Ясновидящая, или Эта ужасная «улица». Юрий Сотник

Страница 1
Страница 2

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Валя Рыжов займет важное место в этой истории, поэтому для рассказа о нем я отвожу целую главу.

Он был самым лучшим другом Леши, просидевшим с ним за одной партой начиная с первого класса и кончая седьмым. Дома, в которых жили ребята, стояли, что называется, нос к носу по обеим сторонам узкого переулка, и мальчишки по нескольку раз в день бегали друг к другу, даже в мороз не надевая пальто. Благодаря ребятам подружились и семьи Тараскиных и Рыжовых. Родители мальчишек звали друг друга по имени и тоже часто бегали зимой без пальто.

Дружба Тараскина и Рыжова, как видно, держалась на принципе: противоположности сходятся. Про Лешу взрослые говорил: «Какой он не по годам серьезный, положительный!», а по адресу его друга восклицали: «Какой он все-таки еще ребенок для своих лет!»

Леша любил научно-популярные книги, книги по технике и о знаменитых путешественниках. Валя предпочитал фантастику, детективные и приключенческие повести. Леша любил конструировать, что-то мастерить. Уже в четвертом классе он собрал миниатюрный радиоприемник, принимавший только станцию «Маяк». Слушать передачи по нему можно было, засунув в ухо специальный вкладыш, прикрепленный к маленькому телефонному капсюлю. Валя попытался сделать такой же приемник, но терпения у него не хватило. В пятом классе у друзей как-то само собой получилось разделение труда. Леша продолжал конструировать и мастерить, а Валя находил самые неожиданные применения для изготовленной Тараскиным техники.

Уже с помощью отца Леша построил усилитель к своему приемнику, чтобы можно было вести громкоговорящий прием. Валя случайно узнал, что при наличии усилителя телефонный капсюль может служить и микрофоном, и предложил протянуть линию связи через переулок из окна в окно. Леша сказал, что у них в квартирах есть настоящие телефоны, но Рыжов горячо отстаивал свою идею. Во-первых, утверждал он, пользоваться самодельным телефоном куда интересней, чем настоящим; во-вторых, это даст им возможность поддерживать связь между собой, когда обычный телефон будет занят взрослыми, и в-третьих, собственная линия связи позволит им вести, когда нужно, секретные переговоры.

Описывать всю сложность произведенных работ я не буду: не всех читателей заинтересуют технические подробности. Скажу только, что взрослые, смеясь, называли сооружение линии связи «стройкой века». А вот как осуществлялась эта связь, надо объяснить подробней. Если Валя хотел начать переговоры с Лешей, он нажимал на аппарате кнопку, и у Тараскина зажигалась лампочка от карманного фонаря. Если Леши в это время в комнате не было, Валя, потыкав в кнопку безрезультатно, подходил к настоящему телефону, набирал номер, просил Лешу подойти к своему аппарату. После этого он бежал к себя, включал аппарат, передвигал на нем рычажок и подносил телефонный капсюль к губам.

— Лешка, ты слушаешь? Прием!

Так как капсюль служил попеременно и микрофоном и телефоном, то, сказав «прием!», надо было перенести капсюль к уху, передвинуть рычажок на усилителе и слушать, что скажет собеседник. Такая процедура была сложновата, но она мальчишкам нравилась. Как объяснил Лешин отец, она походила на работу радистов геологических партий, разбросанных по тайге. Дальше разговор происходил таким образом:

— Слушаю. Прием, — отвечал Леша.

— Ты задачу двести семьдесят решил? Прием.

— Решил. Прием.

— Какой у тебя ответ? Прием.

— Икс равен нулю, игрек — двести один. Прием.

— Спасибо. Вопросов нет? Прием.

— Нет. Прием.

— Тогда — до связи! Прием.

— До связи! — отвечал Леша, и тут уже надо было не говорить «прием», а просто выключить усилитель.

Надо сказать, что друзья не учли одного: для их линии требовался экранированный провод, а они пользовались обыкновенным. В результате усилитель, сделанный Лешей, превратился в приемник, принимавший все без разбора.

Разговаривая между собой, ребята должны были перекричать сразу несколько радиопередач, которые врывались в их наушники, да еще какой-то треск, жужжание и прочие помехи.

Через неделю Рыжов явился к Тараскину и сказал:

— Слушай! Ну что мы с тобой, как маленькие, мучаемся с этой мурой, когда в доме настоящие телефоны есть!

Леша не напомнил ему, что он такую мысль уже давно высказывал, а Валя продолжал:

— Мы эту штуку гораздо лучше можем использовать. В практических целях.

— А как именно?

— Ну, например, для подсказки…

— А точнее?

— А точнее, значит, так: предположим, я не выучил, что задано по какому-нибудь предмету, а меня вызывают к доске. А у тебя капсюль в ладони и провод в рукав проходит, и ты мне…

— А у тебя телефон из уха торчит и учитель этого не замечает?

— Лешка, не считай меня круглым дураком. Я каждую мелочь обдумал. Я телефон вставляю заранее и обматываю свою голову бинтом, будто у меня ухо болит. Проволоку пропускаю под воротник, под куртку, под брюки.

— А конец проволоки, длиной, наверно, метров в пять… он за тобой волочиться будет из-под брюк?

— Нет, Лешка, ты какой-то тупой сегодня. Проволоку я, конечно, держу смотанной на животе, и только конец ее висит в штанине. Когда садимся за парту, я расстегиваю пояс и проталкиваю ее в брюки всю, а ты подключаешь ее к усилителю.

— Думаешь, учитель не заметит проволоку, когда будет тебя спрашивать?

— Не заметит. Я специально сегодня наблюдения вел: когда учитель спрашивает кого-нибудь у доски, он смотрит не на пол, а на ученика.

Леша вздохнул:

— Не знаю, Валька, зачем тебе это нужно! Ты не только двойки, но даже тройки редко получаешь.

— Лешка! Ну ведь интересно же! — почти со слезами закричал Валя и стал объяснять, как пригодится изобретенная им система в будущем: вдруг кто-нибудь из них станет отставать по тому или иному предмету! Кроме того, он надеялся, что в старших классах они научатся делать не только приемники, но и миниатюрные радиопередатчики, и такая совершенная аппаратура облегчит им сдачу выпускных экзаменов и даже экзаменов при поступлении в вуз. Предположим, Леша сдает устный экзамен, а передатчик в его кармане посылает вопросы экзаменаторов Вале, который знает данный предмет лучше, и находится даже не в том здании, где идет экзамен, а метров за сто от него.

И, как часто бывало, Леша увлекся глупой Валькиной идеей (он почти все Валькины идеи сначала называл глупыми). Подготовка проводилась, конечно, в отсутствие взрослых. Двойной провод в общей пластмассовой оболочке гибкостью не отличался, и при первом резком движении Вали телефон выскочил у него из уха. Пришлось пришить этот провод в нескольких местах изнутри к школьной куртке. С повязкой, маскирующей наушник, все получилось проще. У Леши в свое время был нарыв в ухе, и он запомнил, как накладывается компресс и как надо делать повязку, чтобы бинт не сползал с головы. Два дня, пока шла подготовка, Валя ничего не учил ни в школе, ни дома. Для чистоты эксперимента, как он объяснял.

Начало эксперимента назначили на понедельник. Обматывать бинтом Валину голову вместе с прилаженным к уху капсюлем Леше, конечно, пришлось не дома, а в чужом подъезде по дороге в школу. В школе на Валю набросились с вопросами: что с ним случилось. Он сказал, что у него нарыв в ухе.

В первый же день он изрядно намучился со своим изобретением, да и Леше досталось. Перед каждым уроком друзья стремились как можно раньше попасть в кабинет, занять свои места, и тут начиналась молчаливая возня с расстегиванием пояса на брюках, с проталкиванием жесткого провода с живота в штанину и с вытягиванием его из последней и подключением к усилителю в кармане у Леши. Минут за пять до конца урока снова приходилось расстегивать пояс и проводить всю операцию в обратном порядке. В повязке Вале было жарко, бинт давил на телефонный капсюль, а тот — Вале на ухо, и уже к концу первого урока это ухо начало побаливать, а потом стало болеть все сильней и сильней. Но Валя выдержал эту пытку на протяжении всех шести уроков, и за весь день никто из педагогов не решился потревожить его каким-нибудь вопросом: глядя на грустное лицо Рыжова, они проникались уважением к этому мальчику, который так стойко переносит мучительную боль от нарыва в ухе.

На следующее утро Леша сделал своему другу повязку послабей, но и в ней Вале было несладко. В тот день к нему обратилась учительница английского языка, но отвечать надо было не у доски, а с места, и Леша побоялся подсказывать: ведь он сидел рядом с Валей и учительница могла заметить, как он бормочет в ладонь. И Валя схватил двойку без всякой пользы для эксперимента. Зато на предпоследнем уроке — это была история — наступила великая минута. Седенькая, пухленькая, улыбчивая учительница истории весело провозгласила:

— Ну, а теперь мы попросим к доске уважаемого товарища Рыжова!

Валя вышел из-за столика и пошел по проходу, волоча за собой жесткий провод, в то время как Леша торопливо выпрямлял это провод и спускал его из-под парты на пол. Кто-то из ребят, сидевших рядом с проходом, заметил провод, обратил на него внимание других, и скоро добрая четверть класса оживленно вертела головами и шепталась, поглядывая то на провод, то на Валю, то на перепуганного Лешу. Каждый понимал, что предстоит интересный спектакль.

Лидия Сергеевна (так звали учительницу) сначала не заметила этого оживления в классе.

— Ну-с, товарищ Рыжов, расскажи нам, пожалуйста, о Древнем Египте, о его географическом местоположении и как это положение обусловило его хозяйственное развитие.

Усилитель был включен, и Валя понял, что неэкранированный провод и тут работает как антенна. В его наушнике приятный тенор пел:

«В крови горит огонь желанья, душа тобой уязвлена…»

Все же Вале удалось разобрать, как Леша прохрипел:

— Расположен в долине Нила.

— Египет расположен в долине Нила, — сказал Валя и покосился на Лешу, который одобрительно кивнул.

«Лобзай меня: твои лобзанья мне слаще мирра и вина», — пел наушник.

— Отчасти правильно. Только Нил — он большой. Вдоль какого его участка расположен Египет?

«Мне слаще мирра и вина», — повторил тенор.

— В низовьях — прохрипел Леша.

— В низовьях, — быстро сказал Валя.

— Правильно! Теперь возьми вот указку и покажи нам Египет.

За спиной учительницы висела большая карта Древнего Востока. Валя взял из рук Лидии Сергеевны тонкую черную палочку, но повернулся лицом не к карте, а к Леше, ожидая от него указаний.

Все это время Леша замечал, что провод, который он придерживал в левой руке, то и дело дергается и скользит у него из ладони, хотя Валька не ходит, а лишь вертится на одном месте. Теперь, когда Рыжов повернулся к нему, провод снова дернулся и уполз сантиметров на тридцать, и в ту же секунду Леша заметил, что мальчишки и девчонки, сидящие впереди, изогнулись и смотрят вдоль прохода на Валины ноги. Леша тоже изогнулся, посмотрел и все понял: его друг хоть и топтался на одном месте, но все время вертелся, поворачиваясь то к учительнице, то к Леше, то к карте, то снова к Леше. При этом он поворачивался почему-то лишь в одном направлении: против часовой стрелки. Если бы он вертелся то в одну сторону, то в другую, ничего бы худого не случилось, но сейчас обе его ноги оказались обмотанными проводом, и Леше было ясно: стоит Вальке сделать хотя бы шаг, и он шлепнется.

Валя смотрел на друга, ожидая подсказки. Голос в наушнике пел:

«Склонись ко мне главою нежной, и да почию безмятежный…»

— Размотайся, дурак! — перекрыл это пение довольно громкий голос Тараскина.

Валя не понял, что значит «размотайся», а Лидия Сергеевна предложила ему смотреть не на ребят, а на карту и показать, где находится Египет.

— Внизу. Под Средиземным морем, — услышал, наконец, Рыжов долгожданный ответ. — Размотайся, говорю!

«Пока дохнет веселый день и двигнется ночная тень…» Тенор повторил эту фразу дважды, и на этом Валин эксперимент закончился. Учительница обратила внимание на взбудораженные лица ребят, вылезших в проход, увидела провод, увидела спутанные Валины ноги. Пришлось Вале размотать повязку и вынуть из уха вкладыш с телефоном, в то время как класс помирал со смеху.

Лидия Сергеевна старалась не смеяться, но это ей плохо удавалось. Все ж она поставила Рыжову двойку и сообщила о случившемся классной руководительнице, а та — родителям друзей.

Вообще старшим Рыжовым их сын доставлял немало хлопот. Его отец говорил, что Валька больше склонен сначала действовать, а потом думать. Когда он был первоклассником, его однажды послали отнести кастрюлю с геркулесовой кашей Тараскиным, у которых почему-то перекрыли газ. Во дворе к нему подошли два брата: Оська — Валин ровесник и Севка — на год постарше его. Взяв за шиворот Валю, который двумя руками держал кастрюлю, Севка сказал братишке:

— Оська, дай ему раза!

Оська тут же разбил Вале губу. Валя вскипел, нахлобучил на Севкину голову кастрюлю с геркулесом и, не обращая внимания на вопли последнего (каша была горячая), потащил Оську в отделение милиции, которое было недалеко. Там посмеялись, пообещали Вале, что составят на Оську протокол, и велели обоим идти домой, но Рыжовы-старшие потом долго выясняли отношения с родителями Севки, получившего ожоги.

Позднее, будучи в четвертом классе, Валя увидел на улице такую сцену: семиклассник из его школы волочит Валину одноклассницу, в которую он был тайно влюблен, а та упирается и рыдает на всю улицу. Валю обуял рыцарский дух. Он смело подошел к семикласснику и потребовал, чтобы тот отпустил свою жертву. Семиклассник предложил Вале убраться туда-то и расперетуда-то. Валя нашел в себе мужество ткнуть его за это кулаком в живот. Семиклассник отпустил на секунду Валину прекрасную даму, повернул рыцаря к себе спиной и дал ему такого пинка, что тот рассек подбородок об урну, которую он свалил. Валя не знал, что его красавица в течение трех часов околачивалась неизвестно где, уклоняясь от приготовления уроков, и что семиклассник — ее старший брат, которому было приказано разыскать сестру и любыми средствами доставить домой.

Случались с Валей истории и посерьезней. Перейдя в седьмой класс, он начитался рассказов Джека Лондона о «трампах» (американских бродягах), которые разъезжали по стране зайцами на товарных поездах, вскакивая на ходу на тормозные площадки и таким же образом покидая их. Живя на даче, Валя стал ходить на железнодорожную платформу, наблюдать за проходящими мимо грузовыми поездами. Обнаружив, что у современных товарных вагонов тормозных площадок нет, Валя огорчился, но тем же летом он увидел фильм, в котором беспризорники после гражданской войны ездили в каких-то металлических ящиках, висевших под пассажирскими вагонами. Наблюдая за проносящимися мимо дачной платформы скорыми поездами, Валя заметил под вагонами примерно такие же ящики. В конце августа он предложил Леше прокатиться вместе с ним по методу беспризорников до Ленинграда, где у него жила тетка. Быть Валиным спутником Леша наотрез отказался, но он понимал, что Вальку отговорить невозможно, и не знал, как быть. Ведь не доносить же на друга его родителям!

Прежде чем пуститься в путь, Валя решил поближе ознакомиться с ящиками и однажды вечером отправился с этой целью на Ленинградский вокзал. Тут Леша согласился составить ему компанию, будучи уверенным, что ни к чему плохому это не приведет. У двух перронов стояли поезда и посадка еще не начиналась, людей на перронах не было. Друзья пошли вдоль правого перрона, заглядывая в щель между его краем и низом вагонов.

— Видишь? — тихо говорил Валя. — И вот здесь еще… Видишь?

Леша действительно видел кое-где под вагонами какие-то серые прямоугольные штуки, но можно ли в них залезть — ребята, как ни старались, понять не могли. Так они дошли до самого конца перрона.

— Видишь, — сказал Валя, — электровозы еще не прицеплены. Значит, не скоро отправление. Пошли!

Слово «пошли» Леша услышал уже откуда-то снизу, потому что Валя спрыгнул с перрона.

— Валька! Не дури, ведь в милицию попадешь! — тихо проговорил Леша и оглянулся. К счастью, поблизости никого не было.

— Лешка, ну прыгай, ну не трусь! — взмолился Валя, и Леша прыгнул.

Поблизости и правда никого не было, но метрах в тридцати от них стоял милиционер. Леша его не заметил, но милиционер обратил внимание, что двое мальчишек, торчавших в конце перрона, вдруг куда-то исчезли. Он зашагал в том направлении.

Друзья тем временем обогнули передний вагон поезда и очутились как бы в ущелье между двумя составами. В начале ущелья было довольно светло, и Валя предпочел углубиться подальше, чтобы их не заметили железнодорожники, ходившие неподалеку по путям. Здесь было темно, но глаза ребят скоро привыкли к этому, и друзья смогли разглядеть большой серый ящик под вагоном. Валя почти прилип к нему, стал что-то трогать, что-то ощупывать.

— Так! — негромко бормотал он. — Дверца есть, но… но, кажется, заперта. Погоди-ка, вот тут вроде ручки что-то… Ну-ка!.. Ну-ка еще!.. Еще!.. Нет, не открыть!

Леша с тревогой прислушивался к шуму, который слышался с одного из перронов, и шептал:

— Валька, ну скорей ты! Кончай это дело, там ведь посадка начинается!

Рыжов вместо ответа подлез под вагон, и оттуда послышалось:

— Леш!.. А может быть, не в ящике, а на нем? Тут пространство есть…

— Валька, хватит дурить, пойдем! — Леша вдруг спиной почувствовал, что кто-то приближается, и оглянулся. Так и есть! Это был милиционер. Леша онемел, а Валька под вагоном чирикал все оживленней:

— По-моему, вполне можно ехать… И ширина хорошая… Лешк, понимаешь, тут вроде как на второй полке получается.

— Ну? Накатался? — сказал милиционер. — Теперь вылезай!

Через десять минут ребята сидели в привокзальном отделении милиции, а еще минут через пятьдесят туда одновременно явились представители семейства Рыжовых и Тараскиных в лице Лешиной мамы и Валиного папы.

Валин же отец говорил, что поведение его сына часто бывает непредсказуемо, и Леша на себе это испытал. Бывало, идут они по тротуару, обсуждая какой-нибудь вопрос. Валя вдруг останавливается и говорит:

— Знаешь… что-то мне не нравятся эти два парня. Давай перейдем на ту сторону.

И друзья переходили на противоположный тротуар, хотя парни были не старше их и вроде бы мирно беседовали между собой. Но бывало, что на тротуаре впереди топтались не два, не три, а даже четыре парня, и они поглядывали на друзей так, что Леша невольно замедлял шаги. И тут Валя вдруг говорил:

— Ну чего ты замялся? Пошли!

Прибавив шагу, он устремлялся на загородивших дорогу мальчишек, и Леша следовал за своим другом, хотя ему это было не по душе. Впрочем, в присутствии Вальки он всегда был храбрей, чем в одиночестве.

Нередко мальчишки расступались перед Валей, догадываясь, что тот сам ищет драки. Тогда Валя разочарованно вздыхал (сам он первый никого не задевал). Но иногда потасовка затевалась, и тогда Валя дрался с увлечением и ловко, а Леша махал кулаками довольно бестолково, однако друга не покидал. Обычно воинственное настроение одолевало Валю после прочтения приключенческой книги или просмотра такого же фильма и держалось недолго.

Несмотря на все Валины художества, как выражались его родители, несмотря на то, что Леша благодаря ему иногда являлся с разбитым носом или с синяками, взрослые в семье Тараскиных любили Валю, и особенно Лешины бабушки. У Вали была одна черта, которая взрослых пленяла: его необычайная благовоспитанность. Хотя родители Рыжова не очень заботились о внушении ему хороших манер, эти хорошие манеры как-то сами собой прилипали к нему. Слова «пожалуйста» и «спасибо» были всегда у него на языке, в общественном транспорте он уступал место не только старикам и старушкам, но и молодым женщинам, и в дверях он приостанавливался, чтобы пропустить спутника вперед, будь он не только взрослый, но и сверстник. Одни ребята относились к такой Валиной благовоспитанности как к безобидному чудачеству уважаемого человека (Валины художества были известны всей школе), некоторые даже втайне завидовали ему: ведь у Вали все получалось совершенно естественно, как бы само собой. Взрослым среднего возраста Валина манера держать себя очень нравилась, а уж бабушки просто млели от умиления.

Теперь Антонина Егоровна и ее сестра дружно поддержали предложение Евдокии Самсоновны. Они не сомневались, что приезд Вали оградит Лешу от влияния тлетворной среды во дворе, они знали также, что в случае возникновения конфликтов Валя не даст в обиду своего друга, да и тот в присутствии Рыжова сумеет лучше постоять за себя.

Как видите, Валя Рыжов был тоже не такой, как все, но, в отличие от Оли Закатовой, он об этом не знал: у него было слишком много других интересов, чтобы думать о собственной персоне.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Под вечер события этого дня обсуждались и в других семьях. Первым вернулся с работы бригадир строителей-монтажников Иннокентий Васильевич Красилин. Из кухни доносился визг и скрежет электрической дрели: там Федя сверлил стену, чтобы повесить шкаф для посуды. Нюра с матерью, Верой Семеновной, распаковывала в комнате чемоданы и узлы.

— Вера, ты где? — крикнул Иннокентий Васильевич из передней.

— Тут мы! — прокричала Вера Семеновна. — Федор, выключай свою адскую машину! Не слыхать ничего!

Вой дрели сатих. Красилин вошел в комнату.

— Ты обедать сейчас будешь или погодишь? — спросила его жена.

— Погожу маленько. Я вроде сытый, не знаю с чего.

— Тогда садись последние известия слушать.

Иннокентий Семенович сел на диван, а Вера Семеновна на стул перед ним.

— Какие, говоришь, известия?

— Федор, — крикнула Вера Семеновна, — иди покажись отцу, он, поди, соскучился по тебе!

Появился Федя и молча стал у дверного косяка. Нюра продолжала сидеть на полу перед чемоданом. На голом по пояс Феде были теперь старые брюки, закатанные до колен, его загорелые плечи припудрила известковая пыль. На Нюре было линялое платье, в котором она вчера разгружала вещи.

— Так какие, говоришь, новости? — повторил Красилин.

— С новосельем нас молодежь сегодня поздравила.

— Кого поздравила? — не понял Красилин-старший.

— Ну, нас с тобой, «кого, кого»! — И Вера Семеновна сузила, глядя на мужа, голубые глаза. Совсем как Нюра, когда она сердилась.

Иннокентий Васильевич нетерпеливо ерзнул на диване.

— Знаешь, мать… я, однако, с работы, мне сейчас неохота твои кроссворды разгадывать.

— С милицией их привели, наших родименьких, — отчеканила Вера Семеновна. — В домоуправление. А управдомша уж к нам зашла. Вот так-то!

Красилин пригладил светлые прядки волос, прикрывавшие лысину, посмотрел на сына, на дочь. Федя по-прежнему стоял у дверного косяка, заложив руки за спину, Нюра сидела перед чемоданом, держа отцовскую рубашку.

— А чего они? — спросил наконец Красилин.

— Вермут купили и угощали здешнюю компанию. С приездом, значит.

— Хулиганничали?

— Да нет вроде. Только пили. Вот Нюра говорит, хотели авторитет у москвичей завоевать. Чтобы все по-столичному у них было.

Нюра в сердцах бросила рубашку обратно в чемодан и хотела что-то возразить матери, но отец перебил ее. Он посмотрел на Федю.

— Много вас было?

— Значит… значит, их трое, ну и мы с Нюрой. — Федя собрался было упомянуть дядю Колю, но вовремя смекнул, что этого можно и не делать.

— А вина сколько? — спросил его отец.

— На нас… бутылка, значит.

— Ну, с бутылки на пятерых… тут пьяный не будешь, даже с непривычки, — пробормотал Красилин, и это взорвало его жену.

— Отец! Ды ты что мелешь-то?! Ты соображаешь, что говоришь?! «Пьяный не будешь»! Да хоть бы по наперстку выпили! Сегодня наперсток, завтра — два, а дальше так и пойдет? Ты соображаешь, что они под влияние подпали?!

Нюра вскочила с пола.

— Чего под влияние, под какое еще влияние?! — раскричалась она. — Отец! Ведь мамка тебе сама рассказывала, как Евлампия Андреевна опасалась: «Им, говорит, трудно адаптироваться будет…» А ведь Евлампия Андреевна еще какую правду сказала!

И Нюра выложила отцу все, о чем они с Федей часа два тому назад поведали матери: о вчерашнем разговоре с Матильдой с подробными характеристиками Оли и Миши, о сегодняшнем нападении «психованного» на Федю, и о том, как Федя стушевался и Нюре после этого пришло в голову купить бутылку, чтобы восстановить престиж Красилиных во дворе, и о том, как «психованная» на глазах у милиционера схватила бутылку и стала пить из нее, и о том, как «курчавый» ни с того ни с сего разбил фонарь. Вера Семеновна иногда прерывала дочь, но не для того, чтобы опровергнуть ее рассказ, а наоборот, чтобы дополнить его.

— Во, во! — сказала она. — Я как-то подошла к окну, гляжу, а на Федора нашего какой-то так и наскакивает, так и наскакивает… Сам росточком… Федьке, может, до подбородка будет, да и весь какой-то… соплей перешибешь, а он на Федора этак петухом, петухом, петухом!.. Уж чего он там Федору говорил, я не слышала, окошко закрытое было, только Нюра вот говорит, Федька стушевался.

— Ну и слава богу, что он стушевался! — перебил Веру Семеновну муж. — Кабы он не стушевался, что бы от того петуха осталось? Хлебнули бы мы теперь!

Тут Федя наконец придумал, как объяснить свое поведение:

— Я не стушевался, а это… ну, сдержанность проявил.

— Во! Правильно! — похвалил его отец. — И дальше проявляй. Сам знаешь: ты своей силы рассчитать не умеешь.

Разговор продолжался долго. Вера Семеновна боялась, что, подражая «этим столичным», ее дети могут хватить через край и, по ее выражению, «совсем с катушек сойти». Ее муж был настроен более оптимистично.

— Мать! Ну, ты вот прикинь: и с твоей и с моей стороны у них кровь-то… генетика, по-теперешнему, нормальная. Ведь ни в твоем роду, ни в моем никаких алкоголиков и других каких-нибудь таких не было. Чего ж ты боишься, что наши разом возьмут да и свихнутся?

Дальше Красилин-отец стал говорить примерно то же самое, что еще вчера говорила Антонина Егоровна Леше. По его мнению, московские ребята в большинстве своем были не лучше, но и не хуже сибирских, однако сейчас во дворе случайно подобралась кучка психованных, как называла их Нюра. К началу учебного года съедется нормальная молодежь, среди которой Нюра и Федя найдут себе друзей.

Заключил Красилин-старший этот долгий разговор таким наставлением:

— Ну, вы шпану здешнюю, значит, сегодня угостили, сами им поставили? А теперь хватит. Если кто снова подойдет — мол, давайте выпьем, — вы ему так и говорите: «А мы сейчас не желаем. И точка, мы сами себе господа!» — Говоря это, Иннокентий Васильевич расхаживал в мягких шлепанцах по комнате. Вдруг он остановился, поглядывая то на жену, то на детей. — Да! Тут еще такой вопрос: все-таки Федор петуху-то этому отпора не дал. Как бы теперь эти субчики не подумали, что он вообще слабоват насчет такого дела. Могут и ему на шею сесть, станут и Нюру обижать… — Теперь Красилин обращался только к сыну: — Ты, Федор, значит, таким образом: на живых людях свою силу не показывай, ну а все-таки что-нибудь такое им продемонстрируй: подыми что-нибудь потяжелей или еще чего… Чтобы они поняли, с кем дело имеют.

Федя обещал принять наставления отца к сведению и руководству, и впоследствии Красилин горько пожалел об этом.

Сразу после переселения в новый дом Олин отец уехал лечиться в санаторий, так что Оле пришлось объясняться сначала с дедушкой, а потом с матерью. Ее дедушке, Игнатию Игнатьевичу, было под восемьдесят. Он всю жизнь проработал военным врачом, но выправка у него даже сейчас была как у строевого офицера. Участкового, приведшего Олю, он встретил со своим обычным хладнокровием. Как пишут в плохих романах, ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он выслушивал информацию Ивана Спиридоновича.

— Благодарю вас и прошу прощения за причиненное беспокойство! — сказал он, наклонив седую голову. — Заверяю вас, что мы с дочерью отнесемся к этому со всей серьезностью.

После ухода Ивана Спиридовича началось объяснение Оли с дедушкой. Когда вчера Шурик сообщил, что за публика собралась у них во дворе, ни Кира Игнатьевна, ни ее отец не очень встревожились этим. Когда же Шурик рассказал, как он наврал Семке, будто Оля ужасная хулиганка, да еще владеющая каратэ, взрослых это лишь рассмешило. Но теперь, после визита участкового, Игнатий Игнатьевич был озадачен. Он сел в кресло, достал трубку и указал внучке на диван:

— Оля, присядь!

Оля села. Игнатий Игнатьевич стал раскуривать трубку. Он продолжал:

— Давай поговорим как человек с человеком: что тебя заставило вести себя таким странным образом?

Оля к своим близким относилась одинаково хорошо, но откровенней всего она бывала именно с дедушкой, таким невозмутимым, таким сдержанным, хотя и большим любителем поговорить. Она сбросила туфли и села поудобней, поджав под себя ноги.

— Ну, деда Ига… мне просто не хочется быть белой вороной среди всех этих… — Она повертела руками, не зная, какое слово подобрать.

— А что, они действительно такие, как Шурик описал?

— Думаю, что похуже, деда Ига.

— И ни одного порядочного?

— Н-ну… только вот Миша Огурцов. Но и ему тоже приходится сигаретами всех угощать.

В это время раздался звонок, Оля надела туфли и пошла открыть. Появился Шурик. Тяжело дыша, он вошел в комнату и почти без запинки доложил:

— Сейчас Степка на меня с кулаками бросился, а я его за волосы, а Демьян с одним новеньким подрался, и его сестра его тазом по голове. — Он перевел дух и закончил: — А Мишка Огурцов фонарь разбил… Камнем запустил, и вдребезги. И его в домоуправление потащили.

— Да! Делишки! — пробормотал Игнатий Игнатьевич. И поднялся, услышав, что в передней хлопнула дверь. — Кируша, ты?

— Я, — ответила Кира Игнатьевна. В последние дни она возвращалась из института перед обедом, чтобы работать дома над большой статьей.

— Так вот, разреши доложить тебе обстановку, — сказал Игнатий Игнатьевич и, не садясь, сжато и точно изложил дочери содержание разговора с участковым, Олину точку зрения на события сегодняшнего дня и последние известия, сообщенные Шуриком.

Самообладанием Кира Игнатьевна походила на отца. Стройная, очень подтянутая в своем строгом английском костюме, она стояла перед Игнатом Игнатьевичем, вытянув руки по швам, стояла совершенно неподвижно, и лишь янтарные серьги ее чуть дрожали, поблескивая золотыми ободочками.

— Ну, что ж мы стоим? Присядем! — только и сказала она, когда деда Ига кончил «докладывать обстановку».

Отец и дочь сели на диван. Шурик тоже уселся поглубже в кресло, выставив перед собой ноги в пыльных сандалиях. Он приготовился слушать интересный и долгий разговор. Он не подозревал, что мама в это время раздумывает: а не выпроводить ли сыночка в другую комнату? Но, решив, что в этом пока нет нужды, она обратилась к дочке, которая медленно прохаживалась перед ней.

— Значит, ты не хочешь быть белой вороной среди этих типов?

Оля промолчала, только плечами дернула: к чему повторять то, о чем уже сказано?!

— Иными словами, ты боишься оставаться в их глазах самой собой? — продолжала Кира Игнатьевна. Она знала, чем уязвить свою дочь.

Оля опять промолчала.

— Похоже, ты просто струсила перед ними, — заметила ее мама…

— Ничего не струсила, — буркнула Оля, и тут в разговор вступил дедушка.

— Ты, Кируша, не совсем поняла, — заговорил он мягко. — Да и Оля, на мой взгляд, плохо разбирается сама в себе. Я абсолютно уверен, что она ошибается, утверждая, что не хочет быть белой вороной среди местной молодежи. Наоборот, она очень этого хочет, она лишь к этому и стремится. — Игнатий Игнатьевич помолчал, с удовольствием убедился, что дочь и внучка смотрят на него удивленно, и продолжал развивать свою мысль: — Вот давайте проанализируем: что такое белая ворона? Это символ некой особи, которая резко выделяется на фоне окружающих. У себя в школе наша белая ворона привлекала к себе всеобщее внимание выходками смелыми, порой даже наглыми, на которые далеко не каждый решится, особенно если говорить о прекрасном поле. Теперь наша Оля попала в компанию, где мордобой и даже пьянка — явление обычное. Как же нашей Оле сохранить и в этой обстановке свой статус белой вороны? Для этого существуют два пути. Первый — это стать такой тихоней, такой скромницей, такой пай-девочкой, у которой вот-вот появятся крылышки за плечами. Однако подобный путь Оле не по нутру, и я ее в какой-то мере понимаю: пай-девочки в наше время успехом не пользуются. Остается второй путь: переплюнуть своей лихостью всю компанию. И Оля этим путем пошла. — Деда Ига обратился к внучке: — Скажи, мне, Оля, во время шествия с участковым все вели себя довольно скромно?

— Спокойно, во всяком случае, — ответила Оля.

— И одна лишь ты осмелилась выхватить у кого-то бутылку и демонстративно пить из нее на глазах у сотрудника милиции?

— Н-ну… Выходит, что так.

Игнатий Игнатьевич потер ладонями колени. Ему было приятно продемонстрировать дочери и внучке, какой он хороший психолог.

— Вот-вот, вот-вот! — сказал он улыбаясь и, повернувшись всем корпусом к Оле, поднял палец. — А теперь скажи нам, пожалуйста, что заставило тебя совершить столь дерзкий поступок? Может быть, какое-то непреодолимое желание ощутить вкус дрянного вина? Или такое же непреодолимое влечение просто к алкоголю, как у закоренелых пьяниц? А?

— Деда Ига! — Оля раздраженно повысила голос. — Я, кажется, сказала, что мне, ну… не хотелось быть хуже других.

Игнатий Игнатьевич поднял указательный палец.

— Нет, Лелюшка, тебе не этого хотелось, тебе хотелось быть ЛУЧШЕ других, в том смысле, как эти «другие» понимают слово «лучше».

Оля промолчала. Самодовольный тон дедушки все больше раздражал ее. Дедушка ведь не догадывался, что ей было наплевать на мнение «других» вроде Нюры или Феди и, тем более, Мишки Огурцова, что она хотела поразить воображение лишь одного: загадочного и романтичного Алексея Тараскина. Но Оле, разумеется, не хотелось докладывать об этом старшим.

— Хорошо, папа, — тоже с оттенком раздражения сказала Кира Игнатьевна. — Возможно, что ты прав. Ну а что из этого следует?

— Следует? — переспросил Игнатий Игнатьевич немного растерянно. Он понял, что слишком увлекся психологическим анализом, а о практических выводах не подумал.

Кира Игнатьевна продолжала:

— Допустим, Ольга решила перещеголять этих подонков во всех безобразиях. Ну а если кто-нибудь из них на преступление настоящее пойдет, Лелька и тут должна быть впереди?

Игнатий Игнатьевич совсем смутился.

— Видишь ли, Кируша… Я все-таки полагаю, что чисто генетически… Оля — натура такая здоровая, что она сможет противостоять… что у нее хватит чувства меры, чтобы…

Тут сдержанная Кира Игнатьевна вдруг вскочила.

— Папа! — почти закричала она. — Оставь ты в покое генетику и… и прекрати свои глубокомысленные словоизвержения. Я знаю одно: Лелька попала в компанию, где, как видно, все дозволено, и мне теперь хочется знать: если кто-нибудь из них возьмется за нож, моя дочь и тут захочет быть впереди?

Игнатий Игнатьевич встал, слегка одернул полы старенького пиджака, который носил только дома. Теперь он был невозмутим и холоден, как при участковом.

— Кира, я не привык к тому, чтобы со мной разговаривали подобным тоном. Извини меня! — И он, прямой, бесстрастный, неторопливо вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

Ни Оля, ни ее мама не проявили особого беспокойства по поводу его ухода. Обе привыкли к тому, что деда Ига часто выражает свою обиду на дочь подобным образом, и обе знали, что его обиды длятся недолго.

— Между прочим, здесь уже есть один такой, — вдруг послышался голос Шурика. — Он одну девчонку ножом…

Только тут Киру Игнатьевну возмутило, что ее сын находится в комнате.

— А ты как сюда попал? А ну-ка, марш! И не вмешиваться у меня в разговоры старших!

Мать и дочь остались одни. Поговорив с дочерью, Кира Игнатьевна пришла к такому же заключению, что и Красилин-старший: конечно, выделяться скромностью среди местного хулиганья Оле не надо, но и обращать на себя внимание милиции или взрослых соседей тоже не следует.

Совсем иначе шел разговор на эту же тему в семье Огурцовых. Глава семьи, Спартак Лукьянович, ходил взад-вперед в распахнутой полосатой пижаме, заложив руки за спину, выпятив живот, обтянутый белой майкой.

— Не оправдал ты, Михаил, не оправдал, не оправдал! — бубнил он одно и то же.

Напрасно Миша пытался объяснить отцу, что за народ собрался у них во дворе. Напрасно его мама, Таисия Павловна, толковала, что сын не от хорошей жизни стал хулиганить, что на это его толкает среда. Спартак Лукьянович любил говорить, но совершенно не умел слушать — ни своих подчиненных на работе, ни своих домашних. Он продолжал бубнить:

— Не оправдал ты, Михаил, не оправдал. Я тебя в каком плане воспитывал? В духе, чтобы ты был кто? Примером, так сказать, вперед, так сказать, смотрящим, а ты на поводу пошел у элементов. На поводу!

— Да пойми ты, истукан! — кричала Таисия Павловна. — Пойми, что мальчишка, может, свою жизнь спасает. Ведь разъяснил же он тебе, что его могут пришибить где-нибудь в темноте!

Спартак Лукьянович и ухом на это не повел. Он продолжал свое:

— На поводу пошел, Михаил, на поводу. Пошел на поводу и вот скатился. В трясину, так сказать. Так что не оправдал, не оправдал!..

Это продолжалось до тех пор, пока Спартаку Лукьяновичу не захотелось поспать перед ужином.

Оставшись с Мишей наедине, Таисия Павловна повторила ему, что фонари бить не следует, потому что это денег стоит, но и показывать ребятам, что ты пай-мальчик, тоже не нужно.

— Ведь в настоящий момент какая молодежь растет? — сказала она. — Я, конечно, не обо всех говорю, а все-таки… Если ты кого за горло не возьмешь, так он тебя самого ухватит.

А в семье Водовозовых никакого разговора и вовсе не было. Водовозов-старший пришел с работы, увидел синяк на скуле Демьяна и спросил жену:

— Дрался?

— А сам не видишь? — ответила Евгения Дмитриевна.

— Первым полез?

— А то нет?!

Григорий Ильич расстегнул ремень и стал вытягивать его из петель на брюках. Демьян спокойно наблюдал за его действиями и не двигался, только прикрыл зад тыльной стороной ладоней. Он по опыту знал, что зад менее чувствителен к ремню, чем ладони, но тем не менее всегда почему-то подставлял их под ремень. Когда отец шагнул к нему, Демьян набрал в легкие побольше воздуха. Когда отец взял его за шиворот, он даже не захныкал, но, когда последовал первый шлепок ремнем, раздался такой вопль, что Семка, смотревший в соседней комнате телевизор, встал со стула, подошел к аппарату и повернул вправо регулятор громкости. Примерно через минуту Евгения Дмитриевна сказала:

— Ну, хватит, Гриша. Соседи у нас еще незнакомые, подумают, что ты изверг какой.

Григорий Ильич прекратил порку и стал заправлять ремень в петли на брюках, а Семка в другой комнате снова подошел к телевизору и уменьшил громкость.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Две бабушки ушли, а Леша закрылся у себя в комнате и принялся размещать там вещи по своему усмотрению. Перед вселением в новую квартиру ему купили новый, блестящий от полировки письменный столик, но Леша настоял, чтобы сюда взяли и старый, обшарпанный. Теперь он привинчивал к этому столу тиски, вешал полку и щит для инструментов, размещал в ящиках болты, гайки, радиодетали и кучу самых различных вещей, которые называются хламом, но могут неожиданно пригодиться. Он очень жалел, что Валя не может видеть его отдельную комнату, его роскошно оборудованную, как он считал, «мастерскую», но, проработав минут пять, он вдруг вскакивал и начинал в радостном возбуждении ходить по комнате, фальшиво напевая: «В флибустьерском самом синем море бригантина поднимает паруса».

А что бы сказал тот же Валька, узнав о чудесном преображении своего друга?! Вот бы он вытаращил глаза, увидев, как этот обычно робкий друг лезет с кулаками на верзилу Красилина, как его почтительно угощает сигаретой представитель местной шпаны, как он пьет вермут из горлышка, выхватив бутылку из рук красивой хулиганки, как шагает в сопровождении милиционера!

Вот так, то и дело отрываясь от работы, Леша закончил оборудование мастерской очень поздно, поэтому поздно заснул и поздно проснулся. Антонина Егоровна не стала будить внука и оставила ему записку о том, что уехала по делам и вернется к обеду.

Позавтракав, Леша вернулся в свою комнату. Еще весной он решил построить портативный диктофон, чтобы не утруждать себя конспектированием того, что говорят учителя. Живя на даче, он с удовольствием думал о том, как станет собирать свой аппарат на специально оборудованном столе, откуда не надо будет убирать инструменты и детали перед приготовлением уроков. Теперь он стоял, смотрел на мастерскую и чувствовал, что мысли о диктофоне ушли куда-то на задний план, что сейчас его волнует другое.

Да, вчера он завоевал авторитет среди местного хулиганья. Но как сохранить, этот авторитет? Снова лезть с кулаками на Красилина? Ни в коем случае! Леша об этом и подумать не мог без содрогания. Пристать к Огурцову? Тоже страшновато… Кроме того, после совместной выпивки все они вроде стали «свои», а со «своими» ссориться не следует. Так что же делать? Как удержать за собой первое место среди этих «своих»?

Леша вышел во двор. Старших ребят там не было. Возле противоположного корпуса стояла Матильда, разговаривая с незнакомой девочкой, черноволосой и длинноносой, похожей на грачонка. Леша заметил, что при его появлении Матильда быстро повернулась к своей собеседнице и стала что-то оживленно шептать, косясь в его сторону, а собеседница слушала ее чуть приоткрыв рот, глядя на Лешу во все свои черные глаза.

«Рассказывает о моем нападении на Красилина», — с удовольствием подумал Леша. Он сунул пальцы в карманчики на джинсах и стал с рассеянным видом прохаживаться по малышовой площадке. Внезапно он обратил внимание на разбитый фонарь, остановился и оглянулся через плечо на Матильду.

— Кто эту штуку раскокал?

Матильда с подобострастным видом сделала в направлении Тараскина несколько шагов.

— А это Миша вчера… Миша Огурцов.

— Зачем? — машинально спросил Леша.

— Н-ну… просто чтобы меткость показать.

Леша снова посмотрел на разбитый фонарь. Он знал, что об их доме даже писали в газетах, знал, что в иных домах новоселы долго мучаются из-за недоделок и добираются до своих жилищ по ухабам, а здесь не только в квартирах не было никаких изъянов, даже двор к приезду жильцов был полностью благоустроен, даже малышовая площадка оборудована, и по углам ее стояли красивые фонари. Леша подумал: «Только такой кретин, как этот Огурцов, может испакостить то, что для него же сделали». Однако вслух он ничего не сказал, он сел на скамью и стал поджидать прихода старших ребят. Те не появлялись, зато из противоположного корпуса вышел еще один незнакомец — узколицый и узкоплечий мальчишка с короткими волосами, похожими на каракулевый мех. Как вы догадываетесь, это был Зураб. Краешком глаза Леша заметил, что обе девчонки стали что-то ему шептать, осторожно кивая на Тараскина. Леше, конечно, было очень интересно узнать, о чем они шепчутся, но, если бы он узнал, ему стало бы еще интересней.

— Зураб, смотри, — прошептала Русико, — это тот самый, который Тамар ножом колол!

Зураб быстро зыркнул на Лешу и обратился за подтверждением к Матильде:

— Это он?

— Он, — кивнула Матильда и вдруг добавила: — Только я не знаю, может, про него что-нибудь врут…

— Кто врот? Зачэм? — спросил Зураб.

— В общем, это некоторые взрослые так говорят, — шептала Матильда. — А вдруг… А может быть, они просто клевещут на него…

— Ой, Матильда, зачем клевещут? — жалобно сказала Русико. Ей очень не хотелось, чтобы Тараскин оказался обыкновенным малым, а не героем ужасной трагедии.

— Русудан, почему нэ понимаешь?! — зашептал Зураб. — Зачэм на меня тетя Паша клэветала, что я огурцы воровал? Потому что она нэхороший человэк. — Он помолчал, глядя на Лешу, и закончил: — Это провэрить надо.

Только этого Матильда и ждала. Весь вчерашний вечер и все сегодняшнее утро ей не давала покоя мысль о том, что все ее вранье оказывается правдой или хотя бы почти правдой и что она, похоже, обладает даром ясновидения. Самой грандиозной и самой беспардонной ее выдумкой была история роковой любви Леши Тараскина, и Матильду со вчерашнего дня томило желание проверить: а вдруг она и тут не ошиблась? Вчера вечером она небрежно, как бы между прочим, спросила Марию Даниловну:

— Мам, это правда, что Леша Тараскин в колонии для несовершеннолетних побывал?

— С чего это ты взяла? — спросила в свою очередь Мария Даниловна.

— Да так… люди говорят.

— Язык без костей, молоть что хочешь может.

Матильду такой ответ не удовлетворил.

— Мам!.. Ну, а может быть, у тебя в документах есть что-нибудь такое?

— Да ничего у меня такого нет! С чего ты взяла все эти глупости?

Однако и это Матильду не разубедило. Она понимала, что семья Тараскиных могла сделать все возможное, чтобы скрыть Лешино темное прошлое. Самой расспрашивать Лешу ей было боязно, вот она и спровоцировала на это новеньких.

— Провэрить надо, — тихо повторил Зураб.

— А как ты проверишь? — прошептала Матильда.

— Познакомлус и задам вопрос.

— Это как-то неловко такие вопросы задавать, — возразила Матильда, — сидел ты или нет.

— Если деликатно, то можно, — шепнула Русико.

— А если он неправду скажет? Скажет, что не сидел, и все тут.

— Па лицу узнаем. Па лицу всэгда видно, когда человэк врот. Познакомь мена с ным.

Матильда тихонько пробормотала, что она сама еще с Лешей не познакомилась, и все трое умолкли, думая, как приступить к делу.

А Леша видел, как возбужденно они шепчутся, поглядывая на него, и думал: похоже, что он произвел впечатление во дворе даже более сильное, чем он сам предполагал. Как бы узнать, что говорят о нем старшие ребята? Может, порасспросить осторожненько этих троих, что сейчас пялятся на него? Это, пожалуй, мысль! Он повернул голову к ребятам и небрежно бросил:

— Эй! Давайте сюда!

Те переглянулись между собой и не двинулись.

— Ну, чего боитесь? Не съем! — сказал Леша.

Зураб, Матильда и Русико снова переглянулись и очень медленно двинулись к Леше. Медленно не потому, что боялись его, — просто их оторопь взяла от такой неожиданной удачи: оказывается, Тараскин сам не прочь с ними поговорить.

— Давно бы так! — процедил Леша, когда они подошли. — Не такой уж я страшный, как обо мне говорят. Я младших не трогаю. — Он сидел, развалившись на скамье, положив ногу на ногу, и, не поднимаясь, протянул руку Матильде. — Будем знакомы — Тараскин Алексей.

Матильда в свою очередь протянула ему свою вялую, как лапша, пятерню и негромко назвала себя. Зураб, наоборот, даже оскалил зубы от натуги, чтобы показать, какое у него крепкое рукопожатие.

— Зураб Григошвили, — отчеканил он. — А это моя сэстра Русудан.

Знакомство состоялось, после этого воцарилось довольно длительное молчание. Леша напряженно думал, как бы ему незаметно выведать то, что его интересовало, а остальные — о том, как бы приступить к разговору на волнующую их деликатную тему. Почувствовав, что молчание слишком затянулось, Леша стал задавать собеседникам всякие незначительные вопросы. Он спросил Матильду, давно ли она здесь поселилась, и та ответила, что они поселились тут первыми, что ее мама — управляющая этим домом. Зураб сообщил, что они переехали сюда только вчера.

— Вы что, с Кавказа? — спросил его Леша.

Русудан ответила за брата, что они родились в Тбилиси, но что уже восемь лет, как их семья переехала в Москву.

— Наш отэц — балшой спэциалист, — вставил Зураб.

Русудан пояснила, в какой области их отец является специалистом, но Леша пропустил это мимо ушей. Он все думал о том, как бы подвести беседу к тому, что говорят о нем старшие ребята. Занятый своими мыслями, Леша спросил Русудан, где они жили в Москве до переезда сюда. Русудан назвала какую-то улицу, после чего снова наступило молчание. И вдруг Зураб заговорил возбужденно, отчетливо, сильно повысив голос:

— А совсэм нэдавно мы на даче жили. Скажи, Русудан, да? — При этом он странно, как показалось Леше, взглянул на сестру, а та посмотрела на Зураба очень значительно и тоже заговорила громче прежнего:

— Да, на даче жили. На станции Турист по Савеловской дороге. А сейчас папа поссорился с хозяйкой тетей Пашей, и мы уехали. Хотели до конца августа жить, а теперь уехали. Зураб, да?

— Почему поссорились? — спросил Леша, все еще думая о своем.

— Патаму, что хозяйка тета Паша меня оклевэтала, — сказал Зураб.

Вот к такому заявлению Леша проявил уже некоторый интерес.

— Как это оклеветала?

— Она сказала, что Зураб огурцы у нее на огороде воровал, — пояснила Русудан, а Зураб продолжал еще горячее:

— Я ей говорю, этой тетэ Паше: «Зачем мнэ ваши огурцы, у моего отца хватит дэнег, чтобы сколько захотим огурцов купить», а она говорыт: «Нэт, ты воровал, на тебе еще желтая рубашка была».

— А у Зураба никакой желтой рубашки совсем нет, — подхватила Русико. — Отец сказал тете Паше: «Никогда в роду Григошвили воров не было, и я не позволю на своего сына клеветать». А потом сказал маме: «Собирай вещи, я за машиной поеду». И мы уехали.

Зураб прижал руку к сердцу и уставился маленькими черными глазками на Лешу.

— Ну, скажи, пожалуйста: это харашо, когда на человэка клевэщут? Я у нее ни одного агурца нэ трогал, ни одной морковки нэ взял!

— Ну, подло, конечно, — ответил Леша.

И тут опять воцарилось молчание. Брат и сестра поняли, что они слишком увлеклись рассказом о нанесенной Зурабу обиде и забыли о главном. Леша заметил, что Русудан переглядывается с братом, а Матильда очень настороженно поглядывает то на Зураба, то на Русудан. И вот Зураб снова уставился на Лешу маленькими глазками и проговорил сочувственно, почему-то понизив голос:

— Говорат, на тэбя тоже клевэщут.

— Почему клевещут? — не понял Леша.

— Говорят, что ты в колонии малолетних сидел, — сказала Русудан.

Леша опять-таки ничего не понял.

— В каких малолетних? — спросил он.

— Н-ну… прэступников, — пояснил Зураб.

Очень трудно рассказать о том, что почувствовал Леша, услышав такую новость. На некоторое время он впал в состояние какого-то оцепенения. Он посмотрел на своих собеседников и увидел, что все трое смотрят на него и ждут ответа в каком-то сильном напряжении: Зураб — плотно сжав губы и не спуская с Леши неподвижных глаз, Русико, наоборот, приоткрыв рот, а Матильда — прикусив нижними зубами верхнюю губу. Все это было так неожиданно, что Леша не сразу понял, какое это может иметь для него значение, но внутренний голос ему подсказал, что этим нельзя пренебрегать…

— А… а откуда вам это известно? — осторожно спросил он.

— Так… Люди говорат. Матильда, скажи!

Матильда почувствовала себя очень неловко.

— Ну, вообще… Ну, вообще ходят такие слухи… Но ведь мало ли чего болтают… Болтают, например, что ты в колонии был… За то, что…

Почему Леша попал в колонию, Матильда так и не осмелилась выговорить. За нее это сделала Русудан:

— За то, что ты человека ножом колол.

Леша почувствовал, как у него остановилось дыхание от этих слов. Что же это происходит? Кто это выдумал про него такое? А может быть, никто ничего не выдумывал, просто спутал его с кем-то? Может, это Мишка Огурцов в колонии побывал? А может, еще кто-нибудь, кого он еще не видел?

Зураб неотрывно смотрел на Лешу маленькими острыми глазками. Ведь он обещал девчонкам по лицу определить, соврет ли Тараскин или нет.

— На тебя клевэщут, да? — спросил он.

«Так что же делать? — лихорадочно думал Леша. — Пожалуй, глупо говорить, что клевещут, и такой козырь из рук выпускать. В конце концов, могут же оказаться в одном дворе двое таких».

— Клевэщут? — настаивал Зураб, разглядывая Лешино лицо.

И Леша решился. Он оглянулся по сторонам и понизил голос.

— Честно? — спросил он, в упор глядя на Зураба.

Зураб молча кивнул. Обе девчонки словно окаменели.

— А никому не скажете?

— Никому, — сказал Зураб, а девчонки молча помотали головой.

— Было такое дело, — почти прошептал Леша и добавил: — Только, смотрите, никому!

Тут он увидел, что Матильда вдруг плюхнулась на скамейку рядом с ним, откинув голову на спинку, и впала в какое-то полуобморочное состояние: рот у нее был приоткрыт, глаза слегка закатились, но длинные ресницы довольно часто моргали.

Зураб и Русудан смотрели на Лешу молча и, как ему показалось, с глубочайшим почтением. Но вот Русудан нарушила молчание.

— Скажи, пожалуйста, — очень осторожно спросила она, — ты правда из ревности Тамар поколол?

«Ну и ну!» — мелькнуло у Леши в голове, но он тут же придумал, как избежать дальнейших вопросов. Он встал, сунул пальцы в карманчики джинсов и, прищурившись, посмотрел на Русудан.

— Знаешь… Я не очень люблю, когда суются в мои личные дела.

Он неторопливо зашагал к своему подъезду, но по дороге остановился и взглянул через плечо на Русудан.

— И вообще, не доросла ты еще, чтобы такими вещами интересоваться.

Хотя Зураб, Матильда и Русико пообещали молчать о разговоре с Тараскиным, Леша надеялся, что это обещание будет нарушено. Так оно и оказалось. Уже во второй половине дня Оле и Мише было доложено, что вчерашний рассказ Матильды о трагической Лешиной любви — чистейшая правда. Тут уж Миша не стал иронизировать насчет правдоподобности этой истории.

Матильда в качестве свидетелей привлекла Зураба и Русико, и те сказали, что Леша при них подтвердил факт своего пребывания в колонии. Правда, по их словам, Тараскин не подтвердил, что он из ревности ударил ножом Тамару, однако он этого и не отрицал, так что тут можно было не сомневаться.

Подошли Красилины. Они не слышали вчерашнего рассказа Матильды, и ей пришлось его повторить. Представляя Зураба и Русудан старшим ребятам, Матильда попутно рассказала, как здорово они вчера отколотили Демьяна, как Русудан чуть не убила его, треснув тазом по голове, и как их папа заявил, что подобным делам он своих детей сам учит. Оба Григошвили подтвердили это, но Зураб заметил, что он сам мог бы управиться с Демьяном и что, по его мнению, неприлично, когда девочки ввязываются в драку. Тут подошел сам Демьян и мирно, как со старыми знакомыми, поздоровался со своими вчерашними противниками.

— Вон! Этот смотрит сюда, — вдруг заметил Федя.

Все оглянулись и увидели в лоджии Лешу.

— Ой! Вот теперь нам будет! — пробормотала Матильда и отошла в сторонку, чтобы не быть заподозренной в разглашении Лешиной тайны.

Тараскин удалился в комнату, и все разбрелись в разные стороны двора.

Это были очень тяжелые часы для Миши Огурцова. Как видно, сердце Оли Закатовой было окончательно покорено «неполноценным» (иначе он теперь за глаза Тараскина не называл).

Миша предложил Оле пойти к нему, послушать новые диски, но та предпочла «дышать свежим воздухом». И вот теперь она слонялась по двору, он слонялся за ней, в тоске и злости наблюдая, как его Не Такая Как Все поглядывает на лоджию Тараскина, да еще старается — совершенно безуспешно — делать это незаметно для Миши.

Тут же прогуливались Красилины. Обе пары временами сходились, обменивались несколькими фразами, просто так, чтобы скрыть взаимную антипатию, потом снова расходились в разные концы двора.

История Тараскина и неверной Тамары Красилиных поразила, но совсем по-другому, чем Олю и Мишу. В их местах тоже бывали случаи поножовщины и даже стрельбы из дробовиков, но все это, как правило, было связано с пьянкой. Но ведь Лешка, по словам Матильды, расправился с Тамарой, будучи в трезвом уме и здравой памяти!

— Во, Федька, где оно, средневековье-то! — говорила вполголоса Нюра. — Вот тут оно, в самой Москве. Вот, например, когда твоя Танька с Гришкой в кино ходить стала, ты хоть разочек о ноже подумал?

Федя отрицательно мотнул головой, а Нюра продолжала:

— А помнишь, как Никанор Иванович с Альбиной Петровной обошелся? Так… Погоревал маленько, а потом сказал: «Насильно мил не будешь» — и отпустил с богом. А тут… Тут этот… прямо феодализм какой-то!

— Да чо феодализм! — лениво возразил Федя. — Просто в голове у него это самое… — И он приложил указательный палец к виску.

Помолчав, Нюра заметила:

— Чокнутый он или не чокнутый, а, видать, твоя краля сохнет по нему. Заметил, как она на его балкон пялится?

Федя тайком от сестры вздохнул: он это заметил. Если бы ему неделю назад сказали, что его может увлечь девчонка, которая с кулаками на людей кидается, которая способна пить из горлышка вермут на глазах у милиционера, он только улыбнулся бы этому, как глупой шутке. А сейчас… С детства от отца и матери, от дедушки с бабушкой он слышал, что подлинную красоту человека надо искать не на лице, а в душе, и вот, поди ты: он не может не думать об этой Закатовой, хотя вполне согласен с Нюрой, которая награждает Олю всякими нелестными эпитетами.

Впервые в доброе сердце Феди стало закрадываться смутное недоброе чувство. Он пока еще не замечал, что стоит ему представить себе красивую физиономию Тараскина, как у него непроизвольно сжимаются кулаки.

А Леша, почти пританцовывая, расхаживал из комнаты в комнату по пустой квартире (бабушка еще не вернулась) и распевал уже в полный голос свою «Бригантину». Он видел из лоджии минут десять назад, как Матильда о чем-то рассказывала старшим ребятам, указывая на скамейку, где он недавно сидел, как Зураб и Русудан дружно кивали при этом головами. Тут уж сомнения не было, что все трое не сдержали обета молчания, наплели старшим именно то, чего хотелось Леше.

Пора было выходить во двор. С каким бы видом ему там появиться? Пожалуй, лучше всего не психовать, как вчера перед Федькой, а держаться спокойно, но так, чтобы все чувствовали, что перед ними опасный человек, что у него под рубашкой может оказаться нож. Стоп! А если приладить под рубахой какой-нибудь настоящий нож? И как-нибудь приоткрыть его? Будто случайно, совсем чуть-чуть приоткрыть, но так, чтобы его заметили?

Леша пошел в кухню. Первое, что он обнаружил, была длинная пила для хлеба, таскаться с которой было, конечно, смешно. Был еще большой кухонный нож, но им бабушка постоянно пользовалась и могла хватиться. И вдруг Лешу осенило: иногда, уезжая на полевые работы, его отец брал с собой ружье и все необходимое для охоты. Это бывало, когда партии предстояло работать в далекой тайге, где оружие необходимо на случай встречи с агрессивным медведем, где была надежда получить лицензию на отстрел сохатого или другого какого-нибудь зверя для пополнения запасов продовольствия. Но в этом году Игорь Иванович не взял с собой ружья: его партия работала в населенной местности. Может быть, он оставил и свой охотничий нож? Так оно и оказалось! Леша открыл нижний ящик старинного комода, в котором отец обычно хранил охотничьи принадлежности, и тут же вынул из него нож, большой охотничий нож, пригодный для свежевания крупного зверя. У него было длинное и широкое лезвие в черных кожаных ножнах, с черной рукояткой, внизу которой блестела металлическая крестовина, а наверху — такой же наконечник. Сверху к ножнам была пришита небольшая кожаная петля, чтобы вешать нож на поясной ремень. Другая такая же петля, только застегивающаяся на маленькую пуговку, должна была охватывать рукоятку поверх крестовины, чтобы нож не вывалился из ножен, но пуговка была здесь оторвана. Под самой рукояткой Леша увидел выбитый на лезвии номер. Он знал, что такие ножи продаются только по охотничьим билетам, что номера, выбитые на них, записываются в эти билеты. Знал он также, что ношение холодного оружия преследуется в уголовном порядке, не знал только, какое за это полагается наказание.

Он немножко поколебался. Если кто-нибудь из ребят проболтается, что у него такой нож, неприятностей будет много, и, пожалуй, не столько у него, сколько у отца. Но потом он вспомнил, что вроде бы приобрел во дворе репутацию человека опасного, значит, все предпочтут молчать, боясь мести с его стороны.

Леша повесил нож на ремень. Из-под рубахи, завязанной узлом на животе, нож высовывался больше чем наполовину. Пришлось распустить узел. Кончик ножа все равно продолжал выглядывать, и Леша сунул его в карман джинсов. Теперь вроде все было в порядке: нож не был виден, но рукоятка его оттопыривала ткань рубашки, и нетрудно было догадаться, что там под ней. Осталось преодолеть лишь одно небольшое затруднение: после завязывания рубашки узлом обе полы ее оказались очень мятыми, появляться во дворе в таком виде Леша не хотел, пришлось взять утюг и прогладить рубашку. Когда он покончил с этим, во дворе уже никого не было — как видно, все ушли обедать. Тут появилась бабушка и вскоре пригласила внука за стол. Пообедав, Леша стал часто выходить в лоджию, высматривая старших ребят, но во дворе болталась только мелкота, на которую было неинтересно производить впечатление.

Он и не подозревал, что Оля, Миша и Красилины тоже поглядывают во двор, ожидая, когда там появится Тараскин. Оля это делала потому, что была увлечена Тараскиным, Миша и Федя — потому, что ревновали Олю к Тараскину и знали, что она выйдет во двор, как только этот тип там появится, а Нюра — потому, что ее брат, лопух Федька, втюрился в эту полоумную и за ним теперь нужен глаз да глаз.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Вся компания все-таки собралась во дворе часа в четыре.

Разговор не клеился. Обменивались пустяковыми замечаниями о погоде, по поводу близкого начала учебного года… Тем не менее Леша с удовольствием заметил, что все поглядывают на его оттопыренную над бедром рубашку. Долгое время никто вопросов по этому поводу не задавал, но, наконец, Зураб, пошептавшись с сестрой, подошел к нему и очень деликатно спросил:

— Скажи, пажалуйста, что тут такое у тэбя тут?

Леша ждал такого вопроса и знал, что ответить.

— А тебе какое дело?! — процедил он негромко, но так, чтобы все слышали. — Я тебя не спрашиваю, что у тебя в карманах лежит.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — сказала Зурабу Оля и очень значительно, с легкой улыбкой взглянула на Лешу. Мол, она-то знает, что у него там, под рубахой, но ее такими вещами не удивишь.

Зураб отошел смущенный. Миша тоже отошел, стиснув зубы и сжимая кулаки, а Нюра сделала вид, что пропустила весь этот разговор мимо ушей, и спросила Матильду, как старожилку, что тут есть интересного в их районе, куда бы стоило прогуляться.

Матильда возликовала; Ей очень понравилась мысль, что она будет гидом, что она будет указывать старшим ребятам, куда идти, куда сворачивать да на что обратить внимание, и те будут слушаться ее. Она сказала, что их район находится на самом краю Москвы, что стоит пройти минут пятнадцать от дома, пересечь железную дорогу, и можно попасть в дремучий лес, который тянется на целых четыре километра и куда ходят даже по грибы и по ягоды. Услышав это, Нюра откровенно фыркнула, а Федя молча ухмыльнулся: по их представлениям, «дремучий лес» протяженностью в четыре километра был такой же нелепостью, как двухэтажный небоскреб.

Все согласились с Матильдой и двинулись в путь, запретив Шурику и Семке увязываться за ними: утомятся, начнут отставать и будут задерживать остальных.

Оля шагала рядом с Тараскиным. Леша отнюдь не был равнодушен к прекрасному полу. Начиная с третьего класса и кончая седьмым, он тайно влюблялся по нескольку раз за один учебный год. Будь у него сестра вроде Нюры, ему бы доставалось от нее даже больше, чем Феде. Если бы Тараскин только заметил, что такая красавица, как Оля, пусть даже с изуродованной психикой, обратила на него внимание, он, несомненно, был бы польщен и возможно, что в нем загорелось бы ответное чувство. Но сейчас Тараскин не был способен наблюдать за поведением других. Он слишком был озабочен собственным поведением, слишком был напряжен, боясь, как бы не ляпнуть какой-нибудь глупости, как бы не испортить взятую на себя роль. Миша Огурцов страдал от злости и обиды, видя, что его Не Такая Как Все из кожи лезет, чтобы обратить на себя внимание Тараскина, завести с ним разговор, а самому Тараскину все это было, как говорится, до фени.

— Между прочим, ты в какой школе учился? — спросила его Оля.

Этот невинный вопрос заставил Лешу съежиться и долго медлить с ответом.

«Гм! В какой школе учился! — копошилось у него в голове. — Но я ведь, как они думают, провел какое-то время в колонии. А что там: учатся или не учатся? Похоже, что учатся».

— В разных школах, — ответил он неопределенно.

— В спецшколе или в обыкновенной?

Оля задала этот вопрос просто так, лишь бы что-то спросить, и она имела в виду какую-нибудь математическую школу или школу с усиленным изучением иностранного языка, но Леша воспринял слово «спецшкола» лишь в определенном смысле.

— Везде побывал, — ответил он по-прежнему неопределенно.

— А с каким уклоном? — спросила Оля.

Ну что ей ответить?! Ведь глупо же сказать, что с уголовным уклоном. И Леша нашел, как увернуться от ответа:

— Знаешь… Не люблю я разговоры на такие темы. Давай, может, прекратим?!

— Извини, пожалуйста! — пробормотала Оля. Только тут до нее дошло, что Тараскин имел в виду совсем иную спецшколу, чем она, и ей стало неловко за свою назойливость.

Она помолчала немного и решила повести разговор так, чтобы Тараскин понял, наконец, кто перед ним.

— Тебе за вчерашнее сильно попало?

Леша хмыкнул и пожал плечами:

— Ничуть. Мои к этому давно привыкли.

Оля вздохнула:

— А мои предки никак не могут привыкнуть.

«Вот она и до предков докатилась», — с горечью подумал Миша. Сам он в разговоре с ребятами часто называл родителей предками, учительниц — училками, не пренебрегал и другими жаргонными словечками, но он знал, что Не Такая Как Все никогда к жаргону не прибегает, предпочитает говорить своим языком. Но вот теперь, подлаживаясь к Тараскину, она, как видно, изменила самой себе. «Сейчас еще, может, скажет ему «Ты клёвый чувак» или что-нибудь вроде этого», — с каким-то даже злорадством думал Миша. Но Оля продолжала уже нормальным языком:

— Когда я в школе одного мальчишку покалечила, со мной дома дня три не разговаривали.

Оля надеялась, что Леша спросит ее, каким образом это произошло, и она расскажет ему, как бросила своего поклонника через спину на лестницу, но Леша тоже знал, как вести игру.

— Да? — только и сказал он, при этом с таким равнодушным видом, словно Оля сообщила ему, что вчера ходила в булочную за хлебом.

Однако Оля не сдавалась.

— Ты вообще самбо владеешь?

Леша опять замолк. Сказать, что он никогда не интересовался ни самбо, ни боксом, было сейчас невозможно, а сказать, что он владеет самбо, так эта психопатка с темной косой, чего доброго, захочет побороться шутки ради, устроить, что называется, товарищескую встречу, и тут уж не отделаешься фразой: «Я с девчонками не дерусь». Леша слишком долго молчал, и Оля решила, что он самбо не владеет.

— Хочешь научу?

Тараскин и тут вышел из положения.

— А зачем мне это? Я кое-что другое знаю.

— А что именно? Каратэ?

Леша с раздражением пожал плечами.

— Все-таки до чего ты любопытная какая-то, знаешь!.. Как тебе не надоест всякие вопросы задавать?!

И оскорбленная Не Такая Как Все надолго замолчала.

Пересекли железную дорогу рядом с пригородной платформой и углубились в лес. Собственно, это был уже не лес, а лесопарк. Здесь — по крайней мере, вначале — ребята шли не по лесным тропинкам, а по аккуратным аллейкам, где прогуливались бабушки и молодые мамы с детскими колясками, где на скамейках сидели пенсионеры, играя в шахматы или в шашки, и вообще было много народа, пришедшего сюда отдохнуть.

Нюру все это очень развеселило.

— Во, Федька, дремучий лес-то! — громко иронизировала она. — Тут без оружия опасно ходить, того гляди, хозяин тайги выскочит. Ты что бы взял: карабин или тулку с жаканом?

Федя тоже ухмыльнулся:

— Тулку взял бы. Жакан на медведя надежней, чем карабин.

Матильда была обижена за свой «дремучий лес».

— Погодите, погодите, — сказала он. — Пройдем подальше — тогда увидите!

Скоро и правда прямые аллейки сменились извилистыми тропинками. Тропинка, по которой Матильда вела ребят, то углублялась в густые заросли, то выходила на лужайки, где люди отдыхали уже не на скамьях, а на траве.

— Вот еще минут двадцать пройдем — и к озеру выйдем, — пообещала Матильда. — Некоторые в нем купаются даже.

Скоро вся компания попала на большую поляну.

— А это собачья поляна, — объявила Матильда. — Тут собачники со всего района собираются.

Она хотела пройти дальше, но Красилины остановились как вкопанные, и даже Нюра, которая старалась не удивляться ничему столичному, почти простонала:

— Федька, глянь! Ой, да ну ты глянь!

На поляне находилось не менее тридцати собак и примерно столько же их хозяев. В местах, где провели детство Красилины, была всего одна собачья порода — лайка. Ее представители могли быть маленькими или большими, черными, белыми или пятнистыми, но у каждой собаки был густой теплый мех, изогнутый мохнатый хвост и чуткие стоячие уши. Красилины не знали, что собак можно разводить «просто так». Они знали, что на севере их края, в тундре, лаек разводят преимущественно ездовых, крупных и сильных, но в их районе важны охотничьи качества лайки — способность учуять соболя или белку, загнать зверька на дерево и лаять на него, пока не подоспеет хозяин. И очень ценятся у сибиряков собаки, которые обладают не только охотничьим чутьем, но и бесстрашием перед зверем. Под словом «зверь» охотники подразумевают медведя. Он особенно опасен в сезон охоты, зимой, если ему почему-либо не удалось залечь в берлоге. Смелая собака «висит у зверя на штанах», то есть хватает его за задние лапы, заставляя вертеться на одном месте и давая человеку возможность спокойно прицелиться.

А тут… Тут перед глазами Красилиных черт знает что творилось! Тут они увидели здоровенных, с теленка, догов, которые, по мнению Нюры и Феди, «дали бы дуба» даже в тридцатиградусный мороз, тут были мускулистые страховидные и с такой же куцей шерстью боксеры, были крошечные болонки, морды которых так заросли шерстью, что они едва ли могли хорошо видеть. Тут была и совсем крошечная, как выразилась Нюра, «вшивота», черная с коричневыми пятнами на тонюсеньких ножках, все время истерично тявкающая. В одном углу два боксера почему-то не поладили между собой, и их с трудом удерживали на сворках худенькая старушка и девочка в возрасте Матильды. В противоположном конце поляны собрались хозяева дворняжек. Как видно, в пику владельцам породистых псов они демонстрировали высокий интеллект своих питомцев, заставляя их выполнять все команды, которые выполняют хорошо дрессированные собаки.

Некоторое время ребята смотрели на эту картину, потом Миша сказал:

— Ну, что ж… Пошли?

Но Красилины продолжали стоять. Они даже не ответили. Стояли и Русико с Зурабом. С переездом в более просторную квартиру родители обещали им купить щенка, и они уже чувствовали себя как бы членами всего собравшегося на поляне общества.

— Пойдемте! Ну что тут интересного! — проговорила Оля, и Нюра огрызнулась на нее:

— Тебе не интересно, а нам, может, интересно. В наших краях такие породы не водятся.

Матильда почувствовала, что назревает конфликт, и решила его смягчить:

— Мы пойдем пока и вас на озере подождем. Тут близко совсем. Вы только никуда не сворачивайте.

— Валяйте! — сказала Нюра.

Красилины и Григошвили остались смотреть, а все остальные снова углубились в лес. Скоро послышалось бренчание гитары и отнюдь не мелодичное пение. Тропинка вывела ребят на другую лужайку, на этот раз очень маленькую. Здесь они увидели трех парней лет по пятнадцати-шестнадцати. Два парня, голые по пояс, сидели в тени елки, рядом стояла сумка, из которой торчало горлышко бутылки и пучок зеленого лука. Они бренчали на гитаре и выкрикивали какие-то слова, отдаленно напоминающие английские, а третий, небольшого роста, довольно полный, с красными мокрыми губами, исполнял под эту музыку какой-то импровизированный танец. Он был в цветастой, нараспашку рубахе. Когда он повернулся к ребятам, все увидели его загорелое голое пузо.

При виде парней у Леши замерло сердце. «Ой, — подумал он, — что-то сейчас будет!»

Миша тоже насторожился. «Сейчас пристанут», — подумал он.

«Сейчас пристанут», — тоже подумала Оля, но не с тревогой, а даже в каком-то радостном ожидании: в присутствии Тараскина, который не побоялся наскочить на великана, ей трусить было нечего, к тому же и Огурцов как-то сказал, что умеет кулаками махать. Оля быстро наметила прием, который она проведет, если этот голопузый пристанет к ней. Вот тогда Тараскин увидит, что она собой представляет! Она даже несколько ускорила шаги, чтобы оказаться на некотором отдалении от мальчишек.

В том, что к ней пристанет именно голопузый, она не ошиблась.

— Черненькая! Иди, потанцуем! — обратился он к ней, продолжая приплясывать.

— Очень ты мне нужен! — звонко ответила Оля, проходя мимо.

— У-у, тю-тю-тю-тю-тю-у! — тоненько пропел парень и потянул ее за кончик косы.

Оля только этого и ждала. Она обернулась, выдернула косу, схватила голопузого за короткие рукавчики, сделав подсечку, и парень мягко повалился на траву. Оба его дружка вскочили и весело заржали. Голопузый удивился, но не рассердился.

— Ух ты! — сказал он, подымаясь. Он улыбался при этом довольно добродушно.

И все, возможно, кончилось бы благополучно, если бы не Огурцов. С красным, перекошенным лицом он подскочил к парню и ударил его кулаком в лицо. Тот мгновенно разбил ему губу. Началась драка. Дружки голопузого забавлялись вовсю.

— Витёк, держи марку! — кричали они. — Прижимай его к канатам! Прямой в челюсть проводи, прямой в челюсть.

Но оказалось, что Миша и впрямь умеет «махать кулаками». Голопузому пришлось плохо, он стал поглядывать на товарищей, и тогда гитарист, длинный и жилистый, положил гитару и подбежал к Мише уже со злым лицом.

— Ты что (он выругался), шуток не понимаешь? На!

Миша упал, тут же вскочил и в слепой ярости продолжал драться уже с двумя. Оля стояла, оцепенев. Одно дело демонстрировать свои приемы, зная, что тебя защитит Тараскин да еще Огурцов, и совсем другое дело, когда этот самый Тараскин стоит истуканом и с отвисшей челюстью смотрит, как бьют Огурцова.

— Тараскин! Ну, ты что?! — вскрикнула она, и Леша рысцой на слабых от страха ногах затрусил к дерущимся. Он не успел никого ударить, как тут же получил удар от гитариста и с сознанием, что все равно теперь пропадать, начал бестолково работать кулаками. Тут в драку ввязался третий парень.

Никто не заметил, как Демьян и Матильда бросились назад по тропинке. Очень скоро они оказались на собачьей поляне.

— Федя, скорее! — с трудом выдохнула Матильда. — Наших бьют!

— Трое каких-то… — добавил Демьян.

— Где бьют? — оживился Зураб.

— Там! — Демьян махнул рукой.

Зураб и Русико бросились по тропинке в лес.

«Вот и хорошо, что бьют», — подумала Нюра, но брат ее уже бежал за Матильдой с Демьяном, и она последовала за ним.

Никогда за свою жизнь, даже когда лез с кулаками на Красилина, Леша не испытывал такого страха. Долговязый гитарист обрабатывал Мишку Огурцова, а голопузый и третий парень, с виду щуплый, но верткий, принялись за Тараскина. Леша не чувствовал боли от ударов, хотя у него из носа уже капала кровь, хотя ему уже так врезали между скулой и левым глазом, что позднее там появится черный синяк. Глядя на остервенелые лица парней, Леша понимал, что его будут бить долго и беспощадно. И он уже не думал о том, что на него смотрит Закатова, он совсем забыл о ней. Смутно мелькнула мысль: «Бежать!», но тут же стало ясно, что это лишь ухудшит дело, что одно спасение сейчас — кулаки, и Леша продолжал работать ими, даже не замечая, что его удары иногда достигают цели.

То ли от чьего-то удара, то ли поскользнувшись, Леша упал на спину и тут же почувствовал, что кто-то пнул его ногой в бедро, потом — в бок. «Забьют насмерть!» — мелькнуло в мозгу, и он, перевернувшись на живот, закрыл шею и затылок руками. Кто-то еще сильней ударил его каблуком в бок, потом по руке, прикрывшей затылок.

«Убьют! Сейчас убьют!» — подумал Леша и тут почувствовал что-то твердое у себя под животом. «Нож!» — вспомнил Тараскин. Он быстро откатился на край лужайки и вскочил. Голопузый и щуплый подбежали к нему и остановились. В руке у их противника был здоровенный нож с массивным лезвием, похожим на акулу в профиль. Лужайка была залита солнцем, однако нож не сверкал под его лучами, а лишь тускло поблескивал: им часто пользовались не по назначению: резали хлеб, вскрывали консервные банки, заостряли колышки для палатки или тагана.

Голопузый чуть не напоролся на нож — такой тот с виду был неприметный, — но вовремя остановился. Остановился и его щуплый товарищ. Его ребра и ключицы ходуном ходили под загорелой кожей.

— Жорка! — позвал щуплый, но тот не слышал: он молча дрался с Огурцовым.

— Подходи! Ну, подходи! — не своим, тоненьким голоском пропищал Леша.

— Вот гад! — пробормотал голопузый растерянно.

А щуплый вдруг заулыбался и стал очень медленно бочком обходить Лешу, очевидно желая оказаться у него за спиной.

— Ну, пырни! — приговаривал он, улыбаясь. — Попробуй пырни! Сам знаешь, что тебе будет… Ну, пырни!

И тут Лешу охватил еще больший ужас: он знал, что пырнуть человека никогда не сможет, а если он этого не сделает, у него отнимут нож, и тогда… тогда, быть может, они его самого!.. Ведь эти-то, наверно, способны на такое! Что же делать? Что делать?

В такие мгновения люди не думают, решение приходит как-то само собой. Леша скакнул в сторону, чтобы никто из противников не оказался у него за спиной и, выставив нож, стал тихонько двигаться к тощему, вытаращив глаза, скаля зубы и приговаривая:

— Ах, ты так!.. Ах, ты, значит, так?! Ах, ты так!.. — Он действовал не соображая, он просто ощущал, что надо запугать противника, а значит, идти на него. — Ах, ты так! Ты, значит, так!..

И это сработало: щуплый попятился, а голопузый не двинулся с места, чтобы ему помочь. В тот же момент на лужайку вбежали Русудан, Зураб и Матильда с Демьяном, а за ними — Федя и Нюра. Первый, кто бросился Феде в глаза, был долговязый гитарист, колотивший Мишку. Федя подбежал к ним, отстранил правой рукой Огурцова, а затем левой растопыренной пятерней толкнул гитариста. Тот просеменил задом несколько шагов и сел на траву.

— Ах, ты так?! Ты так?! — донеслось до Феди.

Он подбежал к Тараскину, остановился и с испугом уставился на нож.

— Лешка, брось! Лешка, ты, это… не надо! — пробормотал он, а у Нюры громко вырвалось:

— Ты чо, опять т у д а захотел?

До Леши не сразу дошло, что она имеет в виду под словом т у д а, но голопузый со щуплым сразу поняли все и переглянулись. Выходит, этот псих с ножом уже побывал т а м, и похоже, что за поножовщину. Выходит, что и сейчас намерения у него были вполне серьезные и они подвергались большой опасности.

Длинный гитарист успел подняться и тоже смотрел на нож. Смотрели во все глаза Матильда с Демьяном, Зураб и Русико… Смотрела и Оля Закатова. Несколько секунд на лужайке царило молчание, потом Федя очень миролюбиво обратился к парням:

— Ребята, давайте идите по-хорошему. Ну, подрались маленько и разошлись… А то пойдут неприятности всякие…

— И ему неприятности, а вам, может, чего похуже, — добавила Нюра. Она покосилась на Лешу. — Ведь он же… Ну, в общем, зачем вам такое дело?

Гитарист поднял с травы рубашку, сумку и гитару.

— Пошли! — сказал он негромко и зашагал прочь с лужайки по тропинке, ведущей к собачьей поляне. Щуплый тоже подобрал свою рубашку и последовал вместе с голопузым за гитаристом. Когда они уходили с лужайки, оба то и дело оглядывались на Лешу, а потом все услышали, как кто-то из них прокричал в лесу:

— Эй, как тебя? Леха! Мы тебя за такое дело ментам заложим. Учти!

Опять на лужайке воцарилась тишина. Только теперь Миша Огурцов пришел в себя после драки. Размазывая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы, он оглядел лужайку. Ребята стояли полукольцом перед Тараскиным, а тот стоял, по-прежнему выставив перед собой нож, словно угрожая кому-то из них.

Но вот на тропинке со стороны озера послышались голоса. Леша приподнял рубаху и торопливо сунул в ножны свое оружие. Через лужайку прошли несколько мужчин и женщин, ведя за руки малышей.

Леша постепенно приходил в себя. Он видел, как серьезно смотрят на него не только младшие ребята, но и Красилины, и Оля, и Огурцов, и ему стало ясно, что никто из них не сомневался в его намерении пустить в дело нож. В ушах у него все еще звучал крик кого-то из парней: «Мы тебя… ментам заложим», и он вспомнил, как отец говорил, что ношение холодного оружия преследуется в уголовном порядке. Он обвел взглядом все еще молчавших ребят, судорожно глотнул слюну, стер пальцем кровь под носом и проговорил:

— В общем, таким образом… Вы, конечно, знаете, что мне за это будет, если кто-нибудь проболтается.

— Ладно! Можешь не говорить, — угрюмо сказала Нюра.

Леше этого показалось недостаточно. Старшим ребятам он не решился открыто грозить, но зато шагнул к младшим.

— И, в общем, если я узнаю, что кто-нибудь из вас хоть словечко сказал, я… я, в общем, в долгу не останусь. — Он похлопал ладонью по рукоятке ножа под рубахой. — Ясно?

— Ясно, — чуть слышно ответила Матильда, а Демьян, Зураб и Русико лишь молча кивнули.

Леша оглянул лужайку.

— Теперь, значит, так: как бы отсюда уйти, чтобы на тех парней не нарваться? Я видел, там два милиционера прохаживались перед этой… перед собачьей площадкой.

Матильда шагнула к Леше. Опять ей выдалась руководящая роль.

— Леша, я знаю, как пройти! — сказала она вдохновенно и обвела сияющими глазами остальных. — Пойдемте, граждане! Я вас кружной дорогой проведу, и мы… мы будем в полной безопасности.

Она пошла с поляны на тропинку, ведущую к озеру, и с торжеством почувствовала, что все — и младшие, и сам Тараскин — молча последовали за ней.

Вышли к небольшому озеру, берега которого производили впечатление какого-то заколдованного царства. Рыболовы сидели почти неподвижно вдоль берегов примерно в метре друг от друга, уставившись на поплавки, а если кто-нибудь подымал удочку, чтобы сменить наживку, то делал это совершенно бесшумно, как на экране телевизора, у которого выключили звук.

Миновав озеро, Матильда свернула на такую глухую и узкую тропинку, что идти по ней пришлось гуськом, часто нагибаясь, чтобы не наткнуться лицом на ветку. Тропинка пересекла несколько довольно широких аллеек и наконец вывела ребят на асфальтированную автомобильную дорогу. Словом, обратный путь занял раза в три больше времени, чем дорога к памятной всем лужайке. Во дворе дома номер восемнадцать все приостановились, прежде чем разойтись по своим квартирам.

— Во красота-то! — пробормотала Нюра, поглядывая то на Мишу, то на Тараскина.

Синяк между скулой и глазом у Леши успел созреть до темно-фиолетового, нос его распух, и над верхней губой засохла размазанная кровь. Нос у Миши тоже распух, но тут обошлось без крови. Зато у него была рассечена губа, а лицо было украшено не одним, а несколькими синяками, впрочем, не такими яркими, как у Леши. Пока ребята любовались на двух героев, к ним подошла пожилая коренастая женщина с большим плоским лицом, ее звали Фаина Дормидонтовна. Это она отвела в домоуправление Мишу, когда тот разбил фонарь. Она остановилась и тоже стала разглядывать Тараскина с Огурцовым.

— Это надо же так разукрасить друг друга! — сказала она. — Ну вот признайтесь мне откровенно: подрались-то вы из-за пустяка?

Это замечание взбесило Мишу.

— Знаете что? — сказал он негромко, но проникновенно. — Идите-ка вы отсюда!

Фаина Дормидонтовна сделала шаг назад, словно для того, чтобы лучше рассмотреть Огурцова.

— Это с кем же ты так разговариваешь, милый мой?! Ты все-таки должен помнить, что я тебе в бабушки гожусь.

Тут и Нюра обозлилась.

— Да хоть в прабабушки! — воскликнула она. — Ну чего вы вяжетесь, когда ничего не понимаете!

Теперь Фаина Дормидонтовна посмотрела на Нюру, как бы стараясь ее запомнить.

— Ну-ну! Разговаривать с вами, я вижу, бесполезно.

Она зашагала дальше, а Леша снова обратился к младшим, похлопав по рукоятке ножа под рубашкой.

— Ну, так вы помните, что надо помалкивать?

Те молча кивнули. Тараскин сказал «пока!» остальным ребятам и ушел к себе. Ушли и Оля с Мишей. Во дворе остались Красилины, Григошвили и Матильда с Демьяном. Нюра спросила:

— Ну, так с чего эта заваруха-то началась? Кто видел?

Матильда пожала плечами:

— Так ведь это Ольга всю кашу заварила.

— Ольга?

— Ну да. Один из трех ребят пошутить хотел, сказал: «Давай потанцуем», а она его раз — и сшибла с ног.

— А потом Мишка подскочил к нему и как врежет! — добавил Демьян.

— Ага. А потом и сам Тараскин вмешался, — закончила Матильда.

— Ясно! Пошли, Федор! — сказала Нюра и кивнула ребятам: — До завтра.

Однако домой Красилины не торопились. Они подошли к своему подъезду и сели на скамейку возле него.

— Да-а! — вздохнул Федя. — Тут народ!

— Народец! — согласилась Нюра.

— Мамке с отцом, пожалуй, не стоит говорить, — помолчав, сказал Федя.

— Не стоит, конечно. Только зря расстраивать.

— Нюр!.. Ну, вот если этот псих ко мне опять придерется… Как мне на этот раз… ну… реагировать?

— Сама об этом думаю. Если ты его легонько пхнешь, он за нож схватится, а если посильней стукнешь — тебе же и отвечать придется.

— Не придется, если в порядке самообороны.

— Не придется, если он при ноже будет. А если без ножа, как тогда он на тебя наскочил? Что ж, тебе опять истуканом стоять?

— Вот то-то и оно!

Нюра помолчала, уставившись в пространство перед собой.

— Тут еще вот какая досада: ты на лужайке того длинного пхнул — и он завалился. А кто это увидел? Только я да Огурцов. Остальные все на психа смотрели с его ножом. Так что силу твою, считай, никто не заметил. — Нюра повернулась всем корпусом к брату и несколько секунд смотрела на него. — Федьк! Ведь вот где твое основное несчастье: у тебя вид ну до того добродушный… Как глянут на тебя, так сразу поймут: на тебе хоть воду вози. А такие люди, Федька, успехом не пользуются. Ты глянь, ты вон по своей крале сохнешь, а она на тебя — ноль внимания, она все к этому Тараскину вяжется, уж как вяжется — смотреть стыдно!

Федя промолчал, только засопел. Он и сам заметил, что прекрасная, как ангел небесный, неравнодушна к Тараскину. А Нюра продолжала:

— Нет, Федька, я, конечно, понимаю, что тебе своего лица не переделать: как был телок, так телком и останешься. Но чтобы к тебе никакой Тараскин приставать не посмел, ты должен всем показать: я, мол, на вид смирный человек, но уж если я остервенюсь, я ужас что смогу понаделать. Может, тогда и Ольга тебя зауважает.

— Ну а чего мне сделать-то, чтобы все в ужас пришли? — уныло спросил Федя.

— Над этим подумать надо. Серьезно надо подумать, — ответила Нюра и встала со скамьи. — Идем!

Когда украшенного синяком Лешу увидела бабушка и спросила, что произошло, он ответил небрежно, с легким раздражением:

— Ну, подрался. Ну что тут такого?!

Антонина Егоровна поджала губы, молча ушла в кухню и только оттуда сухо сказала:

— Ужин будет готов минут через двадцать.

Леша потихоньку снял нож и положил его на прежнее место. Хватит! Больше он никогда не нацепит эту штуковину!

За ужином, а потом в постели Тараскина мучил один вопрос: заметили или не заметили ребята, что он просто с перепугу выхватил нож? Заметили или нет, как он отчаянно струсил? Судя по их дальнейшему поведению, не заметили: слишком серьезно все смотрели на него.

Примерно такие же размышления мучили Олю Закатову. Она бесстрашно и легко швырнула наземь голопузого, зная, что ей опасность не грозит, что за спиной у нее Тараскин, Огурцов, а чуть подальше и Красилины. Но вот закипела настоящая драка, Олиным защитникам пришлось туго, а она? Она и думать забыла о каких-то там приемах… Стояла и разинув рот смотрела, как Тараскин отбивается от двоих, как Огурцова молотит долговязый. Что теперь думают о ней те же Тараскин и Огурцов, да и все остальные?

Вдруг Оля вспомнила Тараскина с ножом, вспомнила его лицо и подумала, что он ведь вполне был готов ударить этим ножом голопузого. Оля так ясно представила себе такую картину, что замотала головой, стараясь отделаться от нее. И тут новая мысль поразила Закатову. Но ведь Тараскин однажды уже так поступил, ударил Тамару ножом, воткнул железку в живое человеческое тело! Что же тут, в сущности, романтичного? Каким бездушным, каким нравственно тупым надо быть, чтобы сделать такое!

И Оля почувствовала, что ей уже не хочется завоевывать сердце Тараскина, что она теперь просто побаивается его.

Но вести себя по-прежнему ей придется. Чтобы не быть этой самой… белой вороной.

У Миши все обошлось спокойно. Увидев его физиономию, родители спросили, что это значит, и он ответил:

— Гуляли в парке, к нам пристали какие-то, ну и подрались.

— У меня подозрение есть, что вы первыми начали, — сказал Спартак Лукьянович.

— Да оставь ты ребенка со своими подозрениями! — оборвала его Таисия Павловна. — Не понимаешь, что ли, в каком мы районе живем!

Спартак Лукьянович не стал спорить. Сегодня передавали футбольный матч по телевидению, и он хотел поскорей поужинать.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Прошло несколько дней. Под вечер в субботу в небольшом помещении домоуправления собралось довольно много народа. За столом управдома, как в президиуме, сидели трое: управдом Мария Даниловна, участковый уполномоченный Иван Спиридонович и Фаина Дормидонтовна. На стульях вдоль стены и за бухгалтерским столом расположились дедушка Оли (ее мама по субботам работала), супруги Красилины, Спартак Лукьянович Огурцов, Георгий Самсонович Григошвили, Антонина Егоровна Тараскина и мама Демьяна, Евгения Дмитриевна Водовозова. Участковый и Фаина Дормидонтовна перебирали какие-то бумаги, все остальные сидели неподвижно и молча. Но вот Мария Даниловна поднялась.

— Так что, товарищи, можно начинать? — Никто ей не ответил, и она обратилась к участковому: — Иван Спиридонович, вам слово. — Иван Спиридонович встал, но управдом тут же сказала ему: — Извините, минуточку!

Она подошла к открытому окну. Под ним стояли наши герои, начиная с Красилиных и кончая Семой и Шуриком. Не было только Леши.

— Ну а вы чего здесь топчетесь? — обратилась Мария Даниловна к ребятам. — Других дел у вас нет, что ли? — Ребята неохотно отошли от окна, а Мария Даниловна закрыла обе рамы. — Придется в духоте сидеть. Незачем им слушать наши разговоры. Пожалуйста, Иван Спиридонович!

Она села, а участковый заговорил:

— Вот такие, значит, дела, товарищи. Кое-кого я к себе приглашал, к некоторым на квартиру заходил, а теперь, значит, решили мы с Марией Даниловной всех вас сюда пригласить, чтобы сообща обсудить положение, товарищи. Тяжелое положение. Каждый день нарушения, и все одними и теми же подростками, и все из вашего дома… Вот я тут записал себе для памяти. — Участковый взял со стола лист бумаги и, заглядывая в него, продолжал: — Значит, шестнадцатого августа. За распитием на улице вермута мной задержаны подростки брат и сестра Красилины, Тараскин и Закатова…

Я не буду останавливаться на том, как участковый перечислял похождения наших героев, о которых вы уже знаете. Хотя всем присутствующим эти подвиги были известны, участкового слушали молча и очень внимательно. Лишь мама Демьяна иногда бормотала, тяжко вздыхая:

— Что делают! Что делают!..

Участковый продолжал:

— Теперь восемнадцатое число. Огурцов Михаил поспорил с Тараскиным и Закатовой, что пройдет от угла до угла по бетонному ограждению в Черноморском проезде. Это выходит метров пятьдесят, высота ограждения — два метра, ширина сантиметров десять. Потерял равновесие, упал на проходившую мимо гражданку Зайчик. У той в сумке молоко в пакетах и два десятка яиц — словом, ущерб в три рубля шестьдесят копеек.

— И сам ушибся, — вставил Огурцов-старший.

— В тот же вечер, — продолжал Иван Спиридонович, — примерно около десяти вечера, Красилин Федор в присутствии Закатовой Ольги, Тараскина и Огурцова выдернул из земли столб с деревянным грибом на игровой площадке в доме номер пятнадцать. Проходившие мимо пенсионеры товарищи Иванова и Гровман пытались протестовать, но оказать действенное, так сказать, сопротивление они не смогли по причине преклонного возраста, а подростки вели себя нагло. Когда пенсионеры обратились за помощью к другим жильцам и те вышли во двор, гриб уже лежал на земле, и на месте происшествия никого не оказалось. Ну, на следующий день, девятнадцатого числа, товарищи Иванова и Гровман случайно опознали Красилина, и его удалось задержать, хотя он оказал сопротивление, яростное, можно сказать, сопротивление. — Участковый помолчал, оглядывая аудиторию. — Вы понимаете, товарищи, трое мужчин с ним боролись. Одному ухо повредил, другой на локтевой сустав что-то жаловался…

— Расстреливать таких надо! — сказал Огурцов.

Иван Спиридонович поднял ладонь.

— Минутку! Ну, пришлось, значит, составлять протокол, а товарищам Красилиным — оплачивать причиненный ущерб, но это еще не все: в тот же день Красилина Нюра учинила драку с братом — палкой по голове его била.

— Интересное дело! — проворчала Водовозова. — То три мужика еле справились, а тут одна девчонка избила.

Иннокентий Васильевич Красилин встал.

— Тут… Разрешите пояснить… — сказал он робко и тихо.

— Пожалуйста! — согласился участковый.

Иннокентий Васильевич покашлял в кулак.

— Тут… значит, такое дело получилось. Федя на спор этот столб вывернул. Ему Закатова сказала, что, мол, слабо тебе его выдернуть, вот он и давай выдергивать! А Нюра при этом не присутствовала и, стало быть, не в курсе была. А когда на другой день узнала, ее возмущение на брата взяло. «Ты, — кричит, — такой-перетакой, в голове что-нибудь имеешь?! Хочешь силу показать — показывай на чем другом, а зачем же вред наносить?! И людям вред, и нашей семье убыток!» Ну… она так-то сама себя растравила и в сердцах, стало быть, за палку взялась.

— Она у нас очень нервная стала, — вставила Вера Семеновна. — С тех пор, как мы в этом дому поселились.

Ее муж продолжал:

— А в смысле сопротивления, так это Федор от позора, что его в милицию… А так-то он малый очень смирный.

— Вот глядите, — снова вставила Красилина. — Нюра его палкой, а он ведь ее даже пальцем не тронул.

— У вас все? — спросил участковый.

— Все, — ответил Иннокентий Васильевич и сел.

— Н-нда! Смирный! — заметил Закатов. — Только этот смирный ребенок покупает вино в магазинах и спаивает других.

— Продолжаем, — сказал участковый, заглядывая в свой листок. — Вчера, двадцатого числа, Тараскин Алексей при содействии Закатовой отнял велосипед у двенадцатилетнего Игоря Соловьева из дома номер четырнадцать, и они принялись вдвоем кататься на велосипеде по улице, налетели на машину «Жигули» гражданина Фирсова. Обошлось без жертв, но повреждено колесо у велосипеда, повреждена окраска на дверце машины. Придется родителям платить.

— Господи ты, господи! — снова вздохнула Водовозова.

— И тоже вчера вечером Водовозов Демьян, Зураб и Русудан Григошвили и Сухарева Матильда ходили по подъездам, подымались на этажи и громко мяукали, мешая жильцам отдыхать. До сих пор за дочкой Марии Даниловны ничего такого не замечалось, но теперь, как видно, и она попала под влияние.

— Я ей вчера показала, как под влияние попадать, — проговорила Мария Даниловна, — в несколько раз бельевую веревку сложила да минут пяток, наверно, с ней поработала.

— А мой муж Демьяна ремнем, — сказала Водовозова.

— Я своих детэй нэ бью, — сказал Григошвили. — Но я с ними до сих пор нэ разговариваю.

Иван Спиридонович положил свой список на стол, помолчал и заговорил снова:

— Вот так, товарищи. Картину я вам обрисовал. Пять дней прошло, как вышеназванные подростки поселились в доме, и за эти пять дней столько нарушений, столько безобразий, по-простому говоря. Наша детская комната все еще болеет в полном составе… Что же мне делать? В комиссию по делам несовершеннолетних обращаться? А может, самим вместе подумать, как дальше жить? Может, найдем выход из положения?

Все мамы, папы, бабушки, дедушки молчали. Кто-то кашлянул, кто-то громко вздохнул, кто-то тихонько крякнул. Участковый сел, а Мария Даниловна встала.

— Я в порядке ведения, товарищи. Все мы, конечно, люди грамотные. Но вот насчет нашей теоретический подкованности в педагогике — тут мы с Иваном Спиридоновичем сомневаемся. Среди нас присутствует Фаина Дормидонтовна Клобукова. После выхода на пенсию Фаина Дормидонтовна целиком посвятила себя общественной деятельности, выступает с лекциями и беседами, в том числе и по вопросам о воспитании подрастающего поколения. Так вот, у нас такое предложение: предоставить для затравки, как говорится, слово Фаине Дормидонтовне, а потом перейти к конкретному разговору о наших делах. Не возражаете?

Из разных углов послышались реплики: «Не возражаем», «Просим», «Пожалуйста!». Клобукова оглядела присутствующих.

— Мне, товарищи, по возрасту моему говорить стоя трудно, так что вы извините меня, что я буду сидя. — Покашляв, она взяла один из листов, лежавших перед ней, и стала читать: — «Прежде чем наметить пути решения проблемы так называемых трудных подростков, следует разобраться в причинах, эту проблему порождающих. Всем известно, что наибольшее количество юных правонарушителей выходит из семей, где один из родителей, а иногда и оба систематически злоупотребляют алкоголем».

— Вроде бы тут таких нет, — заметила Водовозова, а Клобукова продолжала:

— «Значительный процент неблагополучных подростков наблюдается в семьях, материально плохо обеспеченных, где родители, обремененные заботами, недостаточно уделяют внимания воспитанию детей. Однако не секрет, что немало юных правонарушителей выходят из семей профессуры, крупных артистов, писателей и прочих заслуженных лиц. Это объясняется стремлением обеспеченных родителей побаловать своего ребенка и недопониманием того факта, что подобное баловство действует на юную душу растлевающе. Разумеется, что семья, где родители уклоняются от общественно полезного труда, ведут паразитический образ жизни, не может воспитать достойного гражданина Родины, ибо в такой семье родители подают дурной пример своим детям. Однако это не значит, что в семье, где родители — честные труженики, исключена возможность появления неблагополучного подростка. Бывает, что родители, увлеченные любимой работой, мало уделяют внимания своему ребенку, и это отрицательно сказывается на его нравственном развитии».

— Словом, куда ни кинь — всюду клин, — сказал Закатов.

Клобукова оторвалась от бумаги.

— Да, товарищи! Теперь вы сами видите всю сложность, всю запутанность стоящей перед нами проблемы, — проговорила она и снова принялась читать: — «Нельзя также не упомянуть о таком явлении, как безотцовщина. В семье, где по каким-либо причинам отсутствует отец и все бремя воспитания легло на плечи матери, последняя не всегда справляется со стоящей перед ней задачей, и это пагубно отражается на формировании характера ребенка. Здесь мы рассмотрели чисто семейные факторы, порождающие проблему трудных подростков. Но есть еще и другой фактор: это влияние улицы».

При этих словах все слушатели пришли в движение.

— Вот! Наконец-то добрались до сути! — воскликнул Закатов.

— В самую точку! В самую точку попали! — сказал Красилин.

— Да, товарищи, — сказала Клобукова, кивая головой. — Растлевающее влияние улицы, от которого школа, семья, вся наша общественность должна строжайше оберегать наших детей. — Она хотела было продолжать чтение, но это ей не удалось.

Грузный Огурцов вскочил так стремительно, словно был юным спортсменом.

— Вот!.. Вот!.. — заговорил он быстро и громко. — Именно улица! Именно улица! — Полное лицо и лысина его покраснели, маленькие глазки сверкали. — Извиняюсь, что перебил, но разрешите все-таки сказать, разрешите дополнить! — Ему разрешили, и он снова заговорил, почти при каждом слове тыча толстым пальцем в сторону участкового: — Могу, если хотите, доставить вам справку из школы, где учился мой сын. Там будет написано, что Огурцов Михаил учился на одни пятерки и четверки, проявил себя как активный общественник, что он уже в шестом классе стал членом редколлегии общешкольной стенгазеты и школьного радиоузла, что в своих фельетонах, а они имели большой успех — да, успех! — он невзирая на лица боролся за повышение успеваемости и укрепление дисциплины, что по поведению у него всегда были отличные отметки. Теперь, товарищи, когда он завел знакомство с такими субъектами вроде Тараскина, вроде пьянствующих Красилиных, вроде этой Закатовой, у которой, как видно, не все дома… он и пошел на поводу. Что ему остается делать, если кругом такая среда?! Так что именно улица! Улица! Улица! Вот так, дорогие товарищи!

— Мой сын, — медленно, но отчетливо сказал Григошвили, — никогда в жизни никого пэрвый нэ ударил. Нэ успел сюда приехать — подвэргся нападэнию.

Теперь поднялась Вера Семеновна Красилина. Она стояла, сцепив руки перед грудью, и оглядывалась с таким видом, словно вот-вот заплачет.

— Может быть, я нехорошо делаю, потому как мы с Нюрой меж собой говорили, а я, выходит, секрет выдаю. Но уж коли такие разговоры пошли, приходится нехорошо поступить. Значит, вот как мне Нюра сказала: «Мама, говорит, как же нам с Федькой не хулиганничать? Ведь тут у всех мода такая, чтобы безобразничать всяко! Чего ж нам перед ними лопухами-то быть!»

— А почему Федька столб взялся выдергивать? — вставил Красилин, когда его жена села. — Сам он, что ли, придумал? Нет, Закатова его на это подбила. Вот она где, улица-то!

— Тут на все лады склоняют имя нашей Оли, — сказал, подымаясь, Закатов. — Признаю, она способна порой на довольно эксцентричные выходки, но никогда она не была склонна к хулиганству, к нарушению общественного порядка. Прилично учится, любит книги, серьезную музыку. И… Откровенность за откровенность. Вы, товарищ Красилина, рассказали, как ваша дочь объяснила свое поведение, а я расскажу, что Ольга нам заявила: «Я, говорит, не хочу выглядеть белой вороной в глазах местной шпаны». Все! Как говорится, благодарю за внимание!

Закатов сел.

— Чудеса! — сказала Мария Даниловна.

— Да, уж действительно чудеса, — отозвался участковый. — Все кругом такие хорошие, а виновата какая-то улица. Вы мне объясните толком: где она у вас, эта улица, а где не улица? Вот теперь, наверно, и товарищ Водовозова скажет, что у нее сынок просто ангел с крылышками.

Евгения Дмитриевна вставать не стала. Она лишь подалась вперед, держась руками за колени.

— Я, Иван Спиридонович, нахваливать своего сына не буду. Я сознаю, что он у меня ребенок трудный, что ни день — то драка. Но я так вам скажу: я ехала сюда и мечтала: может, он в новом-то доме исправится под влиянием хороших детей. Но где ж ему тут исправиться, с кого пример брать? С уголовника Тараскина, что ли?

До сих пор Антонина Егоровна молчала. Всякий раз, когда упоминали имя ее внука, она хотела что-то сказать и всякий раз сдерживалась. Но теперь она не выдержала и повернулась всем корпусом к Водовозовой.

— Позвольте! А почему именно «уголовник» Тараскин?

— Да ведь ни за что т у д а не сажают, — медленно сказала Водовозова.

— Извините! Куда это т у д а?

— Известно куда: где ваш внук сидел.

Антонина Егоровна встала.

— Нич-чего, нич-чего не понимаю, — сказала она, странными глазами оглядывая присутствующих, и снова обратилась к Водовозовой: — Где мой внук сидел? Где?

Тут заговорил Григошвили. Заговорил миролюбиво, даже как-то дружелюбно, вроде бы желая успокоить Антонину Егоровну.

— Товарищ Тараскина! Нэ надо нэрвничать. И нэ надо обижаться. Каждый человэк в этом доме знает, что ваш внук привлэкался.

— За что привлекался? — еле выдавила Антонина Егоровна.

— За то, что дэвочку ножом колол, — по-прежнему дружелюбно и спокойно пояснил Григошвили.

У Антонины Егоровны было совершенно здоровое сердце. Никогда она не понимала людей, которые держат при себе валидол или нитроглицерин и при малейшем волнении кладут таблетку под язык. Но сейчас она подумала, что не мешало бы что-то такое принять, потому что у нее перехватило дыхание. Она приоткрывала рот, закрывала его, снова приоткрывала, но не могла выдавить ни слова. Когда же она вновь обрела дар речи, произошло следующее.

Никто из присутствующих не замечал, что Мария Даниловна уже несколько минут косится на дешевый канцелярский шкаф, стоявший слева от ее стола. Дело в том, что она перед собранием сама заперла этот шкаф, хотя и оставила ключ в замке. Теперь дверца его была приоткрыта и почему-то все время слегка колебалась, хотя сквозняка в комнате не было. В тот момент, когда Антонина Егоровна вновь собралась заговорить, Мария Даниловна вдруг вскочила, с грохотом отодвинула свой стул и, подойдя к шкафу, распахнула дверцу. Тем, кто сидел напротив шкафа, представилась такая картина: лишь на двух самых верхних полках его лежали и стояли папки с делами. Две самые нижние полки были вынуты, и в освободившемся пространстве сидела Матильда.

— Хороша-а-а! — протянула Мария Даниловна. — Ты что здесь делаешь?

— Ну… сижу… — буркнула Матильда, выбираясь из шкафа. Лицо ее было красное и блестело от пота.

— Ты зачем сюда забралась? — загремела уже в полный голос Мария Даниловна. — Зачем?

— Ну, интересно было послушать…

Мария Даниловна обратилась к собравшимся:

— Вот видите, граждане, что с моей сделали? И на нее повлияли! И из моей скоро законченная хулиганка получится.

Не дожидаясь, когда мать даст ей при всех хорошего шлепка, Матильда направилась к двери и на ходу проворчала довольно громко:

— А я виновата, что у меня безотцовщина?

Мария Даниловна уставилась ей вслед.

— Слыхали? Грамотная стала! Это после вашей лекции, Фаина Дормидонтовна. — Она вернулась к столу и села. — Продолжим, товарищи, а то мы скоро задохнемся тут.

Дальнейший ход собрания я изложу вкратце. Антонина Егоровна потребовала, чтобы Водовозова и Григошвили сказали, откуда у них такие ужасные сведения про Лешу. Тут выяснилось, что эти сведения имеются у всех, за исключением Марии Даниловны и участкового, но, откуда они получены, никто уже не мог точно припомнить, потому что о «преступлении» Тараскина им рассказывали и собственные дети, и взрослые соседи. Антонина Егоровна разволновалась еще сильней и пообещала в понедельник же получить справку о том, что Леша все эти годы проучился в одной и той же школе. Огурцов заметил, что некоторые ловкие люди могут какие угодно справки раздобыть. Тут вмешался участковый. Он сказал, что никакой справки не нужно, что Леша по своему возрасту не мог быть помещен в колонию, а из спецПТУ после покушения на жизнь человека так быстро не выпускают.

— Словом, ясно, товарищи, — закончил он, — тут чепуха какая-то, недоразумение. И не будем больше об этом говорить.

Все притихли, но Антонина Егоровна чувствовала: многие по-прежнему считают, что ее Леша — ребенок с преступными наклонностями. На ее счастье, никто из собравшихся не знал про историю с ножом, и ей не пришлось пережить еще одного удара.

Закончилось собрание, как почти всегда такие собрания заканчиваются. Взрослые пообещали серьезно поговорить с детьми, а Иван Спиридонович предупредил, что в случае продолжения хулиганских выходок ему придется прибегнуть к более серьезным мерам.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Идея забраться в шкаф пришла Матильде внезапно.

Перед собранием она заглянула к матери в контору, а та ей сказала:

— Посиди здесь. Я бумаги дома забыла. Если кто придет, скажи, что через пять минут буду.

Оставшись одна, Матильда увидела шкаф с торчащим в замке ключом. Еще не осознав, зачем она это делает, Матильда повернула ключ и открыла дверцу. Две нижних полки были совсем пустые. Вынуть их ничего не стоило, и тогда в шкафу можно было бы сидеть. А куда их спрятать? Очень просто: сунуть за шкаф. Конечно, все это грозило скандалом, а может быть, и поркой, но игра стоила свеч! Ведь, во-первых, очень интересно было услышать своими ушами, что говорят взрослые, а во-вторых, она покажет Тараскину, Закатовой и прочим, что может не только мяукать по подъездам, но способна и на более отчаянные поступки.

Матильда вынула и спрятала полки и села в шкафу. Затем, согнув указательный палец крючком, она зацепила им край дверцы и прикрыла ее. Вернулась Мария Даниловна, и Матильда услышала, как она подошла к открытому окну, громко позвала ее, потом пробормотала:

— Вот дрянная девчонка!

В это время пришла бабушка Тараскина, а вслед за ней Водовозова, и занятая разговором Мария Даниловна так и не заметила чуть приоткрытой дверцы шкафа.

Остальное вы знаете.

В тот день и накануне в семье Красилиных, Закатовых, Огурцовых и Водовозовых царила примерно одинаковая атмосфера. Узнав, что их вызывают на собеседование с участковым, взрослые, конечно, очень огорчились и рассердились и долго припоминали детям все их прегрешения, начиная с доисторических времен. Но хуже всех за эти два дня пришлось Леше. Если Красилиных, Олю, Мишу, Демьяна почти сутки пилили, то Антонина Егоровна прибегнула к другому педагогическому приему. Получив приглашение на завтрашнее собрание, она решила замолчать. Она не объявила, подобно Григошвили, что не будет разговаривать, — она замолчала без всякого предупреждения. Единственная фраза, которую она произнесла за всю вторую половину пятницы, звучала так: «Иди ужинать». За первую половину субботы она произнесла две фразы: «Завтрак готов» и «Обед на столе». Перед обедом в субботу Леша решил все-таки наладить отношения. Он вошел в комнату бабушки, которая читала в это время какую-то книгу, и сказал:

— Баба Тоня, ну что ты злишься, давай по-хорошему поговорим!

Баба Тоня сунула между страницами книги листок бумаги вместо закладки, закрыла книгу и молча вышла из комнаты.

Леша понимал, что после собрания настроение бабушки не улучшится, и решил, что хватит ему терпеть эту муку. За обедом он сказал как можно короче и суше:

— Еду к Витьке Воробьеву. Созвонился с ним (Витьки Воробьева в Москве в это время не было).

— Твое дело, — ответила Антонина Егоровна, отделяя вилкой ломтик от котлеты. Это была ее третья фраза, произнесенная за сегодняшний день.

Леша вышел во двор. Там под окном домоуправления стояли все его знакомые.

— Между прочим, Тараскин, можно послушать, что про нас будут говорить.

Тараскин продолжал шагать.

— Не интересуюсь. Мне заранее все известно.

— Ты куда идешь? — спросил Миша.

— Парня одного навестить.

Тараскин ушел. Скоро Мария Даниловна закрыла окно. Младшие ребята удалились в другой конец двора, а старшие стали прогуливаться перед этим окном. Долго они не могли услышать ровно ничего, но вдруг до них донеслось:

— Улица!

— Вот именно, улица!

После этого за двойными рамами то и дело слышались взволнованные голоса, но разобрать, что именно говорят, было невозможно. Ребятам надоело топтаться перед окном, они ушли на малышовую площадку и сели там на скамейку. Они болтали, рассказывали анекдоты, изо всех сил старались острить, но на душе у каждого было кисло. Каждый знал, что после собрания его ждет очень неприятный разговор со взрослыми, и каждого одолевала еще такая тревога: Оля, например, боялась, что ее дедушка не выдержит и объявит всем, что его внучка стала хулиганить, подлаживаясь под остальных, боясь показаться белой вороной. Примерно того же опасались Красилины и Огурцов.

А где-то на заднем плане в голове у каждого маячила тоскливая мысль: когда же, наконец, прекратится эта распроклятая хулиганская жизнь с необходимостью то и дело огорчать близких и строить из себя что-то такое, от чего сам себе противен?!

Прежде чем из домоуправления вышли взрослые, оттуда выскочила сияющая Матильда.

— Люди! Граждане! — закричала она на весь двор. — Вы знаете, где я сейчас сидела? В шкафу! В домоуправлении! И я все, все слышала!

Она не успела подойти к скамейке, где сидели старшие ребята, как туда же подбежали Демьян, Зураб, Русико и Сема с Шуриком.

— Что ты слышала? — спросил Зураб.

Матильда не спешила ответить на этот вопрос. Ведь куда интересней было поведать собравшимся о ее собственном удивительном приключении, и она начала долгий рассказ о своей отчаянной храбрости, о своем изумительном хитроумии, о своей находчивости.

Оказывается, мысль забраться в шкаф не явилась к ней внезапно, этот замысел возник у нее больше чем за сутки до собрания, после того, как она узнала, что таковое состоится. Оказывается, она не спала всю ночь, разрабатывая до мельчайших подробностей план своих действий, оказывается, ключ от шкафа не торчал в замке, а, наоборот, хранился у матери в очень секретном месте, откуда его нужно было похитить. Затем надо было еще похитить ключ от конторы домоуправления, пробраться туда поздним вечером, отпереть шкаф, потом вернуть оба ключа на место… А затем следовал рассказ о том, каким хитроумным способом Матильда заставила сегодня мать выйти из домоуправления, не заперев за собой дверь, чтобы дать дочке возможность забраться в шкаф.

— Ну а чего там говорили-то? Расскажи!

Матильда довольно долго молчала, переключаясь на другую тему. Но вот она сцепила руки перед грудью, закатила глаза и замотала головой.

— Боже, как вру-ут! — начала она тихо, затем повысила голос. — Боже ты мой, как врут! Такие все взрослые, такие солидные люди — и так врут! Я сидела в этом шкафу, и мне просто стыдно было за них.

— А чего они врут-то? — не вытерпел Федя.

— Ну, каждый выгораживает своего ребеночка. Мишин папа кричит: «Я вам документы предъявлю, что мой сыночек отличник-переотличник, общественник-разобщественник, только и знает, что за дисциплину борется и успеваемость повышает!..» А Олин дедушка говорит: «Наша Оля всегда была такая серьезная, все книжки читала да всякие симфонии слушала, но вот теперь эти Тараскины да Красилины ее испортили». — Матильда перевела дух и продолжала: — А Нюры и Феди мама, так она прямо настоящую истерику устроила: «Бедная моя Нюрочка! Она такая, такая нервная! Каждый день у меня на груди рыдает и говорит: «Мамочка! Что же нам теперь с Феденькой делать? Ведь это просто ужас, какие тут кругом бандиты!»

Старшие ребята слушали Матильду, внутренне съежившись. Они понимали, что Матильда переигрывает, копируя речи взрослых, но понимали также, что суть этих речей она передает правильно. Но ведь каждый объяснил родным, почему он так себя ведет, и объяснил под строгим секретом, а выходит, что эти родные его сегодня предали. Настроение у всех четверых круто изменилось. Теперь каждый был зол на своих близких и больше не мечтал о конце хулиганской жизни.

«Я деду Иге этого не прощу», — подумала Оля.

«Ну, мамка, — подумала Нюра, — мы с Федькой теперь назло чего-нибудь похуже учудим!»

Миша ничего хорошего не ждал от своего отца, но он был доволен, что Матильда начала свое выступление словами о том, как все взрослые ужасно врут.

— Мой предок врать умеет, — сказал он как можно равнодушней. — А что про Тараскина болтали?

— А про Тараскина все-все подтвердилось, — понизив голос, серьезно ответила Матильда. — Даже бабушка его ничего не отрицала.

Тут Матильде даже врать не пришлось: ведь она собственными ушами слышала, как Водовозова и Григошвили упомянули о темном прошлом Тараскина, а когда ее выгоняли из шкафа, Антонина Егоровна молчала, онемев от возмущения.

— А обо мне что говорили? — скромно спросил Демьян.

— О тебе? — равнодушно переспросила Матильда. — Ну, твоя мама говорила, что ты, в общем-то, нормальный хулиган, только Тараскин тебя еще больше портит.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Матильде хотелось рассказать что-нибудь похлеще о том, как говорили про Лешу. Она попыталась скоренько это придумать, но не успела. Из подъезда домоуправления стремительно вышла Антонина Егоровна, внезапно остановилась, окинула взглядом двор, посмотрела на ребят и, убедившись, что внука ее нет, так же стремительно удалилась в свой подъезд.

После нее вышел Огурцов-старший.

— Михаил, — сказал он, не останавливаясь. — Зайдешь ко мне для разговора.

Миша в ответ на это приглашение и ухом не повел.

Потом появилась Водовозова. Также не останавливаясь, она повернулась всем корпусом к ребятам и прокричала Демьяну:

— Ну, паразит! Вернется отец — он с тебя три шкуры сдерет!

Демьяна тоже не взволновало это серьезное предупреждение. К тому, что с него сдирают три шкуры, он давно привык.

Вышел Григошвили. Он прошагал по двору с невозмутимым лицом, даже не взглянув на притихших Русико и Зураба.

И наконец, появились остальные участники собрания: Клобукова, Закатов, супруги Красилины, участковый и управдом.

— Вон они, голубчики! — сказала Мария Даниловна. — Почти все тут.

Иван Спиридонович двинулся к противоположному корпусу, а остальные — за ним. Подойдя к ребятам, он сказал:

— Ну так как же дальше будем жить, а? Будем продолжать в том же духе или, может быть, осознаем?

Оля и Миша медленно, как бы нехотя встали. Федя тоже начал было подниматься, но тут увидел, что Нюра продолжает сидеть, откинувшись на спинку скамьи и скрестив на груди руки. И он снова сел.

— Встань! Кобыла! Ишь развалилась! — вдруг взорвалась Вера Семеновна. — Тебя что, поведению никогда не учили?!

— Товарищ Красилина, так нехорошо! — тихонько сказала ей Клобукова.

Нюра и Федя на этот раз встали, и участковый продолжал:

— Ну так какой же будет ваш ответ?

Ответа не последовало. Все ребята молчали.

— Значит, разговор окончен? Так вот, имейте в виду, ваших родителей я насчет дальнейших действий со стороны органов милиции предупредил, а теперь всего хорошего! — Он повернулся ко взрослым и козырнул: — Желаю здравствовать, товарищи!

— Вы нас простите, товарищ Сергеев! — сказал Красилин-старший. — У вас небось и без того хлопот…

— Что поделаешь, служба!

Участковый тоже ушел.

— Пошли, Вера! — сказал Красилин и взял жену под руку, но та не спешила уходить.

— А с тобой, Нюрка, мы еще потолкуем!

— Потолкуем, маманя, потолкуем! — пристально глядя на нее и скрестив руки на груди, процедила Нюра.

— Тьфу! — сказала Красилина и удалилась с мужем.

Мария Даниловна тоже сказала несколько соответствующих слов Матильде и пошла было к домоуправлению, но вдруг услышала взволнованный голос:

— Мария Даниловна! Минутку вы можете мне уделить?

Управдом остановилась. К ней подошла Антонина Егоровна. Подбородок ее подрагивал, в то же время тонкие губы улыбались, и в глазах светилась какая-то странная веселость. В руках она держала небольшой лист бумаги.

— Мария Даниловна, я вам вот что хотела сказать, — продолжала она возбужденно. — И вы, товарищ Закатов, и вы, товарищ Клобукова, прошу вас, на минуточку подойдите сюда! Я думаю, что это вам будет интересно.

Закатов и Клобукова подошли. Ребята за ними не последовали, но притихли и навострили уши.

— Так мы слушаем вас, — сказала Клобукова.

Подбородок Антонины Егоровны по-прежнему дрожал, губы улыбались и глаза поблескивали.

— Вот послушайте, какую телеграмму я сейчас получила.

Клобукова, Закатов и Мария Даниловна переглянулись.

— А именно? — сдержанно спросил Закатов.

— Значит, телеграмму вот такого содержания, — уже совсем громко, забыв, что ее слушают дети, провозгласила Антонина Егоровна: — «Встречайте Валю завтра в двадцать восемнадцать. Вагон девять!»

Взрослые молчали, слегка оторопев.

…Тут опять надо вернуться немножко назад.

Антонина Егоровна вела себя очень сдержанно на собрании, но ушла она с него в состоянии, которое называется стрессом. Ее била нервная дрожь. Хотя участковый и опроверг чудовищную клевету, возведенную на ее внука, она чувствовала, что кое-кто из собравшихся продолжает верить этой клевете, а другие, если и не верят, все же считают Лешу самым отпетым и дурно влияющим на других. Поднявшись на второй этаж, она увидела девушку с кожаной сумкой через плечо, которая стояла перед дверью ее квартиры.

— Вы ко мне? — спросила Антонина Егоровна.

— Телеграмма, — коротко ответила девушка.

Антонина Егоровна взяла телеграмму, увидела, что она из Ленинграда, и сердце ее радостно дрогнуло. Несколько дней тому назад три бабушки сговорились по телефону с родителями Вали об организации встречи двух закадычных друзей, но Валя был простужен, и эту встречу пришлось отложить до его выздоровления. Все междугородные переговоры велись в строжайшем секрете от мальчишек, чтобы преподнести им сюрприз. Было условлено, что Валя узнает о своей поездке в Москву лишь вечером накануне отъезда, а Леша получит телеграмму за день до его прибытия.

Антонина Егоровна расписалась в получении телеграммы и вскрыла ее. Так и есть! Валька приезжает! Возбуждение гневное сменилось возбуждением радостным, вернее, оба эти чувства как-то перемешались в голове Антонины Егоровны, и она спустилась во двор, плохо сознавая, зачем это делает.

— Так! — сухо сказал Закатов. — Приезжает Валя. А какое отношение это имеет к нам?

— Я тоже чего-то недопонимаю, — пробормотала Клобукова.

— Сейчас поймете! — еще звонче сказала Антонина Егоровна. — Надеюсь, вам известна древняя поговорка: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, каков ты сам».

— Разумеется, — сказал Закатов.

— Так! Ну а дальше? — сказала Мария Даниловна.

— А дальше будет следующее, — с воодушевлением провозгласила Антонина Егоровна. — Когда вы увидите этого мальчика, изысканно-вежливого, всегда чистенького, опрятного, влюбленного в книги, тогда вы спросите себя: а может ли подобный мальчик дружить с таким чудовищем, каким был обрисован некоторыми Леша Тараскин?

— Рад за вас, — по-прежнему сухо сказал Закатов.

— Может, под его влиянием ваш Леша немножко исправится, — заметила Клобукова.

Антонина Егоровна заулыбалась еще шире:

— Именно для этого, Мария Даниловна, мы его и пригласили. Мальчишка оказывает удивительно благотворное влияние на Алексея. Удивительное!

У Антонины Егоровны в эту минуту как-то вылетело из головы, что ее робкий Леша в присутствии Вали смелел, а посему иногда приходил домой с синяками, что ее Леша благодаря Вале побывал в милиции при Ленинградском вокзале, забыла Антонина Егоровна и другие Валины «художества». Сейчас она помнила только его исключительную благовоспитанность.

— Может, и на других благотворно повлияет, — проговорила Клобукова. Она сказала так, лишь бы что-нибудь сказать, но Антонина Егоровна и это замечание подхватила с прежним энтузиазмом:

— Возможно! Возможно! Главное, вот что интересно! Этот мальчонка… ну… совершенно не переносит хулиганов. Он одного из таких собственными руками в милицию приволок.

О том, что Валя обварил голову одному из хулиганов горячей кашей, Антонина Егоровна забыла упомянуть.

— Прямо-таки дружинник, — опять-таки из вежливости сказала Клобукова.

— А вы угадали! — снова подхватила Антонина Егоровна. — Он решил посвятить себя борьбе с преступностью, и на этой почве в семье конфликт. Представляете? Сын профессора консерватории — и собирается работать в милиции!

— Бывает, — пожав плечами, заметила Мария Даниловна, а Закатов с Клобуковой промолчали.

Антонина Егоровна с досадой подумала, что зря она так распространяется перед этими чужими, равнодушными людьми, которые слушают ее только из вежливости.

— Вот, значит, таким образом, — пробормотала она уже совсем другим тоном и посмотрела на Матильду. — Матильда, если увидишь Лешу, скажи, чтобы шел домой. Скажи, что его сюрприз ждет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ребята остались одни. Никому из них идти домой не хотелось — ничего хорошего их там не ждало. Кроме того, все были заинтересованы личностью странного гостя, который должен был прибыть к Тараскиным.

— Хотелось бы мне взглянуть на Лешиного дружка, — сказала Оля.

— На евонного воспитателя, — сыронизировал Огурцов.

Демьян предположил:

— А может, бабка Тараскина просто заливает про этого Вальку, что он такой пижон?

— А может быть, это человек с двойным дном? — тихо, но значительно проговорила Матильда.

— В каком смысле — с двойным дном? — переспросила Нюра.

Матильда пожала плечами.

— Ну, Нюра… Ты как будто книжек не читала или кино не видела… Человек с двойным дном — это который двойную жизнь ведет: днем он благородный такой, интеллигентный, все его уважают, а ночью всякими темными делами занимается.

— Па-а-аехала! — махнула рукой Нюра.

Удивительное дело: все старшие ребята за эти дни подметили в Матильде ее склонность приврать или, по крайней мере, что-нибудь преувеличить, но вместе с тем почему-то прислушивались к ее словам, а потом как-то незаметно для себя начинали верить им.

— Во! Тараскин идет! — сказал вдруг Демьян, и все повернулись к идущему по двору Леше.

— Тараскин, Тараскин! Поди-ка сюда! — с ехидцей в голосе позвала Оля, и, когда Леша подошел, она продолжала: — А что мы про тебя узнали!

Леша с недоумением оглядел ребят. Все смотрели на него с какими-то странными ухмылками.

— Что узнали? — спросил он.

— У тебя дружок очень интересненький есть, — в тон Оле ответил Миша.

— Да говорите, в чем дело! — рассердился Леша. — Что вы все вокруг да около?!

— Твоя бабушка тут недавно выступала… — сказала Нюра. — «Скажи, говорит, кто твой друг, и я скажу, кто ты сам такой».

— Ну и дальше что? Не пойму!

— А то, что у тебя есть такой дружок: чистенький-распречистенький, — сказала Оля.

— Вежливый-распревежливый, — добавил Миша.

— Все книжки умные читает и хулиганов ненавидит, — сказала Нюра.

— В милиции хочет служить, — вставил Федя.

А Миша вспомнил такое словечко:

— Легавым, короче говоря.

— Да нет у меня таких друзей! — обозлился Леша. — Что вы, в самом деле, пристали!

— А бабка твоя говорит, что есть, — возразила Нюра. — Валей звать.

Леша умолк, будто вспоминая что-то, а в голове его всполошенно метались мысли. Конечно, бабушка рассказала о Вальке на собрании, а может быть, после него, чтобы дать всем понять, с какими хорошими мальчиками дружит ее внук, и, конечно, она предпочла умолчать о Валькиных «художествах», но вовсю расписала его благовоспитанность.

— Так что же у тебя за друг такой Валечка? — спросила Нюра.

Теперь думать было некогда. Леша расстался с Валей лишь в начале июня, и он был уверен, что раньше, чем года через два, ему не удастся встретиться со своим другом, вот он и решил отречься от него.

— Ах, Ва-а-алька! — протянул он. — Да не такой уж он мне друг. — Леша помолчал и решил, что надо выразиться поэнергичней. — Вовсе он мне не друг, это бабушка мне навязывает его в друзья, а сам я… терпеть его не могу.

— За что? — спросил Зураб.

— Ненавижу таких гадов, — ответил Леша.

— Ну а за что ненавидишь? — настаивала Оля.

Придумать, за что он ненавидит Вальку, Леше было очень трудно, а отвечать надо было побыстрей, и он сказал:

— Н-ну… у меня с ним старые счеты.

— А он завтра приезжает сюда, — сказала Матильда.

— Кто? — машинально переспросил Леша.

— Ну, Валя этот. Завтра, в двадцать восемнадцать. Там у вас телеграмма лежит. Твоя бабушка велела сказать, чтобы ты скорей бежал домой.

На несколько секунд у Леши отнялся язык, потом он с трудом выдавил:

— А… А зачем он приезжает? То есть с какой стати, я хотел сказать?

— Чтобы перевоспитывать тебя, — улыбаясь ответила Оля. — Твоя бабушка утверждает, что он в один миг из тебя паиньку сделает.

— И нас всех тоже перевоспитает, — добавил Миша.

Леша снова замолчал в смятении. На этот раз паузой воспользовался Демьян. Он выступил с таким предложением:

— А может, врежем ему сообча? Чтоб не воспитывал.

— Не мешает, — согласился Миша.

Нюра и Федя переглянулись, потом Нюра без особого энтузиазма обратилась к Тараскину:

— Леш… Если нужно, мы, конечно, можем подмогнуть… Но ведь ты этого слона знаешь… — Она кивнула на брата. — Он чуток стукнет — и нет человека.

Никогда, ни разу в жизни, даже тогда, когда лез на Федю с кулаками, Леша не чувствовал такого сумбура в голове, такого смятения. Что делать? Ведь если бы он знал заранее, что Валька действительно приезжает, он бы сказал, что Валька вовсе не такой человек, каким его описала бабушка. Но всего две минуты тому назад он заявил, что ненавидит Вальку. От волнения у него так першило в горле, что он то и дело покашливал.

— Знаете, ребята… кхм!.. Спасибо, конечно… хм!.. Но все же я думаю, что вам в это дело лучше не соваться. Зачем вам из-за меня всякие неприятности?.. Кхм!.. Я один… Я один с ним, это… Как это называется? Сделаю. Кхм! Так что лучше вам не соваться. Пока!

Леша вошел в подъезд, и тут внутренний голос подсказал ему, что надо все как следует обдумать, прежде чем говорить с бабушкой. Он остановился на площадке между этажами и стал думать.

Может быть, сказать во дворе, что бабушка ошиблась, что приезжает не тот Валька, которого она так хвалила, а совсем другой, свой в доску человек? Нет, уж больно подозрительное совпадение получится: оба Вальки и оба из Ленинграда, а бабушка не знает, кто из них приезжает. А потом, что делать с Валькиной благовоспитанностью? Ведь она, проклятая, чуть ли не с рождения к нему приросла! А тут еще бабушка наплела, будто Валька едет его перевоспитывать, какой-то разговор о его работе в милиции завела… Когда это он надумал поступать в милицию? Ну, это сейчас не важно, важно то, что подонки во дворе рады-радехоньки помочь ему разделаться с Валькой. А если он откажется Вальку бить? Тогда все поймут, что он просто врал, тогда прощай его репутация, с таким трудом завоеванная, тогда ему самому несдобровать, да и Вальке тоже.

Словом, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Валька приехал. Может, растолковать бабушке, какой опасности он здесь подвергается? Это потом можно будет сделать, а сейчас надо срочно действовать, действовать совершенно самостоятельно, чтобы бабушка ничего не знала и не донимала охами, ахами и всякими расспросами.

Телефон в квартире Тараскиных еще не установили, но ленинградский телефон Рыжовых Леша знал. Значит, надо идти на переговорный пункт и звонить оттуда, а для этого нужно достать денег, и побольше, потому что разговор может получиться долгий.

Леше пришло в голову опять использовать свое актерское дарование, о котором ему напомнил отец. Только теперь он пытает не Волка из «Ну, погоди», а совсем другую роль. Открыв дверь своим ключом, Леша заулыбался и радостно закричал в передней:

— Бабуся! Я все знаю! Валька приезжает! Завтра!

Антонина Егоровна вышла в переднюю.

— Приезжает! А вот и приезжает! — заговорила она, тоже улыбаясь. — Это мы вам сюрприз решили устроить, сюрприз! — Она вдруг изменила тон: — Погоди-ка!.. Завтра воскресенье? Так у меня на завтра билет в Большой театр! Как же быть-то? Тут такой гость приезжает, а тут… Я тридцать лет «Лебединого озера» не видала…

Леша сказал, чтобы она не думала отказываться от театра, заверил бабушку, что они прекрасно проведут с Валей время, в чем та и сама не сомневалась. Потирая руки как бы в радостном волнении, он продолжал:

— Бабуся! Пока магазины не закрыты… Ты не дашь мне рубля три деталей купить? Я тут такую электронную схему разработал — Валька закачается, когда мы ее соберем.

Антонина Егоровна просияла еще больше. Наконец-то ее Леша вернется к своей любимой электронике, снова станет нормальным уравновешенным парнем. Она быстро прошла в другую комнату и вернулась с сумочкой. Антонина Егоровна не баловала внука деньгами, а тут сама предложила:

— Может быть, больше надо?

— Бабушка, ну… ну, в крайнем случае — четыре.

— На! В центр поедешь? Беги скорей, а то ведь завтра воскресенье, магазины будут закрыты.

Отделение связи с междугородным телефоном находилось недалеко, но, войдя туда, Леша увидел, что заказы на разговоры принимает девушка и тут же передает эти заказы по телефону еще кому-то. Леша подумал, что его разговор может нечаянно услышать какая-нибудь телефонистка, а это ему не улыбалось. Кроме того, звукоизоляция в кабинах здесь была очень плохая, из них доносилось чуть ли не каждое слово говорившего. Леша решил потратить около часа на дорогу, зато позвонить Вальке из автоматического переговорного пункта при Центральном телеграфе, где он однажды побывал просто из любопытства.

Пункт этот помещался не на самом телеграфе, а рядом, в здании бывшей церкви. Впрочем, внутри там ничего не напоминало церковь. В просторном зале, освещенном лампами дневного света, было множество — чуть ли не сотня — кабин. Одни из них стояли вплотную друг к другу вдоль стен, другие помещались в деревянных шестигранниках, занимавших середину зала.

Леша прочитал правила пользования автоматом, получил в разменной кассе двадцать пятнадцатикопеечных монет и вошел в одну из кабин.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Леше очень не хотелось, чтобы к телефону подошел кто-нибудь из Валиных родителей. Но, к счастью, он услышал такой знакомый, такой милый ему голос:

— Слушаю.

— Валька, это ты? — почему-то спросил Тараскин, хотя уже узнал голос друга.

— Лешка! Ура-а! — закричал в Ленинграде этот милый знакомый голос. — Вы телеграмму получили? Ура-а!

«Какое там, к черту, «ура»!» — грустно подумал Леша и спросил:

— Валька, твои дома?

— Нет. Папа еще в консерватории, а мама — по магазинам.

Леша оглянулся на застекленную дверь кабины, помолчал немного, подбирая нужные слова, и заговорил медленно, раздельно.

— Валька, слушай меня очень внимательно. Те-бе при-езжать в Мос-кву нель-зя.

Ленинград довольно долго молчал, потом тихо спросил:

— Почему?

Леша снова покосился на дверь, на свои ручные часы и опустил вторую монету.

— Валька, слушай меня внимательно: тебе здесь опасность грозит.

— Опасность? Это интересно! Какая опасность?

Леша в отчаянии помотал головой.

— Валька, не перебивай, ведь я по автоматике говорю, пятнадцать копеек за сорок секунд! Валька, повторяю, слушай меня очень внимательно. Слушаешь?

— Ну, слушаю.

— Валька, в доме, куда мы переехали… Тут сложилась такая обстановка, что тебя хотят избить.

— За что? — тупо спросил Валя.

Леша снова помотал головой и даже тихонько потопал ногами. Для краткости я больше не буду упоминать о том, как он поглядывал то на дверь, то на часы и кормил автомат монетами.

— Валька, еще раз прошу: слушай и не перебивай. В доме, куда мы переехали, живут сплошные уголовники.

— Гм! Здорово! А чем они в основном занимаются?

Тут Лешка заметил, что перед его кабиной остановилась женщина, пересчитывая в кошельке монеты. Он прикрыл ладонью рот и заговорил, понизив голос:

— Валька, тут дело не в том, чем они занимаются, а в том, что они хотят тебя…

— Леша, слышимость как-то испортилась. Ты куда-то пропал.

— Подожди! Я тебе перезвоню, — уже громко сказал Тараскин и, повесив трубку, вышел из кабины.

Довольно долго он бродил по залу, высматривая свободную кабину, но все они были заняты, и возле некоторых даже стояли в ожидании люди. Впрочем, такой перерыв пошел Леше на пользу. Он успел обдумать, как более связно объяснить Валентину суть дела.

Почти одновременно освободились сразу две кабины. Леша нырнул в одну из них и снова начал кормить автомат монетами.

— Валька, тут дело не в том, чем эти уголовники занимаются, а в том, что бабушка наговорила во дворе, что ты очень воспитанный, ненавидишь хулиганов и, самое главное, что ты собираешься работать в милиции.

— Леш… Твоя бабушка тут немного напутала. Я не очень собираюсь работать именно в милиции, это папа меня в шутку милиционером прозвал… Я собираюсь вообще изучать криминалистику. Понимаешь, криминалистика — это такая наука, которая требует от человека…

— Валька! Ну ведь пятнадцать копеек за сорок секунд! Не в этом дело, а в том, что бабушка наговорила, будто ты в милиции работать хочешь, а эта банда ненавидит милиционеров. Понятно тебе?

Ленинград помолчал.

— Лешк!.. А там действительно банда?

— Ну, банда, настоящая банда! — уже не сдерживаясь, закричал Леша и тут же в испуге оглянулся на дверь. К счастью, за ней никого не было.

— Хорошо организованная банда? — спросил Ленинград.

— А ты думал какая? Ну, чего тебе еще? — с озлоблением выкрикнул Леша.

Ленинград опять помолчал.

— Леш!.. А что, если нам с тобой разработать план и эту банду… ну… Как-нибудь… ликвидировать?

Теперь довольно долго молчала Москва. От злости, от отчаяния у Леши дыхание перехватило.

— Валька, опять подожди, — сказал он хрипло. — Я перезвоню. — И выскочил в зал весь красный и потный.

На этот раз никто перед кабиной не стоял, наоборот, многие кабины пустовали. Просто, говоря языком спортсменов, Леша решил взять тайм-аут, чтобы еще раз обдумать дальнейший разговор с этим четырнадцатилетним младенцем, с этим семи… нет, уже восьмиклассником с психологией второклашки.

На всякий случай Леша разменял в кассе оставшийся рубль, потом долго ходил по залу, мысленно слово за словом произнося каждую фразу, которую он скажет Вальке. Он вспомнил, что никогда ни в чем Вальке не соврал, и тот привык верить ему безусловно. Теперь он решил врать своему другу, врать беззастенчиво, так, чтобы Валентина дрожь пробрала для его же, Валькиного, благополучия.

Леша был неглуп, но тут что-то у него в мозгу не сработало: он забыл, с кем имеет дело. Войдя в кабину, он возобновил разговор.

— Валька, у меня монет уже мало. Прошу тебя, слушай и не перебивай!

— Слушаю.

— Знаешь, как эта банда называется, о которой я говорил?

— Как?

— Эта банда называется: «За вход — трояк, за выход — нож». И в эту банду мне пришлось вступить. Понимаешь теперь?

— Понимаю, — на этот раз негромко и как-то покорно отозвался Ленинград.

Леша покосился на дверь и заговорил еще медленней, еще раздельней:

— И, Валька, слушай еще: если я не буду участвовать в этом… ну, чтобы с тобой разделаться, тогда меня самого прикончат. Валька, ты понимаешь?

— Понимаю, — еще тише прозвучало в трубке.

— Ну, и вот! Валька, если ты мой друг, если ты не хочешь меня погубить, не приезжай! Скажи родителям, что плохо себя чувствуешь, и тяни это до первого сентября. Валька, не приедешь?

— Хорошо. Не приеду.

Леша помолчал, облегченно вздыхая. Помолчал и Валя. Потом спросил:

— Леша, у тебя монеты еще остались?

— Есть немного.

— Тогда такой вопрос: выходит, вам надо дать телеграмму, что я заболел. А то ведь Антонина Егоровна будет беспокоиться, если я не приеду.

По дороге на переговорный пункт Леша с тоской думал о том, что ему предстоит сегодня объяснять бабушке, как и почему он уговорил своего друга не приезжать, а Валькино предложение насчет телеграммы позволяло ему отсрочить этот тягостный разговор на несколько дней.

— Ну конечно! — живо подхватил он. — Пусть пошлют телеграмму! Обязательно телеграмму! Валька, ну, пока! Я тебе обо всем подробно напишу.

— Есть! Пока! — ответил Ленинград с некоторым металлом в голосе, и в трубке послушались частые гудки.

Повесив трубку, Валя тут же приступил к действиям. Он подсчитал наличную мелочь, решил, что ее хватит, и побежал в отделение связи. Там отправил телеграмму такого содержания: «Валя опять нездоров билет сдали целую Зина» (Зиной звали Валину маму).

Вернувшись в свой подъезд, Валя вошел в лифт, но вышел не на четвертом этаже, где он жил, а на пятом и позвонил у двери одной из квартир. Ему открыла пожилая женщина, и Валя обратился к ней:

— Извините, пожалуйста! Можно попросить на минутку Додика?

Додик был серьезный, упитанный мальчишка лет одиннадцати.

— Додька, разговор есть, — тихо сказал Валя. Он прикрыл дверь квартиры и отвел Додика на противоположный конец площадки. — Ты мне даешь на неделю свой пистолет, а я тебе отдаю навсегда свое переговорное устройство.

Додик нахмурил короткие темные бровки, напряженно соображая.

— С пистонами? — спросил он.

— Ну конечно!

Впрочем, надо объяснить, в чем тут дело.

Переговорное устройство, с помощью которого Валя получил двойку по истории Древнего мира, он увез с собой в Ленинград и хранил его как память о своем московском друге. Когда Валя показал это устройство Додику и продемонстрировал его в действии, тот прямо-таки сомлел от желания его заполучить, Но Валя отказывался обменять устройство на самые соблазнительные вещи, которые предлагал ему Додик. Теперь он решился на этот шаг.

Недавно Додин папа привез своему сыну из Америки пистолет, который с виду был точной копией настоящего и к которому прилагался большой запас пистонов. Эта игрушка была совершенно безопасна, но бабахала так громко, что соседи по дому устроили отцу Додика скандал, и тот забрал пистоны к себе, оставив сыну лишь пистолет.

— Так ведь пистоны у отца, — сказал Додик.

— Но ты же позавчера сказал, что разведал, где они лежат!

Додик опять нахмурил бровки.

— А сколько тебе пистонов?

— Ну… две обоймы.

Пистоны были пластиковые, но походили на настоящие патроны и тоже, как настоящие, вставлялись в ручку пистолета обоймами по шесть штук.

— Надо подождать, когда отец из комнаты уйдет, — сказал Додик. — Ты будешь дома? Я к тебе зайду.

На следующий день Валя уже мчался навстречу опасности со скоростью свыше ста километров в час, мчался выручать своего друга, который запутался в сетях преступной банды. Левый нагрудный карман его пиджака оттопыривал Додькин пистолет. На полке для багажа лежал чемоданчик, в котором, кроме смены белья и зубной щетки, лежал круглый электрический фонарь. Откинувшись на высокую спинку комфортабельного кресла, Валя обдумывал план действий.

Приехав в Москву, он не явится сразу к Тараскиным, а найдет себе убежище где-нибудь поблизости от их дома, познакомится под чужим именем с местными ребятами, разузнает все о банде и постарается, как говорят разведчики, внедриться в нее. О том, как он будет внедряться, Валя понятия не имел, но он решил, что займется этим вопросом, прибыв на место и ознакомившись с обстановкой, а сейчас стал обдумывать ближайшие чисто практические дела. Во-первых, по прибытии в Москву надо будет накупить газет, чтобы спать на них, если придется ночевать где-нибудь в подвале или на чердаке. Во-вторых, что делать с чемоданчиком? Хорошо бы оставить его в камере хранения, но ведь ему наверняка понадобится фонарь. А ведь он такой здоровенный, в него влезают не две батареи «Марс», а целых три, да и рефлектор у него огромный. Фонарь будет торчать из любого кармана на половину своей длины и может привлечь к себе внимание.

Временами, отрываясь от этих мыслей, Валя поглядывал на соседей и думал о том, что сказали бы они, узнав, что рядом едет не обыкновенный мальчишка, а настоящий благородный герой из детективного романа или фильма. Но соседи попались скучные, никто даже не взглянул на Валю. Один жевал пирожок, другой перебирал в портфеле какие-то бумаги, остальные уткнулись в газету или в книгу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В то утро, часов в восемь, Лешу разбудил звонок в передней. Сначала он не понял, кто может прийти в такой ранний час, но, когда звонок повторился, его осенило: да это же телеграмма от Рыжовых! Удивляясь, почему бабушка, привыкшая рано вставать, не вышла на звонок, Леша поспешно оделся и выбежал в переднюю. Он расписался в получении телеграммы, закрыл дверь, прочитал ее и только тут услышал шипение и всплески воды в ванной комнате, где Антонина Егоровна принимала душ.

Леша сообразил, что бабушка из-за шума воды не могла услышать звонков. Постояв несколько секунд в раздумье, он вернулся в комнату, разделся и нырнул под одеяло. Леша решил не показывать бабушке телеграмму до ее возвращения из театра. И ребятам во дворе он не скажет, что Валька не собирается приехать. Это даст ему возможность добавить еще один штрих к своей репутации опасного человека.

Позавтракав, он стал выглядывать во двор. Старшие ребята не выходили.

Закатову, Огурцова и Красилиных не тянуло сегодня на улицу. Вчера, после собрания, весь вечер шли утомительные объяснения с родителями, да и вообще они порядком устали от тяжелой хулиганской жизни, а тут еще сегодня приезжает какой-то Валька, с которым Тараскин собирается разделаться за что-то, и выходит, что нужно Тараскину в этом деле помогать.

Отец и мать Красилиных занимались оборудованием кухни, в дальней комнате Федя привинчивал к стене книжные полки, сделанные отцом, а Нюра сидела на полу и разматывала веревки, которыми были перевязаны пачки книг. Взяв в руки замызганную книжку, привезенную из Сибири, она стала перелистывать готовые рассыпаться страницы.

— Федь!.. Ты такую книжку помнишь — про Квазимодо?

Стоя на стремянке, Федя крутил отверткой шуруп.

— Помню. Урод такой. И кино еще было.

— А вот есть такая частушка: «Я всегда слежу за модой, все ей делаю в угоду. Из-за этой из-за моды скоро стану Квазимодо».

— Ну и что?

— А то, что мы с тобой уже перемодничали, и если дальше так пойдет…

— Ага. Тоже станем Квазимодами.

— В моральном смысле, — закончила Нюра и принялась ставить книжки на полку.

Уже на следующий день после знакомства с Тараскиным и остальной компанией Закатова и Огурцов нашли способ спокойно отдыхать от бурных похождений. Миша любил играть в шахматы, хотя играл неважно, и Оля попросила научить ее этой игре. Про себя она думала: а вдруг в ней таится дарование наших знаменитых чемпионок из Грузии?! Оля и в самом деле оказалась способной ученицей. В первый же час она запомнила, как ходят фигуры, за какие-нибудь три игры усвоила преимущества ферзя над ладьей и ладьи над слоном и уже на следующий день, сговорившись с Мишей «зевков» не прощать, сделала ему мат.

Впрочем, последнее легко понять. Огурцов был так приятно взволнован тем, что учит Не Такую Как Все, а она покорно слушает его, что то и дело «зевал», чем Оля и воспользовалась.

В семье Закатовых считали, что Миша плохо влияет на Олю. Родители Миши были уверены, что Ольга растлевает их сына, поэтому шахматисты встречались, лишь когда кто-нибудь оставался в квартире один. Да и свое увлечение шахматами они держали в секрете, боясь, что это уронит их в глазах дворового хулиганья.

В тот день играли у Миши, мать и отец которого уехали к родственникам. Противники довольно внимательно сделали по нескольку ходов, потом незаметно для себя стали думать и говорить о другом. Оля съела Мишину пешку и спросила, глядя на доску:

— Как ты думаешь, за что Тараскин ненавидит этого Валю?

— Откуда я знаю! Этот неполноценный кого хочешь возненавидит. За просто так. Шах!

Примерно минуту Оля думала, как выручить короля, потом закрыла его конем.

— Мишка, ну а ты как — собираешься помогать Тараскину в смысле этого Валентина?

— Я-то уж как-нибудь увернусь от этого, а вот Красилины… Они не откажутся… Забираю эту пешку.

Оля выдвинула вперед ферзя.

— Кажется, я начинаю разочаровываться в этом Тараскине, — пробормотала она, подперев подбородок кулаком.

— А я никогда и не очаровывался.

— Не очаровывался, а подлаживаешься к нему.

— А ты не подлаживаешься? Через битое поле пешки не ходят. Еще забираю пешку.

— Мишка, я признаю, я немножко увлеклась Тараскиным, и мне хотелось обратить на себя его внимание. А ты подлаживаешься из трусости.

— Тебе хорошо говорить! Тараскин с девчонками не дерется. И еще у него за спиной Красилин. Тьфу ты! Да мне ведь уже давно мат, еще когда я тебе шах объявил!

Оля посмотрела на Мишкиного короля без особого интереса.

— Так, значит, все-таки из трусости подлаживаешься? — негромко сказала она, и Миша не выдержал: он поднялся, отодвинул кресло и уставился на Не Такую Как Все.

— А хочешь, я твоему Тараскину завтра морду набью?

Оля улыбнулась.

— Не побоишься?

— А вот и не побоюсь!

— И ножа не побоишься?

— И ножа не побоюсь!

— И Красилина?

— Да вот и Красилина!

Не Такая Как Все тоже встала.

— Ну, ну!.. — процедила она насмешливо. — Желаю удачи! А я уж пойду, пока твой родитель не вернулся и не стал выяснять со мной отношения.

Оля ушла, а Миша впал в уныние. Ну кто его за язык тянул хвастаться своей отвагой перед Не Такой Как Все?! Да как же он сможет ударить Тараскина, у которого нож за поясом и который дружит с Красилиным, запросто выдергивающим из земли грибки?!

Но чем ближе подходил вечер, тем сильней тянуло старших ребят во двор. Очень хотелось уточнить, что именно сделает Тараскин со своим загадочным врагом, которого так любит бабушка этого Тараскина. И конечно, хотелось взглянуть на самого Валю.

Под вечер Нюра спросила брата:

— Когда этот Валька приезжает? Не помнишь?

— Помню. В двадцать восемнадцать.

— А сейчас без пяти семь. Значит, Тараскин скоро поедет его встречать. Пойдем глянем?

Когда они вышли во двор, там в стороне от Матильды, Демьяна и Русико с Зурабом прохаживался Миша. И удивительное дело: два часа тому назад Нюра говорила брату, что они перемодничали, вспоминала частушку про Квазимодо, а увидев Огурцова, незаметно для себя приняла тот облик, который всегда принимала при встрече с местным «хулиганьем»: пошла расхристанной походкой, царапая землю каблуками и болтая руками, словно это были не руки, а плети. А увидев Красилиных, Миша надвинул белую кепку на правый глаз, слегка отвел локти в сторону и подошел к Красилиным валкой походкой моряка, который полгода не видел земли.

Скоро и младшие и старшие прохаживались по двору, разговаривая о пустяках, поглядывая то на подъезд Тараскина, то на его лоджию. Миша еще поглядывал на свой подъезд, откуда могла появиться Оля, но она почему-то долго не появлялась. Никто из ребят не заметил, что время от времени он смотрит на них из окна, улыбается и даже тихонько хихикает.

И вот наконец появился Алексей Тараскин. Он уже два дня не ходил с голой грудью и в рубашке, завязанной на животе, потому что в эти дни значительно похолодало, да и нужды в подобном маскараде уже не было, после того как он завоевал свою репутацию во дворе. На нем теперь была легкая водолазка и джинсовая куртка. Увидев ребят, он приостановился и бросил небрежно:

— Привет!

— Что, Тараскин, своего кореша идешь встречать? — спросила Нюра.

— Своего воспитателя? — как-то помимо собственной воли сыронизировал Миша.

— Да, своего воспитателя иду встречать, — раздельно, прищурив один глаз, отчеканил Леша. Он сделал несколько шагов, вроде бы удаляясь от ребят, но вдруг остановился и обернулся. — Только не надейтесь, что вы его увидите. На что спорим, что не увидите?

— Пачему нэ увидым? — спросил Зураб.

— А вот потому! — И Леша похлопал себя по левому бедру, как бы напоминая о памятном всем ноже.

Тараскин ушел. Ребята оцепенело молчали. Никому не верилось, что Лешка воспользуется ножом, скорее всего, он пригрозит этому Вальке, чтобы тот не совался к нему в дом. И все-таки в душе у каждого шевелилась смутная тревога. Один лишь тупоголовый Демьян разочарованно забормотал:

— Это что же получается?! Это значит, что он сам его… это самое… а мы, значит, его не это самое?..

Никто ему не ответил. Матильда отошла от ребят, походила с минуту в стороне, прикусив указательный палец, и вдруг быстро вернулась.

— Ой, граждане, граждане! — негромко воскликнула она, оглядывая всех широко распахнутыми глазами.

— В чем дело? — грубовато спросил Миша.

Глаза у Матильды стали еще круглей.

— Граждане! Вы знаете, какая у меня ужасная догадка появилась?

— Какая еще догадка? — спросила Нюра.

— Я подозреваю, что Валя — он знаете кто? Он Альфред!

— Какой там тебе еще Альфред? — спросил Миша.

— Ну, я же вам рассказывала, почему Тараскин в колонию попал, как он Тамару ножом из-за этого Альфреда!

Все помолчали. Зураб, Русико и Демьян добросовестно, но тщетно пытались понять смысл сказанного Матильдой. Старшие ребята просто старались уяснить: свихнулась она или нет!

— Ну, ты даешь! — пробормотал наконец Миша.

Тут вмешалась Русико:

— Матильда! Зачем говоришь глупости? Ведь его же Валей зовут, почему он Альфред?

Матильда помотала головой:

— Ой, ну как вы не понимаете! Это, может, кличка такая — Альфред. Вот, например, у нас в классе одного все Тарзаном звали, а настоящее имя у него — Костя.

Теперь Нюра возмущенно замотала головой:

— Нет, вы послушайте! Во мелет-то, во мелет! Вот уж действительно язык без костей!

— Погоди! — остановил Нюру Миша и приблизился к Матильде. — Ну, ладно, предположим, твоя гипотеза верна, и Альфред — это кличка. А дальше что?

— А дальше… А дальше, если моя гипотеза верна, так, значит, все сходится.

— Что сходится? Ну чего сходится? — Миша сердито уставился на Матильду, а та стала загибать правой рукой пальцы на левой.

— Смотрите: Альфред был сыном профессора, а Лешина бабушка сказала, что Валя тоже сын профессора. Лешка Тараскин, конечно, человек отчаянный, но он, между нами говоря, шпана шпаной, а Валентин — совсем наоборот… Вот Тамара его и полюбила. А кто с ножом за поясом ходит? Тараскин! А кто Тамару ножом из ревности пырнул? Тараскин! А кто Валю за что-то ненавидит? Тараскин!

— Знаешь… Тебе бы романы придумывать, а не тут болтать, — заметила Нюра.

Теперь Федя остановил ее:

— Нюрк! Ну, ты дай договорить!

Это ободрило Матильду, и она продолжала с еще большим увлечением:

— А теперь посмотрите: Тараскин сам сказал, что Валентина ненавидит… А за что ему ненавидеть? Только за то, что он воспитанный и вежливый? Нет, тут что-то странно получается. Ну и вот. А если этот Валентин по-другому Альфредом называется — тогда все сходится: и то, что он профессорский сынок, который Тамару у Тараскина отбил, и то, что Тараскин его за это ненавидит и разделаться с ним решил.

— Всо сходытся! — уверенно сказал Зураб, и в этот момент к ребятам подошла Оля. Красивые четкие губы ее были сжаты в чуть заметной улыбочке, а глаза как-то загадочно прищурены.

— Оля! — вскричала пылкая Русико. — Оказывается, Валя — это никакой не Валя, а тот самый Альфред!

— Как этот понимать? — спокойно спросила Оля.

Ей наскоро в несколько голосов рассказали о предположении Матильды, одни — уверенно и горячо, другие — посмеиваясь. Оля обратилась к Матильде:

— Ты умней ничего не могла придумать? Выходит, твой Альфред такой дурак, что едет в гости к злейшему врагу?

Матильда оторопела и очень огорчилась, но ее выручила Русико:

— Зачем так говоришь! Тараскин для вида помирился с Альфредом, а сам придумал месть.

— Вот! — оживилась Матильда. Она хотела добавить, что у нее такое предчувствие и что предчувствия никогда не обманывали ее, но не успела.

— Тараскин дома? — вдруг деловито спросила Оля.

Ей сказали, что Тараскин недавно ушел встречать Валентина и что, похоже, у него за поясом нож. Оля усмехнулась.

— Тараскин не встретит своего Валентина, — чересчур спокойно сказала она. Все, конечно, почти что хором спросили ее почему, и она объяснила: — Очень просто: моей маме почти каждый месяц приходится ездить в Ленинград. Они совместную работу ведут с каким-то там институтом. И мама себе расписание составила: когда какие поезда выходят из Москвы и Ленинграда и когда прибывают. Я посмотрела этот листочек, и там поезда, прибывающего в двадцать восемнадцать не оказалось. Есть, наоборот, восемнадцать двадцать.

— Выходит, в телеграмме напутали, — заметила Нюра.

— Выходит, что этот Валя очень скоро должен сюда прибыть, — сказала Оля. — Почтовый адрес ему известен, если телеграмму прислали, а Москву он знает, ведь только этим летом уехал в Ленинград.

— Выходит, что так, — согласилась Нюра.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Оля была права. Мама Вали Рыжова действительно напутала, посылая телеграмму. Валя, как вы сами понимаете, был уверен, что Леша его встречать не придет, но он знал, где живут теперь Тараскины. Валя купил на вокзале десять газет, чтобы спать на них в случае надобности, вынул фонарь и запер чемоданчик в автоматической камере хранения. Фонарь Валя обернул газетами и сунул под мышку, понимая, что такой сверток выглядит довольно странно. Кроме того, на руке у Вали висел непромокаемый плащ, которым мама снабдила его, узнав, что ожидается похолодание и осадки. Плащ, конечно, тоже можно было бы оставить в камере хранения, но Валя не решился расстаться с ним: будет чем накрыться, если придется спать на газетах.

В тот самый момент, когда Валя выходил из автобуса около универсама, на противоположной стороне улицы Леша Тараскин садился в другой автобус. После вчерашнего разговора с Ленинградом у него осталось шестьдесят копеек. Он решил доехать до отдаленного кинотеатра и провести там время, которое требуется для того, чтобы добраться до вокзала, встретить своего «врага», каким-то неизвестным образом «рассчитаться» с ним и вернуться к себе во двор с видом мрачным и таинственным. Приятели не заметили друг друга, и Валя, расспрашивая прохожих, двинулся искать дом номер восемнадцать. Он приглядывался к немногочисленным мальчишкам своего возраста, но они на уголовников не походили. Кроме того, Валю смущало то, что он до сих пор не представлял себе, каким образом он внедрится в банду. Неудачными оказались и поиски убежища для ночлега. Уже совсем недалеко от дома номер восемнадцать Валя вошел в подъезд девятиэтажного блочного здания, поднялся в лифте на самый верхний этаж и вместо обычной лестницы, ведущей на чердак, увидел лестницу железную, похожую на пожарную, и вела она не к двери чердака, а к закрытому люку в потолке. На всякий случай, положив вещи на пол, Валя забрался по этой лестнице, потолкал люк, но тот оказался на запоре. Ночевать на площадке, куда выходили двери нескольких квартир, было, конечно, глупо.

Следующее здание оказалось кирпичным, какой-то нестандартной архитектуры. Но в подъезде, куда Валя сунулся, сидела старушка и что-то вязала.

— Ты к кому, мальчик? — спросила она.

— К Петровым, — наобум ответил Валя.

— К Петровым? А в какую квартиру?

— В эту… в тридцатую.

— Нету здесь никаких Петровых и нету тридцатой квартиры. Иди, иди, мальчик!

В торцовой стене того же дома Валя обнаружил невзрачную дверь. Открыв ее, он увидел лестницу, ведущую в подвал, тускло освещенную лампочкой. Снизу доносился гул мотора, и оттуда шло тепло. Валя догадался, что там бойлерная, и спускаться по лестнице не стал.

Он прошел еще несколько шагов, вдруг резко остановился, стукнул кулаком по лбу и довольно громко сказал:

— Ду-урак!

После этого он с минуту простоял, проверяя, все ли он правильно сообразил. Ну конечно, все правильно! Какой же он идиот, что раньше об этом не догадался! Получив телеграмму, Лешка, несомненно, показал ее своей банде, и там знают: никакой Велентин Рыжов, которого надо бить, к Тараскину не приедет. Значит, можно спокойно явиться к Лешке под вымышленным именем, сочинить вместе с Лешкой то, что у разведчиков называется легендой, внедриться таким образом в банду и разработать совместно с Тараскиным план ее ликвидации.

Обдумав все это, Валя сунул газеты в ближайшую урну. Фонарь он запрятал в карман плаща и повесил его на руку так, чтобы фонарь не был заметен.

Уже в сумерках Валя подошел к дому номер восемнадцать. Здесь напротив друг друга возвышались два жилых корпуса, а между ними тянулось что-то вроде бульварчика, где росли большие деревья и кое-где кусты. Валя помнил почтовый адрес Тараскиных, но не знал ни номера корпуса, ни номера подъезда, в котором находилась квартира номер двадцать два. Валя пошел вдоль одного из корпусов, останавливаясь перед каждым подъездом и разглядывая таблички с номерами квартир. Взглянув на таблички, он озирался, чтобы убедиться, не наблюдает ли кто-нибудь за ним, и снова смотрел на номера.

Но ребят, стоявших на площадке с песочницей и следивших за его передвижениями, он не замечал.

— Явно приезжий, — негромко сказал Миша.

— С чего ты взял? — тихо спросила Нюра.

— Какой дурак будет таскаться по Москве с плащом при ясной погоде?

— Приезжий! — сказал Зураб, и все продолжали следить за незнакомцем.

— Возможно, это Валечка и есть, — тихо сказала Оля.

— А почему без багажа? — спросила Нюра.

— А зачем ему багаж, если он на два-три дня? Моя мать часто с одной сумочкой в Ленинград ездит.

— Позвать его? — почти шепотом спросил Миша.

— Позови! — шепнула Оля.

Валя как раз подошел к подъезду, который был напротив детской площадки. И в этот момент раздался окрик:— Валя!

Если вы вспомните, как Валя отвечал на уроке истории с помощью электронной аппаратуры, как он исследовал возможность поездки в Ленинград под вагоном поезда, как пытался защитить даму своего сердца от ее старшего брата, вы согласитесь со мной, что его можно назвать авантюристом-неудачником. Голос Миши мало походил на голос Тараскина, но Вале почему-то показалось, что его окликнул именно Леша. Он быстро обернулся и сказал:

— Лешка, ты?

И только тут он разглядел наконец несколько фигур, стоявших на площадке за кустом.

— Лешка тебя только недавно встречать пошел, — ответил тот же голос. — В телеграмме напутали.

Валя понял, что голос этот принадлежит отнюдь не его другу, и понял, что Леша его телеграмму, как видно, не получил, значит, банда ждет его прибытия. «Кажется, я влип», — подумал он и нащупал пистолет во внутреннем кармане пиджака.

— Твой поезд приходит в восемнадцать двадцать, а в телеграмме написано, что в двадцать восемнадцать, — пояснила Оля, и Нюра добавила:

— Чего ты там стоишь? Давай сюда!

Услышав девичьи голоса, Валя немного успокоился. Он вынул руку из кармана с пистолетом и подошел к ребятам.

Он не увидел в них ничего опасного: широкоплечий верзила с простодушным лицом… довольно красивая девочка со свисающей на грудь темной косой… Вот уж она-то, конечно, не могла принадлежать к какой-то там банде… У плотного парня в белой кепке и у крупной блондинки выражение лица было довольно угрюмое, но отнюдь не враждебное. На ребят помладше Валя просто не обратил внимания.

Однако уже через несколько секунд ему пришлось насторожиться.

— Здравствуйте! — сказал он. — Извините, пожалуйста… А каким образом вы догадались, что меня зовут Валя?

— Во какой воспитанный! — пробормотал один из младших мальчишек за спиной у старших ребят. Это был Демьян.

— Мы многое о тебе знаем, — загадочно улыбаясь, сказала красивая девочка с косой.

— А именно? — сдержанно спросил Валя.

— Н-ну… что ты друг Тараскина, так называемый, — сказал парень в белой кепке.

«Так называемый!» — отметил про себя Валя, и ему стало тревожно.

— Хулиганов шибко ненавидишь, — вставила Нюра.

Валя стал думать: может, стоит ему соврать, что он ничего не имеет против хулиганов, но решить ничего не успел.

— Ментом хочешь стать, — снова высунулся Демьян.

— Кем? — не понял Валя.

— Милиционером, — пояснила Оля.

— Это не совсем так. Я хочу поступить на юридический, чтобы изучать криминалистику.

— А папаша твой против, — заметила Нюра.

От такой осведомленности Валя совсем оторопел. Он постарался улыбнуться.

— Простите, а откуда вам это известно?

— Слухами земля полнится, — сказала Оля.

Такая затаенность, нежелание говорить открыто еще больше насторожили Валю, но он решил ни в коем случае не выдавать своей тревоги.

— Это правильно, — сказал он как можно спокойней. — Мой отец против того, чтобы я поступал на юридический, а я ему объясняю, что современная криминалистика — наука очень интересная, что современный криминалист может раскрыть преступление, которое никакой Шерлок Холмс не мог бы раскрыть.

— Та-ак, та-ак! Па-анятно! — протянул Демьян очень многозначительно, хотя и не знал, что такое криминалистика и кто такой Шерлок Холмс.

Наступило молчание, продолжительное и довольно тягостное. Все пристально смотрели на Валю, а он поочередно поглядывал на каждого из семерых (Сема и Шурик, не посвященные в дела старших, играли где-то в стороне).

— Ну, что ж, — сказал Валя, — пойду.

— Куда пойдешь? — спросила Нюра.

— К Тараскиным. Надеюсь, Антонина Егоровна дома?

Ему объяснили, что бабушка Тараскина куда-то ушла, а куда — неизвестно, а когда вернется — тоже неизвестно.

Снова постояли, помолчали.

— Пойдем, Михаил, пора ужинать, — сказала Оля.

Не попрощавшись, Закатова и Огурцов направились к своему подъезду.

— Федька, я тоже давно голодная, — сказала Нюра. — Пошли!

— Идом тоже. Ужин готов, — сказал Зураб сестре и обратился к Матильде: — Матилда! Иды сюда на минутку!

— Та-ак, та-ак! — протянул Демьян, пристально глядя на Валю, и вдруг бросился бежать.

Валя остался один на малышовой площадке, чувствуя, что вокруг него образовался какой-то вакуум. Он заметил, что никто из этих настороженных, задающих странные вопросы подростков не спешит идти ужинать, а все стоят у разных подъездов и тихо говорят о чем-то.

Это действительно было так.

— Ну, что ты скажешь про этого Валентина? — спросила Оля.

— Человек как человек. Ничего плохого не вижу.

— Теперь ты понял, почему Тараскин его так ненавидит?

— Теперь понял.

— Так почему?

— А ты умеешь логически мыслить? — Миша очень любил дать понять Не Такой Как Все, что он иной раз бывает умнее ее.

— Ладно. Попробую. Ты, как видно, думаешь, что Матильда права и Валентин — это Альфред?

— Извините, мадам, но я не такой дурак, чтобы верить болтовне Матильды.

Оля потеряла терпение.

— Ну, хорошо, пусть я круглая дура! Давай говори, почему Тараскин его ненавидит!

— Тут взрослые виноваты, это ясно как день.

— Взрослые?

— А кто же еще? Валька — человек нормальный, воспитанный, вот они и навязывают его Тараскину в друзья, и талдычат ему: «Бери с Валечки пример!» Тут поневоле возненавидишь.

— А почему же Тараскин еще раньше не надавал этому Валечке по шее? И почему Валечка не подозревает, что Тараскин его терпеть не может?

Огурцов помолчал.

— М-да! Это, конечно, вопрос! — пробормотал он, и тут к ним подбежал Демьян.

— Э!.. — захрипел он. — У меня знаете какое предложение? Давайте Тараскину это сделаем… Ну, это… Ну, как это называется? Во! Суприз!

— Какой тебе еще сюрприз? — спросил Миша.

— А такой: Тараскин вернется с вокзала, а мы Вальку уже сделали, он уже избитый весь…

От такого предложения трудно было не оторопеть. После некоторой паузы Оля медленно проговорила:

— Знаешь, что я тебе советую? Не вмешивайся ты в дела старших.

— Значит, потом его будем, когда Тараскин придет?

— Потом, потом! — отмахнулся Миша. — А сейчас вали отсюда! — Он и не подозревал, к каким последствиям его реплика приведет.

От Оли с Мишей Демьян деловым шагом направился к Красилиным. Нюра в это время говорила брату:

— Если он и правда тот самый Альфред, то я эту Тамару очень даже понимаю. Перед ней нормальный культурный человек, так на черта ей в Тараскина влюбляться, в охламона такого!

— Ага, — согласился Федя, и в этот момент перед ними возник Демьян.

— Олька с Мишкой говорят, чтобы сейчас Вальку не бить. Чтобы Тараскина подождать… Чтобы сообща, значит…

Нюра сузила глаза.

— Слушай-ка, ты! Иди ты знаешь куда?!

— Па-анятно! — протянул Демьян, и все тем же деловым шагом вернулся к Оле с Мишей.

— Федька с Нюркой тоже сказали, чтобы погодить, чтобы вместе с Тараскиным… — быстро проговорил он и, не добавив ни слова, устремился к Русико, Матильде и Зурабу.

Здесь никто не сомневался, что Валя — это легендарный Альфред, но мнения о нем разделились. Русико по-прежнему настаивала на том, что виновата во всем неверная Тамар, за что она и получила по заслугам, Зураб уверял, что Альфред поступил непорядочно, отбивая возлюбленную у товарища. Но когда подошел Демьян и сказал, что старшие будут бить Валентина только вместе с Тараскиным, он неожиданно сказал:

— А я нэ буду. Ни бэз Тараскина, ни при Тараскинэ.

— Почему? — опешив, спросил Демьян.

— Нэ благородно: столько человэк на одного. Пуст дэрутся одын на одын.

Демьян приблизил приплюснутый нос к острому носу Зураба.

— Ты понимаешь, гад, что Тараскин сделает за такое?

— За что такое?

— Ну… что ты не хочешь помогать. Он тебе морду набьет!

— Пуст бьет. У мена свой голова на голова ест (от волнения Зураб забыл, что ему следовало сказать: «У меня своя голова на плечах есть»).

— Матильда, ужинать! — крикнула из окна Мария Даниловна.

— Иду-у! — ответила Матильда и, взглянув на одиноко стоявшего Валю, ушла.

Это напомнило Оле, Мише и Красилиным, что им и в самом деле пора ужинать, и Валя увидел, как они разошлись по своим подъездам. Через минуту мимо него прошагал Демьян.

— Я тоже пошел. Значит, это… ужинать. Ты тут погоди, никуда не уходи.

Во дворе, кроме Вали, остались только Зураб и Русико, стоявшие в некотором отдалении. Они пошептались, оглянулись по сторонам и вдруг направились к Рыжову.

— Дай честный слово, что никому нэ скажешь, что я тебэ говорил, — сказал Зураб.

— Н-ну… Даю честное слово, — с запинкой ответил Валя.

— Быстро уходы отсюда. Тараскин придот — тэба бит будут.

— Кто бить будет?

— Всэ! — Зураб обвел маленькими черными глазками подъезды, куда удалились Красилины, Оля с Мишей и Матильда. — Я всо тэбэ сказал. Пойдом, Русудан!

Теперь Валя остался один.

Уже совсем стемнело. Включились дворовые фонари. Вроде бы Валя был готов ко всяким неожиданностям, а все-таки предупрждение Зураба ошеломило его. Вместо того чтобы последовать совету Григошвили и поскорей убраться отсюда, он сел на скамью и предался весьма сумбурным размышлениям.

— Ничего себе внедрился! — пробормотал он вслух.

С грустью Валя вспомнил слова отца о том, что его сын привык сначала действовать, а потом думать, что из этого получится. И ведь правда: ну что ему стоило сначала немножко поразмыслить, прежде чем так глупо откликаться на голос парня в белой кепке? Тогда бы, поняв, что это не Тараскин его зовет, он ответил бы, что его имя не Валентин, а какое-нибудь еще, и все пошло бы по намеченному им плану. Ну а теперь? Если он останется торчать здесь, то ему действительно могут накостылять. А главное, он Лешку подведет, ведь тот сказал, что его самого могут прикончить, если он откажется участвовать в избиении своего гостя.

Обдумав все, Валя понял, что его первоначальный замысел, ночевать где-нибудь в подвале или на чердаке, был верен. Он пожалел о выброшенных газетах и посмотрел на Лешкин подъезд: может быть, там есть нормальная лестница, ведущая на чердак? А собственно говоря, зачем ему там ночевать? Он может лишь переждать какое-то время, потом спуститься к Тараскиным и жить у них как бы на конспиративной квартире.

Он встал со скамьи, но тут к площадке с песочницей подошла девчонка в широченных брюках и в тельняшке под распахнутым жакетиком. Она посмотрела в одну сторону, в другую и какими-то крадущимися шажками приблизилась к Вале.

— Вы знаете, — тихо сказала она, — мне надо с вами поговорить. — Почему-то Матильде было неловко обращаться к Вале на «ты».

— Пожалуйста! — так же тихо ответил Валя. При свете фонарей на площадке он заметил, какими расширенными и неподвижными глазами Матильда смотрит на него.

— Мне нужно задать вам один вопрос.

— Слушаю.

— Вот… ваше имя — Валентин… А… а в школе вас за что-то прозвали Альфредом?

Голова у Вали заработала со скоростью электронно-вычислительной машины. Альфред! Что это еще за Альфред? А может быть, это имя или прозвище — ключ к разгадке какой-то тайны? И, помедлив немного, Валя ответил:

— Н-ну… предположим.

При этих словах Матильду сильно качнуло. Валя даже испугался, что она сейчас упадет, но она удержалась на ногах и спросила, глядя еще пристальней:

— Нет… нет, скажите: вы точно Альфред?

— Ну, совершенно точно, а кто же еще? — уже уверенно и довольно громко сказал Валя.

Матильда плюхнулась на скамейку, откинула голову на ее спинку и закрыла глаза. «Все! — подумала она. — Теперь сомнений нет: во мне э т о сидит!»

— Что с тобой? — спросил Валя.

— Так… ничего… — сказала она слабым голосом и нашла в себе силы встать. — Альфред! Я, конечно, с риском для жизни вам это говорю, но вам надо бежать отсюда, спасаться!

Снова в голове у Вали заработала ЭВМ. Значит, Альфред — это действительно ключ! Теперь как бы опять не сделать какую-нибудь глупость, как бы поосторожней быть со своими вопросами, как бы заставить эту девчонку открыть всю тайну!

— Скажи, пожалуйста, как тебя зовут?

— Матильда. Только вы моего имени никому не называйте.

— Хорошо. Я прекрасно знаю, какая опасность мне грозит. А ты сама-то знаешь?

Матильда вскинула плечи.

— А чего тут знать?! Лешка Тараскин хочет рассчитаться с вами за все.

— За все?

— За все! — Матильда кивнула, мрачно глядя на собеседника. — И за Тамару эту самую, и за колонию для несовершеннолетних… я просто не понимаю, как вы могли сюда приехать, если между вами такое произошло. Ведь у него здесь целая банда!

Валя почувствовал, что у него отвисает челюсть, но он справился с этим. Как бы не сглупить! Как бы не задать вопроса, который даст Матильде понять, что он никакой не Альфред!

— За колонию, значит… — пробормотал он и, помолчав, спросил: — Ну а как эта… Тамара? Как она сейчас?

— Ну, вы же знаете: жива осталась. Нож только немножко до сердца не достал. А теперь вот Леша хочет с вами счеты свести.

Валя вынул носовой платок, вытер им взмокший лоб и продолжал разговор:

— Понятно! Ну а как он сам теперь поживает? Я Лешку имею в виду.

— Как всегда. Дерется, пьянствует со взрослыми алкоголиками… Недавно мальчишку ограбил, велосипед отнял. Антонина Егоровна прямо с ним извелась.

Валя сел, хотя врожденная вежливость никогда не позволяла сидеть, если с ним разговаривают стоя.

Его ЭВМ отказала из-за перегрузки. Где тут правда, а где ложь? Скорее всего, Лешка что-то наплел сам на себя… А вдруг он и в самом деле что-то такое наворотил? Но когда же он все это успел? Как он умудрился за два с половиной месяца из благоразумного малого превратиться в бандита? Валя понял, что в этих вопросах ему сейчас не разобраться. Он вдруг вскочил и в упор уставился на Матильду.

— Матильда, слушай: ты знаешь, что я собираюсь поступить на юридический?

— Знаю… А потом — следователем.

— Так вот, мне уже сейчас надо одно дело раскрыть.

Глаза Матильды опять расширились и стали неподвижными.

— И в этом деле опять Тараскин замешан?

— Тараскин. Ты не хочешь мне помочь?

— А… как? — чуть слышно прошептала Матильда.

— Мне бы спрятаться где-нибудь до утра. Предположим, в подвале или на чердаке.

Вы сами понимаете, что переживала в эти минуты Матильда. Десять минут тому назад она окончательно убедилась в своих способностях к ясновидению, а тут ей самой предлагают стать участницей романтической и трагической истории Тараскина и Альфреда. Но чем это кончится для нее самой? Не достанется ли ей от Тараскина, как досталось Тамаре? Матильда изо всех сил напрягала свое воображение и с грустью убедилась, что предвидеть собственное будущее она не может. Но неужели отказаться от этого изумительного приключения и дать понять Вале, что она — натура мелкая, не достойная стоять в одном ряду с Тамарой, Тараскиным и Альфредом?

И Матильда сказала тихо:

— Я рискую жизнью, конечно, но я могу взять у мамы ключ от домоуправления. Моя мама — управдом.

— А она до утра туда не зайдет?

— Раньше девяти не придет. Только я вас там запру, а ключ унесу. А то мама может его хватиться.

— А утром как я выйду?

— Я встану пораньше и выпущу. Только вы свет не зажигайте.

— Хорошо. Не буду.

— Тогда пойдемте! Только вы лучше в подъезде меня подождите. А то они скоро все поужинают и снова выйдут.

— Есть! Идем!

Матильда несколько раз оглянулась, убедилась, что ребят во дворе нет, и увела Валю в свой подъезд, не заметив, что из лоджии противоположного корпуса за ними, разинув рот, наблюдает Демьян.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

В тот вечер в семействах Закатовых, Огурцовых, Красилиных и Григошвили дети ужинали торопливо, глотая почти не прожеванные куски. У всех было тревожно на душе, всех мучило какое-то болезненное любопытство: чем кончится встреча между Тараскиным и Валентином? Подобно Демьяну, то один, то другой выходил в лоджию или выглядывал в окно. Они видели Валю, сидящего на скамейке, потом обнаружили, что его нет во дворе, но все, кроме Демьяна, упустили тот момент, когда Матильда увела его в подъезд.

— Похоже, он сообразил, что у нас тут неладно, — заметила Нюра, выйдя после ужина с братом во двор.

— И смотал удочки, — согласился Федя.

И тут к ним подскочил Демьян.

— Э! Вы знаете что? Матильда… это… ну, как ее? Ну, как это называется? Ну, которых расстреливали!

— За что расстреливали? — спросил Федя.

— Ну, которых во время войны… это… вешали.

— Предательница, что ли? — догадалась Нюра.

— Во! Ага! Она его к себе… Они стояли тут, шептались, а потом она его к себе увела. Чтобы, это… чтобы от Тараскина спрятать.

— Кого спрятать? — подходя, спросила Оля.

— Вальку, — ответил Демьян и повторил рассказ о своих наблюдениях.

Тут подошел Миша и тоже спросил, в чем дело. Разговаривая, все машинально поглядывали на подъезд Матильды, и вдруг Оля воскликнула чуть ли не на весь двор:

— Ой! Смотрите!

В незашторенном окне домоуправления рядом с подъездом вдруг вспыхнул яркий свет и тут же погас.

— Э!.. Что там такое? Это кто там туда? Кто там туда… — приглушенно зачастил Демьян.

— Может, Мария Даниловна зашла? — предположил Федя.

— Зачем? — спросил Миша.

— Документы какие взять…

— Ты думай наперед, что говорить! — набросилась на брата Нюра. — Свет одну секунду горел! Что, она там теперь в потемках шарит?

Вдруг Огурцов проговорил властно и энергично:

— Пошли! Пошли за мной!

Он, не оглядываясь, пробежал по бульварчику и остановился напротив подъезда Матильды. Все молча протопали за ним.

Здесь, под деревьями и за кустами, было довольно темно. Фонари горели только над асфальтированным проездом вдоль корпуса. Но застекленная дверь подъезда позволяла увидеть освещенную площадку первого этажа и часть двери на левой боковой стене, двери, ведущей в домоуправление. Площадка была не на одном уровне с землей, к ней вели несколько ступенек, и поэтому верхнюю половину двери наблюдатели видеть не могли.

— Постоим и подождем, — сказал Миша. — Посмотрим, кто оттуда выйдет.

В это время появились Русико и Зураб. Они увидели, что на малышовой площадке никого нет, услышали приглушенные голоса в стороне и присоединились к наблюдавшим.

Снова стали гадать, кто там — Матильда или управдом, почему свет так быстро погас… И вдруг все разом то ли тихо охнули, то ли громко вздохнули. Дверь домоуправления открылась, и из нее вышла Матильда. Она кивнула кому-то, закрыла створку двери, повернула ключ в замке и удалилась. Теперь сомнений не было: Матильда заперла Валю в конторе.

Все довольно долго молчали. У Красилиных и у Оли с Мишей было тошно на душе. Выходит, Лешка теперь будет знать, где находится Валя, и последнему встречи с Тараскиным не избежать.

Никто не обратил внимания, что Григошвили куда-то изчезли. Демьян вышел на асфальт и стал прыгать перед окном, стараясь заглянуть в него. Но оно находилось слишком высоко от земли. Оля тихонько отвела Мишу в сторону.

— Миш… Как ты думаешь, что будет?

— Матильда скажет матери, почему она спрятала Вальку, и та примет какие-нибудь меры.

— Какие меры? Какие? Пригрозит Тараскину? А он соврет, что не собирался никого бить, а потом примется за свое. Да еще с Матильдой счеты сведет. Только он при взрослых этого не будет делать.

— А может, наоборот, она его туда нарочно заманила, чтобы он от Тараскина не ушел.

Взволнованная Не Такая Как Все стояла перед ним вытянувшись в струнку, глаза ее блестели в полумраке, и это делало ее особенно красивой.

— Мишка, а ведь правда! Значит, мы должны как-нибудь сами?

Миша молчал.

— Мишка, неужели мы все время будем под дудку Тараскина плясать и с Красилиными вермут пить?

Миша опять ничего не ответил.

Не Такая Как Все приблизила к его лицу свое.

— Мишка, ты ведь вчера хвастался, что Тараскину морду набьешь… А теперь — в кусты?

— Не в кусты, а… Тут надо подумать.

— Ну, думай! А я, например, наши силы подсчитала. Нюрку я беру на себя. Я ей так руку выверну, что ее в больницу отправят. И мне за это ничего не будет, потому что я человека от хулиганов спасала. Потом я берусь за Демьяна. Валька нам тоже поможет, он, надеюсь, не трус… Вот как бы с Красилиным и Тараскиным управиться? У Тараскина ведь нож…

Не Такая Как Все так деловито, так хладнокровно обсуждала подробности предстоящей потасовки, что Огурцов почувствовал: он не может с ней спорить, он не в состоянии оказаться трусом в ее глазах. И он пробормотал:

— Конечно… если использовать фактор внезапности…

— Правильно, Мишка! Фактор внезапности! — горячо подхватила Не Такая Как Все.

— А насчет ножа… — задумчиво продолжал Миша. — У нас при переезде две ножки у стула отвалились. Довольно увесистые.

— Правильно, Мишка! Неси! Обе неси!

Миша ушел, а Оля вернулась к Красилиным. Брат и сестра не разговаривали между собой. Решив, что пора перестать модничать, они обо всем договорились еще до того, как вышли во двор. Если Тараскин и остальные набросятся на Валю, Федя даст по зубам сначала Лешке, потом Огурцову, а Нюра ухватит за косу «психованную» и так ее отвалтузит, что навсегда отобьет охоту кидаться на людей. Младших они не принимали в расчет.

— Эй! Сюда! — закричал вдруг Демьян, прыгавший перед окном, и все трое перебежали на асфальт. — Там он, там! — продолжал кричать во весь голос Демьян. — Я гляжу, а он вдруг это… к самому окошку сунулся и чего-то дергает… А потом увидел меня — да как отскочит! Там он, значит! Там!

В это время подошел Миша с двумя ножками от стула, и Демьян рассказал ему, кого он увидел в окне. Выслушав его, Миша молча передал одну из ножек Оле. Нюра покосилась на него.

— Для чо ты их принес?

— Пригодятся, — сквозь зубы ответил Миша.

Нюра подумала, что такой палкой человека запросто можно убить. Демьян продолжал кричать о том, как он увидел Валю, и под этот крик Нюра шепнула брату:

— Ты бы тоже какую палку взял.

— Не. Я так, — ответил Федя.

Войдя с Валей в контору домоуправления, Матильда машинально включила свет и тут же выключила его, вскрикнув тихонько:

— Ой, какая я дура!

Яркая лампа на несколько секунд ослепила ребят, но скоро их глаза привыкли, и они убедились, что в помещении не так уж темно. Свет от дворового фонаря падал в окно, и отчетливо можно было разглядеть обстановку конторы.

— Ой, какая я дура, включила свет! — повторила Матильда.

Валя подошел к окну.

— Во дворе, похоже, никого нет. Может быть, не заметили.

Оба помолчали.

— Вот здесь, значит, стулья, — сказала Матильда. — Видите? Можно поставить в ряд и спать…

— Спасибо! Я так и сделаю.

— Вы, может быть, голодный… Может, вам принести чего-нибудь?

— Не надо, спасибо! У меня бутерброд в кармане плаща.

— Хорошо. Тогда я, значит, пошла? — Матильда все еще медлила возле двери. Ей очень не хотелось расставаться с этим Валей, с этим Альфредом, с этим удивительным человеком, рядом с которым она чувствует себя героиней приключенческого романа.

— Спасибо! — сказал Валя. — Не будем рисковать, иди! Ты же сама сказала, что ведь ключ…

— Ага. — Матильда кивнула. — Тогда, значит, до утра!

— До утра! Постой! А в котором часу ты меня выпустишь?

— Я на шесть часов будильник поставлю. Будто нечаянно. И выпущу вас.

— Хорошо. Спасибо! До утра!

— До утра! — Матильда вышла на площадку, кивнула Вале и закрыла дверь. Щелкнул ключ в замке.

Услышав этот щелчок, Валя вдруг скис. Похоже, он опять действовал, а потом думал. Почему, собственно, он согласился на предложение Матильды запереть его здесь? Ведь только потому, что тайная ночевка в конторе домоуправления показалась ему забавной авантюрой. А что ему это дает? Ровно ничего! Матильда наверняка могла бы подыскать ему убежище, откуда можно уйти в любое время, и тогда он через какие-нибудь два часа перебрался бы к Тараскиным. А вот теперь торчи здесь до шести утра!

И вдруг взгляд его упал на окно. Да вот же он, выход! Бросив плащ на стул, Валя подбежал к окну. Обе створки его были закрыты. Валя повернул ручку на внутренней раме, потянул, и рама приоткрылась. Только тут он вспомнил, что не мешает взглянуть, нет ли кого перед окном. Взглянул и встретился глазами с мальчишкой. Валя отскочил от окна, а за двойными рамами послышался крик:

— Эй, сюда! Там он, там!

— Опять влип! — вслух подумал Валя.

Он понимал, что в глубине темной комнаты его никто не увидит, но зато и он не мог отсюда увидеть, что делается под окном. Однако, встав на стул, он увидел — увидел белобрысого верзилу и крупную блондинку, увидел красивую девочку и парня в белой кепке. Увидел, что эти двое держат в руках короткие палки.

— Вот дурак! Вот кретин! — обругал себя Валя. Он спрыгнул со стула, сел на него, вынул из плаща фонарь, а из кармана пиджака пистолет и стал думать: прорываться ли ему сейчас или подождать. Ведь не будет же эта банда штурмом брать закрытое окно.

И вдруг новая мысль его придавила. А что теперь будет с Матильдой? Ведь каждому из этой банды ясно, что именно она спрятала его здесь. Значит, из-за его дурости должна пострадать и она! Ведь ей же не простят того, что она сделала!

Сотрудникам милиции нередко приходится работать сверх нормы. Вчера, например, Ивану Спиридоновичу полагался выходной, но пришлось заняться несколькими неотложными делами, в том числе разговором с родителями из дома номер восемнадцать, а сегодня у него было по графику вечернее дежурство. Он сидел в комнате уполномоченных, когда один из милиционеров привел к нему девочку и мальчика кавказского типа, которых участковый где-то видел, но не помнил где.

— Вот, товарищ старший лейтенант, это по вашему участку, — сказал милиционер и вышел.

— Здрастэ! — сказал мальчик.

— Добрый вечер! — сказала девочка.

— Привет! — сказал уполномоченный. — Что у вас?

— У нас… Одного малчика хотят быт, — сказал Зураб. — Сегодня.

— Его в домоуправлении заперли, — добавила Русико.

Участковый помотал головой, словно на нее села муха.

— Кто хочет бить?

— Тараскин, — ответил Зураб. — И всэ другие.

— Кого они хотят бить?

— Альфреда, — сказала Русико. — А Матильда его заперла в домоуправлении. Только Альфреда по-настоящему Валей зовут.

Имя Матильды Ивану Спиридоновичу запомнилось: ведь это она при нем выползла из шкафа в домоуправлении.

— Вы что, из дома восемнадцать? — спросил он.

— Оттуда, — сказал Зураб.

«Опять этот чертов дом восемнадцать!» — подумал участковый и попросил посетителей рассказать обо всем более толково.

Минут через пятнадцать после этого стоявшие под окном ребята увидели участкового. Он остановился, постоял несколько секунд, оглядывая каждого из них, обратил свое внимание на ножки от стульев в руках у Закатовой и Огурцова, бросил беглый взгляд на окно домоуправления и ушел в подъезд.

Все обратили внимание на то, что вместе с участковым пришли Зураб и Русико и теперь стоят, скрестив руки на груди, с лицами торжественными и мрачными. У каждого из них на лице было написано: «Делайте с нами что хотите, а мы свой долг выполнили». И все поняли, что это неспроста, что участковый должен подняться в квартиру Марии Даниловны. И все крадучись двинулись за ним.

Иван Спиридонович не успел дойти до двери управдома.

— Мамка, не дерись! Мамка, довольно! Мамка, я из дома уйду! — послышался крик из-за этой двери, и тут дверь распахнулась, и из нее на площадку выбежала Матильда, а за ней — Мария Даниловна. Она ухватила дочку за руку и принялась хлестать ее пониже спины сложенной в несколько раз бельевой веревкой.

— Нет, ты от меня не уйдешь! — отвечала управдом. — Вот тебе за вранье! Вот тебе за слонов бешеных! Вот тебе за ясновидение!

На визг Матильды и крики Марии Даниловны распахнулись двери трех других квартир, в том числе и дверь Фаины Дормидонтовны Клобуковой. Услышали шум и жители верхних этажей и тоже вышли на лестницу. Послышались голоса, спрашивающие, что здесь творится и нельзя ли вести себя потише.

— Мария Даниловна, матушка! Что это вы? — сказала Клобукова.

Мария Даниловна отпустила Матильду.

— Извините, граждане! — сказала она, тяжело дыша, негромко, так, чтобы ее могли услышать лишь соседи по площадке. — Извините, что мешаю вам отдыхать, но ведь можно и довести человека.

— Чем довести? — спросила Клобукова.

— Враньем! Ведь это ужас как врет! То про балкон, который обвалился, наврала, то про слона бешеного… А сейчас, понимаете ли, ну до того дошла… Сидит прямо передо мной, смотрит на меня честными глазами и заявляет: «Мама, говорит, никакая я не врунья, я ясновидящая. Я, говорит, что ни совру — обязательно сбывается». Ну, скажите, граждане, можно это терпеть?

Соседи по площадке не знали, что на это сказать, а Матильда закричала, всхлипывая:

— А то не сбываются, а то не сбываются?! — Она обратилась к Клобуковой: — Вот вы, Фаина Дормидонтовна, человек культурный, вот вы лекции читаете… А вот скажите, пожалуйста: как же это называется? Я сама была уверена, что вру, будто Тараскин в колонии сидел, а он ведь сам в этом признался! Я сначала думала, что вру, будто у нас во дворе все хулиганы невыносимые, а посмотрите, какие они, посмотрите! Я сначала только подумала, что Валя — это Альфред, а он и в самом деле Альфред! А мама меня вруньей обзывает, и еще веревкой дерется. — Матильда подняла голову и жалобно завыла: — У-ы-ы-ы-ы!

— Мария Даниловна, — сказал участковый, — а я к вам как раз насчет этого Альфреда.

— Господи! Какого еще Альфреда?

— Да вот поступили сведения, что у вас там какой-то Альфред сидит.

Вой Матильды оборвался, словно ее выключили.

— Где сидит? — спросила Мария Даниловна.

— У вас. В домоуправлении. Возьмите ключ. Не мешает взглянуть.

Мария Даниловна вошла в квартиру и тут же вернулась с ключом.

— Идемте!

Ребята, стоявшие ниже по лестнице, стараясь не топать, быстро покатились назад. За ними стали спускаться Иван Спиридонович с управдомом, а за ними все вышедшие на площадку, сгорающие от любопытства жильцы.

Валя, сидевший в унылом раздумье, вдруг услышал вопли Матильды и еще чьи-то крики. Женские голоса он принял за голоса мальчишек, но слов разобрать не смог из-за резонанса на лестнице. «Матильду бьют! Из-за меня!» — подумал он и уже без опаски подбежал к окну. Так и есть: перед окном никого не было, значит, все ушли в подъезд и расправляются там… Он распахнул обе рамы, забрался на подоконник и снова прислушался. Теперь доносился лишь жалобный вой Матильды. И вдруг этот вой оборвался, оборвался совершенно внезапно.

Неужели пристукнули?! Валя прыгнул с двухметровой высоты и с пистолетом в руке бросился к подъезду: «Плащ забыл… и фонарь…» — некстати мелькнуло у него в голове. Он ворвался в подъезд, взлетел по ступенькам на площадку первого этажа, обогнул шахту лифта, свернул направо к лестничному маршу и вдруг увидел, что на него бесшумно и торопливо надвигается сверху вся «банда» с испуганными или озабоченными лицами. (После вчерашнего собрания никому не хотелось попасться на глаза участковому и управдому.)

Валя поднял пистолет дулом к потолку, и в подъезде грохнули два оглушительных выстрела. Это Валя сделал не сгоряча, а сознательно, чтобы привлечь внимание взрослых. В следующий момент он направил пистолет на «банду».

— Руки!

Но никто не поднял рук — так все растерялись. И тут Валя увидел, что к нему спускается высокий немолодой милиционер, спускается медленно, прижимаясь спиной к стене и не сводя глаз с пистолета. Валя опустил руку, державшую пистолет, и милиционер одним прыжком очутился перед ним.

— Отдай оружие! — сказал он спокойно.

— Он ведь игрушечный, — ответил Валя, отдавая пистолет.

Иван Спиридонович взвесил пистолет на руке и улыбнулся.

— Здорово сделано! — заметил он.

Леша просмотрел в кинотеатре довольно скучный фильм и теперь возвращался, предвкушая эффект, который он произведет. О том, что бабушка его спросит, почему он явился без Вали, о том, что ему придется показать телеграмму о болезни Рыжова, он сейчас думать не хотел. Тараскин думал лишь о том, что во дворе его наверняка спросят, куда делся Валя, а он ответит с холодной усмешкой: «А вам что за дело? Куда надо — туда и делся».

Но, войдя во двор, он почувствовал разочарование. Кроме нескольких взрослых прохожих, здесь никого не было. Никого не было, кто бы содрогнулся, услышав его леденящий душу ответ. Леша побрел домой, утешая себя мыслью, что он и завтра может произвести такое впечатление.

Вдруг хлопнули два выстрела. Леша остановился, стал оглядываться. Похоже, стреляли в подъезде Матильды, мимо которого он только что прошел. Леша прислушался. Теперь оттуда доносился гул возбужденных голосов. Леша подбежал к подъезду, вошел в него и увидел такую картину: пятью ступеньками выше, на площадке первого этажа, стоял его Валька, а перед ним знакомый всем участковый, держа на ладони пистолет.

— Только вы мне его верните, пожалуйста, — сказал участковому Валя. — Я его на время у одного мальчика взял.

— Вернем, когда разберемся, — ответил Иван Спиридонович.

К двери домоуправления подошла Мария Даниловна и стала ее отпирать. Людей — детей и взрослых — было на площадке так много, что ей пришлось сказать, прежде чем потянуть на себя створку двери:

— Извините, граждане! Посторонитесь немного!

Самым последним в контору протиснулся Леша. Мест для всех, конечно, не хватило, чтобы сидеть. Сидели за столом управдома сама Мария Даниловна, Иван Спиридонович и Клобукова. Сидели у стен люди постарше. Остальным пришлось стоять. Ребята не высовывались вперед, старались спрятаться среди взрослых, но зоркий глаз Марии Даниловны их углядел.

— А ну-ка, вы! Идите сюда, идите! И ты, Тараскин, иди! Чего ты там прячешься? Иди!

Ребята с угрюмыми лицами прошли вперед, и взрослые охотно уступили им дорогу. Мария Даниловна обратилась к участковому:

— Вот, Иван Спиридонович, допросите их, что это за очередное безобразие.

Участковый встал, положил Валин пистолет на стол.

— Давайте, Мария Даниловна, попросим вашу дочку повторить то, что она кричала на площадке. Каким образом, например, Тараскин в колонию угодил? У нас на него таких данных нет.

— Матильда, подойди! — приказал управдом.

Матильда подошла к столу и стала давать показания. Показания о том, что заставило ее считать себя ясновидящей.