Кайтусь-чародей — Януш Корчак

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Глава 15

В семимильных сапогах на концерт Грея. Похищение. Мысль. Во дворце миллионера

Наконец-то. Фильм «Сын гарнизона» закончен. Вечером готовится приём для редакторов газет и кинозвёзд. Сцена, когда маленького лазутчика ведут на расстрел, а солдаты плачут, получилась просто великолепно. Директор киностудии благодарит Кайтуся.

— Да ладно. Я есть хочу. Пошли домой, — говорит Кайтусь. Подъехал автомобиль. Режиссёр помогает Кайтусю сесть в машину. Чего это он? Кайтусь и сам может сесть. Рядом садится секретарь. Автомобиль трогается.

— Всё заплатили? — интересуется Кайтусь.

— Всё. Сегодня я отправил последние двадцать тысяч долларов, которые ты был должен директору. Завтра подпишешь договор на новый фильм — «Гулливер в стране великанов».

Кайтусь зевает. Лениво глядит на дома и сады, небрежно отвечает на поклоны. Его тут знают и раскланиваются. Страшная тощища: всё время приходится снимать шляпу и ещё улыбаться.

Нет, обедать он не будет.

— Ты же говорил, что хочешь есть.

— Мало ли что говорил.

Черепаховый суп ему не по вкусу, мясо серны слишком мягкое, компот слишком сладкий, в креме слишком много ванили. Поэтому он съел лишь две порции мороженого.

— Полежи после обеда, отдохни, — говорит доктор. — Приём кончится поздно, а ты утомился.

— Не лягу, — отвечает Кайтусь. — Пусть мне приготовят маленький автомобиль.

— Опять сам поведёшь?

— Я же умею.

— Ты очень неосторожно ездишь. Недавно чуть в дерево не врезался.

— Буду осторожней.

— Я еду с тобой.

— Нет. Я хочу один.

Секретарь мигнул доктору, чтобы тот не раздражал Кайтуся.

— Обещай, что не станешь купаться в море.

— Обещаю.

— К вечеру вернёшься?

Кайтусь промолчал. Сел он в машину, уехал и ни вечером, ни ночью, короче, вообще не вернулся.

Машину вскоре нашли на берегу — там, где Кайтусь обычно отдыхал после утомительных съёмок. Под деревом валялась газета, которую он взял с собой. И ещё тросточка с серебряным набалдашником. Трава примята: Кайтусь сидел и читал. Следы ведут к шоссе, а не к морю.

Привезли полицейских собак-ищеек, но они чуть понюхали след, заскулили и не стронулись с места.

Если Кайтусь утонул, купаясь, где одежда? А если его похитили ради выкупа, почему нет никаких признаков борьбы, нет следов других людей и отпечатков шин чужого автомобили? Неясно — жив он или пет?

А Кайтусь жив. В семимильных сапогах-скороходах он помчался в Нью-Йорк. На концерт Грея. Ему вдруг захотелось послушать прославленного скрипача.

Учитель музыки гордился, что был учеником Грея, и часто вспоминал его.

— Тот, кто хоть раз услышит Грея, становится совсем другим человеком, лучше, чем был. Если бы все любили музыку, все могли послушать его, не было бы на свете злых и несчастных людей. Грей не просто музыкант, он — волшебник. И даже больше, чем волшебник.

Как же не побывать на его концерте, особенно сейчас, когда Кайтусь решил начать новую жизнь.

Ещё когда он не был чародеем, а обыкновенным мальчиком, шаловливым и задиристым, ему часто хотелось перемениться, исправиться.

«Больше я не буду таким. Всё будет по-другому. С завтрашнего дня. С понедельника. После праздников. Через месяц. Совсем по-другому».

А когда он стал чародеем, то тоже чувствовал, что существует нечто большее и лучшее, чем волшебство. Ведь вот и сейчас на него жалуются: капризный, упрямый, недисциплинированный.

Не желает он быть ни боксёром, ни кинозвездой. Хочет быть, как Грей, то есть больше, чем волшебником. Или как 3ося. А вдруг Зося и вправду фея?

И тут всё получилось как-то странно.

Кайтусь, полный беспокойных мыслей, уселся на морском берегу, бросил взгляд на первую страницу газеты и сразу наткнулся на два объявления. Одно гласило:

ФИЛЬМ «СЫН ГАРНИЗОНА», КОТОРЫЙ ВСЕ ОЖИДАЮТ С НЕТЕРПЕНИЕМ, ЗАВЕРШЁН.

А во втором, набранном крупным шрифтом, сообщалось:

СЕГОДНЯ В НЬЮ-ЙОРКЕ ВЕЛИКИЙ ГРЕЙ ДАЕТ КОНЦЕРТ В ПОЛЬЗУ БЕЗРАБОТНЫХ.

Кайтусь взглянул на часы. Решение пришло мгновенно. Успеет! Но разумеется, не автомобилем и не самолётом.

Удастся или нет?

«Желаю и повелеваю».

Да и что такого? Он хочет всего-навсего послушать музыку, послушать прекрасного скрипача. И только.

«Хочу, желаю и повелеваю. Пусть семимильные сапоги перенесут меня в Нью-Йорк».

Подождал Кайтусь. Глубоко вздохнул. Взглянул на ноги. Повторил заклятье.

Надвинул поглубже на голову шапку-невидимку, и вот уже его несёт — не ветер, не ураган — над полями, лесами, горами.

Прекрасный, безумный полёт!

Час прошёл, второй подходит к концу — дома уже беспокоятся, почему не возвращается Кайтусь? Третий час пошёл — доктор и секретарь решают отправиться на поиски. Кайтусь, надо думать, как всегда у моря… К концу подходит четвёртый час — Кайтуся уже ищет весь город и вся полиция.

Наступают сумерки. На берегу зажигают костры, в море выплывают рыбаки с сетями: может, Кайтусь поплыл на лодке и его унесло, а может, волной лодку захлестнуло. Носятся машины, трезвонят телефоны.

А Кайтусь, целый и невредимый, приземлился в Нью-Йорке.

Снял он шапку-невидимку и сапоги-скороходы. Незримый портной в один миг переодел его в новый костюм.

Сел Кайтусь в такси и велел везти его на концерт Грея.

Расплатился с шофёром. Купил все места в ложе напротив сцены. И вот он уже сидит на концерте.

Устал Кайтусь после долгой дороги и откинулся в кресле. Сам не заметил, как закрыл глаза и задремал.

Сон ему снится или наяву он это видит? А может, слышит? На земле он или на небе? Кажется ему, будто он плывёт и его покачивают волны музыки.

Открыл глаза Кайтусь, озирается.

Кто там стоит вдали? Человек. Грей! Держит в руке небольшую деревянную коробочку. Ведь скрипка — это же деревянная коробочка. И водит по струнам палочкой — ведь что же такое смычок, как не палочка?

А в тысячи сердец вливаются тихие голоса — воспоминаний, печали. Неведомые слова велят что-то непонятное. Удивительный свет и тепло, и тишина, и красота, и нежность.

— Да, это больше, чем волшебство.

Слушает Кайтусь.

И вдруг ему пришло в голову, что всё это кончится. Грей перестанет играть. Жалко.

Кто-то мешает Кайтусю. В соседней ложе человек, ещё молодой, но волосы седые. Один, весь в чёрном. Видно, что богатый. В галстуке булавка с большим бриллиантом.

И смотрит он на Кайтуся печальным взглядом.

Кто-то так уже смотрел на него.

Кто?

Бабушка.

Кайтусь тревожно заёрзал в кресле. Встал.

«Хочу скрипку. Хочу скрипку».

Пальцы дрожат. Сердце колотится. Кайтусь чувствует удивительное тепло в пальцах и в сердце. Оно идёт от скрипки. Сердце колотится. Пальцы дрожат.

Кайтусь начинает играть. Тихо-тихо. И вот уже звучит дуэт: на сцене — Грей, в ложе — Кайтусь.

— Можно? — робко спрашивает скрипка Кайтуся.

— Можно. Пожалуйста, — отвечает скрипка Грея.

А в зале заслушались и не замечают, что играет дуэт. Никто, кроме седоволосого господина с печальными глазами, не обратил внимания на мальчика в ложе.

Кайтусь играет всё смелей, всё звучней. Играет и улыбается: ему явилась бабушка. Ласково смотрит она на Кайтуся и шепчет: «Будь добрым. Помни, главное богатство человека — чистая совесть».

Кайтусь играет всё громче. А Грей всё тише, едва касается смычком струн.

Видится Кайтусю широкая река, а над ней город. Что за город? А, Варшава. Что за река? Серая Висла. А вот и бедная улица, и знакомый дом, а в доме — скромная комната. Видит Кайтусь стол, за которым делал уроки, видит свою кровать и цветок на окне, видит маму и папу.

Рванул он смычком по струнам — увидел своего двойника.

Кайтусь играет свою школу, шумный школьный двор. Играет шумную переменку. Видит свою парту. Рассказывает про директора школы, какой он справедливый. Далеко это всё, далеко…

Играет он сказки, которые слушал, когда был маленьким и ещё не ходил в школу. Играет про Красную Шапочку, Золушку и Кота в сапогах. О гномах и доброй фее, о сиротке Зосе и её маме. Видится Кайтусю кладбище и бабушкина могила. И он на скрипке рассказывает про добрую, дряхлую, сгорбленную бабушку.

Две слезы набухли у него в уголках глаз, и он ресницами колышет их: вверх — вниз, вверх — вниз.

Поёт скрипка Кайтуся про дедушку, который был, как порох, про таинственные часы, про дикий виноград, про собаку и курицу, которая перестала нестись. Давно… невообразимо давно…

— Кто ты? — спрашивает скрипка Грея.

— Отгадай, — отвечает Кайтусь.

И снова заводит о Висле, про деревянные рыбачьи хижины над Вислой. Хижин становится всё больше, потом вырастают дома и дворцы. Шумят ещё деревья, но всё больше редеет бор над серой Вислой. Давно это было… страшно давно.

Скрипка Кайтуся играет военный сигнал. Ржут кони, развеваются знамёна.

— Это кто?

— Король!

Кайтусь играет битвы и схватки, поражения и победы, набеги и пожары, жестокую неволю, войну, возрождение.

— Откуда ты? — тихим шёпотом струн спрашивает Грей.

— Из Польши, — отвечает Кайтусь.

Он уже устал, хочет закончить, да не может.

Серая Висла течёт, как текла века и века назад. Шумит лес, над лесом курлыкают журавли. Течёт Висла — в горах шумная и бурливая, а на равнине привольная и величавая — стремится к морю.

— Мой город. Моя река. Я.

Кончил Кайтусь играть. Тихо. Никто не решается хлопать.

И тут внезапно, мгновенно, молниеносно…

Сильные руки хватают Кайтуся, поднимают и выносят из ложи.

Он хочет крикнуть, но тяжёлая ладонь зажимает ему рот.

Усталый, он не способен произнести заклятье. И даже не пытается.

Кайтусь, теперь уже опытный чародей, знает, когда стремительная мысль способна к волшебству, а когда — вялая ничего не может совершить.

Мысль! Могучая, юная, богатая. Мысль! Чистая, светлая, пылкая. Мысль! Мудрая, отважная, дерзкая. Мысль! Строптивая, гордая, свободная, своя.

Мысль! Тихая, добрая, грустная. Мысль! Боязливая, испуганная, скованная. Мысль! Слабая, сонная, грузная.

Кайтусь страшно — невыносимо — устал. Устал, и его чародейская мысль стала ленивой. Ленивой и бессильной.

Его тащат. Ну и пусть! По коридору, вниз по узкой лестнице. И пускай. Их четверо — взрослых сильных мужчин, а Кайтусь — мальчик. У них револьверы. А Кайтусь безоружен. Даже скрипку и смычок вынули у него из рук.

— Не бойся.

Вовсе он не боится.

— Ничего плохого тебе не сделают.

Нет, он не испуган и не удивлён.

Их четверо.

Они выбегают на улицу. Один несёт Кайтуся. Двое по бокам. Четвёртый распахивает дверцу автомобиля.

Полицейский смотрит. Поздно!

Кайтусь уже в машине между двумя похитителями. Третий напротив на откидном сиденье. Четвёртый рядом с шофёром.

Мелькают ярко освещённые дома, магазины. Кайтусь всё видит, глаза открыты, но мысль его дремлет. Ему всё безразлично.

Похищен!

Едва автомобиль затормозил перед оградой обширного парка, ворота сами отворились. Только подъехали к дому, загорелся свет на мраморной террасе и во всех окнах.

Лакей склонился в низком поклоне и по мягкому ковру провёл Кайтуся в кабинет.

— Подождите, пожалуйста, — сказал он, забрал со стола телефон и вышел.

Кайтусь остался один. Как хорошо!

Одну стену занимают шкафы, заполненные книгами. На столе тоже книги в роскошных переплётах. На трёх остальных стенах картины. На письменном столе чернильный прибор, пресс-папье, пепельница, множество дорогих безделушек. А над ним висят два портрета: на одном изображена молодая женщина, на другом мальчик.

Уселся Кайтусь в удобное кресло возле стола, смотрит картинки в книжке. Одни интересные, другие нет. Нетерпеливо, невнимательно листает он страницы, ждёт, поглядывает на стену.

Кто этот мальчик? На кого он похож, кого напоминает? Где-то Кайтусь уже видел эти глаза.

Кайтусь потягивается. Зевает. Ему скучно. И мысль его дремлет.

Мысль! То всё она помнит, то путается и ничего не знает. Мысль! То всем она интересуется, хочет знать и ищет, стремится, зовёт, то вдруг прячется и укрывается, не умеет и не желает.

Мысль! То послушно трудится, то упрямо отказывается повиноваться.

Двери тихонько отворились, и Кайтусь увидел того самого господина из соседней ложи, а рядом с ним Грея.

Грей подходит к Кайтусю, пожимает ему руку, не выпускает из своей.

— Как хорошо, что мы с тобой встретились. Я давно жду тебя.

— Вы ждали меня? — переспрашивает Кайтусь.

— Удивляешься? — говорит Грей. — Сейчас всё поймёшь, я объясню. Ведь ты играл не по нотам, по памяти? И если я сейчас попрошу тебя повторить, ты ведь не сможешь, да? И даже не сумеешь сказать, что ты играл? Что ж, тогда я тебе скажу. Эта песня называется «Печаль». Эта песня называется «Томление». В печали и томлении дух человека либо увядает, либо расцветает. А цветок духа — это вдохновение.

— А нам в школе говорили, что вдохновение — это когда поэты пишут стихи.

— О, нет! В миг вдохновения человек не только пишет, но играет, танцует, познаёт и предчувствует. В миг вдохновения человек находит друга, открывает новые для себя истины, молится своими собственными словами. В миг вдохновения он беседует с душами тех, кто уже умер или ещё только родится, беседует и клянётся в верности тем, кого никогда не видел, и ощущает себя братом человека, собаки, звезды, камня, цветка. Теперь понимаешь, почему я, не зная, кто ты и где живёшь, тосковал, искал и ждал тебя?

— Может, только самую чуточку понимаю, — отвечает Кайтусь. — То, что вы говорите, мистер Грей, очень трудно и ново для меня.

Лакеи внёс на серебряном подносе ужин. Только сейчас Кайтусь почувствовал, как он голоден: ведь за весь день он съел всего две порции мороженого.

— Ну, хорошо, — говорит Кайтусь. — Я здесь ужинаю с вами. Всё очень вкусно — и сардины, и торт, и икра. Я сижу в удобном кресле в красивом кабинете. Мне тут нравится. После долгой и трудной дороги вдохновение утомило меня. Мне приятно здесь отдыхать. Мне ничто здесь не грозит. Вы не сердитесь на меня, мистер Грей?

—За что?

— Я помешал вам на концерте. Извините меня.

— Ну что ты! За прекрасный поступок не надо извиняться.

— Хорошо. А теперь объясните мне, что произошло, кто были эти люди, почему меня похитили? Где я?

— Во дворце миллионеров.

— Да, я действительно миллионер, — тихо подтвердил господин, что сидел в соседней ложе. — На стене ты видишь два портрета — моей жены и сына. Их нет в живых. Они погибли в автомобильной катастрофе. С тех пор я одинок среди чужих и недоброжелательных людей. Я очень богат и очень несчастен.

— Кажется, я понимаю. Поэтому и велели меня похитить?

— Да. Я хочу, чтобы ты остался со мной. Я куплю тебе всё, что захочешь. Дам всё, что пожелаешь. Буду исполнять все твои прихоти, только скажи. Сейчас я покажу тебе твои комнаты — в них раньше жил мой сын. Я всё переменю в них, как ты велишь.

Если ты любишь путешествовать, мы поедем в путешествие: у меня собственный салон-вагон и собственная яхта. Мы можем жить у моря или в горах, в Америке либо в Европе. Я хочу, чтобы ты остался со мной.

Наступило долгое молчание. Только часы тикают.

— А кто эти… четверо?

— Мои детективы, моя охрана. Они следят, чтобы на меня не напали, не выстрелили в меня.

— У вас есть враги?

Богач горько усмехнулся:

— Многие враждебны ко мне. Голодные и безработные считают, что я виноват в их нищете, а богатые завидуют мне, потому что я богаче их. Они хотят иметь больше, а я им мешаю.

— А вы не мешайте им и дайте работу и хлеб тем, у кого их нет.

— Чтобы не мешать им, мне пришлось бы закрыть все мои шихты, заводы и склады. Потому что тот, кто покупает у меня, не покупает у них. Но тогда появятся новые тысячи безработных и голодных.

— Но те тысячи людей, что работают на ваших шахтах и заводах, любят вас?

— Нет.

— Может, вы им мало платите?

— Если я буду платить им больше, мне придётся дороже продавать уголь и железо; цена моего сукна, кофе и резины поднимется, и никто не станет покупать у меня. И я сразу разорюсь.

— Тогда почему… — начал Кайтусь и не закончил вопрос

Глаза у него открыты, он видит, слышит, чувствует, однако его усталая мысль дремлет.

Грей взглянул на часы.

— Поздно уже… Видишь ли, мальчик, люди думают, решают и действуют по-разному. Одни — потихоньку и трудно, другие стремительно и вдохновенно. Сейчас уже поздно. Если ты останешься тут, то вы с твоим опекуном часто будете разговаривать об этом. Он очень хочет, чтобы ты остался у него. Сейчас всё зависит от тебя.

Миллионер с беспокойством шевельнулся в кресле.

— Да, всё зависит от тебя. Я вижу, на столе нет телефона. Видимо, его унёс лакей. Нет, я не собираюсь держать тебя в заключении. Не хочу и не имею права. Можешь звонить, кому захочешь, можешь писать письма и сам опускать их в почтовый ящик. Можешь закрываться в своей комнате или ходить гулять в город. Не давай мне сегодня ответа. И даже завтра не надо. Подумай, реши, хочешь ли ты стать моим приёмным сыном. А теперь только один вопрос: ты не боишься спать в комнате один?

— Не боюсь, — ответил Кайтусь.

Миллионер позвонил лакею.

Глава 16

Возвращение домой. Кайтусь узнал врага. Железнодорожная катастрофа. Исповедь и смерть сыщика

Мысль! Сильная, ясная, юная, пылкая.

Мысль! Своя, щедрая, буйная, дерзкая.

Мысль чародейская!.. Мысль слабая, сонная и боязливая…

Мысль ленивая, бессильная, беззащитная…

Кайтусь видит и слышит, глаза у него открыты, но мысль дремлет. Ему всё безразлично.

Он не радуется, не печалится.

Ему всё безразлично.

Огромный зал со стеклянной крышей, разделённой на множество помещений, — это игральная комната.

В одном помещении крепость и солдаты. Пушечки, машинки, игрушечный электрический поезд. Пехота, кавалерия, танки. Два дня провёл тут Кайтусь.

В другом — домик гномов. Но Кайтусь не собирается играть в куклы.

Третье — остров Робинзона. Тут настоящие говорящие попугаи и смешные обезьянки. Деревья, которые можно переставлять с места на место, словно новогодние ёлки. Есть всё, что нужно, чтобы построить вигвам. Есть шкуры разных зверей.

Два дня Кайтусь с удовольствием играл тут.

В четвёртом помещении самый настоящий пруд. Игрушечные лодки — моторные, парусные, рыбачьи, пароходы. В пруду можно ловить рыбу — на удочку и сетью.

Ну и что? Включил Кайтусь фонтан, поймал рыбку и бросил её обратно в воду. Кинул лебедю пряник. Больше тут делать было нечего.

В мастерской Кайтусь работал целых четыре дня, но больше переломал, чем сделал. Всё готовое, всё уже пригнано друг к другу. Он даже ни разу руку себе не поранил молотком.

В библиотеке столько книг, что даже не знаешь, какую взять почитать, и все они потому кажутся неинтересными.

Неинтересными были и ребята, которых миллионер приглашал, чтобы они играли с Кайтусем.

Мальчики притворяются смельчаками, но предпочитают играть куклами, а не в войну, о казаках-разбойниках даже слушать не хотят — такие напуганные.

— Что тебе ещё купить? Кого пригласить? — спрашивает миллионер.

— Никого не надо. Тут всего вдоволь. Нe покупай, не приноси, не хочу, хватит.

Кайтусь чувствует себя, словно птица, попавшая в силки, словно ласточка перед отлётом в дальние края.

Он решил возвратиться в Варшаву.

Там уже, наверно, забыли про него и больше не разыскивают. Остров на Висле затопили и думают небось, что и волшебник убит.

— Почему ты не играешь на скрипке?

— Зачем?

— Почему не читаешь?

— От чтения портятся глаза.

— Почему не играешь с игрушками?

— Не хочется. Завтра.

Вернётся Кайтусь в Варшаву, прогонит двойника, занявшего его место.

А если он утратил чародейскую силу, то поедет, как все. Хотя ему уже удаётся разное мелкое волшебство. Просто что-то у него разладилось.

Либо нужно отдохнуть, либо начинать с самого начала.

«Хочу, чтобы под подушкой была шоколадка».

Иной раз она есть, иной раз нету.

«Хочу, чтобы в кармане лежал золотой».

Есть! Обрадовался Кайтусь, даже поцеловал монету.

«Хочу, чтобы у прохожего выпал из рук портфель… Чтобы эта женщина чихнула… Чтобы собака залаяла на девочку…»

То получается, то нет — как в самом начале.

Нужно ещё подождать…

И вот Кайтусь дождался.

Миллионер уехал, потому что на одной из его шахт шахтёры грозят объявить забастовку.

Кайтусю удалось выйти из парка. Он быстро вмешался и толпу прохожих. Сел в трамвай. А когда убедился, что никто его не преследует, изменил лицо, одежду и отправился в порт.

На большом белом щите написано, в какой день и час открывают пароходы. Кайтусь читает. Какой-то человек спрашивает его:

— Эй, малый! Чего ищешь?

— Работу ищу.

— Давай доллар, отведу, куда нужно.

Кайтусь дал ему пять долларов, сдачи не получил.

— А ну, все за мной!

Глядит Кайтусь, а около этого человека ещё с десяток мальчишек. Привёл он их к обшарпанному бараку, агентство по найму.

— Ждите здесь, оборванцы!

Стали их по очереди вызывать.

— What is your name? Wie alt bist du? Où demenres tu?{10} — спрашивает человек с трубкой.

Кайтусь отвечает по-английски, по-немецки, по-французски. Врёт на всех языках. Но никто не проверяет, просто записывают ответы в толстую книгу.

— Покажи руки. Покажи зубы. Ну, ну. Прочитай вот это и это.

На грязном, засаленном листке всего три слова: «Не воровать. Слушаться».

— Понял?

— Да.

Молодой шепнул что-то на ухо господину с трубкой. Тот взял в левую руку палку и, стуча Кайтусю по лбу указательным пальцем, грозным голосом произнёс на четырёх языках:

— Be obedient! Gehorsam sein! Sois obeissant! Sii ubbidiente!{11} Ясно?

— Ясно.

— Поставь подпись. Только не спутай. Пиши имя и фамилию, что стоят в твоей фальшивой метрике.

— Она вовсе не фальшивая.

— Молчать! Ишь гусь какой!

Так Кайтусь попал на пароход.

На тот же, на котором приплыл в Америку, но только теперь он был уже не кинозвездой, путешествующей в сопровождении секретаря, врача и учителя, и не пассажиром первого класса.

Мальчики-бои из судовой прислуги приняли его недружелюбно.

— Вещи какие-нибудь у тебя есть?

— Нет, не успел захватить.

— Сколько дал взятки?

— Нисколько не давал, — отвечал Кайтусь.

— Ври больше. А то бы без тебя тут не обошлись… Четыре языка знает, а башмаки есть просят… Ручки, как у барышни, а в голове небось вшей полно…

Кубрик тесный, тёмный. Кайтусь присел на сундучок, стульев-то нет.

— Ты чего это расселся на моём сундучке? Стой и дожидайся, пока не найдём тебе места. Где он будет спать? У нас в кубрике и без него душно, так что берите его к себе.

— У нас и так пятеро!

— Ты мне ещё поспорь!

— Раз его приняли на место Майкла, пусть он и спит на его койке. А то больно ты хитрый.

— Заткнись! Всего два месяца служит, а уже своё мнение высказывает. Вот поплавай год, как я, тогда и будешь говорить. Здесь распоряжаюсь я.

— Подумаешь, год плавает! Тоже мне, морской волк. У меня отец двадцать лет в матросах. У него две медали за спасение утопающих.

Спорщики чуть было не сцепились, но тут вошёл «рыжий», старший стюард из буфетной. Он был старшим над боями.

Он тоже плохо принял Кайтуся. Во-первых, потому, что был с похмелья перед отплытием, а во-вторых, был раздражён: как это без него приняли нового боя.

— Где этот новенький? Стой прямо, болван! Ишь красавчик! Небось сразу сляжешь от морской болезни.

— Точно, и ещё весь кубрик перепачкает. Пусть в коридорчике спит.

— Молчать! Спать будет там, где я скажу. Покажи зубы — чистые? Теперь руки. Так… Встань в дверях. Ноги вместе. Поклонись.

Кайтусь поклонился.

— Ещё раз. Кто тебя так учил? Ты что, ровне кланяешься? Ниже голову, морду не поднимай. Ещё ниже!

Ухватил «рыжий» Кайтуся за плечо, давит вниз, трясёт, толкает.

— Подай стакан воды. Живей шевелись! Не так! Не с той стороны! Улыбайся, скотина! Плохо. Снова. Спички есть? Возьми коробок в карман.

«Рыжий» уселся, сунул в рот папиросу, крикнул:

— Бой, огня!

Кайтусь стоит.

— Не понял, дурак? Огня! Подай мне спичку.

А у Кайтуся руки трясутся. Мальчишки в хохот. Спички посыпались на землю. Кайтусь их собирает, а из глаз капают слезы.

— Ладно, хватит, уродина. Не смей мне показываться на глаза, пока тебя не выдрессируют.

Начали Кайтуся дрессировать. Одели в зелёную курточку с золотыми пуговицами. Пошла служба.

Проверяют — не строптив ли Кайтусь, старательный ли, ни слишком ли длинный у него язык, не станет ли ябедничать.

— Эй, ты, заменишь меня в кухне, у меня голова болит! Эй, ты, пойдёшь вместо меня в читальню, а я в клуб.

— Хорошо.

Дело в том, что в клубе играют в карты; там и интересней, и чаевые богаче, можно монетку на полу найти и даже, подавая что-нибудь, незаметно пальцем сбросить со стола денежную бумажку.

Но говорить, что тебя попросили о замене, нельзя.

— Ты почему оказался в читальне?

— Перепутал. Не расслышал, куда нужно идти.

— В наказание — ночное дежурство в туалете.

А в общем, Кайтусь показал себя хорошим товарищем. Правда, странный он какой-то: вечно грустный, на всё соглашается. Не знают бои, какой раньше был Кайтусь весёлый, даже слишком весёлый.

А как они мигом чуют, что Кайтусь получил чаевые? Сразу кто-нибудь подойдёт и предложит:

— Сыграем в картишки?

— Давай.

Кайтусю известно, что карты краплёные. Проиграет он быстренько полученный доллар и идёт спать в коридорчик. Притом знает, что трижды его ударят дверью, когда ночные дежурные будут возвращаться к себе в кубрики.

А, да всё равно — ненадолго это.

Пусть только пароход причалит к порту.

Как-то, отдежурив, вышел Кайтусь на палубу, смотрит на море и думает: «Бедный Майкл. Лежит сейчас в больнице, а может, умер. Он уже тогда был болен».

Кайтусь ведь поступил на место Майкла. Он хорошо помнит бледного мальчика с печальной улыбкой. И отлично знает нынешних своих сотоварищей, с которыми доктор тогда не позволял ему играть. Сходя с парохода, Кайтусь — «король пловцов», чудо боксёр, будущая кинозвезда — дал каждому из них, когда они стояли, склонясь в низком поклоне, по десять долларов.

Однажды Майкл дежурил в бассейне. Он как раз подавал Кайтусю полотенце и вдруг зашёлся в кашле. Побагровел — видно было, как он пытается сдержаться, не раскашляться. Преподаватель гимнастики мгновенно вырвал у него из рук полотенце, и после этого Кайтусь видел Майкла всего один раз — когда тот протянул руку за чаевыми и тихо прошептал:

— Спасибо.

Смотрит Кайтусь на море и думает: «То ли эти ребята добрые, то ли злые, а может, вовсе не злые, а просто испорченные?»

Сегодня он был свидетелем спора между ними. Один грозился:

— Дождёшься у меня, ворюга. Если не отдашь двадцать центов, я расскажу «рыжему», откуда у тебя этот карандаш. Думаешь, я не видел? Я и в темноте отлично вижу. В кинозале тот киношный сопляк что-то написал и положил карандаш на стол. А ты, подавая лимонад, свистнул его.

— Расскажи, а я расскажу, как ты стырил в буфете бутылку вина. Карандаш-то я отдал «рыжему», а вино ты сам вылакал.

Только теперь Кайтусь понял, почему он тогда не нашёл серебряный автоматический карандашик. И странно ему, как это можно украсть и при этом мило улыбаться, кланяться человеку в пояс, а потом называть его сопляком.

И так всюду и всегда. Почему существуют бедные и богатые? Почему они друг друга ненавидят?

Ведь солнце же для всех светит одинаково.

Смотрит Кайтусь на море, на небо, на заходящее солнце. Слушает, как напевает пассажир первого класса, итальянский дипломат, с которым «рыжий» велел быть особенно услужливым.

— Отвечай ему только по-итальянски. И сам на этом заработаешь, и пароходу рекламу сделаешь.

Но итальянец лишь издали с интересом поглядывал на Кайтуся, но заговорить ни разу не заговорил.

Зато другой пассажир частенько окликает Кайтуся, улыбается ему.

Бои называют его «нищий», потому что одет он всегда неряшливо, или «слепой» — он иногда носит синие очки.

Вот и сейчас он в этих очках.

— Что, малыш, не спишь?

— Не сплю, сэр.

— Морем любуешься?

— Да, сэр.

— И размышляешь?

— Размышляю, сэр.

— Тяжело, наверно, тебе. Грустишь, да? Выпей капельку.

Кайтусь протягивает руку и вдруг чует запах того же самого вина, что на кладбище и в цирке.

— Пей, пей, крепче спать будешь

Но Кайтусь внезапно выбил из рук пассажира стопку и крикнул:

— Сгинь, призрак проклятый!

«Нищий» схватился за поручни, издал протяжный стон, похожий на вой, и — сгинул, словно его и не было.

Оглянулся Кайтусь, но на палубе никого. Только вдалеке стоит спиной итальянец и напевает. Значит, не видел ничего.

Кайтусь спустился в кубрик.

— Можешь спать с нами. Теперь мы видим: ты добрый товарищ. А в коридорчике неудобно, все тебя будят.

— Спасибо.

В кубрике Кайтуся не будят, но он всё равно не спит.

Теперь он знает своего врага. Тот опять хотел его напоить, потом утопить, а может быть, опять толкнуть на какие-нибудь глупые выходки. Нет, Кайтусь на это не пойдёт. Не для того он стал чародеем. На такие штучки способен любой шалопай младшеклассник — и даже без вина из серебряной стопки. А вдруг враг станет мстить? Ну и пусть. Кайтусь теперь убедился, что он сильней врага. А что делать завтра, когда обнаружится, что «нищего» нету на пароходе? Признаться, что он последним видел его и даже разговаривал?

Однако старик в синих очках преспокойно вышел к завтраку. Как ни в чём не бывало, как будто это вовсе не он

— Почему ты хотел меня погубить? — грозно спрашивает его Кайтусь.

— Тебе показалось. Ничего не знаю, ничего не помню

— Берегись. Не становись у меня на дороге, пожалеешь, — пригрозил ему шёпотом Кайтусь.

И последний день плавания судовое радио сообщило, что новый фильм «Сын гарнизона», шедевр таинственного мальчика-кинозвезды, идёт уже во всех кинотеатрах Европы. Было передано заявление кинофирмы: «Если мальчик похищен, мы найдём его, чтобы он снялся в новом фильме. Если же его поглотило море, «Сын гарнизона» будет единственным и оттого ещё более драгоценным памятником его таланту».

— Эй, на тебе на кино, чтобы не думал плохо о нас, Мы же знаем, у тебя нет денег, ты все проиграл в карты.

Улыбнулся Кайтусь. Попрощался и ушел.

Изменил облик и одежду.

Поезд отходит через четыре часа. Как убить время? Пошёл Кайтусь в кино.

Подумал, может, приятно ему будет увидеть себя на экране. Оказалось, ни капельки. Да, его мечты о славе были наивны. Цветы вянут, овации стихают, огни гаснут. Человек возвращается домой усталый, невесёлый и ещё более одинокий. В славе хорошо только одно: что она радует и трогает людей, притягивает и восхищает, приносит людям пользу. Но это благо, которое может быть только тихим и близким, лишь для своих и для тех, с кем встречается сам человек, а не его изображение или имя.

Узнаёт Кайтусь в массовых сценах бедных актёров из жестокого города. И не себя он видит на экране, а свои воспоминания.

Хватит! Глянул Кайтусь на часы, не стал досматривать до конца. Побродил но богатым улицам, потом по бедным.

«Всюду одно и то же. Уж лучше подождать на вокзале…»

Купил газету, ищет известия из Варшавы: уже завтра он увидит её.

Поезд тронулся, и сердце забилось сильней.

Может, заехать по пути в Затишье? Ему там будут рады.

Нет, не стоит. Домой — к своим — к себе!

В купе, кроме Кайтуся, только один пассажир, какой-то господин с чёрной бородой. Места хватает, можно лечь, вытянуться после долгих ночей, проведённых в тесном коридорчике.

«Спать, спать».

Вынул Кайтусь из чемодана резиновую подушку, надул её, заткнул пробкой, чтобы воздух не вышел.

Вагон покачивается, колёса стучат на стыках. Приятная мелодия, дорожная колыбельная.

Вдруг раздался оглушительный грохот. Вагон рванулся вверх, замер, накренился, ещё раз резко дёрнулся — перевернулся. Погас свет. В темноте крики, стоны.

Кайтусь слетел с полки. «Жив. Не ранен, цел», — мелькнуло в голове.

Как вылезти? Та часть вагона, где двери, разбита, расплющена. Кайтусь лезет к окну, которое теперь оказалось на потолке.

А стоны, крики, мольбы о помощи всё громче. И в довершение всего — пожар.

Сгорел бы Кайтусь живьём, но вагон оторвался и слетел с насыпи, в стене образовался пролом.

Кайтусь уже почти вылез, как вдруг услыхал умоляющий голос:

— Антось, спаси!

Кто зовёт его на помощь? Кто узнал его?

— Спаси! Я всё тебе расскажу.

Это его попутчик, придавленный стенкой вагона. Пламя пожара освещает смертельно бледное лицо. Кайтусь с изумлением видит, что у раненого отклеилась борода. Это — итальянец с парохода.

— Помоги… Тебе просто, ты же волшебник…

Через минуту незнакомец лежал на траве вдали от горящею поезда.

— Спасибо. Теперь слушай. Я — сыщик Филипс. Ты заслужил награду. Мне всё известно. Я отправил в Варшаву телеграмму, чтобы тебя арестовали на вокзале. Я хотел договориться с тобой, но он мне помешал. Тот «слепой» на пароходе. Я всё видел в зеркальце: оно всегда при мне. Берегись его — он едет этим же поездом. Я шёл за тобой по пятам. Остров ты сам затопил, а не артиллерия. Кассир сказал, что какой-то мальчик хотел купить билет до Парижа. В дороге ты где-то задержался. Боксёрского матча я не видел, но выступление в бассейне видел, а потом за тобой в Голливуд… В шапке-невидимке ты раздавал безработным золотые монеты, а они их теряли… Одной рукой вытащил из грязи автомобиль… Потом исчез из-под носа… Концерт Грея… Тебя похитили… Ты от них убежал… Я за тобой на пароходе… Он всё вредит… Он… едет… Враг… Устроил крушение… Не я… Не сердись… Прекрасная смерть… Да, сообщи… Филипс погиб…

Кайтусь снял с его лица отклеившуюся бороду и закрыл ему глаза. Сложил на груди руки.

Глава 17

Кайтусь дважды арестован. Трижды избежал смерти. Улучшенная шапка-невидимка. Унесён вихрем

Знаменитый сыщик Филипс погиб в железнодорожной катастрофе.

— Скверно, весьма скверно. Печально, крайне печально, — сказал начальник уголовной полиции. — Мы потеряли лучшего сыщика. Никто не заменит его.

— Хорошо, просто великолепно. Радостно, чрезвычайно радостно, — говорили международные преступники, мошенники и грабители. — Никто не заменит его.

Двадцать лет Филипс упорно выслеживал и вылавливал преступников. Он брал наитруднейшие дела. Работал в одиночку. Из города в город, из гостиницы в гостиницу — поездом и самолётом, яхтой и мотоциклом. Порой целыми неделями никто понятия не имел, где он, что с ним. Давал о себе знать Филипс, только когда раскрывал всю шайку и её главаря.

Дело иногда оказывалось страшно трудным, и тогда завистливые сослуживцы толковали:

— Филипс не показывается, потому что ему стыдно. На этот раз у него не вышло.

И вдруг — хлоп! — телеграмма:

«Выслать пять метров полотна и десять метров сукна по такому-то адресу».

Это значит, что для ареста нужно пять полицейских в форме и десять агентов в штатском.

Когда преступников арестовывали. Филипс всегда стоял в сторонке, переодетый женщиной. Стоял с пистолетом, готовый в любой момент выстрелить. Однако ни разу он так и не выстрелил.

Он любил повторять полицейским:

— Ваше дело быстро схватить, кого следует, и не дать убежать. Моё — следить, чтобы никто из зевак не получил пулю.

Зеваки — это любопытные прохожие, сбегающиеся толпой, когда на улице что-то случается. Они-то больше всего мешают.

Филипс гордился, что при арестах никто никогда не был даже легко ранен.

— Здоровая полиция должна вылавливать здоровых преступников среди здоровых зевак. Арестовывать нужно людей, а не рубленые бифштексы.

Не нравилось сослуживцам, что Филипс вечно тянет с арестом. Уже всё знает, знает преступника, ходит за ним но пятам, а брать не разрешает.

— Их торопливость помогает нам ловить их, а наша тщательная работа не даёт им скрыться. Поторопишься — схватишь мелкого воришку, а тот, кто больше всего виноват, останется на свободе. Нарыв следует вскрывать так, чтобы вышел весь гной.

Однажды полиция разыскивала двоих грабителей и Берлине. Филипс же поймал не двоих, а целых девять, и не в Берлине, а в Вене. И так всегда: он ловил больше, чем предполагали, и не там, где думали.

Страшно опасен был «франт с чемоданчиком», главарь шайки мошенников. Он всегда носил с собой чемоданчик, где лежала бомба огромной взрывной силы, и похвалялся:

— Я свою жизнь дорого отдам.

Два месяца ходил и ездил за ним Филипс. Наконец всего лишь с одним полицейским он подошёл в театре во время представлсния к «франту».

— Наденьте этому человеку наручники.

— Мне наручники? — удивился «франт» и указал на чемоданчик.

— Я подменил чемоданчик. Ваша бомба у меня, а от моей вреда никому не будет.

— Врёте!

— Проверьте. Я не обманщик и не мошенник. Я даже свою визитную карточку положил в этот чемоданчик.

«Франт» побледнел.

Прекратите болтать, мешаете, — возмутился сосед Филипса.

— О, извините, — ответил Филипс.

И они просидели до самого конца представления. «Франт» тоже прослушал его до конца, только хлопать не мог, потому что был в наручниках.

Филипс послал в Варшаву такую телеграмму:

«Вторник. Продать жеребёнка. Сто метров атласа, сто шёлка, сто бархата».

А расшифровывалось это так:

«Арестовать мальчика. Сто полицейских должны встретить его на вокзале, сто — конвоировать, сто — охранять в тюрьме».

В полиции удивились:

— Наверное, какая-то ошибка. Подождём следующей телеграммы.

Они надеялись получить более точные указания: Филипс обычно посылал несколько телеграмм. Если одну перехватят, то особой беды не будет.

Но больше телеграмм не было. А уже вторник. Люди удивляются, с чего это на вокзале столько полиции. Подходит поезд. Полицейские ждут, присматриваются к приехавшим

Филипса всё нет, а из вагона первого класса выходит Кайтусь с повязкой на лбу.

— Стой! Кто тебя ранил?

— Никто. Поезд потерпел крушение, и я поранился.

— А где отец и мать?

— У этого поезда не было отца и матери.

— Давай без шуточек. С кем ты ехал?

— С Филипсом. Он едва успел мне представиться.

— Почему?

— Потому что отбросил копыта.

— Надеть ему наручники!

— Пожалуйста.

Начальник охраны в бешенстве.

— Что всё это значит? Пусть жеребёнок отчаянный и наглый, но сто человек на одного мальца — не слишком ли?

Отослал он своих людей обратно в казарму, а сам вместе с Кайтусем сел в тюремный фургон.

Поехали.

— Садись, чего стоишь?

— Да нет, я слежу через решётку, чтобы не слишком далеко меня завезли, — отвечает Кайтусь.

— Куда это ты собрался?

— Да уж не в тюрьму — домой. Что-то вы чересчур любопытничаете.

Кайтусь вроде и шутит, но на душе у него тревожно.

«Какое прощание, такая и встреча с родным городом», грустно улыбнулся он.

— Ну, хватит.

Глубоко вздохнул Кайтусь, глянул себе на руки, на руки конвоиру. Нахмурил брови. Прошептал веление.

— Чего ты на меня пялишься?

— Сейчас узнаете.

Повторил Кайтусь веление.

— Приятного путешествия, — произнёс он и открыл дверь тюремного фургона.

Начальник охраны в наручниках и с кляпом во рту на рысях едет в тюрьму, а жеребёнок ускакал.

Только теперь самонадеянный зазнайка понял, что Филипс был прав.

В Варшаве ничего не переменилось. Те же магазины и кинотеатры, так же на тумбах висят афиши, так же спешат прохожие.

Ничего не переменилось, только Кайтусь стал другим

Проходит он мимо своей школы. Остановился у ворот, послушал.

Надел шапку-невидимку, заходит во двор.

Смотрит на одноклассников. Подросли. Дети, что они знают! Играют, бегают друг за дружкой, толкаются, беззаботно смеются.

«Неправда! У них свои — детские — печали, горести, обязанности».

Скривился Кайтусь: увидел своего двойника, тот играл в классы. Какой жизнью живёт этот странный морок, которого он сам создал? Почему так раздражает и тревожит он его? Ведь Кайтусь же сам так захотел.

«Пойду. Нечего мне тут делать».

Отворил Кайтусь калитку.

— Эй, кто там? — удивился сторож.

Невидимый Кайтусь вышел на улицу, а сторож за ним.

А улицу как раз переходил какой-то мальчик.

— Ты чего тут шляешься? Зачем калитку открываешь?

— Я вовсе не открывал. Чего вы ко мне приценились?

— Поговори ещё, враз уши надеру. Марш отсюда!

Кайтусь заметил, как возмущённо блеснули глаза мальчика. Вспомнил, сколько раз вот так же несправедливо и его обвиняли.

Что нужно сделать, чтобы люди верили друг другу? Необоснованные подозрения толкают отомстить, а недоверие убивает в человеке откровенность.

Вот если бы можно было всё говорить всем!

На глазах у Кайтуся даже слёзы сверкнули.

Он тут же перескочил через ограду, вернулся в школьный двор. А тут как раз и звонок на урок. Пользуясь суматохой, Кайтусь уничтожил двойника. Снял шапку-невидимку. Стал снова собой.

— Теперь я опять Антось!

И Кайтусь побежал в свой класс. Погладил, словно верного коня, парту. Встал, когда вошёл учитель. Вынул из портфеля учебник и тетрадку. Внимательно слушает. Он словно забыл обо всех своих приключениях. И урок, обычно такой скучный, пролетел, как одна минута.

Конец занятий. Кайтусь сбежал по лестнице, внизу встретил воспитательницу.

— Антось, что у тебя на лбу?

— Да так, ничего.

И вот он уже на улице, вот уже дома, вот уже мама, Кайтусь бросился к ней на шею, крепко обнял.

— Мама! — только и смог воскликнуть он.

— Что с тобой? Что случилось? Что у тебя на лбу?

— Да ничего.

Но мама не отстаёт.

— Да ничего особенного. Ударился.

— Антось, скажи правду.

— Ну поезд сошёл с рельсов. Не читала разве в газете?

— Какой поезд? Что ты несёшь?

— Да шучу я, шучу. Когда папа вернётся? Опять мы будем вместе. Так мне плохо, когда с вами расстаюсь.

— Подумать только… А кто же тебя гонит, что ты и минуты дома не посидишь?

— Что нового у нас?

— А нового только то, что утром я готовила кофе, а сейчас варю суп.

Мама ведь не знает, что утром в школу пошёл двойник, а вернулся настоящий Кайтусь.

— Мам, а тебе не хочется поплыть в дальнее путешествие на пароходе?

— А кто тогда будет штопать тебе чулки? Вон какую дыру продрал.

— Это не я.

— Известное дело, не ты, а твои ноги. Ох, Антось, когда же ты посмирнее станешь?

— Сегодня же, прямо сейчас.

— Ну, это уже будет чистое волшебство.

Мама штопает, на плите что-то переставляет, помешиваем в кастрюле, а Кайтусь сидит на низеньком табурете, и так ему удивительно хорошо, как давно уже не было.

— Вот так, Антось. Ты уходишь в школу или бежишь с приятелями, папа на работе, а я остаюсь одна со своими мыслями. После смерти бабушки не с кем поговорить, посоветоваться, некому пожаловаться. Вечно я тревожусь за вас.

Кайтусь прижался губами к маминой руке.

— Кто тебе лоб поцарапал?

— Нет, лучше ты расскажи, как было, когда ты была маленькая, расскажи про папу, про бабушку, про меня, про Хеленку.

— Хеленка была спокойная. Может, потому, что девочка, а может, потому, что ещё маленькая была. Хотя ты всегда был сорванец, ещё в колыбели лежал, а всё равно одного тебя нельзя было оставить: всё пытался встать.

Мама рассказывает, время быстро бежит. Вернулся с работы папа,

— Вот тебе твоё сокровище. Посмотри, какая царапина. Оказывается, он попал в железнодорожную катастрофу. Начитается всяких дурацких сообщений в газетах, а потом фантазирует. Ох, и сыночек у тебя.

— Это у тебя такой бездельник. Подойди-ка, Антось. Знаешь, хозяин получил новый заказ. А то дела были такие плохие, я только говорить тебе не хотел. Ну, теперь месяца на два работа есть. Послушай, Антось, царапины у тебя выглядит так, будто они не сегодняшние, а старые.

— Так крушение же вчера было.

— Ой, смотри, парень, придётся мне тебя выпороть.

— Когда терпение лопнет?

— Ох, лопнет, скоро лопнет…

— Ему всё смех, — говорит мама, — а я, когда он уходит из дома, места себе не нахожу.

Сели ужинать. Мама и папа беседуют о новом заказе, о работе. А Кайтусь думает: «Я ведь правду сказал. Сами виноваты, что не поверили. Но теперь всё будет по-другому. Отец перестанет беспокоиться, что потеряет работу, мама не будет бояться. Начнётся спокойная жизнь. С завтрашнего дня. Нет, прямо сейчас».

Кайтусь помог маме вымыть посуду, потом сел за уроки. Он ещё не знает, что его ждёт.

Умер известный писатель. Будут торжественные похороны с оркестром.

В больших городах любят торжественные похоропьт. Если погода хорошая, почему бы не сходить, не поглазеть, не встретиться и не поболтать со знакомыми? У могилы произносят речи — почему бы не послушать?

Все пошли на похороны. Пошёл и Кайтусь. Но он маленький, ему трудно протискиваться в толпе.

На всякие многолюдные сборища всегда приходят карманные воры: в толпе куда проще вытащить из кармана бумажник или часы. Полиции об этом известно, и на такие сборища всегда посылают агента в штатском.

Кайтусь же об этом не знал, и когда его со всех сторон стиснули, он надел шапку-невидимку и, невидимый, принялся локтями и коленями прокладывать себе дорогу.

Он уже почти пробился к самому катафалку. Наступит кому-нибудь на ногу или поддаст кулаком вбок, а человек даже обернуться не может, ну, и сразу начинается скандал, дескать, что за хамство, откуда такая невоспитанность, а Кайтусь тем временем протискивается дальше, и на всём его пути вот такое вот замешательство. Обычные зеваки не обратили на это внимание, а вот тайный агент был настороже. Почувствовал, что кто-то прикоснулся к нему, и, даже не глядя, цап за руку.

— Пустите.

— Не пущу. Снимай шапку. Попался, колдун!

Да, Кайтусь попался. Плохо дело. Снял он шапку-невидимку, покорно пошёл с тайным агентом.

А тот ведёт его, а сам думает, что делать дальше. Колдуна поймать — это не баран начихал. Самым знаменитым сыщикам такое не удавалось. Этот жеребёнок обманул начальника конвоя. Филипс из-за него погиб.

«Если я сдам его в полицию, получу награду. Но лучше бы договориться с ним».

Кайтусь изменил лицо, на случай если будут фотографировать. Он, как говорят спортсмены, в форме и ничего не боится. Уж из тюрьмы-то он выберется.

А полицейский, словно угадав его мысли, чуть ли не упрашивает:

— Да ты не бойся. Ничего плохого я тебе не сделаю.

Привёл его агент в обычный полицейский участок.

— Что за мальчишка? — спрашивает дежурный. — С похорон?

— Да.

— Как тебе не стыдно? — обращается дежурный к Кайтусю. Кто тебя учил такому? Говори, что украл?

— Да нет, — говорит агент. — Может, он только хотел украсть, не успел. А может, мне просто показалось.

Остались они с Кайтусем вдвоём.

— Послушай, парнишка. Ты у меня в руках.

— Ну и что?

— Знаешь, что за твою голову назначена награда?

— Знаю, читал.

— Но мне жалко тебя. Если мы с тобой договоримся, нам обоим будет хорошо. Сам видишь, ты свалял дурака. Ну кто в толпе надевает шапку-невидимку? А всё потому, что ты еще мал. Многого ещё не понимаешь. Научи меня колдовству, будем друг другу помогать. Ну как, нравится тебе моё предложение?

— Нравится. Хорошее предложение.

— Значит, согласен?

— Нет, не согласен.

— Предпочитаешь умереть в камере или висеть в петле?

— В какой ещё петле?

— В обыкновенной. Тебя повесят. Мне-то твоё колдовство не больно нужно, просто ты нравишься мне.

— Вы мне тоже, да только мне пора домой, а то мама будет беспокоиться.

— Не прикидывайся дурачком.

— А вот сейчас увидите, кто дурачок, — произнёс Кайтусь и исчез.

Агент машет руками, ищет, тычется туда-сюда, словно в жмурки играет. А Кайтусь обернулся мухой и полетел себе.

И тут-то подтвердились слова Филипса, что у Кайтуся есть враг, куда опасней полиции.

Сел Кайтусь на стену и угодил в паутину. Вырывается он, жужжит, а к нему на кривых ногах уже подбежал паук и опутывает его липучими нитями.

«Хочу, велю, желаю превратиться в мышь».

И в тот же миг Кайтусь превратился в мышь.

Выскочил он из окна во двор. Закружилась у серой мышки голова. Не успела она ещё в себя прийти, а на неё уже бросился чёрный котище.

Кайтусь уже решил, что пришёл его последний час.

«Хочу, желаю. Желаю, повелеваю».

Успел. Вспорхнул голубем перед самым носом чёрного кота.

Уселся голубь на крыше. Сердце колотится, дыхание спирает. Полетел он поискать места, где можно спокойно снова превратиться в человека, потому что почувствовал: долго ему не продержаться.

И тут произошло третье покушение на его жизнь. В третий раз взглянул Кайтусь смерти в глаза.

Как камень, ринулся на него ястреб. Когти хищника уже коснулись его перьев, но последним, отчаянным усилием голубь увернулся и тяжело упал среди деревьев Саксонского сада.

«В человека, в человека! Хочу, повелеваю».

Сидит Кайтусь на скамейке, обдумывает важную проблему.

«Шапка-невидимка безопасности не обеспечивает. Что из того, что меня не видно, если, даже невидимого, меня можно схватить и застрелить. Нужно всё устроить по-другому. Хочу иметь часы. Пусть на циферблате будут четыре буквы, и пусть у часов будет кнопка. Если я нажму на кнопку один раз, стрелка встанет на букву «А», а я наполовину превращусь и воздух. Если два раза — стрелка становится на букву «В», то есть там, где у настоящих часов цифра шесть. Тогда осязаемыми у меня будут только голова и рука. Когда же мне будет грозить большая опасность, я нажимаю на кнопку три раза. Стрелке встанет на букву «С», то есть там, где цифра девять. Тогда я весь превращаюсь в воздух, остаются только часы и палец, и этим пальцем я смогу нажать на кнопку, чтобы возвратиться в обычный вид».

Кайтусь ещё раз хорошенько обдумал устройство и пожелал такие часы.

Но то ли он устал, то ли волшебство было трудное — что-то вдруг ударило, больно кольнуло Кайтуся в сердце, даже в глазах у него слегка потемнело. Пришлось ему даже за скамейку схватиться, чтобы не упасть.

Но зато у него есть волшебные часы. Теперь он раз и навсегда избавится от преследования людьми. Не придётся ему больше превращаться ни в муху, ни в мышь, ни в голубя, а враг-чернокнижник, наверное, слишком слаб, чтобы погубить Кайтуся-человека.

— На похоронах был? — спрашивает мама.

— Был.

— Вид у тебя утомлённый.

Бедная мама, ведь она ни о чём не догадывается. Но и Кайтуся мучает тайна.

«Лишь однажды я встретился с врагом лицом к лицу. Но кто даёт мне силу? В чьей я могучей власти?»

И чувствует Кайтусь, что недолго ему уже мучиться неведением, что вскоре тайна разъяснится и он всё узнает.

Однажды в воскресенье пошёл Кайтусь на футбольный матч.

До перерыва игра была неинтересная, только во втором тайме обе команды разыгрались.

И вдруг Кайтусю пришла мысль позабавиться — помешать футболистам играть. Пусть-ка они позлятся.

Нажал он один раз на пружину и выскочил на поле.

И началось тут что-то непонятное.

Летит мяч, но внезапно останавливается и меняет направление. Ударят его в сторону ворот, а он вдруг ни с того ни с сего полетит назад.

Словно на поле кто-то ещё играет невидимый и быстрый.

Видит это судья, видят футболисты, но им некогда задуматься, сообразить, в чём дело. Нельзя прерывать игру.

Однако среди зрителей оказался офицер, который всё заметил и понял.

Он обратил внимание, что по полю передвигается тень, хоть человека не видно, причём она меняется: то это тень мальчика, то только половины туловища, а то — руки или головы. И всюду, где мелькнёт эта тень, с мячом происходят странности.

Офицер слышал, что полиция ловит мальчишку-преступника в шапке-невидимке. Он вытащил револьвер и стал осторожно подкрадываться.

Тут как раз назначили штрафной. Офицер подкрался туда, где виднелась тень, услышал тиканье часового механизма и дыхание невидимого Кайтуся. Прицелился он и уже собирался выстрелить.

Вдруг налетел вихрь, подхватил Кайтуся, взметнул над футбольным полем и понёс неведомо куда.

Глава 18

В крепости повелителя чернокнижников. Автор объясняет читателям, почему он столько навычёркивал в этой главе… Зося в заточении

Напрасно Кайтусь пытается остановиться. Напрасно желает и повелевает.

Его веления бессильны, и с бледных губ слетают мёртвые слова.

В ушах свист, в голове всё кругом, а перед глазами — лоскутки лесов и полей, неведомые селения и города, незнакомые реки и сады.

Пропала у Кайтуся отвага, пропало желание бороться. Не в силах он противиться чуждой силе.

Несёт его вихрь.

Он — словно капля в морской волне, словно перышко, уносимое могучей стихией.

«Пусть будет, что будет».

Последний взгляд на крутую гору, на высокие валы и стены, на башни неведомой крепости.

Почувствовал Кайтусь, что падает. Зажмурил глаза.

Открыл — лежит он на каменном полу.

Темно. Тишина.

Запах подземелья — сырой, затхлый.

«Я в заточении».

Встал Кайтусь. Поднял руку. Коснулся низкого потолка. Измерил шагами темницу: четыре в ширину, пять в длину.

Наказание или месть? Хочу знать.

Два горящих, немигающих глаза смотрят на Кайтуся.

Вокруг его головы девять раз облетела пылающая головня. И снова тьма.

— Надолго ли? Что дальше? Неужто навечно?

Кружит Кайтусь по темнице, слизывает капли влаги со стен.

Ползут мучительные минуты, потом часы.

А там, за стенами, солнце светит, как прежде. Доброе, тёплое солнце.

«Я во тьме и в неволе, а там свет и свобода».

Глазам ничего не видно, ушам ничего не слышно. Осталась Кайтусю только мысль, которую он послал в родной город, в Варшаву, — домой, в школу.

Заплакал Кайтусь.

И вдруг стены зароились тысячами мерцающих искр.

…………………………………………………………………………………………

От автора. Прежде чем начать писать книгу про Кайтуся, я много беседовал с мальчиками о колдовстве и с девочками о феях.

Потом читал им разные главы. Исправлял, менял, переделывал.

Мне хотелось, чтобы книга была интересной, но не страшной и не очень тяжёлой.

И вот когда я прочитал эту, восемнадцатую, главу про Кайтуся в крепости владыки чернокнижников, один мальчик сказал:

— Страшно! — и прижался ко мне.

Я сказал ему:

— Но ведь все сказки про колдунов страшные.

А он:

— Да, но эта совсем по-другому.

Потому ему стал сниться Кайтусь. Ночью мальчик боялся. Изменить я ничего не мог и поэтому вычеркнул всё, что ему снилось. И снова прочитал вслух. И он сказал:

— Вот теперь хорошо.

…………………………………………………………………………………………

До последней капли выпил Кайтусь освежающий напиток, положил руку под голову и уснул.

Первые спокойные часы заточения.

Проснулся.

Тьма.

Не сразу припомнил Кайтусь вчерашние события.

На железной плите огненными буквами начертан приговор. А может, не приговор?

«Не погибнешь ни от пули, ни от меча».

«Не будешь ни сожжён огнём, ни поражён молнией».

«Не будешь отравлен ядом».

«Не будешь сброшен со скалы».

«Не будешь задушен ни петлёй, ни газом».

«Не будешь утоплен».

«Не будешь похоронен живьём».

И рядом с каждой строчкой непонятные знаки и цифры. Наверное, номера статей уложения о наказаниях чернокнижников.

Значит, то был суд? Приговор вынесен.

В каменной стене крошечное зарешеченное окошечко.

В каменной стене низенькая дверца.

Дощатый пол.

Обрадовался Кайтусь. Ожила в сердце надежда.

Сидит, считает гвозди и сучки в полу. Время от времени поднимает глаза к оконцу.

Несмотря на усталость и слабость, пытается дотянуться до него, подпрыгнуть и ухватиться за крюк, что торчит над окном: если ухватится, подтянется, может, удастся хоть миг один увидеть вольный простор за каменными стенами, за железными решётками.

«Хочу, желаю, повелеваю».

В ответ издевательский смех и отголоски дальнего грома.

…………………………………………………………………………………………

Есть права, есть обязанности.

…………………………………………………………………………………………

Есть сила свободной воли, есть сила дисциплины.

…………………………………………………………………………………………

В тот день Кайтусь не получил пищи.

Как хочется есть!

А может, его хотят сломить голодом? Может быть, это самая суровая кара?

…………………………………………………………………………………………

Прошли семь дней и семь ночей.

Кайтусь проснулся в светлой комнате на кровати.

Стол. Медный таз и кувшин с водой. На стене часы и зеркало.

Кайтусь боится шелохнуться: вдруг видение исчезнет?

То ли простили его, то ли манят надеждой, обманывают.

Знаком прощения будет кулёчек с конфетами. Сунул Кайтусь руку под подушку и чуть не вскрикнул — так обожгло.

Ну что ж. Зато как приятно: тепло, светло. А окно какое с прозрачными стёклами! Обычная дверь с ручкой. Заперта она на ключ или нет?

Кайтусь вскочил с постели. Палил воды в таз. Умылся. Вновь ощутил в себе силу и отвагу.

Ничего, как-нибудь он справится — уже закалился во многих испытаниях.

Видит Кайтусь: на столе конверт. Вместо адреса надпись: «Печати не срывать…» Взял конверт — пять красных печатей, сургучом цвета крови запечатана тайна.

Новое испытание, предостережение.

…………………………………………………………………………………………

Ваше здесь право, ваша сила и власть.

Распахнул Кайтусь дверь. Бесстрашно идёт по длинному тёмному коридору. И только звонкое эхо сопровождает его.

Стражи нигде ни видно. Только Кайтусь не обольщается: бежать отсюда невозможно.

Не затем его унесло вихрем, не затем он брошен в темницу, чтобы просто взять и выйти из замка владыки.

Входит Кайтусь в высокий зал.

Каменные колонны. На мраморной стене надписи неведомыми буквами. То ли имена прославленных чародеев, то ли перечень загубленных пленников… То ли повеления, запреты и даты…

«И не знал, не понимал, заблуждался. Просто быть послушным, когда знаешь».

…………………………………………………………………………………………

Такой же зал Кайтусь видел в старинном арсенале, куда ходил со школьной экскурсией.

Висят на стенах и стоят у стен мечи, сабли, разное огнестрельное оружие. И новые, блестящие, и старые, выщербленные. Латы, шлемы, стальные рукавицы, кольчуги. Пулемёты, пушки, бомбы. Орудия пыток, топоры палачей. Гильотина и виселица.

Как в том старинном арсенале.

…………………………………………………………………………………………

От автора. Вычеркнул три страницы.

…………………………………………………………………………………………

Припомнилось Кайтусю давнее происшествие. Неудавшееся волшебство. Было это тогда, когда он ещё только пробовал и не всякий раз ему удавалось.

Возвращается он домой и видит: маленький мальчик тянет за руку пьяного и просит:

— Папочка, пошли домой. Мама ждёт.

— Уйди, говорю тебе, уйди, — бурчит пьяный.

Стоит он у дверей пивной, на ногах шатается.

— Папа, мама ждёт. Папа, пошли домой.

— Домой? Зачем домой? Чего я там не видел? На вот, купи леденец.

Не взял малыш монетку, упала она, покатилась по грязному тротуару.

Жалко стало Кайтусю малыша. Решил он помочь ему. Набрал воздуха в грудь и произнёс:

— Повелеваю: пусть отец пойдёт домой, пусть послушается сына.

И только произнёс, как в сердце кольнуло точно иглой или электрическим током. А пьяный оттолкнул сына, вырвал у него руку и исчез в пивной.

Перед железной дверью в следующий зал стоят на страже два волка. Зарычали, ощетинились, зубы оскалили.

Не струсил Кайтусь, смело прошёл в дверь.

А там была сокровищница. На полках лежат королевские короны, державы, скипетры. Перстни, ожерелья, броши. Бриллианты, рубины, жемчуга, кораллы. Старинные серебряные кувшины, вазы, подсвечники, кубки.

Сундуки и бочки, полные золотых монет.

Стоит Кайтусь и думает: «Вот они сокровища Сезама, детская моя мечта».

…………………………………………………………………………………………

И вдруг — что такое? Кто-то плачет, зовёт. Кайтусь напряг слух: знакомый голос призывает на помощь.

Оттуда — сверху, куда ведёт железная винтовая лестница.

Вскочил Кайтусь и стремглав по лестнице. Вслушивается — не почудилось ли?

А с башни троекратный зов:

— Антось! Антось! Антось!

Мчится Кайтусь, перепрыгивает через ступеньки. Никаких сомнений: то голос Зоси.

Рванул Кайтусь дверь. А навстречу — пламя, дым ест глаза и горло. Не струсил Кайтусь, прикрыл рукою лицо и ринулся сквозь огонь.

— Антось! Антось!

Кайтусь толкнул следующую дверь. Пламя осталось позади

Он стоит на скале, а под нею бездонная пропасть.

Прыгнул Кайтусь, уцепился руками за противоположный край. Подтянулся, лёг на скалу. А зов всё громче.

Вот и вторая преграда осталась позади, а перед Кайтусем третья дверь. Вошёл он в неё.

А под ногами змеи ползают, грозятся ядовитыми жалами. Покачиваясь, поднимают плоские головки, почти касаются лица. Обвиваются, сдавливают, того гляди, задушат.

…………………………………………………………………………………………

Последняя дверь запечатана пятью печатями. Понял Кайтусь их тайный язык.

— Кто здесь?

— Я, пленённая фея.

— А я — Антось, Кайтусь-чародей.

— Знаю. Ведь я — фея Зося.

Сорвал Кайтусь первую печать. Сверкнула молния. Сорвал вторую. Ударил гром. Сорвал третью и четвёртую. Молния прямо над головой. Последним усилием сорвал пятую печать. В воздухе багровые зигзаги — ослепительный свет — оглушительный грохот.

Кайтусь рухнул перед дверью.

«Не будешь сожжён».

«Не будешь сброшен со скалы».

«Не будешь поражён молнией».

Открыл Кайтусь глаза. Видит склонённое над собой заплаканное лицо Зоси.

— Жив?

— Не плачь.

Встал Кайтусь. Опирается на руку феи, медленно спускается по чёрным гранитным ступеням.

Стеклянная дверь выходит в сад. Сели Кайтусь и Зося на скамейке под деревом.

— Зося, ты давно фея?

— Сама не знаю. Я мечтала стать феей и часто думала, что сделала бы, если бы стала. Очень мне хотелось знать, существуют ли гномы. Я хотела делать добро детям, защищать сирот от обид, помогать бедным и несчастным. И не представляла, что это так трудно.

— Но как получилось, что ты стала феей?

— Не знаю. Я была маленькая, была счастлива. И всё думала: почему у меня есть добрые родители, светлая комната, тёплая шубка, книжки, игрушки, а другие голодают и им плохо? В деревне столько горя, столько бедняков.

— В городе тоже.

— А я, маленькая, думала, что в городе только королевские дворцы да памятники. У малышей ведь всё странно сплетается — и сказка, и сон, и подлинная жизнь.

— Со мной тоже так было. Наверно, нужно верить в правду, а хочется в сказку. В сказку и прекрасный сон. И это называется — мечта.

— Я старалась помогать. Но маленькие мало что могут. Только подать нищему краюшку хлеба, а ребёнку кусочек сахара. Папа смеялся: «Ты всё утаскиваешь из дому». Но не такая уж и добрая я была. Отдала больной Мярысе свою куклу, а

потом жалела. Подарила своё белое платьице — мама разрешила, — а после плакала. Отдала булку с мёдом, а когда захотела есть, стеснялась попросить ещё. Папа смеялся и говорил: «А не надо было отдавать». Но что поделаешь, если просят.

— Да. Правда, стоит дать одному, и к тебе кинется целая толпа. А какие-нибудь заклятья ты знаешь?

— Нет, просто я всё ясней слышала, если кто-то просил о помощи, если кто-то нуждался в ней. Тогда я либо сама спешила, либо посылала гномов. Говорила им: «Идите, верные мои слуги, и помогите». Но не всегда удавалось.

— А как выглядят гномы?

— Не знаю. Я ведь их видела только на картинках. Но они существуют. И о тебе они рассказывали.

— А что?

— Помнишь, ты стоял однажды у книжного магазина. А рядом стояли мальчик и девочка и тоже рассматривали книжки. Мальчик сказал: «Ой, какая красивая книжка!» А девочка: «Зайди, спроси, сколько стоит». Мальчик ей: «Всё равно ведь не сможем купить; у нас только двадцать грошей». И тогда ты подошёл к ним и дал денег. А ещё учительнице волшебную розу…

— Откуда ты знаешь?

— Гномы всюду бывают, всё видят и рассказывают.

— Да, было это. Только ведь я дарил не так, как ты. Даю, а сам думаю: «Пусть удивляются, малышня!»

И тут прозвенел колокол.

…………………………………………………………………………………………

Вон отсюда! — приказал он. — Через один лунный месяц вернётесь сюда на суд. Нашу клятву вы знаете. Превращаю вас в собак. Вон!

Глава 19

Превращены в собак. Горькая собачья жизнь. Зося вернулась домой. Жалобы и слёзы учительницы. Закон 1233 года

Не думал Кайтусь, не гадал, что таинственная волшебная сила может покинуть его. Было и вдруг исчезло, как сон, как воспоминание о чудесном сне

Жаль ему было своей необыкновенной власти. Не больно-то хотелось снова стать простым школьником, сыном столяра. Хотя нет, временами хотелось: уж очень трудна и беспокойна жизнь чародея.

Он предполагал, что его могут погубить неведомые враги. Жаль было папу с мамой и жизнь.

Но такой кары, такой мести, такого унижения он и представить себе не мог.

Когда менялся его облик или когда он внезапно исчезал и оставалось только полтуловища, рука или голова, у него возникало странное ощущение. Я это или не я? Когда он превращался в мышь, в голубя, времени задумываться не было. Грозит опасность, он спасается, а потом вновь станет человеком.

Но до чего же страшен был миг, когда, вышвырнутые из замка, Кайтусь и Зося стояли на дороге. Глянул Кайтусь на себя, на Зосю и протяжно завыл.

— Антось, не плачь, — услышал он ласковый голос Зоси. — Разве не лучше быть доброй собакой, чем скверным и злым человеком? Разве не лучше быть собакой на воле, чем узником в каменном мешке?

— Не лучше, — сердито гавкнул Кайтусь. — Заточению когда-нибудь да пришёл бы конец.

— Почему ты так уверен? Разве за попытку к бегству или другую вину нас не могли навечно заключить в тёмное подземелье?

— Могли бы. Но ты можешь себе представить, что до конца жизни останешься собакой?

— Нельзя терять надежды на спасение, которое может прийти даже раньше, чем ты думаешь. Никто не знает, что будет завтра. Да, они могущественны, но справедливость сильней, чем они.

Уселся Кайтусь по-собачьи, по-собачьи наставил уши и слушает.

— Не знаю, — продолжает Зося, — что чувствуют настоящие собаки, но у них бывают не только беды и печали, но и минуты радости и веселья. А потом, разве ты всё равно не остался человеком? Помнишь пословицу: не платье красит человека?

Удивляется Кайтусь, что Зося говорит так спокойно, словно ничего особенного с ней не случилось.

— Да, тебе легко, потому что ты добрая фея, а во мне всегда столько нетерпении, бунта, гнева.

И Кайтусь вцепился зубами в ветку. Не будь ему стыдно, залаял бы сейчас, стал бы когтями драть землю.

— Понимаешь, Антось, в жизни случаются события, с которыми невозможно бороться. Гнев и бунт здесь не помогут. Главное, поступать правильно, когда от нас что-то зависит. А самый главный вопрос сейчас как добраться до дому?

— Хочешь вернуться к маме? Она же не узнает тебя!

— Зато я узнаю и буду рядом с ней. Постараюсь, чтобы она полюбила меня. Буду её охранять. Попробую утешить.

Зарычал Кайтусь — вспомнил двойника. Но его уже нет. Папа с мамой в тревоге. А он и не думал о них. Зося добрая, а он — в обличье ли человека, собаки ли — злой, нехороший…

Возвращаться они решили вместе. Не ведали они, как трудно бездомным собакам добывать пищу даже поодиночке, а уж что говорить, когда вдвоём. Но скоро бедняги узнали, как мучителен для собак голод.

Бегут Зося и Кайтусь рядышком краем леса — легко, быстро. Даже приятно так бежать. Не останавливаются — понимают, что тогда вновь полезут в голову мучительные мысли. Сильные, верные собачьи лапы гораздо проворней, чем человеческие ноги. Собачье сердце устаёт не так скоро, как человеческое.

Первой остановилась Зося.

— Понюхай, как хорошо. Сотни весёлых запахов и голосов. Запахи сосновой хвои, дубовых листьев, коры, трав, смолы. Они для носа — как музыка, как песня. Стоит поднять голову, повернуть её вправо, влево, и сразу же новая мелодия.

— Замолчи! — сердито прервал её Кайтусь. — Ничего в этом нет ни весёлого, ни прекрасного. Врёшь ты всё.

— Нет, это правда.

— Не ври! Ужасна, противна, унизительна собачья доля. Уж лучше быть самым несчастным человеком.

Не хочется Кайтусю признаваться, что и он чувствует то же самое. Не зрением, а обонянием теперь познаёт он мир. Встречает на бегу знакомые и незнакомые интересные запахи. Поворачивает на бегу чуткий нос то в ту, то в другую сторону, поднимает уши, заслышав далёкий звук.

Может, собака познаёт мир по-другому, но не хуже? Может, она не только чувствует, но и думает? Нет! Нет! Ни за что не отречётся Кайтусь от людской гордыни — позорно остаться собакой.

Есть хочется. Найти бы хлеба, встретить бы людей.

Запахло зверем. Кайтусь, принюхиваясь, свернул в лес. Отыскал под кустом порку. Усилием воли сдерживает он себя, чтобы не начать раскапывать землю и не добраться до маленьких крольчат. Приник Кайтусь носом к норе. Коротко тявкнул — раз, другой — и снова вернулся на дорогу.

А голод все сильней, и Зося с Кайтусем уже не бегут, молча плетутся. Только под вечер повстречался им человек.

Бредёт по дороге старик, кряхтит, тащит на спине вязанку хвороста. Сел он у канавы отдохнуть и заметил Зосю и Кайтуся. Свистнул. Махнул приглашающе рукой. Подбежали они к нему.

— Куда путь держите, собачки? Голодные небось? Издалека? Ну, раз повстречались, пошли со мной. Вас двое, а я на старости лет один остался.

Почувствовал Кайтусь ласковое тепло человеческой руки.

— Славные псины…

И Кайтусь ответил на ласку собачьим поцелуем — лизнул морщинистую руку. Вздохнул старик, поднялся, закинул вязанку на спину. А издалека слышен запах дыма.

Низенькая хатёнка у околицы.

— Славные псины, поцеловали старого… Ну, переночуйте у меня, а утром — марш в дорогу. Слишком я беден, чтобы держать друзей.

Налил старик в жестяную миску воды, забелил молоком, накрошил ржаного хлеба.

— Не больно-то богато моё угощение.

Пригорюнился старый. Принялся рассказывать, как дети один за другим ушли от него, одного бросили.

— В город уехали. Ясное дело, в городе веселей, чем в деревне со старым отцом.

Две слезы сползли по его морщинистым щекам и упали Кайтусю на голову — жаркие, как огонь.

Кайтусь и Зося заснули чутким собачьим сном, когда всё слышишь, всё чуешь. Вот мышь прошуршала, петух пропел, телега по дороге проехала. А в ноздрях — печальный запах старости, горького одиночества.

Отдохнули они, сил прибавилось. Кайтусь успокоился. Права Зося: не стоит задумываться о том, что будет. В жизни столько всяких неожиданностей. Там видно будет, что дальше. Сейчас у них одна цель — добраться домой.

— Ну, бегите. Прокормить я вас не могу, а голодом морить живых тварей грешно.

Распрощались они со стариком.

И начались их скитания — в поисках куска хлеба — от деревни к деревне, от дома к дому. Ослабели они, исхудали

С недоверием теперь они приближались к человеку. А когда видят у дома собаку, вообще не подходят. И часто слышат:

— Пошли вон!

Познакомились они и с острыми клыками дворовых псов. А сколько раз приходилось им опрометью удирать от кнута, палки, камня.

— Не грусти, Антось. Не злись, — утешает Зося.

А Кайтусь всякий раз приходит в ярость, когда вынужден был остановиться, сесть и чесаться задней лапой или выкусывать зубами блох, от которых никак не избавиться бродячим собакам. Да, не понимают люди, какое это счастье — пара рук, способных и работать, и защитить.

Бегут Кайтусь и Зося трусцой… Молчат… Не разговаривают… Нет у них уже ни сил, ни мыслей. И только мучительные запахи долетают: то молока, то похлёбки. «Есть!» — безмолвно вопят глаза, уши, ноги. И вот набрели они на сторожку лесника. А уже совсем сил не осталось от голода.

— О, собачки! Да никак вы бездомные? Удрали, что ли? Худющие-то какие, голодные! А с виду породистые. Жаль мне нас. Хотите остаться у меня?

Ещё бы не хотеть! Вымыл их лесник. Выспались они, наелись.

— А теперь давайте поговорим, — обращается к ним лесник. Собака, бывает, понимает лучше, чем человек. Мало сейчас в мире доброты к людям, собакам, деревьям. Всё только ради корысти. Вот торговцы под корень вырубают леса. Для них дерево — это товар, а не живое существо…

Несколько дней Кайтусь и Зося отдыхали. А теперь что делать?

— Вот что, — говорит лесник. — Сегодня я еду в город. Её оставлю, а тебя подарю актрисе. Хочу, чтобы она поняла, что собака лучше, чем кот.

Что поделать? Выбора нету. Придётся Кайтусю расстаться с Зосей. В городе проще разузнать насчёт дороги.

Запер лесник Зосю в сенях, а Кайтусь побежал за бричкой. Теперь он уже не стащится принюхиваться, лаять, наскакивать на лошадь щенячья радость переполняет его. Столько кругом любопытного, столько интересных запахов.

— А я вам подарки привёз, грибов и собачку, — сообщает лесник актрисе. — А то прямо стыд: три кошки у вас и ни одной собаки. Кошка что? Она только ластиться умеет, а собака — все понимает. И отвечает взглядом.

— Хитрый вы, — говорит актриса. Хотите поссорить меня с моими друзьями? Не выйдет

Стал Кайтусь жить у неё. Да только худо ему живётся. С котом вечные ссоры. С виду кот такой ласковый, воспитанный, а на самом деле задира, драчун: всё норовит тишком царапнуть.

При любой возможности Кайтусь навещает Зосю.

— Какие новости? — интересуется она.

— Надо терпеливо ждать. — отвечает Кайтусь. — До Варшавы далеко. Придётся ехать железной дорогой, пешком не доберёмся. Нам с тобой повезло — могли бы оказаться на свалке. Много опасностей подстерегает собаку, и потому надо быть очень осторожными.

А лесник был недоволен, когда прибегал Кайтусь.

— Опять ты здесь? Ох, упорный какой! А в грязи-то как перемазался. Ну чего ты бегаешь к нам? Я тебя на такое хорошее место пристроил. Был бы я твоей хозяйкой, ни за что бы не выпускал тебя, грязнулю, из дому.

Несколько раз бегал Кайтусь на вокзал. Там его уже знали. А он бегает по станции, присматривается: как вскочить в вагон и спрятаться под лавкой. Возвращался он из этих своих экспедиций весь в грязи, следы от него на полу. И с кошками постоянно ссорился.

— Нет, пёсик, — говорит ему актриса, — не нужен ты мне. Понимаешь, я жила в большом городе, была знаменитой, цветов у меня было больше, чем нынче картошки. Да только ничего там хорошего нет, больше слёз, чем радости. Вот я и уехала в глушь, подальше от тамошних склок. А от тебя опять одни беспокойства.

Что тут поделаешь? В холодную, ветреную ночь, когда сёк дождь. Кайтусь и Зося пустились в путь. Удалось им пробраться в вагон. Лежат они тихонько под скамейкой. Никто их не заметил, кроме мальчика, возвращающегося в школу с каникул.

— Лежите там, не высовывайтесь, не то кондуктор заметит.

Угощает их мальчик тем, что мама дала в дорогу: булкой, крутыми яйцами, ватрушкой, пирогом.

Так он о них заботился, что заинтересовался кондуктор.

— Кто это у тебя под скамейкой? Чего это ты всё заглядываешь туда? Кому воду принёс? Ах, собаки… Ну что ж, придётся платить штраф.

— Да не мои они, — оправдывается мальчик. — Мешают они вам, что ли?

— Не положено.

Всего шесть станций удалось проехать Кайтусю и Зосе. Но и то хлеб. Всё-таки отдохнули и не голодные. Бездомной собаке любая помощь благо, Кинешь ей кусок и ей уже легче день пережить

Бегут Кайтусь и Зося вдоль железной дороги, считают телеграфные столбы.

Вечером опять пошёл холодный осенний дождь.

Прокопали они лаз и спрятались в конюшне. А там две лошади: одна стоит, другая лежит. Прижались они к той, что лежит, и она их не прогнала: животные часто помогают друг другу.

Зато утром прогнал их возчик да ещё кнутом угостил. Зося заскулила, а Кайтусь оскалился, зарычал.

— Ишь, бродяга! Ещё огрызается! — возмутился возчик и бросил в Кайтуся камнем.

Плохо голодному псу, но куда хуже больному.

Скачет подшибленный камнем Кайтусь на трёх лапах, а четвёртую на весу держит. И дорога теперь дольше кажется, и деревни приходится обходить стороной, потому что здоровая собака или мальчишка вполне могут обидеть калеку. Может, вовсе и не со зла, а просто не подумав.

— Больно?

— Немножко.

Так брели они, голодные, два дня. А на третий день Зося стала какая-то беспокойная. Всё время принюхивается. Из последних сил обгоняет Кайтуся, уносится далеко вперёд, потом возвращается, взволнованно втягивает воздух.

— Антось, уже близко!

Опустила голову, нюхает след на дороге.

— Мы пришли. Тут проезжала наша бричка. А вот следы нашего Сивки.

Не терпится ей. Хочется помчаться стрелой. Но Кайтусь останавливается, лижет пораненную камнем лапу.

— Беги одна.

— Нет.

Иногда длинная дорога кажется короткой, а иногда короткая бесконечной. Лишь поздним вечером добрались они до Зосиного дома.

Сидит на крыльце мама Зоси, а на коленях у неё детская шапочка и туфелька. Встала Зося передними лапами на крыльцо, заглядывает маме в глаза. Лижет ноги, скулит, прыгает.

— Ты откуда? Чего тебе?

А в голосе тревога, словно мама что-то предчувствует.

«Узнает», — подумал Кайтусь.

Нет, не узнала. Ведь люди верят только своим глазам.

Не узнала мама родную дочку.

— Иди ко мне, собачка. Люди не могут найти мою Зосю, так, может, ты найдешь. На, понюхай её шапочку. Будем искать вместе.

Обняла мама Зосю, а та лижет её в глаза, в лицо.

Снова отдых. Снова тёплое молоко. Перевязанная рана быстро зажила.

— Останься ещё, — просит Зося.

Грустно расставаться после стольких совместных приключений. Но пора в дорогу.

Одному легче отыскать пропитание, но тяжко одиночество.

Узнал Кайтусь за время этого одинокого путешествия, что чувствуешь, когда гебя продают, осматривают и прицениваются.

Познакомился с цепью. Узнал, что значит иметь хозяином капризного мальчишку, которому для забавы подарили собаку, нe избавила судьба Кайтуся и от самой страшной собачьей беды: поймал его петлёй живодёр. За что? За то, что он живёт и хочет жить?

Вырывался Кайтусь, но потом по-человечьи притворно присмирел, а когда решётка раз и навсегда готова уже была закрыться за ним, по-собачьи вцепился зубами в руку живодёра, выскочил из клетки и убежал.

Вот разве что хороших два дня провёл он у бедного пастуха. Голодно было, но это ничего. Здесь он был не игрушкой и даже не животным, а — равным, близким — другом, братом. И когда расставались Кайтусь и пастух, то долго с грустью смотрели друг на друга, понимая, что не скоро забудут про эту встречу.

Когда силы иссякли, Кайтусь снова испробовал счастья на железнодорожном вокзале. Дважды не удалось. Один раз двери в вагон были закрыты, а другой раз сбросили его пинком уже на ходу. На третий раз заметила его девушка, ехавшая в город на работу.

Бросила она Кайтусю под скамейку кусок чёрного хлеба.

— Поешь. Ты один, и я одна. Хоть в пути будем помогать друг другу.

И вот наконец Варшава.

Родной город с его неповторимыми запахами и воспоминаниями. Боковыми улочками без приключений добрался Кайтусь до своей квартиры.

Но здесь его ждала неприятная неожиданность.

Стоит он под дверью, нетерпеливо скребётся, втягивает запах родного дома. Замерев, приникает к дверной щели носом и тоскующей душой

Слышит мамин голос:

— Посмотри, кто там царапается.

Не узнали его родители.

— Собака какая-то. Нечего тут… Ступай себе. Был бы жив Антось, был бы у тебя товарищ…

— Папа, папочка… — проскулил Кайтусь.

— Может, она голодная? — сказала мама.

— Ладно, покормлю тебя…

Не хочет Кайтусь. Да. он изголодался, но только по ласковому слову, по родительской ласке.

— Ну, раз есть не хочешь, ступай, пока я не потерял терпения.

Прыгнул Кайтусь, опёрся лапами отцу на грудь и смотрит ему в глаза.

— Пошла прочь!

— Может, она бешеная?

Ушёл Кайтусь. Дворник прогнал его со двора.

Куда идти? Зачем он сюда вернулся?

«Как огромен мир. В нём столько городов и деревень, людей и зверей, и у каждого есть дом или нора и кто-нибудь любящий его».

Нет, Кайтусь не станет возвращаться к Зосе. Стыдно ему. Да и сил нет. Бредёт Кайтусь, сам не зная, куда и зачем.

Вспоминает старика с вязанкой хвороста, вспоминает пастуха и школьника, который кормил его в вагоне, вспоминает лесника и девушку. Вспоминает тех, кто помог, и тех, кто обидел. Вздыхает. И тут он почуял знакомый запах. Поднял голову. А, так он возле своей школы…

Лёг Кайтусь в арке дома на другой стороне улицы, положил голову на лапы и смотрит в окна.

Ждёт. Собачья жизнь научила его терпению.

Он ждёт свою добрую воспитательницу.

Ждёт. Дремлет. Кто погладит его, кто толкнёт. Кто ласковое слово скажет, а кто буркнет, что вот, мол, лежит псина, проходить мешает. И вот вышла воспитательница.

Кайтусь по пятам за ней.

Оглянулась она. Он остановился. Пошла дальше, вошла в магазин. Кайтусь сидит и ждёт.

Заметила она его только у своих дверей.

— Ты ко мне? Ну, входи, раз пришёл.

Отнеслась она к нему, будто он не собака, а её ученик;

Кайтусь вошёл, осматривается в бедной комнатке.

«Почему я всегда думал, что учителя — это богачи и богачки?»

А она словно угадала его мысли.

— Да, бедно у меня. Что поделать, на учительских хлебах не разжиреешь.

Поели они.

— Да, собачка. Я-то думала, будет всё не так. Обольщалась, что дети будут дружны со мной, будут мне помогать. Что поделать, они ведь не понимают. Я не могу так, как хочу я и хотят они. Мне не разрешают. Директор следит, инспектор проверяет. Говорят, что у меня на уроках шумно, что плохие успехи в учёбе. Слушаются тех, кто умеет наказывать, а я хочу по-доброму, лаской.

Кайтусь увидел розу, которую когда-то подарил ей. Страшно давно это было. Роза увяла, но всё равно стоит в вазе — учительница сохранила её на память.

— Да, собаченька. Мне хотелось заниматься с детьми, быть учительницей, но сейчас я просто тяну лямку. Теперь я радуюсь воскресеньям и праздникам и не скучаю по школе. Что толку, что я стараюсь, если дети не хотят? Антося вот жалко, я любила его, очень хотела ему помочь, чтобы он исправился. Но человека трудно переделать. Вот так-то, псина. Раньше я была весёлая, а теперь грустно мне.

Прижала она голову Кайтуся к груди, и он понял, что она плачет.

А есть такой старинный закон чернокнижников, который гласит: «Если человек, превращённый в животное, выпьет человеческую слезу горькой обиды на людей, он вновь обретёт человеческий облик».

Так велит старинный закон 1233 года, которому уже семьсот лет.

Глава 20

Кайтусь превратился в вербу. В дальних странах. На морском дне. На полюсе. Будь дисциплинированным

Старинный закон гласит:

«Если человек, прекращённый в животное, выпьет человеческую слезу горькой обиды ни людей, он вновь обретёт человеческий облик».

И вот когда учительница прижала к груди голову Кайтуся и заплакала, он поймал языком жаркую, горькую слезу обиды на детей.

Он тут же почувствовал, как выгибаются и меняются его кости, как вытягиваются жилы, по-другому бьётся сердце и дышат лёгкие, разрывается шкура.

Сжался он, рванулся, вырвался — прыгнул к двери, толкнул её лапой и выскочил на площадку.

Стремительно сбежал по лестнице и спрятался за заборами.

И свершилось превращение.

Стоит Кайтусь, пошатываясь, — уже человек, а став человеком, он обрёл чародейскую силу.

Первым делом он утолил голод.

Затем добыл шапку-невидимку.

А потом, исполненный тревоги, захотел узнать судьбу Зоси.

«Хочу, желаю, повелеваю…»

И уже перед ним необыкновенный посланец феи.

Из-за забора выглянул настоящий гном, неловко вскарабкался на доску и, потрясая седой бородою, сообщил:

— Зося, о великий кудесник, ждёт спасения.

— Почему ты называешь меня кудесником?

— Потому что не для себя ты всё делаешь.

— Не понимаю тебя.

— Поймёшь после суда.

Ах, да. Ему же предстоит суд.

Кайтусь уже позабыл о нём. Его и Зосю ожидает суд повелителей чернокнижников.

Нет. Зося на суд не пойдёт.

— Я один буду отвечать.

И тут же Кайтусь произнёс четвёртое повеление:

— В Затишье. В сапогах-скороходах.

Только произнёс, как Варшава исчезла из глаз.

Вмиг проделал он тот путь, который недавно потребовал от него стольких усилий.

Стоит Кайтусь возле знакомого дома. Смотрит.

В кресле сидит Зосина мама, держит в руках газету, но не читает, глядит куда-то вдаль.

А на коленях у неё Зося — беспокойно принюхивается и стрижёт ушами.

Она почуяла Кайтуся.

— Ступай, собачка, побегай, — говорит ей мама и открывает дверь.

— Я здесь, — говорит взволнованный Кайтусь.

— Знаю, — отвечает Зося. Это я, Кайтусь.

— Я узнала тебя.

Идут они — Кайтусь человеческим шагом, Зося, семеня на собачьих лапках. Прошли через сад, вышли за калитку — по полевой тропинке до леса.

Оглядываются: нет ли вокруг кого. Снял Кайтусь шапку-невидимку.

— Антось, как это произошло?

Кайтусь впился в Зосю взглядом, очистил мысль и лёгкие лесным воздухом, троекратно глубоко вздохнул, скрестил на груди руки.

И дважды произнёс — медленно, раздельно, торжественно:

— Тайным могуществом и чародейской властью избавляю тебя, фея, заклятая злой волей, на веки вечные постановляю и избавляю от вызова в суд. Я один и только я буду отвечать перед враждебной силой и властью. Неодолимым высочайшим велением своим дарую тебе свободу и возможность навсегда оставаться рядом с твоей мамой. Никакие чёрные заклятья и мстительные чары не в силах нарушить моей воли, моего установления, моего повеления.

Раздался глухой удар грома.

Кайтусь в изнеможении опёрся о дерево.

Зося испуганно смотрит и ждёт.

Кайтусь глубоко вздохнул — раз, другой, третий. Очистил мысль и лёгкие лесным воздухом.

Произнёс:

— Желаю и повелеваю. Могуществом своим и властью установляю. Солнце, море, горы и воздух, огонь и воду призываю в помощь. Обрети человеческий облик. Стань человеком. Обрети человеческий облик.

Кайтусь закрыл глаза. Губы у него побелели. Руки опали.

— Ты великий кудесник-чародей, — шепнула Зося и с улыбкой поправила волосы.

Исполнен долг. Зося спасена.

Кайтусь торопливо прощается:

— Будь счастлива.

— Останься, Антось. Мне страшно за тебя.

Но Кайтуся уже нет.

Он написал два письма.

Письмо родителям:

Милые мои, дорогие. Вы в печали. А я даже не знаю, вернусь ли к вам, хоть и очень хочу. Потерпите. Я много выстрадал. То, что легко даётся, не приносит счастья. И не все идут к своей цели ровной и безопасной дорогой. Простите меня, хоть не моя в том вина. Целую вас и скучаю по вам. Антось.

И письмо учительнице:

Пожалуйста, не сердитесь на собаку, которая так неожиданно убежала и которой Вы оказали величайшую услугу, какую только может оказать человек человеку. Будьте и дальше доброй к детям. Они не виноваты. Вы даже не знаете, как мы хотим быть прилежными и как страшно нам трудно. Человек не всегда хозяин своих поступков. И не каждый идёт к своей цели спокойной мирной дорогой. У нас беспокойные мысли, и мы не всегда верим, что можно исправиться. Будьте терпеливы.

Кайтусь надписал адреса на конвертах, наклеил марки и бросил письма в почтовый ящик.

Подумал: «Теперь или победа, или погибель».

До суда осталось три дня. Надо торопиться.

Надо торопиться, чтобы познать и знать, а хочется отдохнуть.

Кайтусь знает над Вислой уединённое, тихое местечко. Уже давно знает. Среди кустов. Он ходил туда, когда ему бывало грустно.

Там на берегу он учился читать. Там пробовал чародейские заклинания и в своей любви к реке сливался с Родиной.

Не только бегать любят дети. Чем ребёнок больше шалит, тем сильней он тоскует и о тишине, хоть, может, и сам не понимает этого.

И потому Кайтусь нашёл в кустах над Вислой тихий уголок, где часто обдумывал, как ему исправиться и начать новую жизнь, где вспоминал те времена, когда был совсем маленьким.

Ведь у ребёнка тоже есть воспоминания. Не только взрослым и старикам есть, что вспоминать.

«Когда я был маленький… Когда меня ещё не было на свете…»

Пошел туда Кайтусь. Сел на песке и смотрит на воду, на деревья. Так тихо, так хорошо. Ласковая тишина.

Глаза у него открыты, он смотрит, но мысль его спит: очень он устал. Очень он много совершил, и очень было трудно.

Вдруг вдали послышались голоса.

Видит Кайтусь: ребята идут.

Догадался — это школьная экскурсия.

Сейчас подойдут, начнут разговаривать, задавать вопросы. А ему хочется побыть в одиночестве и совсем неохота болтать.

Глянул Кайтусь на деревья и вспомнил слова лесника:

«Для торговца дерево — это товар, а не живое существо».

Ну да, дерево рождается из семени, развивается, растёт, испытывает, как человек, голод и жажду. Как человек, болеет, старится, умирает. Может быть, оно тоже страдает и радуется?

«Хочу, желаю…»

И Кайтусь превратился в дерево. Постиг ещё одно великое таинство жизни на свете.

Корнями врос он в землю. Покрыла его твёрдая кора. Руки вытянулись и разветвились. Оделся зелёным покровом листьев. Ветер нежно покачивает и гладит его ветки.

Он дышит зелёной листвой и пьёт из земли прохладную воду. А сестра-верба шелестом говорит ему, как прекрасно жить и радоваться жизни.

Подошли ребята.

Бегают, перекрикиваются.

Мальчишка возле Кайтуся говорит:

— Выломаю-ка я себе палку.

Схватил Кайтуся за ветку, гнёт, ломает.

«Больно!»

Треснула ветка и бессильно повисла. А мальчишка крутит, выкручивает её, пытаясь оторвать.

«Больно! Больно же!»

Не понимает мальчик стона раненого дерева, потому что трудно разобрать жалобу растения.

А товарищ ему кричит:

— Да брось ты! Пошли отсюда. Найдём тебе палку получше.

Ушли они. Затихли голоса. Но осталось горе дерева-калеки.

Больно и стыдно Кайтусю. Разве сам он не поступал также? Ему и в голову не приходило, что у дерева нет ног, чтобы убежать, нет рук, чтобы защищаться, нет ни зубов, ни рогов, ни когтей. Любой трус справится с ним.

Беззащитность. Беззащитность. Беззащитность.

Вспомнилось ему, как однажды он бросил камнем в собаку. А Стефан сказал: «Думаешь, собака — не человек?»

Стефан хотел сказать, что собака чувствует точно так же, как человек, что и собака, и кошка, и лягушка тоже ощущают боль. А Кайтусь что? Разболтал во дворе и в школе. Задразнили Стефана: «Собачий братик! Собачий племянник!»

Стефан заплакал. А ему: «Плакса!»

Каким непонятливым и жестоким может быть человек, когда не думает о своих поступках.

Когда чувствует, что не прав, а признаться в этом не хочет.

Многие предпочитают гулять с друзьями. А Кайтусь — нет. Ему больше нравится одному. Так и раньше было.

Идёт по улице. Посматривает, порой остановится. Всё время что-то новенькое. Одно ему понятно, другое любопытно, третье удивляет.

Кайтусь бредёт не спеша, без цели.

Видит: полицейский человека ведёт. Лицо у арестанта бледное, взгляд понурый.

Его посадят в тюрьму.

Помнит Кайтусь своё заключение в крепости чернокнижника. Знакома ему мучительность одиночества в камере, долгие, чёрные часы.

Раньше он любил смотреть на драки, аресты. Любил читать в газетах про грабежи, про кражи. Любил рассказы о ворах и бандитах. И фильмы приключенческие любил.

Раньше было любопытство — сейчас сочувствие.

Сочувствие!

«Желаю и повелеваю. Хочу посетить тюрьму».

И вот в шапке-невидимке идёт он по мрачному коридору, обходит камеры осуждённых.

А в них и молодые, и старые. Несчастные дети этих людей, посаженных в тюрьму на долгие годы. Они-то чем виноваты?

Был у них в школе один мальчик. Злой, недобрый. А что странного, если чуть ссора, ему сразу: «А у тебя отец вор! Погоди, тоже сядешь в тюрьму».

Слишком много в жизни горя и неправильного. И среди взрослых, и среди детей.

Кайтусь это понял, чувствует.

Вышел он из тюрьмы, вновь дышит воздухом свободы.

Улица. Другая.

Воет сирена «скорой помощи». Автомобиль стремительно мчится к больнице.

Вскочил Кайтусь на подножку машины. Раненого везут. Остановился автомобиль у больницы. Санитары подхватили носилки. Доктор осмотрел раненого. Нужна операция.

Снимают с раненого одежду, кладут его на каталку. А Кайтусь уже в операционной.

Сделали раненому укол. Лекарство. Наложили на лицо маску, льют на неё сонные капли. Велят считать.

— Раз… два… три… четыре,.

— Уже спит. Начинаем.

Врачи вымыли тщательно руки. Обложили грудь раненого салфетками. Хирург сделал надрез на коже, Чуть появляется кровь, на кровоточащие места накладывают зажимы. Молодой врач помогает, второй подаёт инструменты. Никто не говорит ни слова, а все друг друга понимают. Не мешают друг другу. Разрезают и зашивают живого человека, а он спит.

И это не волшебство, а знание.

Невидимый Кайтусь прошёл в больничную палату.

Два ряда кроватей. Кто-то стонет, кто-то кашляет, кто-то разговаривает в бреду.

И вдруг смех в углу.

На кровати сидит мальчик и рассказывает, что с ним приключилось.

— Как только трамвай меня переехал, я — удирать. Потому что полицейский увидел. Перепугался так, что даже боли не чувствовал. И удрал бы, да люди остановили. Говорят: «Глупый, ты посмотри на ногу». А из ботинка уже кровь течёт, и ноге тепло, но ещё совсем не больно. Ну и занесли меня в магазин.

— А зачем прыгал на трамвай?

— Да вот так… Если бы отец был жив, не пришлось бы мне продавать газеты на улицах. А что поделать, ежели нас четверо, а младшенькие плачут и есть просят? Маме я отдавал два злотых, а себе оставлял только на булку и газированную воду. Накричишься, продавая газеты, так, что даже в горле дерёт.

— Холодная вода вредна для разгорячённого горла.

— Знаю. Мне уже хотели ногу отрезать. Доктор сказал, что ботинок был грязный, потому рана не заживала. А всё-таки зажила, только два пальца потерял. Но это чепуха…

Бродит Кайтусь по больничным коридорам.

«Сколько на свете горя и смятения».

И вдруг:

— Хочу повидать мир, весь мир. Хочу узнать всё, что на земле, что под водой, увидеть страны вечного льда и стужи. Узнать жизнь негров, ковбоев и китайцев… Хочу узнать…

Сказал он, и вот уже вихрь несёт его в Африку.

Кайтусь видит высокие пальмы, незнакомых зверей и птиц, чернокожих людей. Убогие шалаши, глинобитные хижины, жалкую домашнюю утварь и посуду, странные украшения и ушах и в носах. Очень непохожи негры на белых, и трудно поверить, что много веков назад белый человек жил, как учат исторические книжки, так же убого и примитивно.

Несёт вихрь Кайтуся на древнюю землю китайцев. И он вспоминает, что рассказывала ему учительница о Китае.

Этот поразительный народ знал книгопечатание, делал фарфоровую посуду и прекрасные шёлковые ткани, когда жители Европы ещё ничего не умели

Так почему же китайцы дали обогнать себя? Почему покорились европейцам? Почему у них столько калек и нищих? Может, у них нет врачей? Почему этим несчастным никто не поможет?

Нет. Польша не должна и не даст обогнать себя. Надо учиться и читать книги, надо работать и помогать другим. И неграм, и китайцам.

Идёт Кайтусь по улочке в китайском городе и думает:

«Плохим я был учеником. Писал с ошибками. В тетрадках кляксы, грязь. Столько времени зря потратил. И с товарищами всё время ссорился, дрался. Плохим я был поляком».

— Хочу опуститься на морское дно!

И вот Кайтусь в водолазном скафандре опускается в пучину моря.

Сквозь зеленоватую толщу воды видит он новый мир, скрытый от людских глаз.

Удирают испуганно рыбы. На дне лежит утонувший корабль. Прозрачные вуали медуз, щупальца осьминога, раковины моллюсков, морские звёзды, крабы, губки и кораллы.

«Сколько в мире жизни, о которой никто не знает».

Ошибается Кайтусь. Человек изучает морские глубины и их тайны. О них написано множество книг. Человек — исследователь, герой — всюду проникает — мыслью, словом, действием. Постигает и небесные звёзды, и прошлое, и будущее.

— Хочу видеть Северный полюс.

Только произнёс, и несёт его волшебный ковер-самолёт.

Мелькают внизу леса и поля, а потом уже только карликовые кусты и мхи.

Северные олени, белые медведи, киты, тюлени и моржи.

И вот уже остались позади стойбища эскимосов среди снегов и ледяных гор.

Странные люди — живут в холодной, мёртвой стране и любят её, свою Родину.

Кайтусь щурит глаза — слепит снежная белизна под негреющим солнцем. Студёный ветер, глубокие пропасти-расщелины во льду.

Безмолвие.

Тс-с!

Вот след человека: сломанные нарты.

Кайтусь пробирается сквозь сугробы,

Крохотные ледяные иглы жалят лицо, словно комары. Безмолвие.

Тс-с!

След человека: одинокая пирамидка, сложенная из камней. Между двумя камнями выцветший флаг. Знамя и могила Отважного.

Кайтусь встал. Обнажил голову.

Тс-с!

Доносятся чуть слышные слова:

— Будь готов! Будь дисциплинированным! Будь мужественным!

Кайтусь поднял руку. Шёпотом отвечает:

— Клянусь.

Посвящение

Это трудная книжна.

Эту трудную книжку посвящаю беспокойным ребятам, которым трудно исправиться.

Нужно сильно и упорно желать.

Нужно закалять волю.

Нужно быть полезным людям.

Жизнь удивительна.

Жизнь — словно удивительный сон.

Для того, у кого сильная воля и сильное желание служить людям, жизнь превратится в прекрасный сон.

Даже если путь к цели будет запутанным, а мысли беспокойными.

Может быть, когда-нибудь я напишу окончание этой книжки.

Примечания

1. По старинной легенде, на Вавельском холме, на котором основан польский город Краков, древняя столица польских королей, когда-то жил дракон Кракус. По его имени и назван город Краков.
2. Самсон — по библейской легенде, древнееврейский богатырь, источник необыкновенной силы которого был в волосах. Далила, принадлежавшая к враждебному племени филистимлян, ночью остригла Самсону полосы, и он лишился своей силы. Г е р к у л е с — герой древнегреческих мифов, отличавшийся огромной силой.
3. Пан Твардовский — герой средневекового польского предания, продавший душу дьяволу. В конце концов ему удалось обмануть дьявола и улететь на Луну.
4. Борута — имя одного из чертей в польских сказках. Борута принимает человеческий облик, строит людям всякие козни, но очень часто попадает впросак.
5. Мицкевич, Адам (1798–1855) — великий польский поэт-романтик.
6. Копериик, Николай (1473–1543) польский астроном, создатель гелиоцентрической системы мира, по которой Земли и другие планеты вращаются вокруг Солнца, а не Солнце и другие планеты вокруг Земли, как считали раньше. В Варшаве установлен памятник Копернику, на котором он держит модель гелиоцентрической системы.
7. Парк в Варшаве, в котором прежде была королевская резиденция.
8. Aшанти — группа племён, живущих и Африке в республике Гана.
9. Сингалёзы или сингальцы — народ, живущий на острове Шри-Ланка.
10. Как тебя зовут? (Англ.) Сколько тебе лет? (Нем.) Где ты живёшь? (Франц.)
11. Слушаться! (Англ., нем., франц., итал.)