Солнце то припекало, то пряталось за тучами, причем в обоих случаях путники немедленно разражались проклятиями. Впервые после горных ручьев показалась полноводная река Изарко; и колонна потянулась по течению реки. Изарко также не преминула собрать свою дань затянув в темный водоворот новые жертвы. Взамен река накормила ходоков свежей рыбой. Горы подарили им здоровье стальные мускулы и неизведанную дотоле радость свободы.

До чего же это было изнурительное, великолепное ужасное и необычайное восхождение!

К концу пути перед воротами старинного горного селения Больцано [12] выстроилась армия, состоявшая из семи тысяч поджарых, обожженных солнцем и одичавших сорванцов, едва прикрытых изодранными лохмотьями сквозь которые проглядывало загорелое тело. Эти ребята прошли огонь и воду, зато теперь им не страшны и муки ада, с песнями и прибаутками, переполняемые радостью бытия спешили они навстречу новой жизни. Если бы достойные горожане могли предполагать, что за паломники подошли к Больцано!

БИТВА В ДОЛИНЕ ПО [13]

В Больцано крестоносцы позволили себе передышку. Жители приютили измученных малышей в своих семьях. Остальные ребята расположились на постой прямо у городских стен. Ласковые солнечные лучи, теплые южные ночи, изобилие пищи и в особенности фруктов быстро восстанавливали силы путников. Хильда устроила нечто вроде пункта первой помощи, куда потянулись ребята, которым требовалось перевязать раны, вскрыть или прижечь нарывы на ногах, чтобы остановить нагноение. Для хирургических процедур использовался хлебный нож Долфа. Подержав его над пламенем, Фрида и местный костоправ надрезали раскаленным ножом воспаленное место. Пациенты кусали губы, крепко зажмуривали глаза, изо всех сил стараясь не крикнуть.

Очищенные от гноя раны быстро заживали благодаря примочкам из целебных трав.

Растения в этих местах были не похожи на те, что встречались на родине Фриды, но лекарь Больцано щедро делился с девочкой всем, что знал сам. Фрида быстро и жадно впитывала знания. Живи она во времена Долфа, из нее вышел бы способный доктор, а тут через несколько лет, вполне возможно, ее обвинят в колдовстве.

…Ансельм злился: Генуя по-прежнему была далеко. Но ребята уже не спешили — их путь в Святую землю был так долог, что еще одно промедление ровным счетом ничего не значило. Преодолев горные вершины, дети попали в незнакомый цветущий мир тепла и солнечного света, — мир, в котором люди с радостью предавались повседневным трудам. Впрочем, ребята не имели и малейшего представления об оставшемся расстоянии, они искренне полагали, что за этими горами и лежит то море, которое, как было обещано, расступится перед ними. Они привыкли жить сегодняшним днем, не задумываясь над тем, что ожидает их завтра. Так жили их отцы в деды, с тупой покорностью исполняя волю господ. Этим ребятам, которых никогда ничему не учили и чьи поступки определялись просто-напросто стадным инстинктом, в голову не приходило задуматься над своей судьбой. Для них не было особой разницы, ползти ли по неприступным горным склонам, бродяжничать на грязных улицах или трудиться на хозяйском поле. «Рабские души», — вынес Долф свой приговор.

Но среди этих маленьких несмышленышей теперь, пожалуй, набралось бы не менее тысячи тех, кто всем сердцем ощутил прелесть вольной жизни. Для них крестовый поход стал поистине откровением, пробудил достоинство и самостоятельность. У них выработалась привычка сообща решать насущные дела, заботиться о товарищах и быть за них в ответе. В недавнем прошлом невежды и бродяги, они с любопытством всматривались в окружающее, пытливо изучая мир животных и растений. Юные художники заполняли досуг резьбой по дереву, плели изящные блюда и корзинки, мастерили утварь, которой так не хватало в пути. Умельцы изготовляли простейшие ткацкие станки, сплетали полотна из стеблей и шили из них новые сорочки. На каждом шагу они делали собственные маленькие открытия. Теперь они ничего не желали принимать на веру, их уверенность в своих силах росла с каждым днем.

Причину, по которой жители Больцано не поскупились на щедрый прием, Долф выяснил на следующий день. Вот что рассказал ему Леонардо:

— По городу ходят небылицы про наш поход, такие глупые, что и повторять не хочется, но люди им верят. Я сам слыхал, будто бы наше воинство в Кельне насчитывало тридцать тысяч душ. Подумать только — тридцать тысяч! Откуда они это взяли?

— А сколько это — тридцать тысяч? — спросила Марике.

— Малышка, ты и представить себе не можешь. Во всем Кельне не наберется такого количества детей. Зато теперь я кое-что понимаю. Они здесь, в Больцано, решили, что мы потеряли по дороге тысяч двадцать детей, а посему можно и побаловать несчастных, оставшихся в живых, так они думают.

— Кто пустил слух о том, что нас было тридцать тысяч?

— Дьявол его знает! Все твердят об этом, и каждый верит. Дойдет до того, что мы и сами поверим.

— Никто не подсчитывал численность колонны, — заметил Долф.

— Нет, конечно, но разница между восемью и тридцатью тысячами видна и без того. Вспомни, когда мы наткнулись на них возле Спирса, в колонне не могло быть более восьми тысяч душ.

— Но и потери были немалые, — удрученно заключил Долф.

— Ну, здесь как раз все обстоит совсем не так плохо, — вслух размышлял студент. — Из этих восьми тысяч в Ломбардию [14] пришли семь… Не забывай, что Фредо увел с собой человек восемьсот, да остальные, кого мы недосчитались, не обязательно погибли. Вон сколько детей осталось в городах и селениях. Думаю, и мы с тобой неплохо потрудились, сберегая ребят.

Долф, который винил себя в смерти каждого ребенка, не разделял его оптимизма.

— Но ведь нас еще много? — с тревогой спрашивала Марике. — Достаточно, чтобы завоевать Иерусалим?

— Станем мы его завоевывать! Сарацины сами разбегутся, едва увидят нас, — насмешливо отвечал Леонардо.

— Ты не веришь, что все так и будет, — возмутилась девочка, задетая за живое его словами.

— А ты что, до сих пор веришь? — бросил Долф.

— Я не знаю, — робко призналась она, — иногда мне кажется, что…

Ну и ну! Марике — и вдруг засомневалась.

— Что? — в один голос спросили Долф и Леонардо.

— Иногда мне кажется, тут что-то не так. Почему море так далеко? Когда мы вышли в поход, нам об этом не говорили. Я думаю, Николас тоже не знал об этом. И почему так много детей погибло? Ведь Господь хранит нас…

— Господь сохранил тебя, Марике, — мгновенно отозвался Леонардо.

— Это ваша с Рудолфом работа!

Маленькая безбожница!

— И сарацины… Неужто они разбегутся, завидев нас? Ведь они бились с настоящими рыцарями-крестоносцами, бились храбро, а иногда и побеждали.

— Малышка делает успехи, да, Рудолф? — засмеялся Леонардо. — Ты права, Марике, конечно же, тут что-то не так.

Этот разговор взбудоражил Долфа: уж если Марике сомнения одолели, это что-нибудь да значит. Наверняка не одна она задумывается сейчас об этом. Как поведут себя ребята, оказавшись через две недели в Генуе и не увидев обещанного чуда?

…Они продолжали путь по берегу Изарко. Природа здесь была совершенно иной. В ней не чувствовалось больше мрачной угрозы, повсюду распускались цветы, долины становились все обширнее. Ребята миновали сады, в которых поспевали яблоки. Горные кручи уже не казались такими грозными, они все чаще перемежались с низинами. Множество встреч происходило теперь на дорогах — встреч, не всегда безопасных. Попадались ребятам не только путники, но и шайки разбойников, и просто обозленные крестьяне, и подозрительные горожане. Всякий новый день приносил с собой приключения и трудности, страдания, надежды и удачи. Спустя неделю пути они приблизились к живописному горному озеру.

С какой радостью дети бросились в воду, купались, ловили рыбу! Бесшабашный, поистине каникулярный дух овладел маленькими крестоносцами. Вот уже десять дней, как их не донимают дожди и туманы. Альпы остались позади, а перед взорами детей открывались плодородные, богатые дичью холмистые предгорья.

Озеро поражало обилием рыбы и водоплавающей птицы. Долф не переставал изумляться чистой красоте природы, кристальной прозрачности воды, неописуемому разнообразию цветов, роскошному великолепию почти не заселенной земли. Ему вспомнилась прошлогодняя поездка с родителями как раз в эти места, на озеро Гарда.[15] В двадцатом веке люди стремились использовать каждую пядь этой благодатной земли, понастроили здесь отелей, кемпингов, сувенирных лавок… Но зрелища, равного этому, ему не доводилось видеть никогда в жизни: каких только пернатых здесь не было! На башнях замков вили гнезда аисты, в прибрежных камышах на озере гнездились дикие лебеди. Днем птицы сплошь покрывали озерную гладь, высматривая рыбешек или отдыхая после долгого перелета.

Ребята использовали все, чтобы приманить птиц.

В дело шли сети, палки с крючками на конце, стрелы с привязанным к ним длинным шпуром, короткие заостренные пики. Сострадания к животным и птицам дети не испытывали. Да и нельзя было по-другому, иначе — голодная смерть. Каролюс очутился в своей стихии. Неиссякаемые сокровища природы подстегивали его быстрый, изобретательный ум. Он собирал крупные рыбьи кости — из них выходили отличные расчески, щетки, иголки.

Появилась нужда и в головных уборах — они были теперь, пожалуй, поважнее одежды. Солнце дочерна опалило спины, обжигало непокрытые головы ребят, и они прикрывались самыми несуразными шляпами, сплетенными из травы и соломы, украшенными цветами. Очень скоро они подошли к городу Брешиа [16], жители которого в испуге скрылись за наглухо запертыми воротами и молили детей как можно скорее покинуть их края. Ребята продолжали путь к югу, в Геную.

«Ну где же море? Когда мы увидим его?» — непрестанно спрашивали они. До сих пор они не сомневались в том, что море лежит за горами, но вот и горы позади, а перед ними все та же необозримая долина реки По.

— Вот пройдем до конца эту долину, перевалим через холмы, а там уж и море, — обещал дон Ансельм.

Дети изумленно смотрели на него.

— Идти дальше? Так далеко?

«Бесконечно далеко, — с горечью думал Долф. — Для чего Ансельм дурачит детей, почему не скажет им правду?» Но мальчик держал язык за зубами: чем сильнее раздражение ребят, тем лучше. Пусть сами поймут, что их обманули. Все равно, сколько ни объясняй, их не остановишь, они просто не уразумеют, о чем толкует Долф.

В долине По вновь участились несчастные случаи, и дети все сильнее роптали, видя, как их товарищи гибнут от солнечного удара, от недостатка воды, от укусов диких пчел и ядовитых змей. Река По, которая перерезала долину с запада на восток, все еще не показывалась, и воды почти не было. Земля здесь по большей части стояла невозделанная. Местность, которая через несколько веков станет житницей всей Италии, представляла собой безводную равнину, которую, словно оазисы среди пустыни, изредка оживляли селения, окаймленные полоской пашен и фруктовых садов. В весеннее и зимнее время равнина превращалась в болотистую топь, летом — в иссохшую пустыню, лишенную растительности. Ребята добывали себе пропитание охотой на зайцев и косуль, поедали жареных кузнечиков и дикий мед. Жители этих пустынных мест не отличались гостеприимством: у ломбардцев хватало причин не доверять крестоносцам из Германии, ведь это германские императоры на протяжении многих лет захватывали, жгли, опустошали земли Ломбардии. Не раз пытались ломбардцы сбросить иго германских феодалов, но посланные императором войска жестоко расправлялись с непокорными. Германская знать не желала поступаться и малой толикой завоеванных владений. Столетиями в долинах Ломбардии сходились армии всех государств Европы. Не далее как два десятка лет тому назад здесь разбойничал Фридрих Барбаросса [17], память о его злодеяниях еще жива.

А что предвещает нашествие маленьких крестоносцев из Германии? Не последует ли за этим очередная волна бедствий, грабежей, набегов?

«Мы мирные крестоносцы!» — возвестил Николас.

Поди ж ты! На крестоносцев они вовсе не похожи.

Дочерна загорелые, непослушные и озорные. Разве таковы благочестивые дети? Неужели этот неуправляемый сброд и есть то самое безгрешное воинство, что призвано обратить в бегство сарацин? Да они похуже шайки дезертиров: опустошают поля, дерутся, словно заправские бойцы, а отчаянны, как дьяволята. Им неведомы сомнения, они не знают ни страха, ни стыда.

Девчонки ничем не лучше парней — такие же бесстыжие, никакого уважения к чужой собственности. Сборище воров и мошенников, которые хозяйничают в чужих землях, подобно стае саранчи, пожирающей все, что попадается на пути.

Так оно и было. Тех ребят, которые прошли через испытания высокогорного перевала, больше не страшило ничто. Безучастное отношение к их судьбе жителей Брешиа лишь подзадоривало путников. Да, они хотят есть и пить! И если им отказывают в этом, они все возьмут сами.

Жизнь под открытым небом, непрестанный голод, лишения ожесточили их. Им больше не нужны для защиты специальные отряды стражников. Какая ерунда! Каждый из них теперь способен сам постоять за себя. А для чего им отряды охотников, снабжавших ребят провизией? Среди них теперь не было никого, кто бы не носил с собой оружие. И какой толк от рыбаков в краях, где нет воды?

Рыбаки становились охотниками, а то и вовсе пробавлялись кражами…

В паломничество из Кельна отправилось набожное воинство: умильно сложенные руки, неумолчные молитвы и песнопения, но вот пролетело два месяца, которые превратили святых крестоносцев в армию бродяг и разбойников, не отступающих ни перед чем. Остальное довершили сомнения, нараставшие с каждым днем. Кто знает, быть может, их ведут совсем не в Иерусалим? Что, если всевышний раздумал предавать священный город в руки детского воинства? Но добывать себе пропитание им нужно!

Ансельм не предпринимал ни малейших усилий, чтобы восстановить упавшую дисциплину и поднять настроение ребят. Йоханнeс оставался все тем же приветливым, добрым малым, с которым всегда можно поделиться своими бедами, да и проделки детей на крестьянских подворьях он находил весьма забавными. Николас, напротив, не интересовался ничем, ему было важно только одно — поскорее достичь Иерусалима и без промедления исполнить предначертанную миссию, а цена, которую придется заплатить за это, не беспокоила его. Дoлф вместе с отцом Тадеушем и Леонардо пытались навести порядок среди ребят, совершенно отбившихся от рук, но те лишь посмеивались. Все прекрасно понимали, что Господь Бог не позаботится о хлебе насущном для святого воинства, предоставив это дело собственным стараниям крестоносцев, — и они старались как могли.

Крестьяне оказывали им ожесточенное сопротивление, и встречи с местными жителями стали опасны. Однажды между ребятами и разъяренными землепашцами завязалась настоящая битва.

Прошагав целый день по сухой, потрескавшейся земле, они приблизились к речушке под названием Ольо. [18] Ребята, измучившиеся без воды, с визгом окунулись в речную прохладу, приятно холодившую разгоряченные тела, взахлеб глотали сырую воду, зарабатывая себе расстройство желудка. Хотя до вечера было еще далеко, они наотрез отказались идти дальше и начали устраиваться на привал в тени небольшой рощицы. Дон Ансельм мог ворчать сколько душе угодно. Здесь была свежесть тенистых крон, сюда их манила живительная влага, и здесь они намерены провести остаток дня и предстоящую ночь. Долф, ликуя в душе, помогал собирать сухую траву и хворост для костров. Он оторвался от остальных и углубился в заросли. Внезапно он выпрямился и прислушался. Одинокое дерево возвышалось перед ним, мальчик взобрался на него и осмотрелся. Вдали, на фоне неба, подрагивавшего в солнечном мареве, четко обрисовывалась церковная колокольня. И тут он увидел их: несколько десятков, а может, и целая сотня крестьян стягивались к лагерю, полускрытые высокой пожухлой травой. Вооружение нападавших составляли вилы, дубинки, ножи и железные прутья.

Испуганный Долф кубарем слетел с дерева и помчался в лагерь.

— К оружию! Малышей в середину! Мы окружены!

Он подскочил к Франку.

— Где мой нож? Дай мне его. Собирай стражников и охотников. Быстро! На нас идет отряд крестьян.

Весь лагерь был поднят на ноги по тревоге. Стражники выбежали из лесу наперерез атакующим. Зареванных малышей, испуганных девочек, больных, которые едва держались на ногах, собрали в центре лагеря. Им было поручено готовить стрелы. Старшие мальчишки, а вместе с ними и многие девочки вознамерились дорого заплатить за свою жизнь. Они хватали все, что попадалось им под руку: топоры, ножи, затупившиеся, изъеденные ржавчиной, дубинки, поджигали ветки и палки.

Крестьяне тем временем вплотную подошли к лагерю и теперь пустились бегом, вытянув перед собой вилы. Они пытались оттеснить детей в реку и тем самым навсегда избавить свои наделы от маленьких крестоносцев. Ребята, не дрогнув, встретили нападение горящими ветками и сучьями. Кто палками, а кто и голыми руками отбивались от страшного оружия. Но все же крестьянам удалось прорвать первую линию обороны и обойти отчаянно сражавшихся защитников, за которыми тут же выстроилась вторая линия укреплений и посыпались заостренные стрелы, палки, метко брошенные камни. Ребята царапались, кусались и наконец сами перешли в наступление, выхватывая у крестьян тяжелые вилы и цепи, которые становились грозной силой в руках быстрых и ловких подростков, окрепших в суровом походе.

Ломбардцы не рассчитывали встретить столь яростное сопротивление, столь неукротимую решимость — их противники и не помышляли об отступлении. Нападавшие были в меньшинстве: один против десяти, а эта малышня словно оголтелая кидалась на них с горящими ветками да так и норовила полоснуть ими прямо по лицу. Обожженные крестьяне с воплями повернули назад.

Долф в страхе наблюдал за ходом боя. Заметив раненого мальчишку, он устремился к нему и оттащил подальше, к лесной опушке. Он плохо представлял, что ему делать дальше. Если бы нападали на него, Долф без сомнения сражался бы за свою жизнь до конца, но командовать битвой — это не по нему. Подскочил Петер, выхватил у него из рук нож и был таков. Для чего ему нож?

Убивать людей, таких же, как он сам?

— Отдай нож! — крикнул вдогонку Долф, но бывший крепостной уже скрылся между деревьями.

Долф подумал, что без оружия ему теперь нельзя, и подобрал камень. В следующую секунду он застыл на месте. Он стоял на краю подлеска и видел, как высохшая трава занялась огнем. Крестьяне обратились в бегство.

Пламя перекинулось на ближайший сухостой, еще немного — и весь лагерь будет охвачен пожаром.

Долф побежал назад.

— Все на ту сторону! Переходим на другой берег! — закричал он.

Он подхватил раненого и потащил его к берегу. Тысячи ребят заторопились к спасительной реке. Скорее, скорее на другой берег! Несколько мальчишек задержались и, рискуя жизнью, свернули шатер Николаса. Долф метался по лагерю в поисках раненых. Огонь надвигался молниеносно, и вот уже Долф перепрыгивал через полыхающие прогалины, чтобы добежать до воды. Через несколько мгновений поле сражения превратилось в бушующий океан огня.

Крестьян нигде не было видно.

Сколько детей пало в этой схватке, сколько утонуло и погибло в огне? Этого не знает никто. Похоронить тех, кто полегли в бою, не удалось: пламя, охватившее останки детей, заменило им погребальный костер. Там, где недавно зеленела роща, чернели обугленные пни.

На противоположном берегу реки, уже в полной безопасности, ребята вновь разбили лагерь. Долф разыскал Марике, Леонардо, Петера, Франка и, конечно, Каролюса, нарядное облачение которого было прожжено в нескольких местах. Заметил он Николаса, троицу преподобных отцов и Хильду с Фридой. Вздох облегчения вырвался у него: спасены!

Леонардо удвоил стражу для охраны лагеря в ночное время, но поселяне больше не показывались. Стычка с ребятами, видно, образумила их.

Утром следующего дня Долф и еще несколько мальчишек рискнули вернуться в низину, выжженную дотла, и осмотреть место, где разыгралось сражение. Они выкопали глубокую яму, чтобы похоронить погибших, опознать которых было невозможно. Долф сосчитал мертвые тела.

Двадцать шесть крестьян и тридцать два ребенка. Откровенно говоря, это нельзя было назвать катастрофой. В смятении боя, когда лагерь занялся огнем и дети толпами кидались в реку, он боялся, что потери окажутся неизмеримо большими. И все же они были невосполнимы: в рукопашном бою нашли свой конец самые храбрые, самые сильные.

На противоположном берегу к этому времени заканчивались последние приготовления к новому дню пути, ребята снова складывали шатер Николаса.

Возвратившись, Долф нашел Каролюса в слезах.

— Эверарт пропал, я не могу найти его.

Долф обхватил руками вздрагивающие плечи мальчика. На смену печали в душе его поднимался гневный протест против бессмысленной гибели верного друга, храброго охотника.

Ребята продолжали путь измученные, но не сломленные. Мрачные, еще более ожесточившиеся, плелись они по бескрайней, опаленной солнцем равнине. Местные жители с опаской смотрели им вслед, женщины провожали испуганными взглядами, а ребята все шли и шли, отбиваясь от роившихся над ними оводов и мух. Все, что годилось в пищу, становилось их добычей.

Семь тысяч оборванных, грязных бродяг держали путь в Святую землю.

ЗАВЕЩАНИЕ КАРОЛЮСА

Они миновали городок Кремона на реке По.

Затем еще несколько дней тянулась проклятая равнина, и наконец показались отроги Апеннин. Это зрелище вызвало вспышку возмущения в стане крестоносцев, ибо хребты были в точности такими же отвесными и неприступными, как те, что уже были пройдены ими. Ансельму стоило немалых трудов убедить детей в том, что перед ними последняя преграда на пути в Геную.

— Верьте мне, дети, — взывал Ансельм к возбужденно гудящей толпе, — за этими горами расстилается море. Горная цепь неширока, мы пройдем ее за пять дней, самое большее. Еще пять дней, и мы придем в Геную, где море разверзнется перед Николасом, я обещаю вам это. Клянусь всеми святыми, мы почти у цели. Не отчаивайтесь, милые дети, ваше терпение будет вознаграждено сторицей.

Но дети больше не верили ему.

— Мы сбились с пути, — галдели они, — никогда нам не попасть в Иерусалим, мы плутаем по кругу и возвращаемся к тем самым горам, где погибло столько наших.

— Ничего подобного, — с жаром доказывал Ансельм, — это вовсе не Альпы. Апеннинские горы не страшнее обычных холмов, покрытых лесом, это вам не ледяные северные кручи. Я хорошо знаю эти места, потому что родился здесь… то есть, я хочу сказать, прожил здесь много лет. Спросите Рудолфа ван Амстелвеен, если вы больше доверяете ему. Он бывал здесь прежде, знает, где расположены города. В конце концов, разве это вина Николаса или моя, что мы задержались в пути? Это все Рудолф ван Амстелвеен — он добился, чтобы мы шли в обход и сделали крюк. Так что гнев ваш, дети, несправедлив. Спрашивайте с Рудолфа за этот долгий переход.

Ребята дрогнули. Спрашивать с Рудолфа они не смели.

В разговор вмешался дон Йоханнес:

— Успокойтесь, дети. Рудолф был прав, настаивая на обходном пути, да и ни к чему нам спешить — лето в этих краях долгое.

Ансельм подтолкнул его, но Йоханнес продолжал:

— Эти горы лишь на первый взгляд кажутся суровыми, но, если вы не хотите идти дальше, мы можем вернуться.

— Ты что, спятил? — прошептал ему на ухо Ансельм.

Но Йоханнес уже выкликал:

— Кто хочет домой?

Надежда на то, что все семь тысяч голосов хором ответят «да», чувствовалась в его голосе, но ребята молчали.

Возвратиться назад теперь, когда Генуя близко? Возвратиться, когда лишь несколько дней пути отделяют их от морского берега, где на глазах у них свершится чудо?

Посовещавшись между собой, ребята решили обратиться к Рудолфу за советом. Рудолф уж точно знает, последняя это преграда на пути к морю или нет.

Но где же Рудолф?

Его звали, искали повсюду. Вдруг ребята увидели Франка, который, запыхавшись, бежал им навстречу.

— Скорее! — кричал Франк. — Совсем плохо…

С этими словами он промчался мимо. Сотни две ребят с оружием в руках поспешили вдогонку ему. Неужели нападение на замыкающих колонну?

Франк направлялся к тенистой рощице в полумиле пути назад. Увидев, что происходит, ребята остановились как вкопанные. Поверх разостланной на земле алой мантии лежал Каролюс. Он стонал и корчился от нестерпимой боли. Рудолф, Леонардо, Хильда и Берто удрученные стояли рядом.

— Каролюс болен! Каролюс ранен! — передавалось из уст в уста.

Тотчас были забыты распри, тревога охватила детей, ибо Каролюс был не просто их будущим монархом — он был всеобщим любимцем.

Вперед протиснулся дон Тадеуш и наклонился над больным, метавшимся в жару.

Что с ним?

Маленький король страдал, лицо его пылало. Леонардо подержал его запястье: пульс сильно частил.

Отчаяние обрушилось на Долфа. Что же случилось с мальчишкой? Он подумал об испорченной пище, о ядовитых ягодах, но Каролюс в минуту просветления выдавил, что уже два дня во рту у него не было ни крошки.

О том, чтобы продолжать путь, не могло быть и речи.

Горы подождут. Дети разбили лагерь. Каролюса перенесли в шатер, откуда Долф выставил всех, кроме своих ближайших помощников. Остались только Хильда, Леонардо и, конечно дон Тадеуш, но затем пришлось кликнуть Марике, потому что у Хильды все валилось из рук.

Хильда, которая, не дрогнув, перевязывала страшные раны, сама обмывала больных, сейчас только плакала, глядя на муки своего нареченного.

Все, по-видимому, ожидали, что и на этот раз Рудолф проявит свои чудесные способности врачевателя и спасет Каролюса. Сомнения одолевали Долфа. При обычном расстройстве желудка не бывает такого жара. Не очень уверенно он ощупал живот больного и определил воспаленное место. Страшная догадка поразила его. Аппендицит!

Кто бы стал делать из этого трагедию во времена Долфа? Аппендицит явление не столь уж редкое: пациента тут же отправили бы в больницу, срочно положили на операционный стол, и спустя неделю он встал бы на ноги. Но что делать сейчас? Операция невозможна.

Далеко ли зашел воспалительный процесс? Есть ли шанс выжить? Нет! В прежние времена аппендицит заканчивался смертельным исходом. Долф не мог представить, что его другу уготована такая судьба. Нет, не может быть! Он отказывается верить.

— Марике, — шепнул он, — нужны тряпки, смоченные в холодной воде, скорее…

Неподалеку от лагеря журчала маленькая речка Треббия. [19] Марике мигом слетала туда и возвратилась, неся чистые холсты и кувшин с холодной водой. Долф положил Каролюсу на живот холодный компресс, мокрым полотенцем увлажнил пылающий лоб — вот и все средства, которые имелись у него в распоряжении, чтобы остановить воспалительный процесс. Он попросил девочек приготовить прохладный настой из трав и попробовал добиться ответа у Каролюса, который бредил не переставая.

— Как долго у тебя эти боли, Каролюс? — настойчиво спрашивал он, втайне надеясь, что воспаление не зашло далеко.

Каролюс не слышал друга, за него ответила Хильда:

— С тех пор, как мы вышли из Кремоны, он отказывался от еды, и несколько раз я слышала, как он стонал, говорил, что ему плохо от жары…

Долф оцепенел. Значит, Каролюс в течение сорока восьми часов переносил на ногах приступ острого аппендицита, страдая от боли и лихорадки, но никому и словом не обмолвился о своей болезни. Королю не пристало выказывать свои недомогания. Он свалился час назад, и теперь уже ничего нельзя сделать. Покой и ледяная вода не спасут его, скорее всего, ему не дотянуть до вечера.

Долф закрыл лицо руками, слезы полились у него из глаз. Леонардо и Марике обменялись встревоженными взглядами, В безутешном отчаянии Долфа они прочли приговор. У Марике дрожали губы, она меняла влажные полотенца, понимая, что надежды нет, и все-таки продолжая аккуратно выполнять порученное ей дело.

Приходя в сознание, маленький король взглядом искал отца Тадеуша, который, стремясь успокоить мальчика, обещал ему загробную жизнь на небесах. В один из таких моментов Каролюс с трудом выговорил:

— Берто… мой кравчий…

И еще:

— Рудолф ван Амстелвеен наследует после меня…

Сказав это, Каролюс вновь впал в беспамятство. Долф побледнел. Он понимал, что другие тоже слышали последнюю волю умирающего. Он поднял глаза и встретился взглядом с Николасом, молча застывшим у входа в шатер.

Не проронив ни слова, Николас окинул Долфа враждебным взором.

Всю ночь напролет ребята дежурили у ложа умирающего. На заре маленький король Иерусалимский навсегда покинул своих подданных.

Долф, окаменев от горя, смотрел, как дон Тадеуш прикрыл потухшие глаза, расправил на узенькой груди скрюченные руки. Он смотрел, как тело покрыли алой мантией, как Марике безмолвно убирала ставшие ненужными полотенца и чашки с водой и слезы струились по ее щекам. Он слышал молитвы Хильды и рыдания Йоханнеса, но случившееся не доходило до его сознания, не верилось, что все это взаправду. До этой минуты судьба не наносила ему более тяжелого удара. Он сделал все, чтобы победить Багряную Смерть, он спас ребят от неминуемого голода в горах, он освободил пленных из графской неволи, и все вместе они устояли против натиска вооруженных крестьян в долине реки По. Эти победы оплачены немалыми жертвами, и все же это были победы над жестокой, безжалостной реальностью. На этот раз он потерпел поражение, не сумел спасти товарища, которого любил больше всех остальных.

Дон Тадеуш вышел из шатра, низко склонив голову.

Сотни ребят столпились вокруг. Они тоже не спали и провели эту ночь в молитвах. Монах поведал им, что Господь призвал к себе Каролюса, и вечером тело его будет предано земле. Объявил он и последнюю волю покойного: преемником его становится Рудолф ван Амстелвеен.

Печальная весть мигом облетела лагерь. Облаченного в великолепный наряд Каролюса положили перед шатром, нескончаемой вереницей тянулись мимо ребята, отдавая последние почести своему королю. В изголовье тела положили цветы, в ногах поставили крест, а ребята все шли и шли, усыпая его цветами. Это зрелище надрывающей душу скорби стояло перед глазами Долфа весь день. Никто не вспоминал о еде, купании, рыбной ловле. Умер король в подлинном смысле этого слова, своему королю отдавали они дань любви и уважения, о нем лили безутешные слезы.

Долф обезумел от горя, он ушел подальше от шатра и оплакивал друга в одиночестве. Ребята не решались тревожить его.

Лучи заходящего солнца озаряли погребальную церемонию. Гроба не было, тело Каролюса просто обернули в его мантию, и баронские дети отнесли его к могиле, вырытой под сенью дерева-великана. Под пение псалмов тело, усыпанное цветами, на перевязи опустили в могилу. Долф, их новый король, первым должен был бросить горсть земли на груду цветов, но каких неимоверных усилий это стоило ему! Комья красновато-коричневой земли с глухим стуком полетели в могилу. На холмик, выросший сверху, ребята пересадили цветы, с корнями вырытые в поле.

Берто и еще несколько мальчишек смастерили крест из цельного куска дерева, на котором Леонардо вырезал латинское изречение. Дон Тадеуш приступил к молитве за усопшего. Это было погребение, достойное короля.

Сумерки опустились над лагерем, и ребята печально расходились, многие плакали, молились. Боязливо поглядывали они на Рудолфа, который упорно отказывался занять подобающее ему место в шатре среди знати. Когда отец Тадеуш напомнил ему о последней воле Каролюса, он лишь покачал головой.

— Король я или нет, мое место среди ребят.

Не хватало еще изображать короля перед тысячами одураченных детей. Пусть сами выберут преемника Каролюсу.

Ребята не понимали, почему Долф отказывается выполнить завещание маленького короля, а уж что такое выборы — они понимали и того меньше. Желая успокоить их, Долф пообещал наконец:

— Я буду вашим монархом, но не теперь. До тех пор, пока мы не освободим Иерусалим, я остаюсь одним из крестоносцев, таким же, как и вы все. Лишь после того, как мы завоюем священный город, вы можете почитать меня своим королем, но не ранее.

Объяснение удовлетворило детей.

Кончина Каролюса вызвала столь сильную скорбь, что порядок в лагере восстановился сам собой. Ансельм, который на протяжении всего пути вел своеобразный календарь, рассчитал, что к середине августа они достигнут Генуи, тремя неделями позже, чем он предполагал вначале, но, как он надеялся, не слишком поздно. Он снова принялся покрикивать на детей, поторапливая их, но они не протестовали: каждый мечтал о том дне, когда они увидят море, а вместе с ним и обещанное чудо. С таким настроением они вступили в гористую местность, сухую, неплодородную, скудно населенную. Как и прежде, они кормились охотой, рыбной ловлей да лесными ягодами. Охотниками теперь командовал Берто, стрелявший в цель не хуже Каролюса, но куда более рассудительный и осторожный.

Местное население пробавлялось разбоем, набегами на крестьянские дворы да поборами со случайных путников.

Детей они не тронули. Громадное число ребят, громко распевающих песни, надежная охрана, в которой под руководством Леонардо был наведен образцовый порядок, — все это отпугивало головорезов. Леонардо в буквальном смысле стоял над душой у часовых, как будто он не менее самого Ансельма или Николаса торопился достигнуть моря. Особенно странно повел себя Йоханнес: он перестал заходить в шатер, и, когда он, покачивая головой, плелся в хвосте колонны, по всему было видно, что его гнетет какое-то горе.

— Рудолф, — однажды обратился он к мальчику, — остерегайся Генуи.

Как ни подступал к нему Долф с расспросами, он больше не сказал ни слова. Нет, не одна только смерть маленького Каролюса печалила Йоханнеса, понимал Долф.

Йоханнес боится, но чего?