Искра жизни Эрих Мария Ремарк

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Глава седьмая

Они вывалились из своих камер, когда шарфюрер Бройер, два дня спустя, велел открыть двери. Последние тридцать часов они оба, как утопающие, барахтались где-то между обмороком и полуобмороком. В первый день они еще перестукивались друг с другом, потом силы покинули их.

Их вынесли наружу. Они лежали на «танцплощадке», рядом со стеной, окружавшей крематорий. Их видели сотни глаз. Никто не прикасался к ним. Никто не спешил унести их отсюда. Никто не хотел их замечать. Никаких указаний о том, что с ними должно произойти дольше, не было. Поэтому они как бы не существовали. Тот, кто осмелился бы приблизиться к ним, мог сам угодить в бункер.

Через два часа в крематорий были доставлены последние трупы.

– А что с этими? – лениво спросил охранник-эсэсовец. – Тоже в печь?

– Это двое из бункера.

– Они уже откинули копыта?

– Похоже на то.

Эсэсовец заметил, как рука 509-го медленно сжалась в кулак и вновь обмякла.

– Еще нет, – сказал он. У него болела спина. Это ночь с Фритци, в «Летучей мыши», – даже страшно вспомнить! Он закрыл глаза. Он выиграл пари у Хоффмана. У Хоффмана с Вильмой. Бутылка хеннесси. Отличный коньяк. Но теперь он чувствовал себя, как выжатый лимон.

– Спросите в бункере или в канцелярии, что с ними делать, – сказал он заключенному из «похоронной» команды.

Тот вскоре вернулся обратно. С ним пришел рыжий писарь.

– Этих двоих освободили из бункера, – доложил он. – Их надо отправить в Малый лагерь. Приказ господина коменданта.

– Ну тогда убирайте их отсюда. – Эсэсовец нехотя посмотрел в свой список. – У меня по списку тридцать восемь выбывших. – Он пересчитал трупы, аккуратно уложенные в шеренги перед входом. – Тридцать восемь. Все верно. Убирайте этих двух, а то опять мне все перепутаете.

– Четыре человека! – скомандовал капо «похоронной» команды.-Этих двоих живо в Малый лагерь!

Четверо заключенных подняли Бухера и 509-го с земли.

– Сюда! Быстро! – зашептал им рыжий писарь. – Подальше от мертвяков. Сюда!

– Да они же почти готовы, – сказал один из четверых.

– Заткнись! Давай живей!

Они оттащили их от стены. Писарь склонился над ними, приложил ухо к груди 509-го, потом Бухера.

– Они еще живы. Тащите носилки! Быстро! – сказал он, озираясь по сторонам. Он опасался, как бы случайно не появился Вебер и не приказал их повесить. Он дождался, пока принесли носилки. Это были кое-как сколоченные грубые доски, на которых обычно переносили трупы.

– Кладите их на носилки! Быстрее!

У ворот и вокруг крематория всегда было опасно. Здесь постоянно болтались эсэсовцы, и в любую минуту мог появиться шарфюрер Бройер. Он очень не любил отпускать заключенных живыми из бункера. Приказ Нойбауера был выполнен, 509-го и Бухера выпустили из бункера, и они автоматически снова превратились в дичь. Каждый мог сорвать на них зло, не говоря уже о Вебере, для которого было бы просто делом чести угробить их, если бы он случайно узнал, что они еще живы.

– Что за ерунда! – проворчал один из носильщиков. – Тащить их через весь лагерь, чтобы завтра их опять отправили сюда. Они же не протянут и двух часов.

– Какое твое собачье дело, идиот! – вдруг злобно зашипел на него писарь. – Берись за ручки и вперед! Есть среди вас хоть один нормальный человек или нет?

– Есть, – сказал другой носильщик, постарше, берясь за носилки, на которых лежал 509-й. – А что с ними случилось? Что-нибудь особенное?

– Они из 22-го барака. – Писарь посмотрел по сторонам и подошел вплотную к носильщику. – Эти двое позавчера отказались подписать бумагу.

– Какую бумагу?

– Заявление о добровольном согласии для врача-лягушатника. Остальных он забрал с собой.

– Как?.. И после этого их не повесили?

– Нет. – Писарь шел рядом с носилками. – Их надо отправить обратно в барак. Приказ коменданта. Так что шевелитесь, ребята, пока этот приказ кто-нибудь не отменил.

– Ах вот оно что! Понимаю…

Пожилой носильщик вдруг зашагал так широко, что чуть не сшиб своего напарника.

– Ты что, спятил? – обозлился тот.

– Нет. Давай-ка сначала поскорее унесем их отсюда подальше. Потом я тебе все объясню

Писарь отстал. Четверо носильщиков шагали молча и сосредоточенно. Они почти бежали, пока наконец административный корпус не остался позади. Солнце клонилось к горизонту. 509-й и Бухер просидели в бункере на полдня дольше, чем было приказано. Бройер не смог лишить себя этого маленького удовольствия.

Передний носильщик обернулся:

– Ну так в чем дело? Это что, какие-нибудь важные птицы?

– Нет. Это двое из тех шестерых, которых Вебер в пятницу забрал из Малого лагеря.

– А что с ними делали? Похоже, что их просто избили.

– Это само собой. Потому что они отказались идти с капитаном медслужбы, который приходил вместе с Вебером. Из опытной лаборатории где-то поблизости от города, говорит рыжий писарь. Он уже не в первый раз берет людей из лагеря.

Напарник удивленно присвистнул:

– Мать честная! И после этого они еще живы?..

– Как видишь.

Первый покачал головой:

– А после бункера их еще и отправляют обратно в барак? И не на виселицу? Что это случилось? Такого я давно не видал!

Они приблизились к первым баракам. Было воскресенье. Рабочие команды, которые целый день работали, только что вернулись в лагерь. На дорожках было полно заключенных. Через минуту все уже были в курсе дела.

В лагере знали, зачем увели тех шестерых. Знали и то, что 509-й с Бухером угодили в бункер; это стало известно через писарей, но об этом моментально забыли. Никто не ожидал их увидеть живыми. И вот они возвращаются. И даже те, кому неизвестны были подробности, могли убедиться, что возвращаются они не потому, что оказались непригодными, – иначе бы они сейчас не были так похожи на отбивные.

– Пусти-ка. Я помогу тебе, – сказал кто-то из толпы заднему носильщику. – Вдвоем сподручнее.

Он взялся за одну ручку носилок. Его примеру последовал еще один, и через миг каждые носилки несли уже по четыре человека. В этом не было никакой необходимости, 509-й и Бухер весили очень мало. Но заключенным хотелось хоть что-нибудь сделать для них, а ничего другого в эту минуту они сделать не могли. Они несли их так бережно, словно те были из стекла. А впереди, далеко опережая их, летела неслыханная весть: двое, отказавшиеся выполнить приказ, возвращаются живыми. Двое из Малого лагеря. Двое из бараков полуживых мусульман. Никто не знал, что 509-й и Бухер были обязаны своим спасением лишь очередной причуде Нойбауера. Да это было и неважно. Важно было только то, что они отказались и вернулись живыми.

Левинский стоял перед бараком 13 уже задолго до того, как показались носилки.

– Это правда?

– Правда. Вот они. Или не они?

Левинский подошел ближе и склонился над носилками.

– Кажется… Да, это он, тот, с которым я разговаривал. А те четверо? Умерли?

– В бункере были только эти двое. Писарь говорит, остальные уехали с Визе. А эти – нет. Эти отказались.

Левинский медленно выпрямился и увидел рядом с собой Гольдштейна.

– Отказались. Ты мог себе такое представить?

– Нет. А от тех, что в Малом лагере, тем более никак не ожидал.

– Я не о том. Я имею в виду, что их отпустили.

Гольдштейн и Левинский молча смотрели друг на друга. К ним подошел Мюнцер.

– Похоже, наши герои тысячелетнего рейха раскисли, – сказал он.

– Что? – повернулся к нему Левинский. Мюнцер высказал именно то, о чем они с Гольдштейном подумали. – С чего ты это взял?

– Распоряжение самого старика, – ответил Мюнцер. – Вебер хотел их повесить.

– Откуда ты это знаешь?

– Рыжий писарь рассказал. Он сам слышал.

Левинский замер на несколько секунд, словно боясь пошевелиться, потом повернулся к маленькому седому заключенному, стоявшему рядом.

– Сходи к Вернеру, – шепнул он ему. – Скажи ему об этом. Скажи, что один из этих двоих – тот самый, который просил, чтобы мы этого не забывали.

Тот кивнул и через минуту растворился, скользнув, словно тень, вдоль стены барака. Носильщики тем временем не останавливаясь шли дальше. У дверей бараков толпилось все больше заключенных. Кое-кто с боязливой поспешностью подходил к носилкам и смотрел на неподвижные тела 509-го и Бухера. Рука 509-го соскользнула вниз и волочилась по земле. К нему тут же подскочили сразу двое и бережно положили руку обратно на носилки.

Левинский и Гольдштейн смотрели вслед удаляющимся носильщикам.

– Надо же! Два ходячих скелета – и вот, пожалуйста! Какое же нужно иметь мужество, чтобы вот так вот просто взять и отказаться, а? – произнес Гольдштейн. – Никак не ожидал от этих парней, которых отправили подыхать в Малый лагерь.

– Я тоже не ожидал. – Левинский все еще смотрел им вслед. – Они должны остаться в живых, – сказал он неожиданно – Они ни в коем случае не должны сдохнуть. Знаешь, почему?

– Нетрудно догадаться. Ты имеешь в виду, что тогда все было бы как надо?

– Да. Если они отдадут концы, – завтра же все будет забыто. А если нет…

«А если нет, то они станут живым доказательством того, что в лагере кое-что изменилось», – подумал Левинский про себя. Подумал, но не произнес вслух. – Нам это может пригодиться, – сказал он вместо этого. – Особенно теперь.

Гольдштейн кивнул.

Носильщики приближались к Малому лагерю. В небе неистовствовало пламя заката. Бараки по правую сторону от дороги были озарены этим светом. Слева все затаилось в темно-синем мраке; лица людей здесь, как всегда, были бледны и размыты, в то время как на противоположной стороне они, казалось, светились изнутри, овеянные каким-то загадочным, словно внезапно с небес пролившимся светом спасенной Жизни. Носильщики шли прямо сквозь этот свет. В нем отчетливо были видны пятна крови и грязи на лицах и одеждах двух узников, лежавших на носилках, и они, эти два жалких, истерзанных пленника, теперь вдруг стали похожи на раненых героев во главе скорбно-триумфального шествия. Они не сдались. Они еще были живы. Они победили.

Бергер трудился над ними, не покладая рук. Лебенталь раздобыл где-то похлебку из брюквы. Они попили немного воды и снова провалились в тяжелый, близкий к обмороку сон. Потом – через час, а может быть, через день – 509-й почувствовал, медленно поднимаясь со дна какого-то черного глубокого колодца, как руки его коснулось что-то теплое и мягкое. Робкое, мимолетное воспоминание. Где-то далеко-далеко. Тепло. Он открыл глаза.

«Овчарка» еще раз лизнула его в руку.

– Воды… – прошептал 509-й.

Бергер, занятый тем, что смазывал их ссадины и царапины йодом, поднял голову, взял жестяную банку с супом и поднес ее к губам 509-го:

– На, попей.

509-й сделал несколько глотков.

– Что с Бухером? – спросил он, с трудом выговаривая слова.

– Лежит рядом с тобой, – ответил Бергер. – Жив, – добавил он, заметив, что 509-й собирается спросить еще что-то. – Отдыхай.

На вечерней поверке должны были присутствовать все без исключения. Их вынесли из барака и положили на землю рядом с больными, которые не могли ходить. Уже давно стемнело, однако ночь была светлой.

Рапорт принимал блокфюрер Больте.

– Эти двое готовы, – сказал он, вглядевшись в лица 509-го и Бухера с таким выражением, с каким смотрят на раздавленное насекомое. – Почему они лежат вместе с больными?

– Они еще живы, господин шарфюрер.

– Пока, – вставил староста блока Хандке.

– Не сегодня, так завтра. Им прямая дорога через трубу, даю голову на отсечение.

Больте ушел. Он очень торопился. У него завелось немного деньжат, и ему не терпелось сыграть в карты.

– Разойдись! – скомандовали старосты блоков. – Дежурные, на месте!

Ветераны осторожно понесли 509-го и Бухера обратно в барак. Хандке, заметив это, осклабился:

– Они что у вас – фарфоровые, а?

Ему никто не ответил. Он постоял еще с минуту, словно раздумывая, куда податься, и наконец, ушел.

– Скотина! – прорычал Вестхоф и плюнул ему вслед. – Дерьмо вонючее!

Бергер пристально посмотрел на него. Вестхофа давно уже терзал лагерный коллер. Он был беспокоен, подолгу о чем-то думал с мрачным видом, разговаривал сам с собой, легко раздражался и постоянно скандалил.

– Уймись! – резко оборвал его Бергер. – Не устраивай здесь спектакль. Мы и без тебя знаем, кто такой Хандке.

Вестхоф набычился:

– Заключенный, как и мы все. И такое паскудство!.. Вот в чем дело…

– Это не новость. Здесь полно других, которые еще хуже. Власть ожесточает людей. Тебе давно пора усвоить это. Давай-ка лучше помоги нам.

Они освободили для 509-го и Бухера по отдельной «койке». Для этого шестерым пришлось перебраться на пол. В том числе и Карелу, мальчишке из Чехословакии. Он тоже помогал нести их в барак.

– Шарфюрер ничего не понимает, – сказал он Бергеру.

– Да?..

– Они не уйдут через трубу. Завтра точно не уйдут. Надо было поспорить с ним.

Бергер молча смотрел на крохотное, по-деловому озабоченное личико. «Уйти через трубу» на лагерном жаргоне означало угодить в крематорий.

– Послушай, Карел, – укоризненно произнес Бергер, – с эсэсовцами можно спорить только тогда, когда точно знаешь, что проспоришь. А еще лучше – не спорить никогда.

– Они завтра не уйдут через трубу. 509-й и Бухер точно не уйдут. Вот эти – да. – Карел кивнул на трех мусульман, лежавших на полу.

Бергер еще раз посмотрел на него.

– Ты прав, – согласился он.

Карел кивнул. Просто, без всякой гордости. В этих делах он был специалистом.

На следующий день вечером они уже могли говорить. Лица их были настолько изможденными, что даже не распухли. Они только почернели, словно их измазали свинцовой краской, но глаза не пострадали, и разбитые губы уже начинали заживать.

– Попробуйте не шевелить ими, когда говорите, – посоветовал Бергер.

Это было несложно. Они научились этому за годы, проведенные в лагере. Каждый, кто просидел длительное время за колючей проволокой, умел разговаривать, не шевеля губами и с совершенно неподвижным лицом.

После вечерней баланды неожиданно раздался стук в дверь. На мгновенье сердца у всех судорожно сжались, все подумали одно и то же: пришли за 509-м и Бухером.

Стук повторился. Стучали вкрадчиво, едва слышно.

– 509-й! Бухер! – шепотом позвал Агасфер. – Притворитесь мертвыми!

– Открой, Лео, – прошептал 509-й. – Это не СС. Эти приходят по-другому…

Стук оборвался. Через несколько секунд в матовом четырехугольнике окна появилась чья-то тень и махнула рукой.

– Открой, Лео, – сказал 509-й. – Это кто-то из рабочего лагеря.

Лебенталь открыл дверь, и тень бесшумно скользнула внутрь.

– Левинский, – произнес незнакомец в темноту. – Станислав. Кто здесь не спит?

– Все. Давай сюда.

Левинский протянул руку в сторону Бергера, который ему ответил.

– Куда? Как бы не наступить на кого.

– Стой, подожди. – Бергер сам пробрался к нему. – Сюда. Садись вот сюда.

– Эти двое – живы?

– Да. Лежат слева от тебя.

Левинский сунул что-то Бергеру в руку.

– Держи.

– Что это?

– Йод, аспирин и вата. Еще моток марли. А вот это – перекись водорода.

– Да это же целая аптека! – удивился Бергер. – Откуда?

– Украли. Из госпиталя. Один из наших убирает там.

– Хорошо. Это нам пригодится.

– Здесь сахар. Кусковой. Растворите его в воде, и пусть они выпьют. Сахар – это полезно.

– Сахар? – переспросил Лебенталь. – А сахар-то у тебя откуда?

– Оттуда. Тебя зовут Лебенталь? – спросил Левинский в темноту.

– Да, а что?

– А то, что ты об этом спрашиваешь.

– Я спросил совсем не потому, – обиделся Лебенталь.

– Я не могу тебе сказать, откуда сахар. Его принес один из 9-го барака. Для этих двоих. Здесь еще немного сыра. А это вам шесть сигарет от 11-го барака.

Сигареты! Шесть штук! Немыслимое сокровище. Они помолчали с минуту.

– Лео, – первым нарушил молчание Агасфер, – у него это получается лучше, чем у тебя.

– Чушь. – Левинский говорил отрывисто и торопливо, словно запыхавшись. – Они принесли все это перед тем, как заперли бараки. Знали, что я пойду к вам, как только все утихнет.

– Левинский, – прошептал 509-й, – это ты?

– Я.

– Ты можешь уходить ночью?

– Конечно. Как бы я иначе оказался здесь? Я механик. Все очень просто: кусочек проволоки – и все в ажуре. Я умею обращаться с замками. А кроме того, всегда можно вылезти в окно. А вы как выбираетесь отсюда?

– Здесь двери не запирают. Уборные – на улице, – ответил Бергер.

– Ах да. Я и забыл. – Лебенталь помолчал немного. – А остальные подписали? – спросил он, повернувшись в сторону 509-го. – Те, которые были с вами?

– Да.

– А вы нет?

– А мы нет.

Лебенталь склонился к нему:

– Мы бы никогда не поверили, что вы выкарабкаетесь.

– Я бы тоже не поверил, – ответил 509-й.

– Я имею в виду не только то, что вы выдержали. Я имею в виду, что вы так легко отделались.

– И я о том же.

– Оставь их в покое, – вмешался Бергер. – Они совсем ослабли. Зачем тебе все эти подробности?

Левинский заерзал в темноте.

– Это гораздо важнее, чем ты думаешь. – Он встал. – Мне пора обратно. Я еще приду к вам. Скоро. Принесу еще что-нибудь. Да и поговорить с вами надо кое о чем.

– Хорошо.

– Здесь ночью часто проверяют?

– Зачем? Чтобы подсчитать трупы?

– Хорошо. Значит, не проверяют.

– Левинский, – позвал шепотом 509-й.

– Да.

– Ты точно придешь еще?

– Точно.

– Слушай! – 509-й лихорадочно подыскивал нужные слова. – Мы еще… нас еще не сломали… Мы еще… сгодимся на что-нибудь…

– Вот потому-то я и приду еще – не из любви к ближнему.

– Хорошо. Тогда все в порядке. Значит, ты обязательно придешь…

– Обязательно.

– Не забывай нас…

– Ты мне однажды уже говорил это. Я не забыл. Потому я и пришел к вам. Я приду еще.

Левинский пробрался наощупь к выходу. Лебенталь закрыл за ним дверь.

– Постой! – зашептал вдруг Левинский с улицы. – Я забыл еще кое-что. Держи!

– Ты не можешь узнать, откуда сахар? – спросил Лебенталь.

– Не знаю. Посмотрим. – Левинский все еще говорил прерывистым голосом, как будто ему не хватало дыхания. – Держи вот это… Прочтите потом… Мы раздобыли это сегодня…

Он сунул Лебенталю в руку сложенный в несколько раз клочок бумаги, вновь выскользнул наружу и тут же исчез в тени, отбрасываемой бараком.

Лебенталь закрыл дверь.

– Сахар… – произнес Агасфер. – Дайте пощупать один кусочек. Не есть – только пощупать.

– У нас еще есть вода? – спросил Бергер.

– Есть. – Лебенталь протянул ему миску.

Бергер размешал в воде два кусочка сахара и подполз к 509-му и Бухеру.

– Выпейте это. Только медленно. По очереди, глоток – один, глоток – другой.

– Кто там ест? – спросил кто-то со среднего яруса.

– Никто. Кто здесь может есть?

– Я слышу! Кто-то ест.

– Тебе приснилось, Аммерс, – сказал Бергер.

– Ничего мне не приснилось! Дайте мне мою долю. Вы сожрете ее, там внизу! Дайте мне мою долю!

– Подожди до утра.

– До утра вы все сожрете. Вот так всегда – мне достается меньше всех. Я… – Аммерс всхлипнул. На него никто не обращал внимания. Он уже несколько дней был болен, и ему постоянно казалось, что все его обманывают.

Лебенталь пробрался к 509-му.

– Слушай, с этим сахаром… – зашептал он смущенно, – я спросил совсем не потому… Я совсем не для того, чтобы торговать. Я хотел добыть для вас еще.

– Да, Лео.

– У меня ведь еще есть коронка. Я еще не продал ее. Я ждал. А сейчас я могу провернуть это.

– Хорошо, Лео. Что там тебе дал Левинский? У двери.

– Кусок бумаги. Но это не деньги. – Лебенталь еще раз ощупал клочок бумаги, который держал в руках. – Похоже на обрывок газеты.

– Газеты?

– На ощупь как будто газета.

– Что? – переспросил Бергер. – У тебя кусок газеты?

– Посмотри-ка, что там! – попросил 509-й.

Лебенталь подполз к двери и приоткрыл ее.

– Точно. Это газета. Обрывок.

– Ты можешь прочесть, что там написано?

– Сейчас?

– А когда же еще? – раздраженно ответил Бергер.

Лебенталь поднял бумагу выше, поднес ее к глазам.

– Света маловато.

– Открой дверь совсем. Или полезай наружу. На дворе – луна.

Лебенталь раскрыл дверь нараспашку и присел на корточки у порога, держа обрывок газеты так, чтобы на него попало хоть чуть-чуть неверного, трепетного света. Он долго молча изучал написанное.

– По-моему, это военная сводка, – произнес он, наконец.

– Читай! – шепотом воскликнул 509-й. – Читай же ты, наконец, Лео!

– У кого-нибудь есть спичка? – спросил Бергер.

– Ремаген… – с трудом разобрал Лебенталь. – На Рейне…

– Что?

– Американцы перешли Рейн у Ремагена!

– Что, Лео? Ты правильно прочел? Перешли Рейн? Может, ты перепутал что-нибудь? Может, это какая-нибудь французская река?

– Нет. «Рейн…» «у Ремагена…» «американцы…»

– Не болтай ерунду! Читай правильно! Лео, ради Бога, читай правильно!

– Все верно, – подтвердил Лебенталь. – Здесь так написано. Теперь я вижу.

– Перешли Рейн? Как же так? Тогда выходит, что они уже в Германии! Ну давай, читай дальше, Лео! Читай! Читай!

Они вдруг загалдели все разом. 509-й не чувствовал, как трескались его губы.

– Перешли Рейн? Но как? На самолетах? На лодках? Как? Спустились на парашютах, что ли? Читай, Лео!

– «Мост…» – разобрал еще одно слово Лебенталь. – «Им… удалось… завладеть мостом… Мост… находится… под обстрелом… немецких тяжелых орудий…»

– Мост? – не поверил Бергер.

– Да. Мост под Ремагеном…

– Мост… – повторил 509-й. – Мост через Рейн? Значит, армия… Читай дальше, Лео! Там, наверное, еще что-нибудь написано!

– Остальное – мелким шрифтом. Я ничего не могу разобрать.

– Неужели ни у кого нет спичек? – с отчаянием спросил Бергер.

– Держи, – отозвался кто-то из темноты, – здесь еще две штуки.

– Лео, иди сюда!

Они сгрудились у двери.

– Сахар! – скулил Аммерс. – Я знаю, у вас есть сахар. Я слышал. Отдайте мне мою долю.

– Бергер, дай ты этому кретину кусок сахара! – не выдержал 509-й.

– Нет. – Бергер искал, обо что бы зажечь спичку. – Завесьте окна одеялами и куртками! Лео, давай сюда, в угол, под одеяло! Готов?

Он зажег спичку. Лебенталь начал быстро читать, из всех сил стараясь успеть. Это была обычная сводка, в которой, как всегда, все выглядело вполне безобидно: мост не имеет военного значения, американцы подверглись уничтожающему обстрелу и оказались отрезанными от основных частей; виновных в том, что мост не был взорван, ждет военный трибунал…

Спичка погасла.

– «Мост не был взорван», – повторил 509-й. – Вы понимаете, что это означает?

– Их застигли врасплох.

– Это означает, что оборона Западного вала прорвана, – осторожно, словно не веря, что все это происходит с ним наяву, произнес Бергер. – Оборона Западного вала прорвана! Они прорвались!

– Это не парашютный десант, а ударные части. Парашютистов сразу сбросили бы за Рейном.

– Боже мой! А мы ничего не знали! Думали, что немцы все еще во Франции!

– Лео, читай еще раз! – потребовал 509-й. – Мы должны быть уверены. За какое число газета? Дата есть?

Бергер зажег вторую спичку.

– Гасите свет! – крикнул кто-то.

Лебенталь уже читал.

– За какое число? – прервал его 509-й.

Лебенталь отыскал глазами дату:

– Одиннадцатое марта 1945 года.

– Одиннадцатое марта… А сегодня какое?

Никто толком не знал, был ли сейчас конец марта или уже начался апрель. В Малом лагере они разучились считать. Но они знали, что одиннадцатое марта уже прошло.

– Дай-ка посмотреть, быстрее! – попросил 509-й.

Не обращая внимания на боль, он ползком пробрался в угол, где, накрытый одеялом, сидел Лебенталь. Тот подвинулся, освобождая ему место. 509-й впился глазами в обрывок газеты; крохотный огонек догорающей спички освещал только заголовок.

– Бергер, прикури сигарету, быстро!

– Зачем ты приполз сюда? – укоризненно произнес Бергер и сунул ему в рот прикуренную сигарету.

Спичка погасла.

– Лео, отдай мне эту бумажку, – попросил 509-й.

Лебенталь молча протянул ему обрывок газеты. 509-й сложил его в несколько раз и сунул под рубаху. Теперь он чувствовал его своей кожей. Только после этого он сделал затяжку и протянул сигарету следующему:

– Держи. Передай дальше.

– Кто там курит? – спросил тот, который дал спички.

– Вам тоже перепадет. Каждому по затяжке.

– Я не хочу курить, – скулил Аммерс. – Я хочу сахару.

509-й полез обратно на нары. Бергер и Лебенталь помогли ему.

– Бергер, – прошептал он уже сверху. – Теперь ты поверил?

– Да.

– Мы выберемся отсюда! Мы должны…

– Завтра поговорим, – сказал Бергер. – Спи.

509-й откинулся назад. У него кружилась голова. Он решил, что это от сигареты. Маленький красный светлячок тем временем кочевал по бараку, все больше отдаляясь от закутка ветеранов.

– Вот, попейте еще сладкой воды, – сказал Бергер.

509-й сделал несколько глотков.

– Остальной сахар припрячьте. Не растворяйте его в воде. Мы можем обменять его на еду. Настоящая еда важнее.

– У них есть еще сигареты! – проскрипел вдруг чей-то голос. – Эй вы, гоните остальные сигареты!

– Больше нет, – откликнулся Бергер.

– А я говорю – есть! Давайте все сюда!

– То, что сейчас принесли, – это для двоих, которые вернулись из бункера.

– Ерунда! Это для всех. А ну выкладывай!

– Смотри в оба, Бергер, – прошептал 509-й. – Возьми на всякий случай дубинку. Мы должны обменять сигареты на еду. Лео, ты тоже будь начеку!

– Хорошо, не беспокойся.

Ветераны сбились в кучку. В темноте послышались топот, грохот падения, ругань, удары и крики. Лежавшие на нарах тоже вдруг все разом загалдели и устроили свалку.

Бергер выждал с минуту и крикнул:

– СС!

Словно стая перепуганных крыс, все бросились по своим местам, со стонами и проклятиями, давясь и толкаясь. Не прошло и полминуты, как все стихло.

– Не надо было вообще начинать курить, – сказал Лебенталь.

– Это точно. Сигареты спрятали?

– Давно.

– Надо было, конечно, и первую приберечь. Но когда слышишь такие новости – тут уж…

509-й почувствовал вдруг страшную усталость.

– Бухер, – произнес он через силу. – Ты тоже все слышал?

– Да.

Головокружение усиливалось. «Через Рейн…» – подумал 509-й и ощутил в легких дым от сигареты. Это уже было с ним недавно, он что-то смутно припоминал. Но когда? Где? Дым медленно въедался в стенки легких, мучительно и неотвратимо. Нойбауер. Да, это был дым его сигары, когда он лежал на мокром полу. Казалось, с той минуты прошла уже целая вечность; страх шевельнулся было вновь, где-то глубоко, но тут же исчез, и вместо дыма сигареты появился другой дым – дым с Рейна, и вдруг ему почудилось, будто он лежит на лугу, а вокруг клубится туман, и луг все накреняется и накреняется, и наконец он мягко – и в первый раз без страха – соскользнул во тьму.

Глава восьмая

Уборная была битком набита скелетами. Снаружи, из длинной очереди, выстроившейся перед дверью, им кричали, чтобы они поторапливались. Многие валялись на земле, корчась от боли. Другие, со страхом озираясь по сторонам, пристраивались у стены и опорожнялись, не в силах больше терпеть. Один скелет стоял, как аист, на одной ноге, опершись рукой о стену барака; раскрыв рот, он не мигая смотрел куда-то вдаль. Он постоял так некоторое время и рухнул замертво. Такое случалось нередко: скелеты, которые еще минуту назад не в состоянии были даже ползти, вдруг тяжело поднимались во весь рост, неподвижно стояли какое-то время, уставившись пустыми глазами вдаль, и падали замертво – словно их последним желанием перед смертью было подняться с земли и выпрямиться, еще раз хоть на миг уподобиться человеку.

Лебенталь осторожно переступил через мертвого скелета и направился к двери. Стоявшие в очереди разом возмущенно загоготали, как потревоженные гуси. Они решили, что он хочет нахально пролезть вперед. Кто-то вцепился в его одежду, по спине и по голове его застучал град костлявых, невесомых кулаков. Но никто из них не решался оставить свое место в очереди: обратно его бы уже не пустили. И все же скелетам удалось свалить Лебенталя наземь, и они принялись пинать его ногами. Причинить вреда они ему не могли, у них совершенно не было сил.

Лебенталь встал на ноги. Он не собирался никого обманывать. Он искал Бетке из транспортной команды. Ему сказали, что тот направился сюда. Он подождал еще немного у выхода, стараясь держаться подальше от обозленной очереди. Бетке был его клиентом. Через него он собирался сбыть коронку Ломана.

Бетке не появлялся. Лебенталь недоумевал, зачем тому понадобилось тащиться в эту вонючую уборную. Правда, здесь тоже шла торговля, но у такого туза, как Бетке, конечно, были возможности поинтереснее.

Так и не дождавшись его, Лебенталь отправился в умывальник, располагавшийся напротив, в соседнем бараке. Барак этот примыкал своим единственным крылом к уборной. Умывальник представлял собой несколько длинных цементных желобов, над которыми протянулись железные трубы со множеством маленьких отверстий. Эти цементные корыта облепили со всех сторон, словно мухи, десятки заключенных. Большинство – чтобы напиться или набрать воды и жестяную консервную банку и отнести в барак. Чтобы вымыться, воды было слишком мало. А тот, кто, раздевшись, все же пытался это сделать, рисковал остаться без одежды.

Умывальник тоже был частью черного рынка, но уже для более приличной публики. В уборной можно было разжиться в лучшем случае коркой хлеба, какими-нибудь отходами или парой окурков. В умывальнике же собирались в основном маленькие капиталисты из рабочего лагеря.

Лебенталь постепенно протиснулся вглубь помещения.

– Что у тебя? – тут же обратился к нему незнакомый тип.

Лебенталь коротко взглянул н него. Это был какой-то одноглазый оборванец.

– Ничего.

– У меня морковка.

– Не требуется.

В умывальнике Лебенталь моментально преобразился. Здесь он казался гораздо решительнее, чем в бараке.

– Осел!

– Сам придурок.

Лебенталь уже знал кое-кого из торговцев. Он бы, пожалуй, поторговался с одноглазым, если бы ему не нужно было искать Бетке. После этого ему предлагали еще кислую капусту, кость и несколько картофелин – все по баснословной цене. В самом дальнем углу он заметил молодого паренька с женскими чертами лица, который, казалось, забрел сюда случайно. Он что-то жадно ел из консервной банки; Лебенталь даже на расстоянии мог видеть, что это отнюдь не баланда. Тем более что тот усиленно жевал. Рядом с ним стоял хорошо упитанный заключенный лет сорока, который тоже явно не вписывался в интерьер умывальника. Он без сомнения принадлежал к лагерной аристократии. Его лысая жирная голова лоснилась. Рука его медленно ползла вниз по спине паренька. Волосы юноши не были острижены. Они были тщательно расчесаны на пробор. И сам он был весь опрятен и чист.

Лебенталь отвернулся. Потеряв надежду разыскать Бетке, он хотел было уже вернуться к одноглазому с морковкой, как вдруг увидел того, кого искал. Бетке решительно пробирался в тот угол, где стоял смазливый паренек, бесцеремонно расталкивая торговцев и покупателей. Лебенталь преградил ему путь. Бетке оттолкнул его в сторону и остановился перед юношей.

– Так вот ты где, оказывается, шляешься, Людвиг! Блядское твое отродье! Наконец-то я тебя застукал!

Людвиг ничего ему не ответил. Испуганно уставившись на него, он давился пищей, торопясь поскорее проглотить то, что было во рту.

– С этим паскудой! С этим лысым кухонным кобелем! – ядовито прибавил Битке.

Кухонный кобель не обращал никакого внимания на Бетке.

– Ешь, мой мальчик, – произнес он лениво. – Я дам тебе еще, если ты не наешься.

Бетке, побагровев, ударил кулаком по банке. Содержимое ее выплеснулось Людвигу в лицо. Кусок картошки упал на пол. Два скелета бросились к нему и сцепились друг с другом. Бетке пинками отогнал их прочь.

– Ты что – мало получал жратвы от меня? – вновь повернулся он к Людвигу.

Людвиг, съежившись, обеими руками прижимая банку к груди, испуганно смотрел то на Бетке, то на Лысого.

– Похоже, что мало, – бросил «кухонный кобель» в сторону Бетке. – Ешь, не обращай внимания, – сказал он юноше. – Не хватит, – я принесу еще. Я не такой. И бить я тебя никогда не буду.

Бетке готов был броситься на Лысого с кулаками. Но он не решался. Он не знал, какими тот располагал связями. Такие вещи в лагере были чрезвычайно важны. Если Лысый окажется любимчиком кухонного капо, то эта драка может иметь для него, Бетке, печальные последствия. У кухонного начальства мощные связи. Говорили даже, что оно проворачивает свои темные дела вместе со старостой лагеря и несколькими эсэсовцами. А его собственный капо, наоборот, не доверял ему. Бетке понимал, что тот не станет рвать за него глотку. Потому что он вовремя не позаботился о том, чтобы подмазать его. Весь лагерь был опутан сетями интриг. Если он сейчас не проявит благоразумие, он может запросто лишиться своего места и снова превратиться в простого заключенного. Прощай тогда возможность бывать в городе, а значит – и тот скромный доход, который ему обеспечивали поездки на вокзал и в депо.

– Что это все значит? – спросил он Лысого уже спокойнее.

– А тебе какое дело?

Бетке судорожно глотнул.

– Мне до этого есть дело. – Он повернулся к Людвигу. – Кто тебе раздобыл этот костюм?

Пока Бетке говорил с Лысым, Людвиг поспешно прикончил содержимое банки и, бросив ее на пол, неожиданно быстро шмыгнул между ними и стал пробиваться к выходу. Два скелета уже дрались за право выскоблить и вылизать банку.

– Приходи еще! – крикнул Лысый Людвигу вдогонку. – У меня этого добра хватает!

Он рассмеялся. Бетке попытался было схватить паренька, но споткнулся об одного из барахтавшихся на полу скелетов. Поднявшись, он с досады наступил каблуком на чью-то руку. Один из скелетов запищал, как мышь. Другой, его соперник улизнул с банкой, воспользовавшись неожиданной помощью.

Лысый засвистел мелодию вальса «Южные розы» и вызывающе медленно прошел мимо Бетке. Он и в самом деле был неплохо упитан и даже имел живот. Толстый зад его покачивался при ходьбе. Почти все заключенные, работавшие на кухне, были в теле. Бетке плюнул ему вслед. Но плюнул так осторожно, что попал всего лишь в Лебенталя.

– Это ты? – буркнул он сердито. – Ну, что надо? Пошли. Откуда ты знаешь, что я здесь?

Лебенталь не отвечал ни на один из вопросов. Он уже приступил к работе. А на работе он не любил лишних разговоров. У него было два клиента, которые заинтересовались коронкой Ломана: Бетке и другой заключенный, старший одной из внешних команд. Обоим нужны были деньги. Старший был в кабале у некоей Матильды, с которой он работал на одной фабрике и которая время от времени за определенную мзду соглашалась встретиться с ним наедине. Она весила почти двести фунтов и казалась ему сказочной красавицей. В лагере, где основным чувством было чувство голода, вес служил мерой красоты. Он предложил Лебенталю несколько фунтов картошки и фунт жира. Лебенталь отказался и теперь мысленно поздравил себя с этим. Он мгновенно оценил коммерческое значение только что разыгравшейся перед ним сцены и теперь делал ставку на педераста. Извращенная любовь казалась ему более жертвенной, чем обыкновенная. После того, что он увидел, он просто обязан был поднять цену.

– Коронка при тебе? – спросил Бетке.

– Нет.

Они тем временем уже вышли из барака.

– Я не привык покупать кота в мешке.

– Коронка как коронка. Задний зуб. Солидное, довоенное золото.

– Ни хрена! Сначала покажи! Иначе не о чем толковать.

Лебенталь знал, что здоровяк Бетке просто отобрал бы у него коронку, если бы он вздумал показать ее. И он ничего не смог бы сделать. Если бы он пожаловался, его бы повесили.

– Хорошо. Нет так нет, – произнес он невозмутимо. – С другими разговаривать проще.

– «С другими»! – передразнил Бетке. – Болтун! Ты сначала найди хоть одного.

– У меня есть несколько желающих. Кстати, один из них только что был здесь.

– Да что ты говоришь? Хотел бы я видеть этого «желающего»! – Бетке презрительно посмотрел вокруг. Он знал, что покупка коронки имеет смысл только для того, у кого есть связь с городом.

– Ты сам видел моего клиента минуту назад, – сказал Лебенталь. Это была ложь.

Бетке раскрыл рот от неожиданности.

– Что? Этот лысый кобелина?

Лебенталь поднял плечи.

– Раз я здесь, значит должна быть на то причина… Может, кто-то хочет сделать другу подарок, и для этого ему нужны деньги. На воле золото пользуется спросом. Еды-то у него хватает – чтобы меняться.

– Хитрая твоя рожа! – зло прошипел Бетке. – Старая лиса!

Лебенталь молча приподнял ставни своих тяжелых век и снова захлопнул их.

– Что-нибудь такое, чего не достать в лагере, – продолжал он как ни в чем не бывало. – Что-нибудь шелковое, например.

У Бетке перехватило дыхание.

– Сколько? – прохрипел он.

– Семьдесят пять, – твердо произнес Лебенталь. – Льготная цена. – Он собирался запросить тридцать.

Бетке долго молча смотрел на него.

– А ты знаешь, что я тебя запросто могу отправить на виселицу?

– Конечно. Если сможешь доказать. Но какой тебе от этого толк? Никакого. Тебе нужна коронка. Так что давай говорить, как деловые люди.

Бетке помолчал немного.

– Только денег не будет, – сказал он, наконец. – Еда. Понял?

Лебенталь не спешил с ответом.

– Заяц, – продолжал Бетке. – Мертвый заяц. Попал под колеса. Что скажешь?

– Твой заяц – это кошка или собака?

– Заяц, тебе говорят. Я сам его переехал.

– Так кошка или собака?

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

– Собака, – не выдержал Бетке.

– Овчарка?

– «Овчарка»! А слона не хочешь?.. Пес средних размеров. Что-то вроде терьера. Жирный.

Лебенталь сохранял непроницаемую мину. Собака – это значит мясо. Невероятное везение.

– Мы не сможем ее сварить. Даже содрать шкуру. У нас для этого ничего нет.

– Шкуру я и сам могу содрать.

Бетке все больше воодушевлялся. Он понимал, что не может конкурировать с Лысым по части еды. Значит, чтобы отвоевать Людвига, он должен был раздобыть что-нибудь такое, чего нельзя достать в лагере. «Шелковые трусы», – подумал он. Это наверняка подействовало бы, да и ему самому от этого польза – лишнее удовольствие.

– Ладно, я даже сварю ее тебе, – добавил он.

– Все равно это все слишком сложно. Тогда нам нужен еще и нож.

– Нож? Зачем тебе нож?

– У нас ведь нет ножей. Чем же мы ее будем резать? Лысый мне сказал…

– Ну ладно, ладно! – нетерпеливо оборвал его Бетке. – Нож так нож. – «Трусы хорошо бы голубые. Или лиловые. Лучше лиловые. Рядом с депо как раз есть магазин. Там можно что-нибудь подобрать. Капо отпустит, куда он денется. А коронку можно продать дантисту, там же, рядом с магазином…» – Черт с тобой, будет тебе и нож. Но на этом – все!

Лебенталь видел, что больше сейчас из него не выжать.

– Ну и, само собой, конечно, буханка хлеба, – деловито произнес он. – Мясо едят с хлебом. Когда?

– Завтра вечером. Как стемнеет. За уборной. Приноси коронку.

– Это молодой терьер?

– Слушай, ты что, вообще рехнулся? Откуда я могу знать? Так себе, не молодой и не старый. А что?

– Если старый, то варить надо дольше.

Бетке, казалось, вот-вот вцепится Лебенталю зубами в глотку.

– Та-ак… А еще какие будут пожелания? – спросил он сдавленным голосом. – Брусничный соус? Икра?..

– Как насчет хлеба?

– Насчет хлеба я тебе ничего не говорил.

– А Лысый…

– Заткнись ты со своим Лысым!.. Там видно будет. – Бетке вдруг заторопился. Ему не терпелось завести как следует Людвига, рассказав ему о трусах. В конце концов, пусть этот кухонный жеребец его откармливает, он ничего не имеет против. А он потом вдруг возьмет и выложит свой запасной козырь – трусы! Людвиг тщеславен. А нож можно стащить. Хлеб тоже не проблема. А собака – никакой не терьер, а всего лишь такса. – Значит, завтра вечером, – буркнул он на прощанье. – Жди за уборной.

Лебенталь отправился обратно. Он все еще не мог поверить в свою удачу. В бараке он, конечно, скажет – заяц. Не потому, что кто-то мог побрезговать собачьим мясом – кое-кто в лагере уже пробовал есть мясо с трупов, – а просто потому, что это маленькое удовольствие – слегка преувеличить успех – было неотъемлемой частью всякого бизнеса. А кроме того, он всегда относился к Ломану с симпатией, и ему хотелось как можно выгоднее обменять его коронку, чтобы это непременно было что-нибудь особенное. Нож легко будет потом продать, а это новый оборотный капитал.

Вечер был сырой, и по лагерю ползли белые клочья тумана. Лебенталь осторожно, крадучись, пробирался сквозь темень в барак. Мясо и хлеб он спрятал под курткой.

Неподалеку от барака он увидел на дороге чью-то тень, которая, словно маятник, раскачивалась из стороны в сторону. Простые заключенные так не ходили. Приглядевшись, он узнал старосту блока 22. Хандке шагал по дороге так, как будто это была палуба корабля. Лебенталь прекрасно понимал, что это означало. У Хандке, который, похоже, где-то крепко выпил, начинался очередной приступ бешенства. Попасть в барак так, чтобы он не заметил, предупредить остальных и спрятать мясо уже было нельзя. Поэтому Лебенталь бесшумно скользнул за угол барака и притаился в тени.

Первым, кто попался Хандке под руку, был Вестхоф.

– Эй ты! – крикнул Хандке.

Вестхоф остановился.

– Ты почему не в бараке?

– Я иду в уборную.

– Ты сам – уборная. А ну иди сюда!

Вестхоф подошел ближе. Туман и темнота мешали ему как следует рассмотреть лицо Хандке.

– Как тебя зовут?

– Вестхоф.

Хандке покачнулся.

– Тебя зовут не Вестхоф. Тебя зовут вонючая жидовская морда. Как тебя зовут?

– Я не еврей.

– Что? – Хандке ударил его в лицо. – Из какого блока?

– Из двадцать второго.

– Этого еще не хватало! Из моего собственного! Сукин сын! Секция?

– Секция «Г».

Вестхоф не бросился на землю. Он остался стоять. Хандке сделал шаг в его сторону. Вестхоф, увидев теперь отчетливо его лицо, хотел было бежать, но Хандке успел пнуть его ногой в берцовую кость. Будучи старостой блока, он был довольно упитан и, конечно, сильнее любого из обитателей Малого лагеря. Вестхоф упал, и Хандке ударил его ногой в грудь.

– Лечь, я сказал! Жид пархатый!

Вестхоф лег на живот.

– Секция «Г» – выходи строиться! – заорал Хандке.

Скелеты высыпали на улицу. Они уже знали, что будет дальше. Кого-то из них изобьют. Каждый раз, когда Хандке напивался, дело кончалось экзекуцией.

– Это все? – пролепетал Хандке. – Деж…дежурный!

– Так точно! – ответил Бергер.

Хандке постоял несколько мгновений, вперив мутный взгляд в размытые туманом шеренги заключенных. Бухер и 509-й тоже стояли в строю. Они уже постепенно начинали вставать и двигаться. Агасфера не было. Он остался в бараке с «овчаркой». Если бы Хандке заметил его отсутствие, Бергер доложил бы, что он умер. Но Хандке был пьян. Впрочем, он и трезвым толком не знал, что у него делается в бараке. Он не любил заходить внутрь, боясь дизентерии и тифа.

– Кто здесь еще отказывается выполнять… мо… мои приказания? – наконец, грозно спросил он. – Жи… жидовские хари!

Никто не отвечал.

– Стоять… см… смирна! как ку… культурные люди!

Они стояли по стойке «смирно». Хандке продолжал таращиться на них. Потом тяжело повернулся и молча принялся пинать лежавшего на земле Вестхофа. Тот закрыл голову руками. В наступившей тишине были слышны только глухие удары сапог по ребрам Вестхофа. 509-й почувствовал, как весь напрягся стоявший рядом с ним Бухер. Он схватил и крепко сжал его запястье. Бухер попытался вырвать руку, но 509-й не отпускал ее. Хандке с тупым усердием продолжал пинать Вестхофа. Наконец, он устал и в завершение прыгнул несколько раз Вестхофу на спину. Тот не шевелился. Хандке повернулся к строю. Лицо его заливал пот.

– Жиды! – сказал он, тяжело дыша. – Вас нужно давить, как вшей, понятно?.. Кто вы? Отвечайте!

– Жиды, – ответил за всех 509-й.

Хандке одобрительно кивнул и несколько секунд глубокомысленно смотрел в землю. Потом молча повернулся и потопал к забору, отделявшему женские бараки от Малого лагеря. Он остановился перед забором; было слышно, как он сопит. Раньше он был наборщиком в типографии и попал в лагерь за изнасилование. Год назад его назначили старостой блока. Через несколько минут он вернулся на дорожку и, не обращая никакого внимания на стоявших в строю подчиненных, пошел прочь.

Бергер с Карелом перевернули Вестхофа на спину. Он был без сознания.

– Он, наверное, переломал ему ребра? – спросил Бухер.

– Он попал ему по голове, – ответил Карел. – Я видел.

– Ну что, отнесем его в барак?

– Нет, – сказал Бергер. – пусть пока побудет здесь. Здесь лучше. Внутри слишком тесно. У нас еще есть вода?

Кто-то принес консервную банку с водой. Бергер расстегнул куртку Вестхофа.

– Может, все-таки лучше занести его внутрь? – предложил Бухер. – Эта сволочь еще может вернуться.

– Он больше не придет. Я его знаю. Он уже выпустил пар.

Из-за угла барака вынырнул Лебенталь.

– Что, мертв?..

– Нет. Пока нет.

– Он пинал его ногами, – прибавил Бергер. – обычно ему хватало кулаков. Наверное, ему сегодня перепало шнапсу больше, чем обычно.

– Я принес еду, – сообщил Лебенталь, придерживая рукой спрятанный под курткой товар.

– Тише! Ты что, хочешь, чтобы весь барак услышал? Что у тебя?

– Мясо, – послушно перешел на шепот Лебенталь. – За коронку.

– Мясо?

– Да. Много мяса. И хлеб. – Про зайца он ничего не сказал. У него пропало желание после того, что случилось. Он взглянул на неподвижное тело Вестхофа, рядом с которым сидел на корточках Бергер. – Может, он потом съест немного мяса? Оно вареное.

Туман становился все гуще. Бухер стоял у забора из двух рядов колючей проволоки, который отделял Малый лагерь от женских бараков.

– Рут! – позвал он шепотом. – Рут!

Чья-то тень приблизилась к забору с той стороны. Бухер из всех сил всматривался в туман, но ничего не мог разобрать.

– Рут! – еще раз позвал он. – Это ты?

– Да.

– Ты меня видишь?

– Да.

– Я принес тебе поесть. Ты видишь мою руку?

– Да, да.

– Это мясо. Сейчас я брошу его тебе. Лови!

Он бросил маленький кусок мяса через забор. Это была половина его порции. Он услышал, как мясо шлепнулось на землю. Тень наклонилась и принялась шарить по земле.

– Слева от тебя! – шептал Бухер. – Левее! Оно должно лежать примерно в метре от тебя, слева. Нашла?

– Нет.

– Левее. Чуть дальше. Вареное мясо! Ищи, Рут!

Тень вдруг застыла на месте.

– Нашла?

– Да.

– Ну вот и хорошо. Съешь его сразу же. Ну как, вкусно?

– Да. А еще у тебя есть?

Бухер растерялся.

– Нет. Я уже съел свой кусок.

– У тебя есть еще что-то! Бросай сюда!

Бухер подошел вплотную к забору. Он почти висел на проволоке; колючки впились ему в грудь. Внутренние ограждения лагеря не были под током.

– Ты не Рут!.. Эй! Ты Рут?..

– Да, Рут. Еще! Бросай!

Внезапно он окончательно понял, что это была не Рут. Рут ни за что не сказала бы ничего подобного. Туман, волнение, эта тень и шепот ввели его в заблуждение.

– Ты ведь не Рут! Скажи, как меня звать!

– Тссс! Тише! Бросай!

– Как меня звать? Как меня звать?

Тень не отвечала.

– Это мясо было для Рут! Для Рут! – шептал Бухер. – Отдай его ей! Ты поняла? Отдай его ей!

– Да, да. У тебя еще есть?

– Нет. Отдай его ей! Это – ее! слышишь? Ее, а не твое!

– Да, конечно!

– Отдай его ей. Или… или я…

Бухер не договорил. Что он, в самом деле, мог сделать? Он знал, что тень давно уже проглотила мясо. Словно сбитый ударом невидимого кулака, он в отчаянии повалился на землю.

– Ты… ты… подлая тварь! Чтоб ты сдохла!.. Чтоб ты подавилась этим мясом!

Это было слишком – после стольких месяцев первый раз получить кусок мяса и так по-идиотски прошляпить его! Он всхлипывал без слез.

Тень шептала ему из-за забора:

– Дай еще! А я тебе кое-что покажу… Смотри!

Она подняла юбку. А может быть, это ему померещилось – белесая зыбь тумана искажала все движения, и женская фигура за колючей проволокой стала вдруг похожа на нелепое, фантастическое животное, ни с того, ни с сего пустившееся в пляс.

– Стерва!.. – шепотом твердил Бухер. – Стерва!… Чтоб ты сдохла! Идиот! Боже, какой я идиот!..

Ему надо было удостовериться в том, что это Рут, прежде чем бросить мясо, или подождать, пока рассеется туман. Но тогда он, возможно, не выдержал бы и сам съел мясо. Он хотел как можно скорее отдать его Рут. Туман показался ему неожиданной удачей. И вот – он стонал и в отчаянии молотил кулаками по земле.

– Идиот! Что же я наделал!

Кусок мяса означал кусок жизни. Ему хотелось теперь громко кричать от горя.

Проснувшись от холода, он поплелся обратно. Перед самым бараком он споткнулся о чье-то тело, упал и тут только заметил 509-го.

– Кто это лежит здесь? Вестхоф? – спросил он.

– Да.

– Умер?

– Да.

Бухер наклонился и посмотрел на Вестхофа. На влажном от тумана лице были видны темные пятна – следы ударов, оставленные сапогами Хандке. При виде этого лица он опять вспомнил о потерянном куске мяса. Ему вдруг показалось, что между этими двумя событиями есть какая-то связь.

– Черт возьми! – сказал он. – Почему мы ему не помогли?

509-й поднял голову.

– Что за чушь ты несешь? Разве мы могли что-нибудь сделать?

– Могли. Наверное. Почему бы и нет? Мы смогли и не такое.

509-й не ответил. Бухер опустился рядом с ним на землю.

– Мы вырвались из лап Вебера… – добавил он.

509-й молча смотрел в туман. «Вот оно! – думал он. – Опять!.. Дурацкий героизм. Старая песня. Этот мальчик впервые за столько лет, с отчаянием затравленного зверя, бросил вызов своим мучителям, чудом остался жив, – и вот через день фантазия уже водит его за нос, подсовывая ему романтические картины, из-за которых он совершенно забывает об осторожности.»

– Ты думаешь, что если нас не прикончил сам лагерфюрер, то уж какого-то пьяного старосту блока нам и подавно нечего бояться, да?

– Да. А разве не так?

– И что же, по-твоему, мы должны были сделать?

– Не знаю. Что-нибудь. Но только не стоять и не смотреть, как он спокойно убивает Вестхофа.

– Да, мы могли броситься на Хандке вшестером или ввосьмером. Ты это имеешь в виду?

– Нет. Это не помогло бы. Он сильнее нас.

– А что мы могли сделать еще? Сказать ему, чтобы он успокоился? И не делал глупостей?

Бухер не отвечал. Он знал, что говорить с Хандке было бесполезно. 509-й с минуту наблюдал за ним, потом сказал:

– Слушай меня внимательно… У Вебера нам нечего было терять. Мы отказались и вопреки всякой логике почему-то остались живы. Но если бы мы сегодня попытались как-нибудь помешать Хандке, он угробил бы еще двоих-троих, а потом донес бы на весь барак. Бергера, а с ним еще пару человек повесили бы как главных мятежников. И Вестхофа, конечно, в первую очередь. Тебя скорее всего тоже. Следующий шаг – лишение пищи на пару дней. Это означало бы еще с десяток трупов. Согласен?

Бухер, помедлив, нехотя ответил:

– Не знаю.

– Ну а как еще могла закончиться эта история, если не так, как я тебе описал? Ты можешь придумать другой конец?

– Нет, – ответил Бухер, подумав с минуту.

– Я тоже не могу… У Вестхофа был приступ коллера. Как и у Хандке. Если бы он сказал то, что хотел от него Хандке, он отделался бы двумя-тремя синяками. Он был неплохим товарищем и мог бы принести еще много пользы. Но вел себя, как шут. – 509-й повернулся к Бухеру; в голосе его звучала горечь. – Ты думаешь, только ты один жалеешь о том, что случилось?

– Нет.

– Может быть, он держал бы язык за зубами и остался бы жив, если бы мы не вернулись, если бы Вебер доконал нас. Может быть, именно поэтому он забыл про осторожность. Тебе это не пришло в голову?

– Нет. – Бухер испуганно уставился на 509-го. – Ты действительно думаешь?..

– Не знаю. Может быть. Я видел, как люди совершали и не такие глупости. Люди, до которых Вестхофу – далеко. И чем лучше люди, тем удивительнее глупости, которые они совершают, когда им кажется, что надо проявить отвагу. Эта проклятая хрестоматийная чушь!.. Ты знаешь Вагнера из 21-го барака?

– Да.

– Теперь это развалина. А когда-то был мужчина. Смелый. Даже слишком смелый. Он давал сдачи. Целых два года эсэсовцы не могли на него нарадоваться. Вебер почти любил его. А потом он сломался. Навсегда. А ради чего? Он бы нам сейчас очень пригодился. Он не мог совладать со своим мужеством. Таких было много. Из них осталось – раз-два и обчелся. А тех, кто еще на что-то способен, и того меньше. Поэтому я и держал тебя сегодня вечером, когда Хандке топтал сапогами Вестхофа. И поэтому же я ответил ему на вопрос, кто мы, так, как он хотел. Понял ты это наконец или нет?

– Ты думаешь, что Вестхоф…

– Теперь уже все равно. Вестхофа больше нет…

Бухер молчал. Теперь, когда завеса тумана немного приподнялась, а кое-где сквозь нее даже сочился лунный свет, ему стало лучше видно 509-го. Тот уже сидел. Лицо его было раскрашено кровоподтеками в черный, синий и зеленый цвета. Бухеру вдруг вспомнились все те услышанные ими от кого-то старые истории о 509-м и Вебере. «Да ведь он сам один из тех, о которых только что рассказывал», – подумал он.

– Слушай, – вновь заговорил 509-й. – Слушай внимательно. Это всего лишь дешевая фраза из плохого романа – что дух нельзя сломить. Я видел людей – настоящих людей, – которых они превращали в кричащих от боли животных. Почти любое сопротивление можно сломить; это вопрос времени и условий. У этих – он махнул рукой в сторону эсэсовских казарм – есть и то, и другое… Они это всегда прекрасно знали. И никогда не отказывали себе в этом удовольствии. Пойми: главное – результат сопротивления, а не то, как оно выглядит. Безрассудная храбрость – это самоубийство. Эти наши жалкие крохи непокорности – это все, что у нас осталось. Мы должны запрятать их так далеко, чтобы они не могли их найти, и пользоваться ими только в случае крайней нужды, как мы это сделали у Вебера. А иначе…

Лунный свет незаметно подкрался к Вестхофу, скользнул по мертвому лицу, пополз по шее.

– Кто-то из нас обязательно должен уцелеть, – прошептал 509-й. – Ради того, что будет потом… Нельзя, чтобы все оказалось зря. Кто-то должен остаться. Кого еще не сломали…

Он в изнеможении откинулся назад. Мысли изнуряли так же, как ходьба. Обычно голод и слабость не давали сосредоточиться. Но иногда сознание неожиданно прояснялось, в голове появлялось ощущение удивительной легкости, все казалось предельно доступным, и некоторое время можно было видеть далеко-далеко вперед, пока вновь не опускался туман усталости.

– Кто-то, кто еще не сломан и не хочет ничего забывать…

509-й посмотрел на Бухера. «Он на двадцать лет младше меня, – подумал он. – Он еще многое мог бы успеть. Он еще не сломан. А я?.. Проклятое время!.. Гложет и гложет!.. И только выбравшись отсюда, можно будет понять, чту от тебя еще осталось. Только выбравшись отсюда и попробовав все начать сначала, можно действительно понять, сломан ты или нет. Каждый год из этих десяти лет, проведенных в лагере, равен двум, а то и трем годам на свободе. Откуда же тут взяться силам? А сил понадобилось бы много».

– Никто не упадет перед нами на колени, если мы выберемся отсюда, – произнес он вслух. – Они станут все отрицать и постараются поскорее все забыть. И нас в том числе. И многие из нас – тоже захотят поскорее все забыть.

– Я не забуду это, – мрачно заявил Бухер. – Ни Вестхофа – ничего!

– Хорошо. – Волна усталости накрыла его с головой. Он закрыл глаза, но тотчас же вновь открыл их. Он должен был высказать еще кое-что, пока не забыл. Бухеру полезно было это узнать. Может, он будет единственным из ветеранов, кому посчастливится выжить. Он должен знать это.

– Хандке – не нацист, – с трудом проговорил он. – Он такой же заключенный, как и мы. На свободе он скорее всего никогда не убил бы человека. А здесь он делает это, потому что ему позволяет это его власть. Он прикрыт. Он не несет никакой ответственности. Вот в чем дело. Власть – и отсутствие ответственности, слишком много власти в руках преступников, слишком много власти вообще, в каких бы то ни было руках, понимаешь?

– Да, – ответил Бухер.

509-й кивнул.

– Это и еще другое – лень души, страх… паралич совести – вот наше несчастье… Я сегодня… весь вечер… думал об этом…

Усталость превратилось уже в черное свинцовое облако, которое все сильнее прижимало его к земле. Он достал из кармана кусок хлеба.

– Вот, возьми. Мне не нужно, я съел свое мясо. Отдай Рут…

Бухер молча смотрел на него и не шевелился.

– Я все слышал… там… у забора… – проговорил 509-й непослушным языком. – Отдай ей… – Голова его упала на грудь, но он еще раз встрепенулся, и пестрый, разукрашенный синяками и кровоподтеками череп его на мгновение засветился в лунном свете. – Это тоже… важно – давать…

Бухер взял хлеб и отправился к забору. Туман уже висел на уровне плеч. Под ним все было ясно. Плетущиеся в уборную мусульмане казались призраками с отрубленными головами. Вскоре пришла Рут. И у нее тоже не было головы.

– Нагнись, – шепнул ей Бухер.

Они опустились на корточки друг против друга. Бухер бросил ей хлеб. Он хотел было рассказать ей о том, как приносил ей мясо, но сдержался.

– Рут, – сказал он вместо этого. – Мы выберемся отсюда.

Она не могла ответить ему. Рот ее был набит хлебом. Она только смотрела на него широко распахнутыми глазами.

– Я твердо верю в это!

Он не знал, откуда в нем вдруг взялась эта вера. Она как-то была связана с 509-м и с тем, что он сказал. Он вернулся обратно. 509-й крепко спал. Голова его почти касалась головы Вестхофа. Лица их были покрыты кровоподтеками. Бухеру на секунду почудилось, что это 509-й, а не Вестхоф был мертв. Он не стал будить его. Он знал, что тот уже вторую ночь ждет здесь Левинского. Ночь была не очень холодной, но Бухер все-таки стащил с Вестхофа и еще с двух трупов куртки и укрыл ими 509-го.

Глава девятая

Через два дня город опять бомбили. Сирены завыли в восемь часов вечера. Первые взрывы раздались сразу же после сигнала воздушной тревоги. Бомбы сыпались густо, словно горох, и сначала почти не заглушали зенитные орудия. Лишь под конец послышалось несколько мощных взрывов.

Газета «Мелленер Цайтунг» на этот раз не печатала экстренного выпуска. Она горела. Из огня, в котором уже плавились станки, в черное небо легко, словно мячики, взлетали огромные рулоны бумаги. Медленно, как бы нехотя, рухнуло здание редакции и типографии.

«Сто тысяч марок, – думал Нойбауер. – Вот они, горят – сто тысяч марок. Мои сто тысяч марок! Я и не знал, что так много денег может так легко сгореть. Скоты! Если бы я знал, я бы лучше вложил капитал в рудник. Но рудники тоже горят. Их тоже бомбят. Рурскую область, говорят, сравняли с землей. Что же еще можно назвать надежным?»

Мундир его был покрыт слоем копоти. Глаза покраснели от дыма. Табачная лавка напротив, которая тоже принадлежала ему, превратилась в руины. Вчера еще золотая жила, а сегодня – куча пепла. Это еще тридцать тысяч марок. А может, и все сорок. Оказывается, за один вечер можно потерять много денег. Партия? Каждый думает о себе. Страховая компания? Да она тут же обанкротилась бы, если бы вздумала выплачивать компенсацию за все, что сегодня было разрушено. К тому же он все застраховал на маленькие суммы. Сэкономил на свою голову. Хотя еще неизвестно, будут ли вообще возмещаться убытки, нанесенные бомбежкой. После войны, говорит начальство. После победы. Каждому воздастся по заслугам, никто не будет забыт. Противник заплатит за все. Как же! Держи карман шире! Это, видно, долгая история. А пока? Начинать какое-нибудь дело – поздно. Да и зачем? Кто может сказать, что будет гореть завтра?

Он не отрываясь смотрел на почерневшую, растрескавшуюся стену табачной лавки. «Дойче Вахт», пять тысяч штук, сгорели вместе с лавкой. Замечательно! А впрочем, плевать. Да, так зачем он тогда донес на штурмфюрера Фрайберга? Гражданский долг? Какой там, к чертям, долг! Вот он, его долг. Горит-догорает. Сто тридцать тысяч марок. Еще один такой «костер», еще две-три бомбы в торговый дом Йозефа Бланка, одна-две – в его сад и дом, – а это вполне может случиться, не сегодня, так завтра, – и он снова станет тем, чем был десять лет назад. Только тогда он был гораздо моложе и удачливей! А теперь… Он вдруг почти физически почувствовал незримое присутствие того, что, затаившись по углам, подстерегало его все эти годы, того, что он так упорно гнал от себя, не пускал в свою жизнь, старался забыть, пока его собственное добро было в безопасности, – сомнения и страх, который он до сих пор держал в узде с помощью другого страха, внезапно вырвались из своих клеток и уставились на него в упор со всех сторон; они нахально ухмылялись ему из-под развалин табачной лавки, они таращились на него сверху, оседлав руины здания, в котором помещалась «Мелленер Цайтунг», они не спускали с него глаз и указывали своими мерзкими лапами в будущее. Толстый красный загривок Нойбауера покрылся испариной, он пошатнулся, в глазах у него помутилось. Он окончательно понял, но все еще не хотел признаться себе в этом: эту войну уже невозможно было выиграть.

– Нет! – вырвалось у него. – Нет-нет… фюрер… еще должен… Ну конечно!.. Чудо-оружие… несмотря ни на что…

Он оглянулся. Вокруг не было никого. Даже пожарников.

Наконец, Сельма Нойбауер умолкла. Лицо ее распухло, шелковый французский пеньюар был мокрым от слез, толстые руки тряслись.

– Этой ночью они не вернутся, – сказал Нойбауер без особой уверенности в голосе. – Весь город горит. Что им тут еще бомбить?

– Твой дом. Твою торговую фирму. Твой сад. Они ведь еще стоят, верно?

Нойбауер подавил в себе злость и внезапный страх при мысли, что так, возможно, и будет.

– Что ты болтаешь! Так они тебе и прилетели – специально, чтобы разбомбить мой дом, мой сад!..

– Другие дома. Другие магазины. Другие фабрики. Они найдут, что бомбить.

– Сельма…

– Можешь говорить, что хочешь – я перебираюсь к тебе! – Лицо ее вновь раскраснелось. – Я перебираюсь к тебе в лагерь, даже если мне придется спать вместе с заключенными! Я не останусь в городе! В этой мышеловке! Я не хочу погибать! Тебе, конечно, все это безразлично – лишь бы самому быть в безопасности! Подальше от греха! Как всегда! А мы должны за тебя отдуваться! Ты всегда был таким!

– Я никогда не был таким, – с обидой в голосе ответил Нойбауер. – И ты это знаешь! Посмотри на свои платья! На свои туфли! Пеньюары! Все из Парижа! Кто тебе все это покупал? А шуба? А меховое одеяло? Специально для тебя присланы из Варшавы по моему приказу… Загляни в погреб! Посмотри на свой дом! Я тебе создал все условия!

– Ты забыл только одно – гроб. Но еще не поздно его заказать, если поторопиться: завтра утром гробы будут очень дорого стоить. В Германии их уже почти не осталось. Но для тебя ведь это не проблема – ты можешь приказать там наверху, у себя в лагере, чтобы для меня срочно сколотили гроб. У тебя ведь хватает людей.

– Вот как ты меня отблагодарила!.. Вот, значит, твоя благодарность за все, что я для тебя сделал, рискуя собственной шеей! Вот она, твоя благодарность!..

Сельма Нойбауер не слушала мужа.

– Я не хочу сгореть заживо! Я не хочу, чтобы меня разорвало на куски! – Она повернулась к дочери. – Фрейя! Ты слышишь, что говорит твой отец? Твой родной отец! Все, что нам от него нужно – это спать в его доме, там наверху. И больше ничего. Мы хотим всего лишь спасти нашу жизнь. А он отказывает нам. «Партия»! «Что скажет Дитц?» А что твой Дитц говорит насчет бомб? Почему партия ничего не делает, чтобы их не было? «Партия»…

– Тихо, Сельма!

– «Тихо, Сельма!» Ты слышишь, Фрейя? «Тихо!», «Стоять смирно!», «Умирать молча!», «Тихо, Сельма!» – это все, что он знает!

– Пятьдесят тысяч человек в таком же положении, как и мы… – устало произнес Нойбауер. – Все…

– Мне наплевать на твои пятьдесят тысяч человек! Эти пятьдесят тысяч человек тоже не заплачут по мне, если я сдохну. Прибереги свою статистику для партийных собраний.

– Боже мой…

– Что? «Боже»?.. Где это ты увидел Бога? Вы ведь его прогнали! И не смей даже заикаться о Боге!

«Почему я не влеплю ей разок-другой? – думал Нойбауер. – Отчего я вдруг так устал? А хорошо бы ей врезать!.. Показать характер! Сказать свое слово! Потерять сто тысяч марок и после этого терпеть бабскую истерику! Не-ет, надо ей напомнить, кто глава семьи… Спасти! Что? Что спасти? Где?»

Он опустился в кресло. Он не знал, что это превосходное, обтянутое гобеленом кресло восемнадцатого века когда-то принадлежало графине Ламбер, – для него это было просто кресло, которое богато выглядит, из-за чего он и купил его вместе с некоторыми другими вещами у одного майора, вернувшегося из Парижа.

– Фрейя, принеси мне бутылку пива.

– Принеси ему бутылку шампанского, Фрейя! Пусть он пьет свое шампанское, пока не взлетел вместе с ним на воздух! Пробки долой! Пх! Пх! Пх! Нужно обмыть очередную победу!

– Перестань, Сельма…

Фрейя ушла в кухню.

– Я тебя еще раз спрашиваю – да или нет? – выпрямившись, решительно произнесла Сельма. – Ты заберешь нас сегодня вечером к себе наверх или нет?

Нойбауер посмотрел на свои сапоги. Они были покрыты пеплом. Пеплом от ста тридцати тысяч марок.

– Если мы сейчас вдруг, ни с того, ни с сего, это сделаем, пойдут разговоры. Не потому, что это запрещено, – просто мы до сих пор этого не делали… Начнут болтать, что я пользуюсь своим служебным положением, в то время как другие вынуждены подвергаться опасности здесь, в городе… И потом, наверху сейчас действительно опаснее, чем здесь. Теперь они примутся за лагерь. У нас ведь там – военное производство.

Кое в чем он был прав. Но главная причина его отказа заключалась в том, что ему хотелось по-прежнему жить одному. Там, в лагере, у него была своя личная жизнь, как он выражался. Газеты, коньяк, время от времени – женщина, которая весила на тридцать килограммов меньше Сельмы, женщина, которая слушала, когда он говорил, которая ценила его ум, восхищалась им как мужчиной и нежным, внимательным кавалером. Невинная забава, в которой он черпал силы для дальнейшей борьбы за существование.

– Пусть болтают, что хотят! – не сдавалась Сельма. – Ты должен думать о своей семье!

– Давай поговорим об этом позже. Сейчас мне нужно на заседание партийного бюро. Посмотрим, что там скажут. Может, уже давно ведется подготовка к расселению людей по деревням. В первую очередь, конечно, тех, кто лишился жилья. Но может быть, и вам удастся…

– Никаких «может быть»! Если мне придется остаться в городе, я… я… Я буду бегать по улицам и кричать, кричать!…

Фрейя принесла пиво. Оно было теплое. Нойбауер отпил глоток, с трудом подавил в себе желание рявкнуть и встал.

– Да или нет? – еще раз повторила Сельма.

Фрейя кивнула ему из-за спины матери и сделала знак рукой, чтобы он пока согласился.

– Ну хорошо – да! – раздраженно ответил он.

Сельма Нойбауер открыла рот. Напряжение вырвалось из нее, словно воздух из надувного шара. Она ничком повалилась на диван, обтянутый тем же гобеленом, что и кресло графини Ламбер. Через секунду это уже была просто гора мяса, сотрясаемая рыданиями.

– Я не хочу умирать!.. Не хочу!.. Сейчас, когда у нас столько… столько добра!.. Не хочу…

Со спинки дивана сквозь ее растрепанные волосы с веселым равнодушием смотрели в никуда из своего восемнадцатого века пастухи и пастушки.

«Ей легко, – мрачно думал Нойбауер, с отвращением глядя на жену, – ей можно орать и реветь. А мне каково? Никто не спросит, что у меня на душе. Все приходится глотать молча… Изображать спокойствие и уверенность – этакий гранитный утес посреди бушующего моря. Сто тридцать тысяч марок! Она даже не спросила о них».

– Смотри за ней, – коротко бросил он Фрейе и вышел из комнаты.

За домом в саду маячили фигуры русских пленных. Они продолжали работать, хотя уже стемнело. Нойбауер велел им несколько дней назад быстро вскопать часть земли, чтобы посадить там тюльпаны. Тюльпаны и еще петрушку, майоран, базилик и другую зелень. Он любил зелень. Особенно в салатах и соусах. Это было несколько дней назад. С тех пор прошла целая вечность. Какие тюльпаны! Сгоревшие сигары – вот что ему сейчас впору было сажать! И удобрять их расплавленными литерами из типографии.

Заметив Нойбауера, русские еще ниже склонились над своими лопатами.

– Ну что вытаращились? – спросил Нойбауер, не в силах больше сдерживать ярость.

Один из них, тот что постарше, ответил что-то по-русски.

– А я говорю – вытаращились! Ты и сейчас пялишься на меня, свинья большевистская. Еще огрызается! Рад, небось, что имущество честных граждан гибнет? А?

Русский молчал.

– Вперед! За работу, лодыри несчастные!

Они не поняли его. Уставившись на него, они из всех сил старались сообразить, чего он от них хочет. Нойбауер пнул одного из них сапогом в живот. Тот упал. Затем медленно поднялся, опираясь на лопату, и взял ее в руки. Нойбауер увидел его глаза, его руки, сжимавшие черенок лопаты, и вдруг остро, словно удар ножа в живот, почувствовал страх. Он выхватил револьвер.

– Ах ты мерзавец! Еще и сопротивляться?..

Он ударил его в лоб рукояткой нагана. Пленный упал и больше уже не поднялся.

– Да я тебя… мог бы пристрелить! – проговорил Нойбауер, тяжело дыша. – Ишь, вздумал сопротивляться! Захотел ударить меня лопатой! Да за это тебя расстрелять мало! Благодари Бога, что я чересчур добрый. Другой бы на моем месте пристрелил тебя, как собаку! Он взглянул на часового, стоявшего в стороне по стойке «смирно». – Другой бы пристрелил его, как собаку. Вы же видели, как он собирался замахнуться лопатой.

– Так точно, господин оберштурмбаннфюрер.

– Ну ладно. Вылейте ему на башку ведро воды.

Нойбауер покосился на второго русского. Тот копал, низко склонившись над лопатой. Лицо его абсолютно ничего не выражало. На соседнем участке захлебывалась от лая собака. Ветер хлопал бельем на веревке. Нойбауер заметил, что во рту у него пересохло. «Что это со мной? – думал он. – Испугался? Ничего подобного. Чтобы я – испугался?.. Тем более какого-то придурковатого русского. А кого же тогда? Или чего? Что со мной происходит? Просто я чересчур добрый, вот и все. Вебер на моем месте медленно забил бы его насмерть. Дитц просто пристрелил бы его, не моргнув глазом. А я нет. Я слишком сентиментален – вот мой недостаток. Недостаток, который мешает мне на каждом шагу. И с Сельмой тоже.»

Машина ждала его у калитки. Нойбауер невольно подтянулся.

– В новый комитет партии, Альфред. Туда еще можно проехать?

– Только в объезд, вокруг города.

– Хорошо. Поезжай в объезд.

Водитель развернул машину. Нойбауер взглянул на его лицо.

– Что-нибудь случилось, Альфред?

– Мать погибла.

Нойбауер нервно заерзал на сиденье. Только этого ему еще и не хватало! Сто тридцать тысяч марок, истерика Сельмы, – а теперь еще нужно произносить какие-то слова, утешать.

– Мои соболезнования, Альфред, – коротко, по-военному четко сказал он, чтобы поскорее избавиться от этого неприятного долга. – Скоты! Убивать женщин и детей!..

– Мы их тоже бомбили. – Альфред не отрываясь смотрел на дорогу. – Первыми. Я сам там был. В Варшаве, Роттердаме и Ковентри. До ранения, пока меня не списали в тыл.

Нойбауер изумленно уставился на него. Да что же это такое сегодня? Сначала Сельма, теперь шофер! Что они все, с цепи посрывались, что ли?

– Это разные вещи, Альфред, – сказал он, – совсем разные вещи. Тогда это было обусловленно требованиями стратегии. А то, что делают они, – это чистейшей воды убийство.

Альфред не отвечал. Он думал о своей матери, о Варшаве и Роттердаме, о Ковентри и о жирном маршале, который командовал германской авиацией.

– Так рассуждать нельзя, Альфред, – продолжал Нойбауер. Альфред тем временем с остервенением взял очередной поворот. – Это уже почти измена! Я вас, конечно, понимаю, у вас горе, но все же… Будем считать, что вы ничего не говорили, а я ничего не слышал. Приказ есть приказ, и нам ни к чему угрызения совести. Раскаяния и сомнения – это не по-немецки. Фюрер знает, что делает, а мы выполняем его волю. Вот так. Он еще отплатит этим убийцам! Вдвойне и втройне! С помощью нашего секретного оружия! Мы еще бросим их на лопатки! Уже сейчас мы день и ночь обстреливаем Англию нашими снарядами Фау-1. Мы превратим их остров в кучу пепла, с помощью наших новейших открытий. В последний момент! А заодно и Америку! Они заплатят за все! Вдвойне и втройне… – Нойбауер почувствовал себя гораздо увереннее и уже почти верил в то, что говорил.

Он достал из кожаной коробки сигару и откусил кончик зубами. Ему хотелось говорить еще, у него вдруг появилась острая потребность в этом. Но, увидев плотно сжатые губы Альфреда, он поборол в себе это желание. «Кому я нужен? – с горечью подумал он. – Каждый занят собой. Надо было поехать за город, в сад. Кролики… Мягкие, пушистые. Рубиновые глазки в сумерках…» Он давно, еще с детства, мечтал иметь кроликов. Отец не разрешал. Теперь они у него были. Запах сена и теплой шерстки и свежих капустных листьев. Сладко-щемящая грусть детских воспоминаний. Забытые мечты. Как все-таки чертовски одиноко бывает иногда! Сто тридцать тысяч марок. Самая крупная сумма, которую ему в детстве удалось накопить, была семьдесят пять пфеннигов. Да и те у него через два дня украли.

Старый город горел, как солома. Он состоял почти из одних деревянных построек. Огонь прыгал от дома к дому. Река, отражавшая языки пламени, казалось, горела вместе с городом.

Ветераны, которые еще могли ходить, сгрудились перед бараком, словно стайка тощих, взъерошенных воробьев на грязном снегу. В багровой тьме им были видны пустые пулеметные вышки. Небо, затянутое тонким слоем пушистых серых облаков, было расцвечено пожаром, как оперенье фламинго. Огонь поблескивал даже в глазах мертвецов, которые были аккуратно уложены один на другого в нескольких шагах от них.

Услышав легкий шорох, 509-й насторожился. Из темноты, над самой землей, показалось лицо Левинского. 509-й глубоко вздохнул и поднялся на ноги. Он ждал этого момента с тех пор, как почувствовал, что снова может ползать. Ему незачем было вставать на ноги, но он поднялся – ему хотелось показать, что он не калека, что он может ходить.

– Ну как, поправляемся? – спросил Левинский.

– Конечно. Мы народ живучий.

Левинский кивнул.

– Где бы нам поговорить?

Они отошли за кучу трупов. Левинский с опаской посмотрел по сторонам.

– Часовые у вас еще не вернулись обратно!..

– Здесь нечего охранять. Отсюда никто не удерет.

– В том-то и дело! И ночью, говоришь, вас не проверяют?

– Нет.

– А днем? Эсэсовцы заходят в бараки?

– Почти никогда. Они боятся вшей, дизентерии и тифа.

– А ваш блокфюрер?

– Этот приходит только на поверку. И вообще ему на нас наплевать.

– Как его зовут?

– Больте. Шарфюрер.

Левинский кивнул

– Старосты блоков у вас здесь, кажется, не спят в бараках? Только старосты секций. Как ваш?

– Ты с ним сам прошлый раз разговаривал. Бергер. Лучше, чем он, не найти.

– Это врач, который работает в крематории?

– Да. Ты неплохо информирован.

– Да, мы навели справки. А кто у вас староста блока?

– Хандке. Зеленый. Пару дней назад забил одного из наших насмерть. Ногами.

– Зверь?

– Нет. Просто – дерьмо. Но он нас почти не знает. Тоже боится заразы. Он помнит только несколько человек. Здесь народ слишком быстро меняется. Блокфюрер и подавно никого не знает. Весь контроль – в руках старост секций. В общем, здесь можно проворачивать неплохие дела. Ты ведь это хотел узнать, верно?

– Да. Именно это. Ты меня правильно понял. – Левинский вдруг с удивлением обнаружил красный треугольник на куртке 509-го. Он не рассчитывал на такую удачу.

– Коммунист?

509-й покачал головой.

– Социал-демократ?

– Нет.

– А кто ж ты тогда? Кем-то же ты должен быть?

509-й вскинул голову. Кожа вокруг глаз его все еще была неопределенного, сине-зеленого цвета Глаза из-за этого казались светлее; озаренные отблесками пожара, они были почти прозрачными и, казалось, не имели никакого отношения к черному, изуродованному лицу.

– Просто человек. Тебе этого мало?

– Что?

– Да нет, ничего.

Левинский на мгновение растерялся.

– А-а… Идеалист… – протянул он затем с оттенком добродушного презрения. – Ну что ж, дело хозяйское. Мне все равно. Лишь бы на ваших людей можно было положиться.

– Можешь не беспокоиться. Люди надежные. Те, что вон там сидят. Они здесь дольше всех. – 509-й скривил губы. – Ветераны.

– А остальные?

– Остальные еще надежнее – мусульмане. Надежны, как трупы. Они только и знают, что грызться из-за жратвы и места, чтоб полегче было умереть. На предательство у них уже нет сил.

Левинский посмотрел на 509-го.

– Значит, у вас можно спрятать кого-нибудь на короткое время, а? И никто ничего не заметит? Хотя бы на пару дней?

– Никто не заметит. Если, конечно, этот «кто-нибудь» не слишком упитан.

Левинский пропустил иронию мимо ушей. Он придвинулся еще ближе.

– Они что-то затевают. В нескольких бараках красных старост блоков заменили на зеленых. Поговаривают о так называемой «скрытной переброске по этапу». Ты знаешь, что это такое…

– Да. Это переброска в лагеря смерти.

– Правильно. А еще ходят слухи о массовых ликвидациях. Это сказали люди, которых пригнали из других лагерей. Мы должны предотвратить это. Организовать самооборону. Эсэсовцы так просто не уйдут. Вас мы до сегодняшнего дня не принимали во внимание.

– Вы, наверное, думали: все равно они там передохнут, как мухи…

– Да. Но теперь мы так не думаем. Вы нам можете помочь. Прятать на некоторое время нужных людей, когда у нас там пахнет жареным.

– А в лазарете теперь что – опасно?

Левинский опять удивленно взглянул на него.

– Значит, ты и это знаешь?

– Да, я знаю и это.

– Ты что, участвовал в нашем движении, когда был в Большом лагере?

– Это неважно. Так как с лазаретом?

– Лазарет сейчас уже совсем не тот, что был раньше, – ответил Левинский другим тоном. – У нас, правда, пока еще есть там свои люди, но в последнее время контроль резко усилился.

– А тифозное отделение?

– Его мы тоже используем. Но всего этого мало. Нужны еще другие способы прятать людей. В нашем бараке дольше, чем два-три дня нельзя. Каждую ночь могут нагрянуть эсэсовцы с проверкой.

– Понятно, – сказал 509-й. – Вам нужно такое место, где народ быстро меняется и где редко проверяют.

– Вот именно. И где контроль – в руках людей, на которых мы могли бы положиться.

– Значит, мы – как раз то, что вам нужно.

«Нахваливаю свой лагерь, словно это вовсе не лагерь, а булочная, а он не заключенный, а покупатель…» – подумал 509-й.

– А что вы там выясняли насчет Бергера?

– Чем он занимается в крематории. Там у нас никого нет. Он мог бы нас держать в курсе дела.

– Это он может. Он там выдирает зубы и подписывает свидетельства о смерти или что-то в этом роде. Уже два месяца. Врача-заключенного, который там был до него, отправили во время последней «смены караула» вместе с бригадой истопников в лагерь смерти. Вместо него взяли какого-то бывшего зубодера. Он вскоре умер, и тогда они взяли Бергера.

Левинский кивнул:

– Значит, у него еще есть два-три месяца. Не так уж мало. Пока. А таким видно будет.

– Да, это не так уж мало. – 509-й знал, что всех заключенных из «похоронной» команды после четырех-пяти месяцев работы отправляли в лагеря смерти и уничтожали в газовых камерах. Это был самый простой способ избавиться от свидетелей, которые слишком много видели. Бергеру, по-видимому, тоже осталось жить не больше трех месяцев. Однако три месяца – это много. За три месяца многое может измениться. Особенно с помощью Большого лагеря.

– А что вы можете сделать для нас? – спросил он.

– То же, что и вы для нас.

– Нам это ни к чему. Нам пока никого не нужно прятать. Жратва – вот, что нам необходимо. Жратва.

Левинский помолчал.

– Мы не можем кормить весь ваш барак. Ты ведь знаешь! – сказал он, наконец.

– Никто вас об этом и не просит. Нас всего осталось с десяток. Мусульман все равно не спасти.

– Нам и самим не хватает. Иначе бы к вам не поступало каждый день пополнение.

– Я знаю. Но я же не прошу тебя кормить нас досыта. Мы просто не хотим передухнуть с голоду.

– То, что у нас остается, нам нужно для тех, которые скрываются у нас уже сегодня. Мы же не получаем на них пайков. Но мы будем делать все, что в наших силах. Этого тебе достаточно?

509-й подумал, что этого и достаточно, и в то же время слишком мало – всего лишь обещание. Но большего он не мог требовать, пока их барак ничего не сделал для Большого лагеря.

– Достаточно.

– Хорошо. Теперь надо еще переговорить с Бергером. Он может быть вашим связным. Раз ему разрешено покидать Малый лагерь. Так проще всего. Остальных можешь взять ты сам. Чем меньше людей будет знать обо мне, тем лучше. Связной, который знает только связного другой группы, – милое дело! И еще запасной связной. Азбука конспирации, которой тебя учить не надо, верно? – Левинский бросил испытующий взгляд на 509-го.

– Которой меня учить не надо, – ответил тот.

Левинский пополз сквозь багровую тьму прочь, в сторону уборной и «дохлых» ворот. 509-й отправился на ощупь назад. Он вдруг заметил, что очень устал. У него было такое чувство, будто он целый день говорил и напряженно думал. С тех пор, как он вернулся из бункера, он жил лишь ожиданием разговора с Левинским. В голове у него все плыло. Город внизу пылал, как гигантский горн. Он подполз к Бергеру.

– Эфраим, – сказал он, – похоже, что мы все-таки нашли выход.

К ним подковылял Агасфер.

– Ты поговорил с ним?

– Да, старик. Они нам помогут. И мы им тоже.

– Мы – им?

– Да, – ответил 509-й и выпрямился. В голове у него вновь прояснилось. – Они нам, а мы – им. Баш на баш.

В голосе его звучало что-то похожее на гордость: предложенная им помощь была не милостыня – они готовы были платить за нее. Они тоже могли еще на что-нибудь сгодиться. Они даже могли помочь Большому лагерю. Отощавшие и обессилевшие настолько, что их качало от ветра, они в эту минуту забыли о своей физической слабости.

– Мы нашли выход, – повторил 509-й. – У нас опять есть связь. Мы теперь не будем сидеть на отшибе, как прокаженные. Карантин отменяется!

Это звучало так, словно он сказал: «Смертный приговор отменяется! Нам дают маленький шанс!» Казалось, в его словах нашла выражение та чудовищная, неизмеримая разница между отчаянием и надежной.

– Мы теперь постоянно должны думать об этом, – продолжал он. – Мы должны жрать это, как хлеб. Как мясо. Скоро конец. Это точно. И мы выберемся отсюда. Раньше бы это могло нас угробить. Слишком далеко было до конца. Слишком много было умерших надежд. Все это позади. Теперь действительно пришло время. Теперь это должно нам помочь. Мы должны жрать это своими мозгами. Это для нас – мясо!

– Он не принес никаких новостей? – спросил Лебенталь. – Кусок газеты или что-нибудь наподобие этого?

– Нет. Все запрещено. Но они тайком мастерят радио. Из всякого мусора и украденных деталей. Через пару дней оно должно заработать. Может, они даже захотят спрятать его у нас. Тогда мы будем точно знать, что делается в мире.

509-й достал из кармана два куска хлеба. Их оставил ему Левинский. Он протянул их Бергеру:

– Держи, Эфраим. Раздели их. Он обещал принести еще.

Получив каждый свою долю, они принялись медленно жевать хлеб. Внизу, глубоко в долине, пылал город. Позади была гора трупов. Никто из ветеранов не нарушал молчание. Они ели хлеб, и вкус его был необычным, не таким, как всегда. Этот хлеб был чем-то вроде причастия, возвышавшего их над остальными обитателями барака. Над мусульманами. Они начали борьбу. У них теперь были товарищи. У них была цель. Они смотрели на холмы и на поля вокруг них, и на город, и на ночное небо – и не замечали в этот миг ни колючей проволоки, ни пулеметных вышек.

Глава десятая

Нойбауер еще раз взял с письменного стола лист бумаги. «Как у них все просто! – подумал он. Еще одно из этих хитромудрых распоряжений, которые можно понять и так, и эдак… На первый взгляд вроде бы вполне безобидная бумажка, а вчитаешься – совсем другой смысл. „Составить списки наиболее опасных политических преступников“! А дальше: „если таковые еще имеются!.. Вот где собака зарыта. Намек понятен. Дитц мог бы сегодня утром и не проводить совещания. Ему легко говорить. „Избавляйтесь от всех неблагонадежных. Мы не можем в эти тяжелые для Германии дни оставлять у себя за спиной явных врагов отечества. Да еще и кормить их“!.. Говорить всегда легче. Но кто-то потом должен все это выполнять. А это уже совсем другое дело. В таких вещах хорошо иметь бумагу, где все черным по белому написано и подписано. Дитц, конечно, никакой бумаги не дал. И эта проклятая „рекомендация“ – тоже не является прямым приказом. Вся ответственность ложится на тебя самого!..“

Нойбауер отодвинул документ в сторону и достал сигару. С сигарами теперь и у него было туго. Кончатся последние четыре коробки – и придется самому курить «Дойче Вахт». Да и тех осталось не так уж много. Почти все сгорело. Надо было припрятать побольше на черный день, пока еще жилось, как у Христа за пазухой. Но кто же мог подумать, что все так обернется?

Вошел Вебер. Нойбауер, поколебавшись несколько секунд, придвинул к нему коробку с сигарами.

– Угощайтесь, – сказал он с притворным радушием. – Так сказать, остатки роскоши.

– Спасибо. Я курю только сигареты.

– Ах да, верно! Я опять забыл. Ну что ж, тогда курите ваши любимые сигареты, укрепляйте здоровье!

Вебер сдержал ухмылку. Старик любезничает, значит, ему что-то от него нужно. Он достал из кармана плоский золотой портсигар, извлек из него сигарету и постучал ею по крышке. В 1933 году этот портсигар принадлежал советнику юстиции Арону Вайценблюту. Для Вебера он оказался счастливой находкой – монограмма на крышке совпала с его инициалами: Антон Вебер. Портсигар так и остался его единственным трофеем за все эти годы. Ему было нужно очень мало, он не был одержим страстью стяжательства.

– Я получил распоряжение… – начал Нойбауер. – Вот, прочтите-ка эту бумагу.

Вебер читал очень медленно. Нойбауер нетерпеливо заерзал в кресле:

– В конце ничего интересного! Обратите внимание на тот пункт, в котором говорится о политических заключенных. Сколько их у нас примерно еще осталось?

Вебер положил листок бумаги обратно. Он мягко скользнул по полированной крышке стола и ткнулся в маленькую стеклянную вазу с фиалками.

– Я сейчас не могу сказать точно… Примерно половина всех заключенных. Может, чуть больше, а может чуть меньше. Все с красными нашивками. Не считая, конечно, иностранцев. Остальные – это уголовники, педерасты, свидетели Иеговы и прочая шваль.

Нойбауер недоуменно поднял глаза. Он не мог понять, придуривается Вебер или действительно не понимает, чего он от него хочет. По лицу его он ничего не мог определить.

– Я не об этом. Не все же, у кого красные нашивки, – политические! Те, о которых говорится в этой бумаге.

– Разумеется, нет. Красная нашивка – это условная классификация, это всего лишь общий признак. Сюда входили и евреи, и католики, и демократы, и социал-демократы, и коммунисты, и еще черт знает кто.

Нойбауер все это прекрасно знал. «Кого он собрался учить – на десятом году существования лагеря?..» – раздраженно подумал он. В нем шевельнулось подозрение, что его подчиненный опять потешается над ним.

– Как обстоит дело с настоящими политическими? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Это почти все коммунисты.

– И что, это можно точно установить?

– Довольно точно. Все это указано в документах.

– А кроме этого? Есть у нас еще какие-нибудь важные политические заключенные?

– Я могу сказать своим людям, чтобы покопались в бумагах. Думаю, у нас найдутся еще какие-нибудь газетчики, социал-демократы и демократы.

Нойбауер подул перед собой, отгоняя дым своего «партагаса». Удивительно – как быстро все-таки сигара успокаивает и настраивает на оптимистический лад!

– Хорошо, – произнес он ласково-дружелюбно. – Давайте так и сделаем: для начала выясните все как следует. Пусть хорошенько прочешут списки. А там уж мы посмотрим… сколько людей нам нужно для отчета… Как вы считаете?

– Конечно.

– Время терпит. Нам дают на это приблизительно две недели. По-моему, вполне достаточно, чтобы все расставить по своим местам, а?

– Конечно.

– Кое о чем можно доложить, так сказать, авансом. Я имею в виду – о том, что все равно, сегодня или завтра, должно случиться… кроме того, не обязательно включать в рапорт тех, кого в ближайшие дни придется оформить как выбывших. Лишняя работа. Да и лишние вопросы нам ни к чему.

– Конечно.

– Я не думаю, что у нас окажется слишком много людей, о которых говорится в бумаге. Я имею в виду – так много, что это могло бы привлечь внимание…

– Можно сделать, что их вообще не окажется, – спокойно произнес Вебер.

Он знал, что имеет в виду Нойбауер, а Нойбауер знал, что Вебер его понимает.

– Но, разумеется, аккуратно, – сказал он. – Это надо сделать очень аккуратно, не привлекая внимание… Но тут я полагаюсь на ваш опыт.

Нойбауер встал и поковырялся разогнутой канцелярской скрепкой в своей сигаре: он слишком торопливо откусил кончик, – и теперь сигара не тянулась. Никогда нельзя откусывать кончик у хороших сигар. Надо либо осторожно отломить, либо отрезать его острым ножичком.

– А как у нас обстоят дела с работой? Есть чем занять людей?

– Медный завод основательно пострадал во время бомбежки. Часть людей занята там на расчистке. Остальные команды работают, как раньше.

– На расчистке? Неплохая идея. – Сигара опять курилась нормально. – Мы говорили сегодня с Дитцем об этом. Расчищать улицы, сносить разрушенные дома – городу нужны сотни рабочих рук. Положение чрезвычайное, а у нас – самая дешевая рабочая сила. Дитц не возражает. Я тоже. Почему бы и нет, верно?

– Конечно.

Нойбауер подошел к окну.

– Еще пришел запрос насчет наших запасов продовольствия. Нам рекомендуют экономить. Как это можно сделать?

– Выдавать меньше продуктов, – лаконично ответил Вебер.

– Да, но это возможно только до известных пределов; если люди начнут валиться с ног, они не смогут и работать.

– Можно сэкономить на Малом лагере. Он битком набит нахлебниками, от которых нет никакой пользы. Тому, кто умирает, уже не нужна пища.

Нойбауер кивнул.

– И все же… Вы знаете мое правило: гуманность, пока позволяет обстановка. Конечно, если обстановка не позволяет – тут уж ничего не поделаешь, приказ есть приказ.

Они теперь уже оба стояли у окна и курили. Их спокойный, неспешный разговор напоминал деловую беседу двух честных торговцев скотом на бойне. За окном, на грядках, со всех сторон окружавших дом коменданта, работали заключенные.

– Я велел посадить по бокам ирисы и нарциссы, – сказал Нойбауер. – Желтый и синий цвет – прекрасное сочетание.

– Да, – ответил Вебер без энтузиазма.

Нойбауер рассмеялся:

– Да вам это, наверное, совсем не интересно, а?

– Честно говоря, не очень. Я люблю кегли.

– Тоже хорошо. – Нойбауер несколько секунд молча наблюдал, как работают заключенные. – А чем занимается наш оркестр? По-моему, эти друзья совсем разленились.

– Они встречают и провожают рабочие команды и играют два раза в неделю после обеда.

– После обеда рабочие команды их все равно не слышат. Распорядитесь-ка, чтобы они играли еще один час после вечерней поверки. Это пойдет людям на пользу. Это их отвлечет. Особенно, когда мы снизим нормы питания…

– Хорошо. Я распоряжусь, чтобы они играли после вечерней поверки.

– Ну вот, пожалуй, и все, что мне хотелось обсудить с вами. Я рад, что мы так хорошо понимаем друг друга.

Нойбауер вернулся к столу, выдвинул нижний ящик и достал из него маленькую коробочку.

– А на прощание, дорогой Вебер, разрешите мне преподнести вам маленький сюрприз. Вот – только сегодня прислали. Думаю, вам будет приятно.

Вебер открыл коробочку. В ней лежал орден «За боевые заслуги».

Нойбауер с удивлением заметил, что Вебер покраснел. Этого он ожидал меньше всего.

– А вот удостоверение к нему. Вы давно уже заслужили это. Мы ведь с вами в каком-то смысле тоже на фронте. И прошу вас, ни слова больше об этом. – Он протянул Веберу руку. – Суровые времена. Мы должны выстоять.

Вебер ушел. Нойбауер покачал головой. Результат этого маленького фокуса с орденом превзошел все ожидания. Все-таки что бы там ни говорили – у каждого есть свое слабое место. Он постоял некоторое время в раздумье перед большой пестрой картой Европы, висевшей напротив портрета Гитлера. Расположение флажков на ней уже не соответствовало действительности. Они все еще находились в глубине России. Нойбауер из суеверия не передвинул их обратно, надеясь, что рано или поздно они вновь станут объективным отражением успехов германского вермахта. Он вздохнул, подошел к столу и, взяв в руки вазу с фиалками, втянул в себя их сладкий аромат. Неясная мысль скользнула по поверхности его сознания. «Вот что такое – мы, лучшие из нас!.. – подумал он, глубоко растроганный. – Для всего есть место в нашей душе. Железная дисциплина в исторические минуты – и в то же время глубокие, трепетные сердца. Фюрер со своей любовью к детям. Геринг, друг животных… – Он еще раз вдохнул аромат цветов. – Я, разом лишившийся ста тридцати тысяч марок, не только не пал духом, но еще и сохранил способность чувствовать прекрасное! Не-ет, нас голыми руками не возьмешь!.. Кстати, с оркестром это я очень даже недурно придумал. Как раз сегодня вечером приезжают Сельма с Фрейей. Это будет сногсшибательный эффект.»

Он сел за пишущую машинку и напечатал двумя толстыми пальцами приказ для оркестра. Специально для своего личного архива. Как и распоряжение освободить от работ слабых заключенных. Правда, начальство имело в виду совсем другое, рекомендуя ему «освободить от работ слабых заключенных», но он решил истолковать эту рекомендацию по-своему. А что там придумает Вебер, как он это сделает, – его не касается. А уж Вебер-то это как-нибудь да сделает, орден прислали как раз вовремя. В личном архиве хранились многочисленные доказательства мягкости коменданта и его заботливого отношения к заключенным. И, само собой разумеется, такие же многочисленные свидетельства бесчеловечности его начальников и товарищей по партии. Береженого Бог бережет.

Нойбауер с удовлетворением захлопнул папку и снял трубку телефона. Его адвокат дал ему отличный совет: скупать разбомбленные земельные участки. Они дешево стоили. Неразбомбленные тоже. Неплохой способ вернуть то, что уничтожил огонь. Земля сохраняет свою стоимость, сколько бы раз ее не бомбили. Нужно использовать панику.

Команда, работавшая на расчистке медного завода, возвращалась в лагерь после тяжелого, двенадцатичасового рабочего дня. Часть основного цеха обрушилась, несколько других участков были серьезно повреждены. Кирок и лопат оказалось слишком мало, и большинству заключенных пришлось работать голыми руками, раздирая их в кровь. Все валились с ног от усталости и голода. В обед им дали жидкий суп, в котором плавали какие-то листья. Этой милостью они были обязаны заводскому начальству. Единственное достоинство супа состояло в том, что он был теплым. А обошелся он заключенным недешево: инженеры и мастера выжали из них после обеда все соки, понукая их, как рабов. Они были штатскими. Но некоторые из них оказались хуже эсэсовцев.

Левинский шагал в середине колонны. Рядом с ним шел Вилли Вернер. При распределении им удалось попасть в одну группу. В этот раз не вызывали отдельные номера, а сразу выделили большую группу в четыреста человек. Работа на расчистке считалась одной из самых тяжелых, поэтому добровольцев было немного, и Левинскому с Вернером не составило труда попасть в эту команду. Они знали, зачем это им было нужно. Они уже не в первый раз вызывались добровольцами на расчистку.

Колонна двигалась медленно. Шестнадцать человек свалилось во время работы, не выдержав нагрузки. Двенадцать из них еще могли кое-как идти с помощью товарищей; четверых пришлось нести – двоих на носилках и двоих просто за ноги и за руки.

До лагеря было далеко. Эсэсовцы, как всегда, повели их в обход, вокруг города. Они не хотели, чтобы заключенных видели жители. А сейчас они не хотели еще и того, чтобы заключенные видели, как сильно разрушен город.

Впереди показался небольшой березовый лесок. Стволы деревьев в предсумрачном свете отливали шелковым блеском. Охранники и капо равномерно распределились вдоль всей колонны. Эсэсовцы готовы были в любую секунду открыть огонь. Заключенные плелись вперед. В ветвях щебетали птицы. Пахло весной и свежей зеленью. По краям оврагов цвели подснежники и примулы. Тихо звенели ручьи. Никто этого не замечал. Все слишком устали. Лес остался позади, дорога поползла через поля и пашни, и охранники снова собрались вместе.

Левинский шел с Вернером локоть к локтю. Он был взволнован.

– Куда ты это сунул? – спросил он, не шевеля губами.

Вернер ткнул себя в бок рукой.

– А кто это нашел?

– Мюнцер. На том же самом месте.

– Той же марки?

Вернер кивнул.

– Теперь у нас все части?

– Да. В лагере Мюнцер соберет его.

– Я нашел целую пригоршню патронов. Не знаю только, подойдут или нет: не успел разглядеть, нужно было их быстро спрятать. Хоть бы подошли!..

– Они нам очень пригодятся.

– А еще что-нибудь нашли?

– У Мюнцера есть еще части он нагана.

– Лежали на том же месте, что и вчера?

– Да.

– Кто-то ведь их туда положил, а?

– Конечно. Кто-то из города.

– Кто-нибудь из рабочих, наверное.

– Наверное. Это уже в третий раз. Значит, не случайно.

– Может, кто-нибудь из наших? Из тех, что разгребают военный завод?

– Нет. Этих здесь не было. Если бы это была их работа, мы бы знали. Это кто-то из города.

Подпольная организация лагеря уже давно искала возможности добывать оружие. Она предвидела схватку с эсэсовцами и, не желая оказаться совершенно беззащитной в этой схватке, готовилась к ней. Наладить связь с городским подпольем было почти невозможно. И вот, после бомбежки заключенные, работавшие на расчистке, стали вдруг среди мусора и обломков, в одних и тех же местах, находить отдельные части и даже готовое оружие. Эти сюрпризы среди хаоса разрушения, которые им, по-видимому, устраивали рабочие, и были причиной резкого увеличения числа добровольцев. Все это были надежные люди.

Колонна тем временем поравнялась с лугом, обнесенным колючей проволокой. Две рыжие в белых пятнах коровы подошли вплотную к изгороди и, уставившись на заключенных, принюхались. Добродушные глаза их влажно блестели. Никто не смотрел в их сторону, чтобы не усиливать еще больше и без того жестокое чувство голода.

– Как думаешь, будут они нас сегодня обыскивать, после поверки?

– Зачем? Вчера же не обыскивали. Если бы мы работали где-нибудь поблизости от оружия… А после работы за пределами военного завода они обычно не обыскивают.

– Кто его знает… Если нам придется все это выбросить…

Вернер посмотрел на небо. Оно уже было залито предсумрачным, розово-сине-золотым сиянием.

– Когда мы придем, будет уже темно. Надо держать ухо востро. Ты хорошо замотал свои патроны?

– Да. В тряпку.

– Хорошо. Если что – передашь их назад, Гольдштейну. Он передаст их Мюнцеру, а тот – Ремме. Кто-нибудь из них выбросит их в случае чего. Если совсем не повезет и эсэсовцы будут со всех сторон, бросай их куда-нибудь в середину строя. Только не в сторону. Тогда им трудно будет взять кого-нибудь одного. Будем надеяться, что команда, которая работает на корчевке деревьев, вернется одновременно с нами. Там Мюллер с Людвигом в курсе дела. Если нас будут обыскивать, их группа сделает вид, что не расслышала команды и подойдет к нам как можно ближе. Тут и надо будет им незаметно все сунуть.

Дальше дорога делала поворот и вновь устремлялась прямо к городу. По обе стороны ее тянулись пригородные садово-огородные участки с мелкими деревянными домиками. Кое-где работали люди. На заключенных мало кто обращал внимание. К ним здесь уже привыкли. Пахло свежевскопанной землей. Где-то прокричал петух. На обочине стоял знак «Внимание! Поворот». И указатель: до Хольцфельде 20 км.

– А что это там, интересно, впереди? – неожиданно спросил Вернер. – Не наши ли это корчевщики?

Впереди на дороге они увидели серую людскую массу. Издалека трудно было определить, что это за люди.

– Наверное, они, – сказал Левинский. – Возвращаются раньше нас. Может, мы их еще догоним.

Он обернулся. Сзади еле-еле тащился Гольдштейн, которого почти несли на плечах двое заключенных.

– Давайте мы вас сменим, – обратился к ним Левинский. – Потом, перед лагерем, возьмете его опять.

Он подставил Гольдштейну плечо, Вернер встал с другой стороны.

– Проклятое сердце… – оправдывался Гольдштейн, тяжело дыша. – Всего сорок лет, а сердце уже ни к черту не годится. Идиотизм.

– Ну зачем тебе понадобилось идти с нами? – упрекнул его Левинский. – Надо было остаться. Пихнули бы тебя в «обувной отдел» и работал бы себе спокойно…

– Да вот, захотелось на свежий воздух, посмотреть, что там делается, на воле… Вот и подышал – свежим воздухом…

На сером лице его появилась страдальческая улыбка.

– Ну ничего, – сказал Вернер, – пройдет. Ты можешь спокойно подогнуть ноги и повиснуть у нас на плечах. Нам не тяжело.

Небо между тем медленно погасло. С холмов поползли синие тени.

– Послушайте, – зашептал Гольдштейн, – давайте все мне. Если они будут обыскивать, то только вас. Ну может быть, еще носилки. А таких дохляков, как я, – вряд ли. Мы просто выдохлись и баста. Нас они пропустят и так.

– Если они будут обыскивать, то уж обыщут всех, – возразил Вернер.

– Да нет же, говорю вам! Нас, доходяг, они не станут обыскивать. По дороге, наверное, еще человек пять свалилось… Суйте мне все за пазуху!

Вернер с Левинским переглянулись.

– Ничего, как-нибудь проскочим.

– Нет, давайте мне!

Они не отвечали.

– Если меня сцапают – невелика потеря. А вам это ни к чему.

– Не болтай глупости.

– Самопожертвование и геройство здесь совсем ни при чем, – с вымученной улыбкой сказал Гольдштейн. – Просто так – практичнее. Я все равно долго не протяну.

– Ладно, посмотрим, – ответил Вернер. – Нам еще идти около часа. Перед воротами вернешься в свою шеренгу. В случае чего мы все отдадим тебе. Ты сразу передашь это назад, Мюнцеру, понял? Сразу же!

– Ладно.

В этот момент их обогнала на велосипеде толстая женщина в очках. Впереди, прямо на руле, у нее была привязана картонная коробка. Женщина смотрела куда-то в сторону. Она не хотела видеть заключенных.

Левинский проводил ее взглядом и вдруг стал пристально всматриваться вдаль.

– Смотрите, там впереди – это корчевщики.

Серая людская масса приближалась. Колонна не догоняла этот поток, это он двигался ей навстречу. Теперь они уже могли видеть, что людей было очень много. Но шли они не строем.

– Пополнение? – спросил кто-то за спиной Левинского. – Или просто гонят кого-то по этапу?

– Ни то, и ни другое. С ними нет эсэсовцев. И идут они нам навстречу, а не в сторону лагеря. Это штатские.

– Штатские?

– Конечно, штатские. Шляпы видишь? И женщины с ними. Дети тоже. Детей много.

Расстояние между двумя колоннами быстро сокращалось.

– Принять вправо! Принять вправо! – понеслась вдоль колонны узников команда. – Еще правее! Крайняя шеренга справа, в кювет – марш!

Охранники заметались вдоль колонны.

– Вправо! Живее! Освободить левую часть дороги! Кто сунется влево – получит пулю!

– Да это же погорельцы! – выпалил вдруг сдавленным голосом Вернер. – Это же народ из города. Беженцы.

– Беженцы?

– Беженцы, – подтвердил Вернер.

– Пожалуй, ты прав, – прищурил глаза Левинский. – И в самом деле – беженцы. Но на этот раз немецкие беженцы!

Слово это, подхваченное десятками губ, прошелестело от головы колонны до последних рядов. Беженцы! Немецкие беженцы! Des rйfugiйs allemands! Неслыханно, но – факт: они, столько лет не знавшие поражений, столько лет гнавшие по дорогам Европы колонны невольников, теперь вынуждены были бежать из своих собственных городов.

Это были женщины, дети и пожилые мужчины. Они понуро брели друг за другом с чемоданами, сумками, узлами. Некоторые везли свой скарб на маленьких тележках.

Поток беженцев был уже совсем близко. На дороге стало вдруг очень тихо. Слышно было только шарканье подошв по земле. В какие-то считанные минуты колонна узников преобразилась. Они ни о чем не сговаривались. Они даже не обменялись друг с другом быстрыми, понимающими взглядами. Эти замученные работой, чуть живые от голода люди, словно получили чей-то беззвучный приказ, который воспламенил их кровь, пробудил сознание, хорошенько встряхнул их нервы и мышцы: они вдруг перешла на строевой шаг. Ноги перестали заплетаться, головы поднялись, лица стали жестче, в глазах засветилась жизнь.

– Отпустите меня, – попросил Гольдштейн.

– Перестань!..

– Отпустите меня! Пока они пройдут!

Они отпустили его. Он покачнулся, сцепил зубы и зашагал самостоятельно. Левинский и Вернер стиснули его с двух сторон плечами. Они могли бы и не делать этого. Гольдштейн шел сам. Откинув голову назад, тяжело дыша, но сам, без посторонней помощи.

Шарканье сотен подошв перешло в мерную поступь. Иностранцы – бельгийцы, французы и небольшая группа поляков – печатали шаг вместе со всеми.

Колонны поравнялись друг с другом. Беженцы направлялись в окрестные села. Им пришлось идти пешком, потому что вокзал был разрушен. Их сопровождало несколько штатских с повязками СА[4]. Женщины выбились из сил. Мужчины шли в мрачном оцепенении. Слышен был детский плач.

– Вот так же и мы уходили из Варшавы, – прошептал поляк за спиной у Левинского.

– А мы из Люттиха, – вставил какой-то бельгиец.

– А мы из Парижа…

– А нас они гнали совсем по-другому… Этим такого и не снилось.

Они не испытывали по отношению к ним злорадства. Или ненависти. Женщины есть женщины, а дети есть дети, на каком бы языке они ни говорили. А злой рок обычно выбирает себе жертвы среди невинных, обходя стороной грешников. Многие из этих усталых беженцев не сделали и даже не пожелали ничего такого, что позволило бы назвать их участь справедливой. Заслужили они эту участь или не заслужили – узникам сейчас было совсем не до того. То, что они сейчас испытывали, не имело никакого отношения к судьбе отдельных людей к судьбе города и даже всей страны или нации; скорее это было чувство огромной, абстрактной справедливости, воссиявшей над ними, словно солнце, в тот миг, когда они поравнялись с толпой беженцев. Вселенское зло торжествовало победу; заповеди добра были осмеяны и втоптаны в грязь, закон жизни поруган, заплеван и расстрелян; разбой стал обычным делом, убийство превратилось в заслугу, террор был возведен в ранг закона – и вот неожиданно, в этот миг, когда, казалось, сама земля затаила дыхание, четыреста жертв произвола почувствовали, что пробил час и зазвучал некий голос, и маятник, замерев на секунду, двинулся обратно. Они почувствовали, что спасены не просто страны и народы, но самая Жизнь. То, чему придумано много имен, самое древнее и простое из которых – Бог. И это означает: Человек.

Показался хвост встречной колонны. Замыкали невеселое шествие две запряженные сивыми лошадьми фуры с багажом. На какое-то мгновенье беженцы и узники лагеря словно поменялись ролями: первые стали вдруг похожи на пленников, а вторые – словно вырвались на свободу. Эсэсовцы нервно бегали взад-вперед вдоль колонны, из всех сил стараясь перехватить хоть какой-нибудь условный знак, хоть какое-нибудь украдкой брошенное слово. Но их усилия были напрасны. Колонна безмолвно шагала вперед; вскоре опять послышалось привычное шарканье, вновь навалилась усталость, Гольдштейну вновь пришлось обхватить руками плечи Вернера и Левинского – и все же, когда показались черно-белые барьеры у входа в лагерь и железные ворота с древним прусским девизом «Каждому свое», они вдруг увидели этот девиз, столько лет звучавший чудовищной издевкой, совсем другими глазами.

Лагерный оркестр ждал у ворот. Играли марш «Фридерикус Рекс». За оркестром стояло несколько эсэсовцев во главе со вторым лагерфюрером. Заключенные перешли на строевой шаг.

– Выше ногу! Равнение направо!

Команда корчевщиков еще не вернулась.

– Смирно! По порядку номеров – рассчитайсь!

Вернер и Левинский внимательно следили за лагерфюрером. Тот, покачавшись на носках, крикнул:

– Личный обыск! Первая шеренга – пять шагов вперед марш!

Замотанные в тряпку части нагана в ту же секунду перекочевали назад, в руки Гольдштейна. Левинский почувствовал, что весь взмок.

Шарфюрер СС Гюнтер Штайнбреннер, как сторожевая овчарка, не спускавший глаз с заключенных, все же успел заметить это едва уловимое движение. Расчищая себе дорогу кулаками, он двинулся в сторону Гольдштейна. Вернер сжал губы. Если тот не успел передать все Мюнцеру – конец!

Прежде чем подоспел Штайнбреннер, Гольдштейн вдруг повалился наземь. Штайнбреннер пнул его ногой в бок.

– Встать, сволочь!

Гольдштейн попытался выполнить команду. Встал на колени, выпрямился; на губах у него появилась пена. Он застонал и вновь рухнул на землю.

Штайнбреннер заглянул в серое, как полотно, лицо Гольдштейна, в его мутные глаза, пнул его еще раз и хотел было поднести ему под нос горящую спичку, чтобы поднять его на ноги, но вспомнил, как недавно насмешил товарищей, воюя с мертвецом. Еще раз попадать впросак ему было совсем ни к чему. Глухо ворча, он нехотя отошел в сторону.

– Ну что там? – лениво спросил второй лагерфюрер командофюрера. – Откуда они? С оружейного завода?

– Нет. Эти были на расчистке.

– А-а! А где же те?

– Сейчас будут. Уже тащатся на гору, – ответил обершарфюрер, который привел команду с расчистки.

– Хорошо. Тогда освобождайте место. Этих болванов обыскивать ни к чему. Давайте, чешите отсюда.

– Первая шеренга! Кру-гом! Пять шагов вперед – марш! Кругом! – скомандовал обершарфюрер. – Смирно! Правое плечо вперед – марш!

Гольдштейн поднялся. Его качало из стороны в сторону, но он удержался на ногах и остался в строю.

– Выбросил? – почти беззвучно спросил Вернер.

– Нет.

Вернер облегченно вздохнул.

– Точно нет?

– Нет.

Они вошли на территорию лагеря. Эсэсовцы больше не обращали на них никакого внимания. За ними шла команда с военного завода. Этих обыскивали по-настоящему.

– У кого – ?.. – спросил Вернер. – У Ремме?

– Нет. У меня.

Они вышли на аппель-плац и заняли свое место.

– А если бы ты не смог встать? – спросил Левинский. – Что тогда? Как бы мы тогда все это забрали у тебя?

– Я бы смог.

– Откуда ты знаешь?

Гольдштейн улыбнулся.

– Когда-то я хотел стать актером…

– Так ты прикидывался?..

– Не совсем. Только когда он приказал встать.

– А пена?

– Это – самое простое.

– И все-таки ты должен был отдать это Мюнцеру. Почему не отдал?

– Я тебе это уже объяснял.

– Тихо! – шепнул Вернер. – СС!

Они замерли.

Глава одиннадцатая

Пополнение прибыло после обеда. Около полутора тысяч человек медленно тащились в гору. Среди них оказалось гораздо меньше доходяг, чем можно было предположить. Всех, кто на марше выбивался из сил и не мог идти дальше, немедленно пристреливали.

Процедура сдачи и приемки затянулась. Конвоиры-эсэсовцы, пригнавшие новую партию, попытались под шумок сбыть с рук десятка два мертвецов, которых они забыли вовремя списать. Но лагерные бюрократы были начеку. Они требовали, чтобы им показали всех до единого, от первого до последнего, живых или мертвых, и принимали только тех, кто живым прошел через лагерные ворота. При этом не обошлось без курьезов, солдаты СС немало позабавились. Около двадцати заключенных выдохлись уже почти перед самыми воротами. Товарищи попытались тащить их с собой, но раздалась команда «Бегом марш!», и многих пришлось предоставить их собственной участи. Усеяв последние сто пятьдесят – двести метров дороги, они хрипели, стонали, пищали, словно подбитые птицы, или просто лежали с распахнутыми от ужаса глазами, не в силах даже кричать. Они знали, что их ждет. На марше они постоянно слышали, как одиночные выстрелы позади колонны одну за другой обрывали сотни жизней их товарищей.

Эсэсовцы сразу же заметили комизм ситуации.

– Смотрите, как они канючат, чтобы их пустили в лагерь! – крикнул Штайнбреннер.

– Пошел! Пошел! – подгоняли отставших эсэсовцы из конвоя.

Те пытались двигаться ползком.

– Черепашьи бега! – ликовал Штайнбреннер. – Ставлю на лысого в середине!

Лысый, который полз, широко расставив руки и колени, был похож на выбившуюся из сил лягушку, распластавшуюся на мокром асфальте. Он быстро догнал ползущего перед ним заключенного; у того то и дело бессильно подламывались руки, но он упорно стремился дальше, оставаясь почти на месте. Все они ползли, как-то нелепо вытянув головы – словно устремив их к спасительным воротам и в то же время напряженно прислушиваясь к тому, что происходит сзади, каждую секунду ожидая выстрела в затылок.

– Давай-давай, Лысый! Жми!

Эсэсовцы встали вдоль дороги с двух сторон, образовав живой коридор. Сзади неожиданно прогремело два выстрела. Шарфюрер из отряда конвоиров с ухмылкой сунул револьвер обратно в кобуру. Он стрелял вверх.

Заключенные, услышав выстрелы, обезумели от страха. Они решили, что кого-то из последних уже пристрелили. От волнения они совсем забуксовали. Один зи них вытянул руки вперед и замер на месте. Губы его дрожали, на лбу выступили крупные капли пота. Другой покорно лег на землю и уронил голову на руку. Он больше не шевелился.

– Еще одна минута! – кричал Штайнбреннер. – Шестьдесят секунд! Через минуту двери в рай закрываются. Кто не успеет, останется здесь.

Он посмотрел на часы и взялся за половинку ворот, сделав вид, будто и в самом деле собирается их закрыть. В ответ грянул жалобный хор человекоподобных насекомых. Шарфюрер из конвоиров снова выстрелил в воздух. Насекомые еще отчаяннее засучили ножками. Только заключенный, который лежал ничком, уронив голову на руки, больше не шевелился. Он уже закончил свой путь.

– Ура! – торжествовал Штайнбреннер. – Мой Лысый успел!

Он дал своему фавориту ободряющий пинок в зад. Одновременно с ним ворот достигло еще несколько человек, но большинство отставших все еще были далеко от цели.

– Еще тридцать секунд! – объявил Штайнбреннер голосом спортивного радиокомментатора.

Ползущие еще торопливее заскребли асфальт, еще громче зашуршали и заскулили. Двое из них, лежа на животе, изо всех сил работали руками и ногами, не двигаясь с места, словно пловцы, борющиеся с сильным течением. Кто-то плакал фальцетом.

– Пищит, как мышь, – заметил Штайнбреннер, не отрывая глаз от секундной стрелки. – Еще пятнадцать секунд!

Раздался новый выстрел. На этот раз стреляли не в воздух. Заключенный, неподвижно лежавший ничком, вздрогнул, вытянулся и, казалось, еще сильнее прижался к земле. Вокруг головы его расплылась, словно нимб, черная лужа. Молившийся рядом с ним заключенный попытался вскочить на ноги. Ему удалось встать на одно колено, но он тут же потерял равновесие, упал набок и перевалился на спину. Судорожно зажмурив глаза, он продолжал шевелить руками и ногами, словно не замечал, что месит воздух, как младенец в люльке. Это зрелище вызвало взрыв хохота.

– Как ты его собираешь сделать, Роберт? – спросил один из эсэсовцев шарфюрера, который только что застрелил первого. – Сзади через грудь или сбоку через нос?

Роберт не спеша обошел вокруг барахтавшейся жертвы. Задумчиво посмотрел на нее несколько секунд, остановившись сзади, и выстрелил сбоку в голову. Тело, лежащее перед ним, вздрогнуло, выгнулось и обмякло, несколько раз тяжело ударив башмаками по асфальту. Одна нога слегка согнулась в колене, медленно выпрямилась, еще раз согнулась и выпрямилась…

– Этот у тебя не получился, Роберт.

– Получился, – равнодушно возразил Роберт, даже не взглянув на своего критика. – Это просто мышца сокращается. Нерв.

– Все! – объявил Штайнбреннер. – Ваше время истекло! Ворота закрываются!

Часовые и в самом деле начали медленно закрывать ворота. Раздался вопль ужаса.

– Ну, ну, ну! Не все сразу, господа! – покрикивал Штайнбреннер с сияющими глазами. – Прошу вас, соблюдайте порядок, не толкайтесь! А еще говорят, что нас здесь не любят!

Трое так и не добрались до ворот. Они лежали на дороге в нескольких метрах друг от друга. Двоих Роберт спокойно прикончил выстрелами в затылок. С третьим пришлось повозиться. Он не спускал с Роберта глаз, и как только тот заходил сзади, он поворачивался и смотрел на него снизу вверх, стараясь хоть на несколько секунд отсрочить выстрел. Дважды Роберт терпеливо менял позицию, и каждый раз он в отчаянном рывке успевал повернуться настолько, чтобы видеть его.

– Как хочешь, – пожав плечами, сказал наконец Роберт и выстрелил ему в лицо.

– Это будет сорок, – прибавил он, пряча пистолет в кобуру.

– Сорок, которых ты уложил? – поинтересовался Штайнбреннер.

Роберт кивнул:

– В этот раз.

– Черт возьми, да ты, оказывается, парень не промах! – воскликнул Штайнбреннер, с восхищением и завистью глядя на него, словно он только что установил спортивный рекорд. Роберт был всего на два-три года старше его. – Вот это я понимаю!..

К ним подошел эсэсовец постарше, обершарфюрер.

– Вы все никак не настреляетесь! – заворчал он. – Вам, конечно, наплевать, что нам опять устроят театр из-за этих проклятых бумаг. Они тут выкобениваются, как будто им пригнали одних королей и принцев!..

Регистрация вновь прибывших заключенных длилась уже три часа. За это время тридцать шесть человек потеряли сознание. Четверо из них тут же скончались. За целый день эсэсовцы не дали своим подконвойным ни капли воды. Двое из шестого блока попытались незаметно подобраться к новеньким с ведром воды, но были схвачены и теперь висели с вывернутыми плечевыми суставами на крестах рядом с крематорием.

Регистрация продолжалась. Еще через два часа мертвых было уже семеро, потерявших сознание около восьмидесяти. С шести часов люди стали падать один за другим. К семи часам на земле, вокруг строя, валялось около ста двадцати человек, и теперь уже трудно было сказать, кто из них мертв, а кто без сознания. И те и другие не шевелились.

В восемь часов регистрация тех, кто еще мог стоять, закончилась. Стемнело. Небо было покрыто серебряными кудрявыми облачками. Вернулись рабочие команды. Сегодня их заставили работать сверхурочно, чтобы успеть до их возвращения разобраться с вновь прибывшими. Те, кто был на расчистке, опять нашли оружие. Уже в пятый раз. И на том же самом месте. Там же они обнаружили записку: «Мы думаем о вас». Они уже знали, что это рабочие военного завода прячут для них по ночам оружие.

– Сегодня мы наверняка проскочим. Посмотри, что здесь творится! – прошептал Вернер.

– Жаль, что мы сегодня так мало несем! – ответил ему Левинский. Под мышкой у него был зажат плоский пакет. – У нас еще есть два дня, не больше. А потом расчистка кончится, и…

– Развести команды по баракам! – скомандовал Вебер. – Поверка будет позже.

– Ах ты ж мать честная! И почему у нас сегодня нет с собой целого пулемета или пушки? – пробормотал Гольдштейн. – Такое везение!..

Они зашагали к баракам.

– Вновь прибывших – на дезинфекцию! – объявил Вебер. – Нам здесь не нужна чесотка. Или тиф. Где капо вещевого склада?

Капо подскочил к нему.

– Вещи этих людей продезинфицировать и подвергнуть дезинсекционной обработке! Хватит у нас подменных комплектов?

– Так точно, господин штурмфюрер. Месяц назад поступило еще две тысячи.

– Верно, – вспомнил Вебер. Одежду прислали из Освенцима. В лагерях смерти этого добра всегда было в избытке, и они делились им с другими лагерями. – А ну-ка живо всех в корыто!

– Раздеться! – понеслась во все концы плаца команда. – Приготовиться к дезинфекции! Личные вещи положить перед собой, одежду и белье – сзади!

Строй чуть заметно колыхнулся. Команда и вправду могла означать, что их поведут мыться. Однако такая же команда дается и перед газовыми камерами. В лагерях смерти узников загоняют в эти камеры голыми, объявив им, что они должны вымыться. Но вместо воды из отверстий, проделанных в потолке, вдруг начинает струиться невидимая, неосязаемая смерть.

– Что делать? – шепнул заключенный Зульцбахер, раздеваясь, своему соседу Розену, – Может упасть в обморок?..

Им опять – уже в который раз – нужно было за каких-нибудь несколько секунд принять решение, от которого зависела их жизнь. Что это за лагерь?.. Если лагерь смерти с газовыми камерами, то лучше изобразить обморок и обрести крохотный шанс прожить чуть дольше: до тех, кто лежит на земле без сознания, очередь обычно доходит позже. Шанс этот, если очень повезет, может обернуться спасением; даже в лагерях смерти убивают не всех. Но если это обычный лагерь, то падать в обморок опасно – могут как нетрудоспособному сразу же влепить «обезболивающий» укол.

Розен покосился на тех, что лежали без сознания. Он заметил, что их даже не пытались привести в чувство. «Кажется, все-таки не газовые камеры, – подумал он, – иначе бы они постарались затолкнуть туда как можно больше».

– Нет, – ответил он шепотом. – Рано.

Темные шеренги словно выкрасили вдруг в грязно-белый цвет: заключенные стояли в строю голыми. Каждый из них был человеком. Но они давно забыли об этом.

Всех вновь прибывших прогнали через огромный чан с концентрированным дезинфицирующим раствором. На вещевом складе каждому из них швырнули по паре одежек, и вот они снова стояли на плацу.

Торопливо одеваясь, они не могли насладиться своим счастьем, если это можно назвать счастьем, – они попали не в лагерь смерти. Вещи, которые им выдали на складе, – снятые с мертвых и наспех выстиранные – болтались, как на вешалке, или трещали по швам. Зульцбахеру достались среди прочих тряпок женские трусы с красной оторочкой, Розену – простреленный стихарь[5] священника. Вокруг отверстия, оставленного пулей, причудливо расплылось желтоватое кровавое пятно. Многие получили деревянные башмаки с острыми краями, присланные сюда из какого-то расформированного голландского лагеря. Для непривычных, и к тому же еще сбитых до крови ног это были настоящие орудия пыток.

Началось распределение по блокам. И тут завыли городские сирены. Все устремили глаза на лагерфюрера.

– Продолжать! – прокричал Вебер сквозь шум.

Эсэсовцы и капо нервно забегали взад-вперед, путаясь друг у друга под ногами. Шеренги заключенных по-прежнему оставались неподвижными. Только головы чуть заметно приподнялись, и лица смутно белели в лунном свете.

– Головы вниз! – скомандовал Вебер.

Эсэсовцы и капо понеслись вдоль строя, дублируя команду. Время от времени они и сами поглядывали вверх. Голоса их тонули в шуме сирен, и они пустили в ход дубинки.

Вебер, засунув руки в карманы, неторопливо похаживал по краю плаца. Он больше не давал никаких указаний. К нему подлетел Нойбауер.

– В чем дело, Вебер? Почему люди до сих пор не в бараках?

– Их еще не распределили по блокам, – флегматично ответил Вебер.

– Плевать! Здесь им все равно нельзя оставаться. Их могут принять за воинские подразделения.

Сирены завывали уже на другой ноте.

– Теперь уже поздно, – сказал Вебер. – В движении они станут еще заметнее.

Он остановился и посмотрел на Нойбауера. Нойбауер заметил это. Он знал: Вебер только и ждет того, чтобы он побежал в укрытие. Хочешь, не хочешь – придется торчать здесь вместе с ним.

– Что за идиотизм!.. – проворчал он сквозь зубы. – Посылать нам этот сброд!.. То хотят, чтобы мы избавлялись от своих собственных, а то вдруг подсовывают целую партию чужих! Не понимаю! Почему бы всю эту ораву сразу не отправить в лагерь смерти?

– Лагеря смерти расположены слишком далеко на востоке.

– Что вы хотите этим сказать? – насторожился Нойбауер.

– Слишком далеко на востоке. А дороги и железнодорожные линии теперь нужны для других целей.

Страх вдруг опять сдавил Нойбауеру желудок ледяными лапами.

– А-а. Ну конечно. Для переброски крупных сил на фронт. Мы им еще покажем! – сказал он, чтобы подбодрить себя.

Вебер промолчал. Нойбауер мрачно покосился на него.

– Дайте команду «лечь». Может, так они будут меньше похожи на армейскую часть.

– Слушаюсь. – Вебер лениво сделал несколько шагов вперед. – Ложи-ись!

– Ложи-и-сь! – подхватили команду эсэсовцы.

Шеренги повалились наземь, словно скошенные. Вебер вернулся обратно. Нойбауер собрался было уйти, но что-то в поведении Вебера не нравилось ему. Он остался. «Вот еще одна неблагодарная тварь, – подумал он. – Не успел получить из моих рук орден, как уже опять обнаглел. Тоже мне герой! Что ему терять? Две-три побрякушки на своей дурацкой груди, больше ничего! Наемник несчастный!..»

Тревога оказалась ложной. Вскоре раздались сигналы отбоя. Нойбауер повернулся:

– Как можно меньше света! Заканчивайте поскорее. В темноте все равно ничего не видно. Теми, с кем не успели разобраться, пусть с утра займутся старосты блоков и кто-нибудь из канцелярии.

– Слушаюсь.

Нойбауер постоял еще немного, глядя, как вновь прибывших разводят по баракам. Люди с трудом поднимались на ноги. Многие, измучившись за день, сразу же уснули, как мертвые, и теперь товарищи не могли их добудиться. У других просто не было больше сил еще куда-то идти.

– Мертвых – во двор крематория. Всех, кто без сознания, – брать с собой.

– Слушаюсь.

Колонна была наконец кое-как построена и медленно двинулась вниз, по дороге, ведущей к баракам.

– Бруно! Бруно!

Нойбауер обернулся, как ошпаренный кипятком. Через плац, со стороны ворот, шла его жена. Она была близка к истерике.

– Бруно! Где ты? Что случилось? Ты…

Она увидела его и остановилась. Следом за ней шла Фрейя.

– Что вам здесь нужно? – спросил он сдавленным от злости голосом, стараясь, чтобы его не слышал стоявший поблизости Вебер. – Кто вас сюда пустил?

– Часовой… Он же нас знает! Тебя долго не было, и я подумала, может, с тобой что-нибудь случилось. Все эти люди… – Сельма с удивлением смотрела по сторонам, словно только что проснулась.

– Я же вам велел ждать в моей служебной квартире!.. – продолжал Нойбауер по-прежнему тихо. – Я же вам запретил приходить сюда!..

– Папа, – ответила Фрейя, – мама страшно испугалась. Эта огромная сирена, так близко от…

В эту минуту колонна повернула на главную дорожку и пошла мимо них, совсем рядом.

– Что это?.. – прошептала Сельма.

– Это? Ничего! Новая партия заключенных, которые только сегодня прибыли.

– Но…

– Никаких «но»! Вам здесь не место! Уходите! – Нойбауер увлек жену и дочь в сторону. – Быстрее! Вперед!

– Как они выглядят!.. – Сельма с ужасом смотрела на плывущие мимо лица.

– Выглядят? Это заключенные! Враги отечества! Как они, по-твоему, должны выглядеть? Как коммерсанты?

– А те, которых они несут, они…

– Ну хватит! – рявкнул Нойбауер. – С меня довольно! Этого мне еще не хватало! Что за сюсюканье? Они прибыли в лагерь сегодня. Мы никакого отношения к тому, как они выглядят, не имеем. Наоборот – здесь их будут откармливать. Я правильно говорю, Вебер?

– Так точно, оберштурмбаннфюрер. – Вебер скользнул по Фрейе чуть ироничным взглядом и отправился дальше.

– Ну вот, видите! А теперь – уходите! Здесь вам оставаться нельзя. Запрещено. Это не зоопарк!

Нойбауер подталкивал женщин в сторону ворот. Он боялся, как бы Сельма не сказала чего-нибудь лишнего. Нужно было постоянно быть начеку. Положиться нельзя ни на кого. Даже на Вебера. Будь оно все проклято! И принесла же их сюда нелегкая именно сегодня, когда здесь эти вновь прибывшие оборванцы! Он забыл сказать Сельме, чтобы они остались в городе. Хотя они все равно не осталась бы там. Услышав сирены, сразу же примчалась бы сюда. Черт ее знает, что у нее с нервами. Вроде такая солидная женщина. А тут услышала сирену – и ведет себя, как сопливая девчонка.

– А с часовым я еще разберусь! Это же надо – просто так взять и впустить вас сюда!.. Так они скоро начнут пускать сюда всех подряд!

Фрейя обернулась:

– Я думаю, желающих попасть сюда будет не так уж много.

У Нойбауера на секунду перехватило дыхание. Что это? Фрейя! Его родная дочь, его плоть и кровь! Бунт! Он посмотрел на невозмутимое лицо дочери. Нет, она сказала это просто так, без всякой задней мысли. Он вдруг рассмеялся.

– Не знаю, не знаю. Вот эти вот, которые прибыли сегодня, – эти просили, чтобы их оставили здесь. И не просто просили, а клянчили. Клянчили! И плакали! Ты не представляешь себе, как они будут выглядеть через пару недель. Их будет не узнать! Этим наш лагерь и знаменит. Лучший во всей Германии. Настоящий санаторий!

В Малом лагере оставались неоприходованными еще двести человек. Это были самые слабые из вновь прибывших. Они, как могли, поддерживали друг друга. Зульцбахер и Розен тоже оказались в их числе. Заключенные Малого лагеря построились перед своими бараками. Они уже знали, что Вебер сегодня сам участвует в распределении по блокам. Бергер, опасаясь, как бы 509-й и Бухер не попались лагерфюреру на глаза, послал их вместо дежурных на кухню, за едой. Однако они вскоре вернулись ни с чем: начальство распорядилось выдавать ужин только после того, как все будут распределены по блокам.

Света нигде не было. Лишь время от времени вспыхивали на несколько секунд карманные фонарики Вебера и шарфюрера Шульте. Старосты блоков поочередно рапортовали Веберу.

– Остальных можно сунуть сюда, – сказал он второму старосте лагеря.

Тот принялся отсчитывать людей. Вебер не спеша двинулся дальше.

– Почему здесь меньше народу, чем там? – спросил он, поравнявшись с секцией «Г» 22-го блока.

Староста Хандке вытянулся в струну:

– Это помещение меньше, чем другие, господин штурмфюрер.

Вебер включил фонарик. Кружок света медленно пополз по застывшим лицам. 509-й и Бухер стояли в задней шеренге. Луч скользнул по лицу 509-го, ослепив его, пополз дальше и вдруг прыгнул обратно.

– Знакомая рожа. Откуда я тебя знаю?

– Я уже давно в лагере, господин штурмфюрер.

Кружок света опустился ниже и высветил номер на груди.

– Пора бы тебе уже и подохнуть!

– Это один из тех, которых недавно вызывали в канцелярию, господин штурмфюрер, – доложил Хандке.

– Ах да, точно. – Кружок света еще раз скользнул вниз, к номеру, и пополз дальше. – Запишите-ка этот номер, Шульте.

– Слушаюсь! – ответил ему молодой, по-мальчишески звонкий голос шарфюрера Шульте. – Сколько человек сюда?

– Двадцать. Нет, тридцать. Пусть потеснятся.

Шульте и лагерный староста отсчитали людей и записали номера. Ветераны, не сводившие глаз с Шульте, не заметили, чтобы он записывал номер 509-го. Вебер не произнес его вслух, а фонарь он почти сразу же выключил.

– Готово? – спросил Вебер.

– Так точно.

– Писанину оставьте на завтра. Пусть писари займутся этим с утра. А ну марш в строй! И поскорее подыхайте! А не то мы вам поможем.

Вебер широко и уверенно зашагал обратно, в сторону Большого лагеря. Шарфюрер поспешил вслед за ним. Хандке потоптался еще немного на месте и рявкнул:

– Дежурные! Выйти из строя!

– Останьтесь! – шепнул Бергер 509-му и Бухеру. – На кухню сходят и без вас. Не хватало вам еще раз нарваться на Вебера!

– Шульте записал мой номер?

– Я не заметил.

– Нет, – сказал Лебенталь. – Я стоял впереди и все видел. Он в спешке так и забыл записать.

Тридцать новеньких еще некоторое время почти неподвижно стояли в колышущейся от ветра тьме.

– В бараке еще есть место? – спросил, наконец, Зульцбахер.

– Воды! – произнес кто-то рядом с ним хриплым голосом. – Воды! Ради бога, дайте нам воды!

Кто-то принес до половины наполненное ведро с водой. Новенькие все разом бросились к ведру и опрокинули его. У них не было ни кружек, ни пустых консервных банок. Ползая по земле, они пытались зачерпнуть пролитую воду ладонями. Многие из них со стоном лизали землю, ловили ускользающую влагу языком и черными, запекшимися губами.

Бергер заметил, что Зульцбахер и Розен не участвовали в этой свалке.

– У нас здесь есть кран, рядом с уборной, – сказал он им. – Вода, правда, еле-еле течет, но напиться всегда хватает. Возьмите ведро и сходите туда.

– А вы пока сожрете наши пайки, да? – оскалился один из новеньких.

– Я схожу, – сказал Розен и взялся за ведро.

– Я с тобой, – Зульцбахер тоже ухватился за дужку ведра.

– Ты лучше останься, – остановил его Бергер. – Бухер сходит с ним и покажет кран.

Розен и Бухер ушли.

– Я здесь староста секции, – обратился Бергер к новеньким. – У нас здесь всегда был порядок. Я вам советую вместе с нами поддерживать этот порядок. Если, конечно, хотите пожить подольше.

Ему никто не ответил. Он так и не понял, слушали они его или нет.

– В бараке еще есть место? – вновь спросил Зульцбахер.

– Нет. Приходится спать по очереди. Часть людей ночует на улице.

– А поесть сегодня ничего не дадут? Мы целый день прошагали и вообще ничего не ели.

– Дежурные пошли на кухню. – Бергер промолчал о том, что на вновь прибывших сегодня вряд ли что-нибудь дадут.

– Меня зовут Зульцбахер. Это лагерь смерти?

– Нет.

– Точно нет?

– Нет.

– О-о… Слава Богу!.. И у вас нет газовых камер?

– Нет.

– Слава Богу, – повторил Зульцбахер.

– Ты так говоришь, как будто попал в гостиницу, – вмешался Агасфер. – Не спеши радоваться. Откуда вас пригнали?

– Мы добирались сюда пять дней. Пешком. Нас было три тысячи человек. Наш лагерь расформировали. Всех, кто не мог идти – пристреливали.

– Откуда вас пригнали?

– Из Ломе.

Часть новеньких лежали на земле.

– Воды! – проскрежетал один из них. – Где этот тип с ведром? Сам небось сначала налакается от пуза! Собака!..

– А ты бы, конечно, поступил иначе? – спросил его Лебенталь.

Тот молча уставился на него пустыми глазами.

– Воды! – повторил он наконец уже спокойнее. – Воды! Пожалуйста!..

– Так вы, значит, из Ломе? – переспросил Агасфер.

– Да.

– А ты случайно не знал там Мартина Шиммеля?

– Нет.

– А Морица Гевюрца? Лысый такой, с перебитым носом?..

Зульцбахер с трудом напряг свою память и покачал головой:

– Нет.

– А может Гедалье Гольда? У этого было одно ухо… – не унимался Агасфер. – Такие вещи бросаются в глаза. Он был в двенадцатом блоке, а? – с надеждой в голосе прибавил он.

– В двенадцатом?

– Да. Четыре года назад.

– О Господи!.. – Зульцбахер отвернулся. Глупее вопроса нельзя было и вообразить. Четыре года назад! Почему не сто?

– Оставь его, старик, – сказал 509-й. – Он устал.

– Мы были друзьями, – виновато пробормотал Агасфер. – Я подумал, может, узнаю, что с ними стало.

Бухер и Розен вернулись обратно с ведром воды. У Розена шла кровь из носа. Стихарь его был разорван у плеча, куртка нараспашку.

– Новенькие дерутся из-за воды, – пояснил Бухер. – Если бы не Маанер, не знаю, что бы мы делали. Он там быстро навел порядок. Сейчас все стоят в очереди. Нам здесь надо сделать то же самое, иначе они опять опрокинут ведро.

Вновь прибывшие поднялись с земли.

– Становись в очередь! – Крикнул Бергер. – всем хватит. Воды много. Кто полезет без очереди, не получит ни капли!

Все покорно выстроились друг за другом. Лишь двое бросились к ведру, но их тут же сбили с ног дубинками. Агасфер и 509-й вынесли свои кружки, и дело пошло.

– Ну что, сходим еще разок? – обратился Бухер к Розену и Зульцбахеру, когда ведро опустело. – Теперь уже, наверное, неопасно.

Возвратились с кухни дежурные. На вновь прибывших им ничего не выдали. Сразу же вспыхнул скандал. В секциях «А» и «Б» дело дошло до драки. Старосты секций ничего не могли сделать. У них остались почти одни мусульмане, а новенькие были крепче и ловчее.

– Придется им что-нибудь выделить, – тихо сказал Бергер 509-му.

– Только баланду. Хлеб – ни в коем случае. Нам он нужен больше, чем им. Мы слабее.

– Именно поэтому и придется поделиться с ними. Иначе они сами у нас все отнимут. Ты же видишь, что там творится.

– Да, но отдать надо только баланду. Хлеб нужен нам самим. Давай поговорим вон с тем, которого зовут Зульцбахер.

Они отозвали его в сторону.

– Послушай, – сказал Бергер. – На вас мы сегодня ничего не получили. Но мы поделим с вами баланду.

– Спасибо, – ответил Зульцбахер.

– Что?

– Спасибо.

Они удивленно смотрели на него. В лагере не принято было благодарить.

– Ты можешь нам помочь? Ваши опять все опрокинут, а второй раз, сам понимаешь, никто нам ничего не даст. Есть среди вас еще кто-нибудь, на кого можно рассчитывать?

– Розен. И те двое, рядом с ним.

Ветераны и четверо новеньких встретили своих дежурных, возвращавшихся с кухни, окружили их плотным кольцом, и только после того, как Бергер построил остальных своих подчиненных, они поднесли принесенную еду ближе.

Началась раздача. У новеньких не было мисок. Им приходилось тут же, стоя, съедать свои порции и отдавать миски другим. Розен следил за тем, чтобы никто не подходил дважды. Кое-то из старожилов недовольно ворчал.

– Завтра получите свою баланду обратно, – успокаивал их Бергер. – Вы ее сегодня просто одолжили им. – Он повернулся к Зульцбахеру. – Хлеб нам нужен самим. Наши слабее, чем вы. Может, утром они уже что-нибудь выдадут на вас.

– Хорошо. Спасибо вам за баланду. Завтра мы отдадим вам ее обратно. А где нам спать?

– Мы освободим для вас часть нар. Вам придется спать сидя. И все равно на всех места не хватит.

– А вы?

– Мы пока будем здесь, на улице. Потом поменяемся. Мы разбудим вас.

Зульцбахер покачал головой.

– Если они уснут, – их уже будет не растолкать.

Часть новеньких уже спали прямо перед бараком с открытыми ртами.

– Пусть лежат, – сказал Бергер. – А где остальные?

– В бараке. Сами нашли себе места. И в темноте их уже оттуда не выкуришь. Придется, наверное, сегодня оставить все как есть.

Бергер взглянул на небо.

– Может, сегодня будет не так холодно. Сядем у стены, вплотную друг к другу. У нас есть три одеяла.

– Завтра все должно быть по-другому, – заявил 509-й. – В нашей секции не принято действовать нахрапом.

Они сидели у стены, тесно прижавшись друг к другу. Снаружи сегодня оказались почти все ветераны, даже Агасфер, Карел и «овчарка». Здесь же были Зульцбахер с Розеном и еще около десяти новеньких.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сказал в ответ Зульцбахер.

– Ерунда. Ты за других не в ответе.

– Я могу подежурить внутри, – предложил Карел. – Сегодня ночью умрет шесть наших. Они лежат справа от двери. Когда они умрут, мы можем их вынести и по очереди спать на их местах.

– Как ты узнаешь в темноте, умерли они или нет?

– Очень просто. Если наклониться к лицу совсем близко, сразу услышишь – дышит или нет.

– Пока мы их вытаскиваем, их места уже сто раз займут, – возразил 509-й.

– Так я же и говорю! – увлеченно подхватил Карел. – Как только кто-нибудь умрет, я приду и скажу вам, и кто-нибудь из вас сразу же ляжет на его место, а его мы вынесем!

– Хорошо, Карел, – согласился Бергер, – подежурь.

Становилось все прохладнее. Из барака то и дело доносились какие-нибудь звуки: заключенные стонали, бормотали, испуганно вскрикивали во сне.

– Боже мой, – произнес Зульцбахер, обращаясь к 509-му. – какое счастье! Мы ведь думали, что это лагерь смерти. Хоть бы они не отправили нас дальше!..

509-й не отвечал. «Счастье… – повторил он мысленно. – А ведь действительно…»

– Расскажи, как вас гнали, – попросил через некоторое время Агасфер.

– Они расстреляли всех, кто не мог идти. Нас было три тысячи…

– Это мы знаем. Ты уже говорил это не раз.

– Да… – вяло подтвердил Зульцбахер.

– Что вы видели по дороге? – спросил 509-й. – Что делается в стране?

Зульцбахер задумался.

– Позавчера нам повезло – вечером было вдоволь воды, – произнес он, наконец. – Люди иногда давали нам что-нибудь. Иногда нет. Нас было слишком много.

– Один парень ночью принес нам четыре бутылки пива, – вставил Розен.

– Да я не это имею в виду! – нетерпеливо перебил их 509-й. – Как выглядят города? Разрушены?

– Мы шли не через города. Мы их всегда обходили.

– Ну хоть что-нибудь вы видели?..

Зульцбахер посмотрел на 509-го.

– Что можно увидеть, если ты еле ноги передвигаешь, а сзади стреляют?.. Поездов мы не видели.

– А почему ваш лагерь закрыли?

– Фронт был уже близко.

– Да?.. А еще что вы знаете о фронте? Ну говори же! Говори! Где находится Ломе? Сколько километров от Рейна? Далеко?

У Зульцбахера слипались глаза, он отчаянно боролся со сном.

– Да… Порядочно… Километров пятьдесят… а может, семьдесят… Завтра… поговорим… Спать… хочу… – голова его упала на грудь.

– Примерно семьдесят километров, – сказал Агасфер. – Я там был.

– Семьдесят? А отсюда? – 509-й принялся вычислять расстояние между их лагерем и Ломе. – Двести – двести пятьдесят…

Агасфер покачал головой:

– 509-й, ты все время думаешь о километрах… А ты хоть раз подумал о том, что они могут сделать с нами то же самое – лагерь закрыть, всех построить и по этапу… Только куда? А что будет с нами?.. Мы же не можем идти.

– Тем, кто не может идти – пуля в затылок!.. – встрепенувшись, выпалил Розен и в то же мгновенье опять заснул.

Все молчали. Так далеко в будущее они еще не заглядывали. Теперь оно само вдруг повисло над ними, словно жуткая, грозовая туча. 509-й неотрывно смотрел, как громоздятся друг на друга серебряные облака в темном небе. Потом перевел взгляд на тускло поблескивающую дорогу в долине. «Не надо было отдавать им баланду… – мелькнуло у него в мозгу. – Мы должны копить силы для марша, если погонят по этапу. Хотя – от одной миски баланды не разжиреешь; этих „калорий“ хватило бы на каких-нибудь пять минут ходьбы. А их гнали пять дней подряд…»

– Может, они не будут расстреливать тех, кто останется?.. – произнес он вслух.

– Конечно, нет, – лениво съязвил Агасфер. – Они выдадут им новую одежду, накормят их на прощанье мясом и помашут ручкой…

509-й посмотрел на него. Лицо старика оставалось невозмутимым. Его уже трудно было чем-нибудь испугать.

– Лебенталь идет, – сказал Бергер.

– Лео, ну что там слышно, в Большом лагере? – спросил 509-й Лебенталя, когда тот подсел к ним.

– Они хотят сбыть с рук как можно больше новеньких. Левинский узнал об этом от рыжего писаря. Как они их собираются «сбывать с рук», пока неизвестно. Ясно только, что они постараются это сделать как можно быстрее. Чтобы легче было списать трупы: «последствия длительного марша при переброске в другой лагерь» – и дело с концом.

Кто-то из вновь прибывших закричал во сне, всплеснув руками, и тут же вновь захрапел с широко открытым ртом.

– Так значит, в расход пойдут только новенькие, или?..

– Левинский и сам не знает. Но он велел передать, чтобы мы были осторожны.

– Да, нам надо быть осторожными. – 509-й помолчал немного. – Это значит, что мы должны держать язык за зубами. Он ведь это имеет в виду, а?

– Конечно. А что же еще?

– Если мы предупредим новеньких, они затаятся, – заявил Майер. – И если эсэсовцам понадобится определенное количество трупов, они не станут долго гоняться за новенькими, а сделают трупы из нас.

– Верно. – 509-й посмотрел на Зульцбахера, который спал, тяжело уронив голову на плечо Бухера. – Что будем делать? Помалкивать?

Это было тяжелое решение. Если эсэсовцы действительно устроят охоту на вновь прибывших и не наберут нужного количества жертв, они вполне могут наведаться в «отделение щадящего режима». Тем более что новенькие покрепче, чем обитатели Малого лагеря.

Они долго молчали.

– Какое нам до них дело? – сказал наконец Майер. – Мы должны в первую очередь думать о себе.

Бергер тер воспаленные глаза. 509-й теребил свою куртку. Агасфер повернулся к Майеру. В глазах его на секунду отразился бледный свет луны.

– Если нам нет дела до них, – сказал он, – то и до нас тоже никому нет дела.

Бергер поднял голову.

– Ты прав.

Агасфер не ответил. Он спокойно сидел у стены; его старый, высохший череп с глубоко запавшими глазами, казалось, знал что-то такое, чего не мог знать никто, кроме него.

– Мы скажем только этим двум, – кивнул Бергер на Зульцбахера и Розена. – А они пусть предупредят остальных, если захотят. Больше мы ничего сделать не можем. Мы ведь не знаем, что нас еще ждет.

Из барака вышел Карел.

– Один уже умер.

509-й поднялся.

– Давайте вынесем его. – Он повернулся к Агасферу. – Пошли с нами, старик. Ляжешь на его место.