Возлюби ближнего своего. Эрих Мария Ремарк

Страница 1
Страница 2
Страница 3

7

Керну и Рут удалось незаметно перейти границу и добраться до вокзала в Беллегарде. Вечером они приехали в Париж и остановились у здания вокзала, не зная, куда им идти.

– Выше голову, Рут, – сказал Керн. – Сейчас мы отправимся в какой-нибудь неприметный отель. Сегодня уже поздно предпринимать что-либо. А завтра будет видно.

Рут кивнула. Проведя ночь в дороге, она чувствовала себя очень усталой.

В одном из переулков они заметили освещенную красным светом стеклянную вывеску: «Отель Гавана». Керн вошел в отель и поинтересовался, сколько стоит комната.

– На всю ночь? – спросил портье.

– Да, конечно, – удивленно ответил Керн.

– Двадцать пять франков.

– За двоих?

– Да, конечно! – Теперь пришла очередь удивляться портье.

Керн вышел на улицу и позвал Рут. Портье бросил на обоих быстрый взгляд и придвинул Керну формуляр. Заметив нерешительность Керна, он улыбнулся и сказал:

– Не обязательно во всем соблюдать точность.

Керн облегченно вздохнул и написал, что его зовут Людвиг Оппенгейм.

– Этого достаточно, – сказал портье. – С вас двадцать пять франков.

Керн расплатился, и юноша повел их наверх. Комнатка была маленькой, чистенькой и даже прилично обставленной: большая удобная кровать, два умывальника и кресло. Шкафа не было.

– Обойдемся и без шкафа, – заметил Керн. Потом он подошел к окну и выглянул. Обернувшись к Рут, он сказал: – Ну, вот мы и в Париже, Рут!

– Да, в Париже, – ответила она и с улыбкой посмотрела на Керна. – Как у нас это быстро получилось.

– Формальностей мы можем здесь не бояться. Ты слышала, как я говорил по-французски? И я понял все, что сказал портье.

– Ты был великолепен! – ответила Рут. – Я бы и рта не решилась раскрыть.

– А ведь ты говоришь по-французски лучше меня. Просто я понахальнее – вот и все! Ну, а сейчас мы отправимся ужинать. Город кажется человеку чужим, пока он в нем не поест и не выпьет.

Они зашли в маленький, но ярко освещенный бистро, находившийся неподалеку от отеля. Сверкали зеркала, пахло опилками и анисовкой. За шесть франков они получили ужин и к нему – полный графин красного вина. Вино было дешевое, но вкусное. Почти целый день они ничего не ели, и вино быстро ударило им в голову. Оба почувствовали, что очень устали, и вскоре вернулись в отель.

В вестибюле рядом с портье стояли миловидная девушка с накрашенными губами в меховой шубке и подвыпивший мужчина. Они беседовали с портье. Девушка бросила на Рут презрительный взгляд. Мужчина курил сигарету. Он не соизволил посторониться, когда Керн попросил ключи от комнаты.

– Судя по всему, отель довольно элегантный, – сказал Керн, когда они поднимались по лестнице. – Ты видела меховую шубку?

– Видела, Людвиг. – Рут улыбнулась. – Но она ведь не из натурального меха. Из искусственного. И стоит не больше кроличьей или хорошего драпового пальто.

– Я думал, что это норка. Или что-нибудь очень дорогое.

Керн зажег свет в номере. Рут бросила пальто и сумочку прямо на пол, обняла Керна и прижалась лицом к его лицу.

– Как я устала… Я счастлива, немножко боюсь, но больше всего я устала. Помоги мне раздеться и уложи меня в кровать.

– Хорошо.

Через какое-то время они уже лежали рядом в темноте. Рут положила свою голову на плечо Керна, тяжело вздохнула и почти сразу же уснула. Как ребенок. Некоторое время Керн еще лежал, прислушиваясь к ее дыханию, а потом заснул и он.

Что-то заставило его проснуться. Он быстро приподнялся на кровати и прислушался. Откуда-то доносился шум. Сердце Керна учащенно забилось. Он подумал, что в отель нагрянула полиция. Быстро спрыгнув с кровати, он подбежал к двери, приоткрыл ее и осторожно выглянул. Внизу, в отеле, кто-то громко кричал, ему отвечал озлобленный женский голос. Через некоторое время наверх поднялся портье.

– Что случилось? – спросил Керн в дверную щель.

Тот посмотрел на него с вялым удивлением.

– Ничего. Просто какой-то пьяный не хотел рассчитываться.

– И больше ничего?

– А что еще может быть? Но такое бывает… Вам что, больше нечем заняться?

Он открыл дверь в соседнюю комнату и впустил туда мужчину и женщину, шедших вслед за ним. У мужчины были черные как смоль усы, женщина была блондинкой и довольно полной. Керн прикрыл дверь и ощупью стал осторожно пробираться обратно к кровати. Он натолкнулся на нее неожиданно и, ища опоры, ощутил под своей рукой грудь Рут. «Так же, как в Праге», – подумал он и почувствовал жар в своей груди. В тот же момент Рут вздрогнула, приподнялась на локтях и спросила испуганным шепотом:

– Что… Что случилось? О, боже ты мой!

Потом она замолчала, и в темноте снова послышалось ее ровное дыхание.

– Это только я, Рут, – ответил Керн, укладываясь в кровать. – Я тебя напугал?

– Ах, это ты! – сказала она и снова опустилась на подушку.

Она опять быстро заснула, положив разгоряченное лицо на плечо Керна. «Они и тебя превратили в нервную развалину, – подумал тот с горечью. – Тогда, в Праге, ты только спросила: „Кто здесь?“, а теперь ты уже дрожишь и боишься…»

– Раздевайся донага! – раздался внезапно из соседней комнаты сочный мужской голос. – Мне страшно нравится твой толстый зад.

Женщина засмеялась.

– В таком случае у меня есть что предложить тебе…

Керн прислушался. Теперь он понял, куда они попали. Это был отель, в который забегали на часок. Он осторожно посмотрел на Рут. Судя по всему, она ничего не слышала.

– Рут, – сказал он почти беззвучно. – Рут, моя любимая, маленькая и усталая козочка. Спи спокойно, спи и не просыпайся. То, что происходит сейчас в соседней комнате, не имеет к нам никакого отношения. Я люблю тебя, ты любишь меня, и мы одни…

– Черт бы тебя побрал! – Сквозь тонкую перегородку раздался звук шлепка. – Вот это класс, черт возьми! Как камень!

– Какая же ты все-таки свинья! – взвыла женщина. – Настоящая свинья!

– Угу… Ты что, думаешь, я – из картона?

– Нас здесь нет, – прошептал Керн. – Нас здесь с тобой нет, Рут. Сейчас мы находимся на лужайке, под солнцем, а вокруг нас цветут ромашки и полевой мак. Мы слышим крики кукушки, а над твоим лицом порхают пестрые бабочки…

– Повернись! И не выключай света… – раздался сдавленный мужской голос из соседней комнаты.

– А что ты собираешься делать?.. Ах, вот что?! – Женщина чуть не задохнулась от смеха.

– Мы живем в маленьком домике в деревне, – продолжал Керн. – Сейчас вечер, мы только что поели простокваши со свежим хлебом. Сумерки ласкают наши лица, вокруг тишина и покой, мы спокойны и знаем, что любим друг друга…

Из соседней комнаты послышались шум, треск и вскрики.

– Я уткнулся головой в твои колени, а руки твои перебирают мои волосы. Ты никого не боишься, у тебя есть паспорт, и все полицейские здороваются с нами. Вокруг – тишина, мы ждем ночи, мы спокойны и знаем, что любим друг друга…

В коридоре послышались шаги. В двери комнаты с противоположной стороны, где до сих пор было тихо, щелкнул ключ.

– Спасибо, – послышался голос портье. – Большое спасибо.

– А что ты мне подаришь, дорогой? – спросил через какое-то время женский скучающий голос.

– Много я тебе дать не смогу, – ответил мужчина. – Как ты смотришь на пятьдесят?

– Ты с ума сошел! Меньше чем за сто я не расстегну ни одной пуговицы!

– Но, крошка… – Голос перешел в гортанный шепот.

– У нас сейчас каникулы и мы отдыхаем на озере, – тихо и настойчиво продолжал Керн. – Ты только что выкупалась и заснула на горячем песке. Море отливает синевой, а на горизонте виднеется белый парус. Кричат чайки и слышится дыхание ветра…

В стену что-то стукнуло. Рут вздрогнула.

– Что это? – спросила она в полусне.

– Ничего, ничего, спи спокойно, Рут.

– Ты здесь, да?

– Я все время здесь… И я люблю тебя.

– Да, да, люби… – В следующее мгновение она снова уснула.

– Ты со мной, а я рядом с тобой, и вся эта грязь, вся эта грязь, по которой они гоняют нас, не сможет к нам прилипнуть, – прошептал Керн. – Мы

– одни, мы молоды, и сон наш чист. Спи спокойно, Рут, моя любимая…

Керн вышел из комитета помощи беженцам. Другого ответа он и не ожидал там услышать. О том, чтобы получить вид на жительство, нечего было и думать. На материальную поддержку можно было надеяться только в крайнем случае. Работать вообще было запрещено, даже если у тебя и был вид на жительство. Тем не менее Керн не особенно огорчился. Такая картина – во всех странах, однако тысячи эмигрантов, которые по всем законам должны были умереть с голода, продолжали существовать.

Какое-то время Керн постоял в вестибюле. В помещении было очень много людей. Керн внимательно рассматривал их, всех по очереди. А потом подошел к мужчине, который сидел немного в сторонке и производил впечатление человека спокойного и рассудительного.

– Извините, – сказал Керн. – Но мне хотелось бы у вас спросить кое о чем. Вы не можете мне сказать, где я бы мог ночевать нелегальным путем? Я только вчера приехал в Париж.

– У вас есть деньги? – спросил человек, нисколько не удивившись вопросу Керна.

– Немного.

– Вы можете платить за комнату шесть франков в день?

– Сейчас – да.

– В таком случае отправляйтесь в отель «Верден», что на улице Тюренн. Хозяйке скажете, что вас прислал я. Моя фамилия Классман. Доктор Классман,

– добавил мужчина с угрюмой усмешкой.

– А «Верден» надежен в отношении полиции?

– Надежного нет ничего. Там заполняют формуляр, не проставляя даты; эти формуляры должны сдаваться в полицию. Если нагрянет полиция, надо сказать, что вы прибыли только сегодня, поскольку хозяйка должна сдавать формуляры на следующий день, понимаете? Самое главное – не попасться им прямо в лапы. А для этого там имеется чудесный подземный ход. Вы его увидите. «Верден» – это не отель, а нечто, будто бы предназначенное для эмигрантов и созданное полвека назад по мудрому предвидению бога. Вы уже прочли газету?

– Да.

– Тогда отдайте ее мне, и мы будем квиты.

– Пожалуйста. И большое спасибо за совет.

Керн зашел за Рут, которая ждала его в кафе на ближайшем углу. Перед ней на столе лежали план города и грамматика французского языка.

– Вот, – сказала она. – Пока ты бегал, я купила это в книжном магазине. Дешево. У букиниста. Я думаю, что только эти две вещи нам и нужны для того, чтобы завоевать Париж.

– Согласен! Сейчас мы их и используем. Давай посмотрим по карте, где находится улица Тюренн.

Отель «Верден» оказался старым, полуразрушившимся домом с выщербленной штукатуркой. За маленькой входной дверью находилось бюро, в котором сидела хозяйка – худощавая женщина, одетая в черное. Керн, запинаясь, изложил ей по-французски свою просьбу. Хозяйка смерила обоих сверху донизу своими блестящими черными птичьими глазками.

– С питанием или без питания? – спросила она.

– А сколько будет стоить с питанием?

– Двадцать франков с человека. Питание трехразовое. Завтрак – у себя в комнате, остальное – в столовой.

– Я думаю, что на первый день мы возьмем с питанием, – сказал Керн по-немецки, обращаясь к Рут. – Потом мы всегда сможем переиграть. Сейчас самое важное для нас – найти где-нибудь прибежище.

Рут кивнула.

– Пока с питанием, – сказал Керн хозяйке. – А разница в оплате будет, если мы возьмем одну комнату?

Та покачала головой.

– Остались смежные комнаты. У вас будут номера 141 и 142. – Она бросила на стол два ключа. – Платить за день вперед.

– Хорошо. – Керн заполнил формуляр, не проставив в нем даты. Затем заплатил, взял ключи с привешенными к ним деревянными бирками, на которых были выжжены номера комнат.

Комнаты находились рядом – маленькие узкие клетушки с окнами, выходящими во двор. В каждой из них стояло только по одной кровати. Комнаты в отеле «Гавана» казались настоящими хоромами по сравнению с этими.

Керн огляделся.

– Настоящие клоповники для эмигрантов, – наконец сказал он. – Печальные, но уютные. Но они на большее и не претендуют, не так ли?

– А я нахожу их великолепными, – ответила Рут. – У каждого из нас будет комната и кровать. Вспомни, как было в Праге! Там в каждой комнате жили по три-четыре человека.

– Да, ты права. Я совсем забыл об этом. Зато я вспомнил квартиру семьи Нойман в Цюрихе.

Рут рассмеялась.

– А я – о сарае, где мы спали, промокшие до нитки.

– Твои мысли умнее моих. Но ты, наверное, понимал ешь, почему я об этом вспомнил?

– Да, – ответила Рут, – понимаю. Но это все не так, и ты оскорбляешь меня этим. Мы купим немного шелковистой бумаги и сделаем из нее прекрасные абажуры. Вот за этим столом мы будем заниматься французским языком и любоваться кусочком неба над крышами. Мы будем спать и встречать рассветы на этих кроватях, лучших в мире. Мы будем стоять у окна и любоваться этим грязным двором, полным романтики, так как двор этот – парижский двор!

– Хорошо, – согласился Керн. – Ну, а сейчас пойдем в столовую. Там нас накормят французским обедом. Он тоже наверняка лучший в мире.

Столовая отеля «Верден» размещалась в подвальном помещении, и постояльцы называли ее «катакомбой». Чтобы добраться до нее, нужно было пройти длинный и извилистый путь: по каким-то лестницам, переходам и странным, уже десятилетиями пустующим комнатам, в которых воздух был неподвижен, как вода в заросшем пруду.

Столовая оказалась довольно большой: она одновременно была и столовой отеля «Интернасьональ», который принадлежал сестре хозяйки отеля «Верден».

Эта общая столовая стала магнитом обоих полуразвалившихся отелей. Для эмигрантов она означала то же самое, что и катакомбы древнего Рима для христиан. Если полиция появлялась в отеле «Интернасьональ», все убегали через столовую в отель «Верден», и наоборот. Такая общая столовая была спасением для всех.

На мгновение Керн и Рут остановились перед дверью в нерешительности. Дело было днем, но столовая, не имеющая окон, была освещена. Электрический свет в этот час казался тусклым и каким-то неуместным – казалось, что здесь еще господствует вчерашний вечер.

– Да ведь это же Марилл! – внезапно воскликнул Керн.

– Где?

– Вон на той стороне, неподалеку от лампы! Чудесно! Теперь мы не будем чувствовать себя такими одинокими в Париже.

Марилл в свою очередь тоже их увидел. Минуту он недоверчиво поправлял свои очки, потом поднялся, подошел к ним и пожал им руки.

– Что я вижу! Ребятки – в Париже! Как же вы обнаружили этот старый «Верден»?

– Нам о нем рассказал доктор Классман.

– Ах, Классман! Ну, хорошо, что вы здесь. «Верден» отличный отель. Вы – с содержанием?

– Да. Но только на один день.

– Правильно. Завтра измените условия. Платите только за комнату, а остальное покупайте. Будет намного дешевле. Изредка питайтесь и здесь, чтобы не обижать хозяйку… И вы правильно сделали, что смылись из Вены. Там сейчас происходит что-то непонятное…

– Ну, а здесь?

– Здесь, мой мальчик?.. Австрия, Чехословакия, Швейцария были для эмигрантов полем для маневренной войны, а в Париже – война позиционная. Передний край. Каждая волна эмигрантов докатывается сюда. Видите на той стороне мужчину с густыми черными волосами? Это итальянец. А рядом с ним, с бородой? Это русский. Через два места от них – испанец. Еще через два – поляк и двое армян. Рядом с ними – четыре немца. Париж для всех – последняя надежда и спасение. – Он взглянул на часы. – Пойдемте, ребятки! Сейчас около двух. Если хотите пообедать, сейчас как раз время. Французы – пунктуальный народ в отношении еды. После двух вы ничего не получите.

Они сели за столик Марилла.

– Если вы будете столоваться здесь, то порекомендую вам вон ту полную официантку, – сказал он. – Ее зовут Ивонна, она родом из Эльзаса. Не знаю, как ей удается, но у нее порции всегда больше.

Ивонна поставила перед ними по тарелке супа и улыбнулась.

– У вас есть деньги, ребятки? – спросил Марилл.

– Недели на две хватит, – ответил Керн.

Марилл кивнул.

– Это хорошо. Вы уже обдумали, чем будете заниматься?

– Пока нет. Мы только вчера приехали. А на что вообще здесь люди живут?

– Дельный вопрос, Керн. Начнем с меня. Я живу на статьи, которые пишу для нескольких эмигрантских листков. Люди их покупают, поскольку я когда-то был депутатом рейхстага. У всех русских имеются нансеновские паспорта и разрешение на работу. Они были первым потоком эмигрантов. С тех пор прошло двадцать лет. Они работают официантами, поварами, массажистами, портье, сапожниками, шоферами и так далее. Итальянцы тоже большей частью устроились – они были вторым потоком. У нас, немцев, кое у кого есть паспорта, срок которых еще не истек, но разрешение на работу – только у очень немногих. Кое у кого еще есть деньги, которые расходуются с большой осторожностью. Но у большинства денег уже нет. Они нелегально работают за одно лишь питание и несколько франков и продают все, что еще могут продать. Вон тот адвокат делает переводы и печатает на машинке. Молодой человек, что рядом с ним, ловит немцев с деньгами и отводит их в ночной клуб. За это получает комиссионные от клуба. Актриса напротив него гадает и занимается астрологией. Некоторые преподают язык. Другие стали учителями физкультуры. Несколько человек ходят по утрам на рынок и перетаскивают там корзины. Часть людей живет только на помощь комитета. Одни торгуют, другие просят милостыню… А некоторые вообще уходят и не возвращаются. Вы уже были в комитете?

– Был, – ответил Керн. – Сегодня утром.

– Ничего не получили?

– Ничего.

– Не огорчайтесь. Вам нужно будет пойти еще раз. Рут должна сходить в еврейский отдел, вы – в смешанный. Я отношусь к арийскому. – Марилл рассмеялся. – Как видите, у нищеты тоже существует своя бюрократия. Вы встали на учет?

– Еще нет.

– Сделайте это завтра же. Классман вам поможет. Он специалист по этой части. Для Рут он даже может попытаться получить временное разрешение. У нее же есть паспорт.

– Паспорт-то у нее есть, – ответил Керн, – но срок его истек, и она вынуждена была границу перейти нелегально.

– Ничего не значит. Паспорт есть паспорт. Ценится на вес золота. Классман вам все объяснит.

Ивонна поставила на стол картофель и тарелку с тремя кусками телятины. Керн улыбнулся ей. Ее лицо расплылось в ответной улыбке.

– Большое спасибо, Ивонна, – поблагодарила ее Рут.

Улыбка Ивонны стала еще шире, и она ушла, покачивая бедрами.

– Как было бы хорошо, если бы Рут получила временное разрешение, – мечтательно сказал Керн. – В Швейцарии она уже получала разрешение на три дня.

– Вы забросили химию, Рут? – спросил Марилл.

– Да… То есть и да, и нет. В настоящее время – да.

Марилл кивнул.

– Правильно. – Он показал на молодого человека у окна, перед которым лежала книга. – Вон тот юноша уже два года работает посудомойкой в ночном клубе. Раньше был студентом. В Германии. Две недели назад он получил степень доктора по французской филологии, а недавно узнал, что его здесь не примут на работу. Теперь он изучает английский, чтобы стать специалистом по английскому языку и уехать в Южную Америку. Здесь такое бывает. Вас это утешает?

– Конечно.

– А вас, Керн?

– Меня все утешает. Какая здесь полиция?

– Довольно вялая. Но все равно нужно быть начеку. Правда, здесь не так строго, как в Швейцарии.

– Вот это меня действительно утешает! – ответил Керн.

На следующее утро Керн отправился с Классманом в комитет помощи беженцам, чтобы встать на учет. Оттуда они направились к префектуре.

– Нет никакого смысла заявлять о себе в полицию, – сказал Классман. – Вас просто вышлют. Но вам будет полезно взглянуть, что там творится. Это неопасно. Полиция, церкви и музеи – самые безопасные места для эмигрантов.

– Правильно, – согласился Керн. – Правда, до музеев я еще не додумался.

Префектура занимала целый комплекс зданий, внутри которых находился большой двор. Керн и Классман миновали несколько ворот и дверей и очутились наконец в большом зале, похожем на зал ожидания при вокзале. Вдоль стен тянулся ряд окошечек, за которыми сидели служащие. В центре зала стояли скамейки без спинок. К каждому окошечку тянулись длинные очереди.

– Это – зал для избранных. Почти рай, – пояснил Классман. – Вы видите здесь людей, у которых есть разрешение и которым должны его продлить.

Тем не менее в зале царила атмосфера озабоченности и беспокойства. Она действовала угнетающе.

– И это вы называете раем? – спросил Керн.

– Да, несомненно. Вот, взгляните!

Классман показал на женщину, которая только что отошла от окошечка. Она не могла оторвать взгляда от своего разрешения с печатью, которое только что возвратил ей чиновник. Глаза ее блестели от радости. Она подбежала к группе ожидающих.

– На четыре недели! – выкрикнула она каким-то сдавленным голосом. – Продлили на четыре недели!

Классман обменялся взглядом с Керном.

– Вот видите: четыре недели! На сегодняшний день четыре недели равнозначны целой жизни. Согласны?

Керн кивнул.

Теперь перед окошечком стоял старик.

– Что же мне делать? – растерянно спрашивал он.

Чиновник что-то быстро ответил ему по-французски. Керн не смог разобрать слов. Старик выслушал чиновника и повторил:

– Да, ну а что же мне делать?

Чиновник повторил ему свое объяснение.

– Следующий! – сказал он затем и взял бумаги, которые протянул ему следующий прямо через голову старика.

Тот повернул голову.

– Я же еще не умер, – произнес он. – Но что мне делать, я не знаю. Что делать? Куда идти? – спросил он чиновника.

Чиновник опять что-то быстро ответил ему и занялся бумагами другого. Старик продолжал стоять у окошечка, держась за деревянный выступ, словно утопающий за спасительное бревно.

– Что мне делать, если вы не продлите мне разрешение? – спросил он.

Чиновник больше не обращал на него внимания. Старик повернулся к людям, стоявшим позади него.

– Что же мне теперь делать?

В ответ он увидел только взгляды озабоченных, затравленных и словно окаменевших людей. Никто ему не ответил, но никто и не гнал его. Бумаги подавались в окошечко прямо через его голову, с величайшей осторожностью, чтобы его не задеть.

Старик снова повернулся к чиновнику.

– Ведь кто-то должен мне сказать, что мне теперь делать! – повторил он тихо. И он продолжал нашептывать эту фразу, испуганно глядя на чиновника и наклонив немного голову вперед, чтобы дать место рукам.

Потом он замолк и внезапно, будто все силы оставили его, опустил руки, которыми он держался за выступ. Теперь эти руки, со вздувшимися венами, неестественно висели вдоль его тела – длинные и беспомощные, словно два каната, прикрепленные к плечам, а опущенный взгляд, казалось, ничего больше не замечал. И пока он здесь стоял – совершенно потерянный, – Керн заметил, как в ужасе окаменело другое лицо. Лицо другого человека, стоявшего у окошечка. Потом Керн увидел, что тот, другой, тоже что-то сбивчиво объяснял – а в итоге опять это страшное оцепенение, этот слепой уход в самого себя в поисках какого-либо спасения.

– И это вы называете раем? – повторил Керн.

– Да, – ответил Классман. – Это еще можно называть раем. Здесь многим отказывают, немногим и продлевают.

Они прошли еще несколько коридоров и очутились в помещении, которое уже не было похоже на зал ожидания, а скорее – на ночлежку. Оно было наполнено людьми. Скамеек для всех не хватало. Люди стояли или сидели прямо на полу. Керн обратил внимание на тучную брюнетку, которая сидела в углу на полу, словно наседка. Лицо ее с правильными чертами было неподвижно. Черные волосы расчесаны и перевязаны. Рядом с ней играло несколько детей. Самый маленький сосал грудь. А она сидела посреди всего этого шума, нисколько не смущаясь, со странным величием здорового зверя и с правами каждой матери, и видела только свой выводок, который играл у ее ног, словно у подножия памятника.

Рядом с ней стояла группа евреев в черных сюртуках с жидкими седыми бородками и локонами. Они стояли и ждали с выражением такого беспредельного смирения, будто находились здесь уже сотни лет и знали, что придется ждать еще столько же. На скамейке у стены сидела беременная женщина; рядом с ней – мужчина, который в волнении беспрерывно потирал себе руки. Подальше – еще мужчина, весь седой, он что-то говорил плачущей женщине. На другой стороне – прыщавый молодой человек, куривший сигарету и тайком поглядывавший на элегантную женщину, которая то стягивала, то натягивала перчатки; дальше – горбун, вносивший что-то в записную книжку; несколько румын, шипевших на своем языке, словно паровой котел; мужчина, рассматривавший фотографии, он то и дело их прятал, снова вынимал и снова прятал; полная женщина, читавшая итальянскую газету; молодая девушка, с безучастным видом сидевшая на скамье, полностью погрузившись в свою печаль.

– Это все люди, которые написали заявления на выдачу им временного разрешения, – объяснил Классман. – Или люди, которые намереваются это сделать.

– С какими же документами еще можно получить разрешение?

– Большинство из них еще имеет действительные паспорта или паспорта, срок которых скоро истекает, но они еще не обменены. Здесь также находятся люди, въехавшие в страну каким-нибудь легальным путем и имеющие визу.

– Значит, здесь еще не самое страшное?

– Нет, не самое, – ответил Классман.

Керн заметил, что, кроме чиновников, за окошечками работали и девушки. Одеты они были скромно и мило, большинство – в светлых блузках с нарукавниками из черного сатина. Керну казалось странным, что они боялись запачкать свои рукава, в то время как перед ними толпился народ, у которого была затоптана в грязь вся жизнь.

– В последние дни здесь, в префектуре, особенно плохо, – заметил Классман. – Последствия каких-либо событий в Германии всегда в первую очередь испытывают на своей шкуре эмигранты. Они – козлы отпущения.

Керн обратил внимание на мужчину с тонким умным лицом, который стоял у окошечка. Молодая девушка взяла у него бумаги и задала ему несколько вопросов. Кивнув головой, она начала что-то записывать, и Керн заметил, как у человека на лбу выступил пот. В большом помещении было довольно прохладно, тем не менее лицо мужчины, одетого в легкий летний костюм, покрылось испариной, прозрачные капли пота струились по лбу и щекам. Он продолжал стоять неподвижно, опершись руками на выступ, в предупредительной, но не смиренной позе, готовый ответить на вопрос, и несмотря на то, что ему уже продлевали вид на жительство, пот по-прежнему стекал по его лицу, говоря о том, что человек испытывает страшный страх. Казалось, этого человека жарили на невидимой сковородке бессердечности. Если бы он кричал, жаловался, умолял, Керну это не показалось бы таким страшным. Но человек стоял все в той же позе. Создавалось впечатление, что он тонет в самом себе, – страх просачивался сквозь все плотины человеческого разума.

Девушка возвратила мужчине документы и что-то дружелюбно ему сказала. Он поблагодарил ее на мягком, безукоризненно чистом французском языке и быстро вышел из зала. Лишь у выхода он развернул документы и посмотрел на них. Там он увидел только синюю печать и несколько дат, но лицо его было таким, словно для него внезапно наступила весна, а в строгой тишине зала оглушительно запели соловьи свободы.

– Ну, пошли? – спросил Керн.

– Насмотрелись?

– Да.

Они направились к выходу, но у дверей их задержала группа нищих евреев, которая окружила их, словно стая голодных растрепанных галок.

– Пожалста… помогите… – Старший вышел вперед, покорно и безнадежно разводя руками. – Мы не говорить по-французки… Помогите, пожалста… Человек, человек…

– Человек, человек… – заговорили они хором со всех сторон, размахивая своими широкими рукавами.

Казалось, только это слово они и знали по-немецки. Они повторяли его снова и снова, показывая при этом своими пожелтевшими руками на себя: на голову, сердце, глаза, – все в одном и том же мягком и настойчивом, почти льстивом монотонном пении.

– Человек, человек… – И только старший из них добавлял: – Помогите, пожалста, человек, человек… – Он знал на два-три слова больше.

– Вы говорите по-еврейски? – спросил Классман у Керна.

– Нет, – ответил тот. – Не знаю ни слова.

– Эти евреи говорят только на своем родном языке. Они сидят здесь каждый день и не могут добиться, чтобы их поняли. Ищут человека, который мог бы служить им переводчиком.

– По-еврейски, по-еврейски, – быстро закивал старший.

– Человек, человек, – зажужжали все сразу, словно рой пчел. Взволнованные, выразительные лица с надеждой уставились на Керна.

– Помогите, помогите… – Старший показал на окошечки. – Не можно говорить… только… человек, человек…

Классман с сожалением развел руками.

– Я – не еврей…

Они сразу окружили Керна.

– Еврей? Еврей? Человек…

Керн покачал головой. Жужжание смолкло. Движение рук прекратилось. Старший застыл в неподвижности и, опустив голову, еще раз спросил:

– Нет?

Керн снова покачал головой.

– А-а… – Старик еврей поднял руки к груди, сложил их треугольником так, чтобы кончики пальцев касались друг друга и образовали над сердцем маленькую крышу. Так он и остался стоять, немного согнувшись, словно прислушиваясь к какому-то далекому зову. Потом он поклонился и медленно опустил руки.

Керн и Классман вышли из зала. Дойдя до главного коридора и выйдя на площадку, на которой соединялись несколько каменных лестниц, они услышали громкие звуки музыки. Играли какой-то быстрый марш. Ликовали барабаны, и все громче играли фанфары.

– Что это? – удивился Керн.

– Радио. Наверху – комната отдыха для полицейских. Дневной концерт.

Музыка устремлялась вниз по лестницам, словно сверкающий ручей. Она застаивалась в коридорах и водопадом лилась из широких входных дверей. Ее брызги со всех сторон падали на маленькую одинокую фигурку, выделявшуюся на нижней ступеньке лестницы смутным темным пятном, – жалкий черный комочек. Это был старик, который с таким трудом оторвался от безжалостного окошечка. Потерянный и сломленный, с печальными глазками, не знающими покоя, он сидел в уголке, втянув плечи и прижав колени к груди. Казалось, что он не в силах больше подняться. А вокруг – пестрыми каскадами лилась веселая музыка, не знающая сострадания, полная силы и энергии, как сама жизнь.

– Пойдемте выпьем по чашечке кофе, – предложил Классман, когда они вышли на улицу.

Они зашли в маленькое бистро и уселись за тростниковый столик. Выпив чашку черного горького кофе, Керн почувствовал облегчение.

– Ну, а последняя категория людей? – спросил он.

– Последняя категория – это люди, вынужденные голодать и ютиться в одиночестве в разных трущобах, – ответил Классман. – Тюрьмы. По ночам – станции подземки. Новостройки. Своды мостов Сены.

Керн взглянул на беспрерывный людской поток, протекавший мимо столиков бистро. Прошла девушка, неся на руке большую-картонку для шляп. Она улыбнулась Керну. Потом обернулась и бросила на него еще один быстрый взгляд.

– Сколько вам лет? – спросил Классман.

– Двадцать один. Скоро исполнится двадцать два.

– Я так и предполагал. – Классман размешал ложечкой свой кофе. – Моему сыну столько же.

– Он тоже здесь?

– Нет, – ответил Классман. – Он – в Германии.

Керн поднял глаза.

– Насколько я понимаю, это плохо?

– Только не для него.

– Ну, тем лучше.

– Для него было бы хуже, если бы он оказался здесь, – добавил Классман.

– Вот даже как? – Керн с удивлением посмотрел на Классмана.

– Да… Я бы его так избил… В общем, изувечил бы на всю жизнь.

– Что, что?

– Он донес на меня в полицию. Из-за него я и должен был убраться.

– Черт возьми! – вырвалось у Керна.

– Я католик, верующий католик. А сын уже несколько лет был членом одной из этих молодежных партийных организаций. Там их называют «старыми бойцами». Вы, конечно, понимаете, что я не разделял его взглядов, довольно часто спорил с ним. А юноша становился все более дерзким. Однажды он сказал мне приблизительно то же, что говорит унтер-офицер призывнику: чтобы я заткнулся, иначе будет плохо. Посмел мне угрожать, понимаете? Я залепил ему пощечину. Он убежал в бешенстве, заявил на меня в государственную полицию и дал им запротоколировать все мои слова – слово в слово, которыми я ругал их партию. К счастью, у меня там оказался знакомый, который тотчас же предупредил меня по телефону. Я должен был убраться как можно скорее. Уже через час приехала полиция, чтобы забрать меня, и во главе их – мой сын.

– Да, дело нешуточное! – заметил Керн.

Классман кивнул.

– Ему тоже придется не сладко, если я когда-нибудь с ним встречусь.

– Может быть, потом у него тоже когда-нибудь будет сын, который его также выдаст. И может, тогда уже коммунистам.

Классман смущенно взглянул на Керна.

– Вы думаете, это все продлится так долго?

– Не знаю. Но мне уже трудно представить, что я когда-нибудь смогу вернуться назад.

Штайнер приколол значок национал-социалистской партии к отвороту своей куртки.

– Великолепно, Беер! – сказал он. – Откуда он у вас?

Доктор Беер ухмыльнулся.

– От одного пациента, попавшего в автомобильную катастрофу неподалеку от Мюртена. Я накладывал ему на руку шину. Вначале он вел себя осторожно и рассказывал, что в Германии все обстоит блестяще. Потом мы распили по рюмочке коньяка, и пострадавший начал проклинать все их порядки, а на память подарил мне свой партийный значок. К сожалению, он должен был вернуться обратно в Германию.

– Да благослови, господь, этого человека! – Штайнер взял со стола синюю папку для бумаг и открыл ее. В ней лежал лист со свастикой и несколько пропагандистских листков. – Думаю, этого будет достаточно. Наверняка попадется на удочку, увидев все это.

Эти пропагандистские листки Штайнер тоже взял у Беера, который получил их несколько лет назад от партийной организации Штутгарта и до сих пор удивлялся этому. Отобрав несколько экземпляров, Штайнер отправился к Аммерсу. Беер уже рассказал ему о том, что приключилось с Керном.

– Когда вы уезжаете? – спросил Беер.

– В одиннадцать. До этого времени я еще зайду к вам, чтобы вернуть значок.

– Хорошо. Я буду ждать вас с бутылкой фенданта.

Штайнер ушел. Вскоре он уже звонил в дом Аммерсов. Открыла горничная.

– Я хочу говорить с господином Аммерсом, – отрывисто сказал Штайнер. – Меня зовут Губер.

Горничная исчезла, но вскоре появилась снова.

– По какому делу?

– «Ага, – подумал Штайнер. – Это уже заслуга Керна». Он знал, что Керна об этом не спрашивали.

– По партийному! – бросил он коротко.

На этот раз появился сам Аммерс. Он с любопытством уставился на Штайнера. Тот небрежно поднял руку в знак приветствия.

– Геноссе Аммерс?

– Да.

Штайнер отвернул лацкан куртки и показал ему значок.

– Губер, – представился он. – Явился по поручению организации, функционирующей за границей. Должен выяснить у вас некоторые вещи.

Аммерс стоял подобострастно, почти по стойке «смирно».

– Пожалуйста, входите, господин… господин…

– Губер. Просто Губер. Как вы знаете, вражьи уши – повсюду.

– Знаю. И для меня это большая честь, господин Губер.

Штайнер все рассчитал верно. У Аммерса не возникло ни малейшего подозрения. Слишком уж глубоко сидел в нем страх перед гестапо.

Но даже если бы у него и возникли какие-либо подозрения, в Швейцарии он все равно не смог бы ничего предпринять против Штайнера. У того был австрийский паспорт на имя Губера. А связан он с гестапо или нет, этого никто не мог установить. Даже германское посольство.

Аммерс провел Штайнера в гостиную.

– Садитесь, Аммерс! – пригласил Штайнер, сам садясь в кресло Аммерса.

Он порылся в своей папке.

– Вы знаете, геноссе Аммерс, что главным принципом нашей работы за границей является одно – незаметность?

Аммерс кивнул.

– Мы ожидали этого и от вас. Бесшумной работы. А теперь до нас дошли слухи, что вы привлекли к своей особе ненужное внимание в случае с одним молодым эмигрантом!

Аммерс вскочил со стула.

– Это – самый настоящий преступник! Он довел меня до болезни. После него я совсем разболелся и сделался всеобщим посмешищем… Этот оборванец…

– Посмешищем? – резко перебил его Штайнер. – Всеобщим посмешищем? Геноссе Аммерс!

– Не всеобщим, не всеобщим! – Аммерс понял, что допустил ошибку и от волнения совсем запутался. – Посмешищем только в моих собственных глазах. И я думаю…

Штайнер словно буравил его взглядом.

– Аммерс, – сказал он медленно, – настоящий член партии никогда не кажется смешным даже самому себе! Что с вами, Аммерс? Неужели демократические крысы уже затронули ваши убеждения? Посмешище! – такого слова для нас вообще не существует! Пусть другие будут посмешищами в какой угодно степени, но только не мы! Вам это ясно?

– Да, конечно, конечно! – Аммерс провел рукой по лбу. Он уже видел себя наполовину в концентрационном лагере, посаженным, чтобы освежить свои убеждения. – Ведь это – только несчастная случайность. В остальных случаях я был тверд, как сталь. Моя верность партии непоколебима…

Штайнер дал ему выговориться. Потом остановил:

– Хорошо, геноссе! Думаю, что этого больше не повторится. И не обращайте внимания на эмигрантов, понятно? Мы рады, что избавились от этих людей.

Аммерс усердно закивал. Потом он встал и достал из буфета хрустальный графин и две серебряные с внутренней позолотой рюмки на высоких ножках, специально предназначенные для ликера. Штайнер с брезгливой гримасой на лице наблюдал за всеми этим приготовлениями.

– Что это? – наконец спросил он.

– Коньяк… Я думал, что вы хотите немного освежиться.

– Коньяк такими рюмками пьют только члены общества трезвенников, Аммерс, – сказал Штайнер немного веселее. – Или когда коньяк очень плохой. Дайте мне обычную, не слишком маленькую рюмку.

– С превеликим удовольствием! – Аммерс обрадовался. Лед, по всей вероятности, был сломлен.

Штайнер выпил. Коньяк оказался приличным. Но это нельзя было ставить Аммерсу в заслугу – плохого коньяка в Швейцарии просто-напросто не изготовляли.

Штайнер вынул из кожаного портфеля, взятого у Беера, синюю папку.

– Попутно еще один вопрос, геноссе. Но только строго между нами. Вы знаете, что наша пропагандистская работа пока еще испытывает большие материальные трудности?

– Да, – усердно подтвердил Аммерс. – Я всегда так считал.

– Хорошо. – Штайнер снисходительно махнул рукой. – Такое положение не должно продолжаться. Мы должны создать тайный фонд. – Он заглянул в свои листки. – У нас уже есть значительные вклады. Но мы не брезгуем и небольшими суммами… Этот чудесный домик – ваша собственность, не так ли?

– Да. Впрочем, на нем уже две ипотеки. Значит, практически он принадлежит банку, – довольно поспешно ответил Аммерс.

– Ипотеки существуют только для того, чтобы платить меньше налогов. И член партии, имеющий собственный дом, – это не какой-нибудь бездельник, у которого для партии нет какой-то суммы денег» Итак, какую сумму мне проставить против вашего имени?

Аммерс нерешительно заглянул в подписной лист.

– В данный момент для вас это будет неплохо, – ободряюще заметил Штайнер. – Подписной лист с именами, разумеется, пойдет в Берлин. Как вы смотрите на пятьдесят франков?

Аммерс облегченно вздохнул. Зная ненасытность партии, он уже считал, что ему не отделаться суммой меньшей, чем сто.

– Конечно! – тотчас же согласился он. – Можно даже и шестьдесят, – добавил он.

– Хорошо, значит, шестьдесят. – Штайнер внес эту сумму в подписной лист. – Кроме Хайнца, у вас еще есть другие имена?

– Хайнц Карл Гозвин. Гозвин с одним «н».

– Гозвин – это редкое имя.

– Да, но это настоящее немецкое имя. Старогерманское. Уже во времена переселения народов упоминается имя короля Гозвина.

– Верно, верно.

Аммерс положил на стол две купюры – пятьдесят и десять франков. Штайнер спрятал деньги.

– Расписки не даю, – сказал он. – И вы сами понимаете, почему.

– Конечно, конечно! Ведь эти взносы тайные… А здесь, в Швейцарии… – Аммерс хитро подмигнул.

– И не создавайте вокруг себя никакого шума, геноссе. Тишина – уже половина успеха! Не забывайте об этом!

– Конечно! И я все хорошо понимаю… А это был только несчастный случай…

Штайнер возвращался к Бееру по извилистым улочкам, усмехаясь в душе. «Рак печени! Ай да Керн! Вот, наверное, удивится, когда получит шестьдесят франков после этого налета»!

9

В дверь постучали. Рут прислушалась. Она была одна в комнате. Керн с утра ушел искать работу. Минуту Рут сидела в нерешительности, потом поднялась, прошла в комнату Керна и прикрыла за собой дверь. Комнаты были смежными и расположены на углу. В этом заключалось их преимущество на случай облавы. Из каждой комнаты можно было выйти в коридор и притом остаться незамеченным, если кто-нибудь стоял у другой двери.

Рут осторожно приоткрыла дверь комнаты Керна, вышла в коридор и заглянула за угол.

Перед дверью ее комнаты стоял мужчина лет сорока. Рут видела его и раньше. Его звали Брозе. Жена его уже семь месяцев была больна и не вставала с постели. Оба жили на маленькую поддержку комитета и на ту жалкую сумму, которую привезли с собой. Это не было тайной. В отеле «Верден» каждый знал о жильцах почти все.

– Вы – ко мне? – спросила Рут.

– Да. Я хотел бы попросить вас кое о чем. Вы – фрейлейн Голланд, не так ли?

– Да.

– Меня зовут Брозе, и я живу этажом ниже, – смущенно произнес он. – У меня дома больная жена, а я должен пойти поискать какую-нибудь работу. Вот я и хотел попросить вас. Может быть, у вас найдется время…

У Брозе было тонкое изможденное лицо. Рут знала, что в отеле почти все убегали, как только он появлялся. Он давно искал общества для своей жены.

– Она очень часто остается одна… Ну, а вы знаете, что это такое. Надежду ведь так легко потерять. Бывают дни, когда она особенно подавлена. Но если рядом с ней человек, ей сразу становится легче… Вот я и подумал, что вы, может быть, побеседуете с ней разок. Моя жена – умная женщина…

Рут как раз училась вязать джемперы из легкой кашмирской шерсти. Ей сказали, что русский магазин на Елисейских полях покупает нечто подобное, чтобы потом перепродать втридорога. Она не собиралась откладывать работу и, наверное, не пошла бы, но беспомощная похвала «моя жена – умная женщина» все решила, и Рут почувствовала странное смущение.

– Подождите минуточку, – сказала она. – Я захвачу с собой кое-что и пойду с вами.

Она взяла с собой шерсть и образец и спустилась с Брозе вниз. Брозе жили на втором этаже в маленькой комнатке с окнами на улицу. Когда Брозе и Рут вошли, лицо женщины, лежавшей на кровати, сразу изменилось. На нем появилась вымученная, но радостная улыбка.

– Люси, это – фрейлейн Голланд, – сказал Брозе поспешно. – Она очень хочет поговорить с тобой.

Темные глаза на бледном как воск лице с недоверием посмотрели на Рут.

– Сейчас я уйду, – быстро сказал Брозе. – А вечером вернусь. Сегодня я наверняка что-нибудь подыщу. До свидания.

Он улыбнулся, приветливо взмахнул рукой и закрыл за собой дверь.

– Это он вас позвал, правда? – спросила женщина через какое-то мгновение.

Сперва Рут хотела ответить отрицательно, но потом кивнула.

– Я так и думала. Спасибо вам за то, что вы пришли. Но я могу остаться и одна. Идите занимайтесь своим делом. А я немного посплю.

– У меня нет никаких дел, – ответила Рут. – А сейчас я как раз учусь вязать. Этим я могу заниматься и здесь. Все принадлежности для вязания я захватила с собой.

– Есть и более приятные вещи, чем сидеть рядом с больной, – устало заметила женщина.

– Конечно. Но это все-таки лучше, чем сидеть одной.

– Так все говорят, чтобы утешить меня, – пробормотала женщина. – Я знаю, больных всегда утешают. Вы уж лучше прямо скажите, что вам неприятно сидеть рядом с больной женщиной, у которой плохое настроение, и что вы делаете это только потому, что муж мой вас уговорил.

– Да, ваш муж уговорил меня, – ответила Рут. – Но у меня не было намерения утешать вас. И я рада, что имею возможность поговорить с кем-нибудь.

– Вы же можете пойти прогуляться! – сказала больная.

Я это делаю не очень охотно.

Не услышав ответа, Рут подняла глаза и посмотрела на растерянное лицо больной. А та оперлась на руки и пристально смотрела на нее… И внезапно слезы ручьями потекли из ее глаз. В одну секунду лицо ее было залито слезами.

– О, боже ты мой! Вы говорите это так просто… А я… Если бы я могла выходить на улицу!

Она снова упала на подушки. Рут встала. Она видела серые вздрагивающие плечи, видела нищенскую кровать в пыльном послеполуденном свете, солнечную холодную улицу за окном, дома с маленькими железными балкончиками, огромную светящуюся бутылку, висевшую высоко над крышами, – рекламу аперитива «Дюбонне», которая бессмысленно светилась, хотя было еще светло, и ей на мгновение показалось, будто все это находится где-то очень далеко, чуть ли не на другой планете.

Женщина перестала плакать. Потом медленно приподнялась.

– Вы еще здесь? – спросила она.

– Да.

– Я очень нервная и истеричная. И порой нервные припадки продолжаются целый день. Не сердитесь на меня, пожалуйста.

– Я и не думала сердиться. Просто мысли мои витали где-то в небесах, вот и все.

Рут снова присела рядом с кроватью. Она разложила перед собой образец джемпера и принялась за работу. Она не смотрела на больную, так как ей было тяжело видеть ее растерянное лицо. Девушке казалось, что, находясь рядом с больной, она просто хвалится своим здоровьем.

– Вы неправильно держите спицы, – сказала женщина через некоторое время. – Так вы будете вязать гораздо медленнее. Спицы нужно держать вот так.

Она взяла спицы и показала Рут, как их нужно держать. Потом взяла уже связанную часть и внимательно посмотрела на нее.

– Вот здесь не хватает одной петли, – сказала она. – Тут нужно снова распустить. Вот посмотрите.

Рут подняла глаза. Больная с улыбкой смотрела на нее, Лицо ее стало внимательным, сосредоточенным, целиком погруженным в работу. От прежнего выражения не осталось и следа. Бледные руки двигались легко и быстро.

– Вот так, – наконец сказала она. – А теперь попробуйте еще раз.

Брозе вернулся домой вечером. В комнате было темно. В окно глядело только вечернее небо и отливающая красным блеском огромная бутылка «Дюбонне».

– Люси? – спросил он в темноту.

Женщина на кровати шевельнулась, и Брозе увидел ее лицо. В отблеске световой рекламы казалось, что оно было окрашено нежным румянцем, словно случилось чудо и больная внезапно выздоровела.

– Ты спала? – спросил он.

– Нет, просто лежала.

– Фрейлейн Голланд давно ушла?

– Нет, всего несколько минут тому назад.

– Люси… – Он осторожно присел на край кровати.

– Мой дорогой! – Она погладила его по руке. – Что-нибудь нашел?

– Пока нет. Но я обязательно найду.

Некоторое время женщина лежала молча.

– Я для тебя большая обуза, Отто, – сказала она затем.

– Как ты можешь так говорить, Люси! Что бы я делал, если бы не было тебя.

– Был бы абсолютно свободен. Мог бы делать все, что захотел бы. Мог бы вернуться в Германию и работать.

– Вот как?

– Да, – продолжала она. – Разведись со мной. Там, в Германии, тебе это поставят в заслугу.

– Ариец, который вспомнил о чистоте своей крови и развелся с еврейкой, так что ли? – спросил Брозе.

– Да. Они наверняка говорят что-нибудь в таком духе. Они же лично ничего не имеют против тебя, Отто.

– Ничего. Зато я имею кое-что против них.

Брозе прислонил голову к спинке кровати. Он вспомнил о том, как к нему в чертежное бюро пришел его шеф и долго распространялся насчет того, что он, Брозе, прилежный работник, но что времена настали тяжелые и ему будет жалко, если Брозе придется уволить, поскольку жена у него – еврейка. После этих слов Брозе взял шляпу и ушел. Через восемь дней он в кровь разбил нос швейцару из своего дома, который был одновременно и дворником квартала, и шпиком, за то, что тот обозвал его жену вонючей жидовкой. К счастью, адвокат Брозе смог доказать, что швейцар вел за кружкой пива речи, направленные против государства. После этого швейцар исчез из их дома. Но и жена Брозе не решалась больше показываться на улице – не хотела, чтобы ее задевали сопляки в униформе. Брозе не смог найти себе работы. Тогда они уехали в Париж. В дороге жена заболела.

Зеленое как яблоко небо за окном потеряло свои краски. Оно стало мутным и темным.

– У тебя были боли, Люси? – спросил Брозе.

– Не сильные. Я только страшно устала. Внутренне.

Брозе погладил ее по голове. В свете рекламы «Дюбонне» волосы ее отливали медью.

– Скоро ты снова сможешь встать.

Женщина медленно повернула голову под его рукой.

– Что бы это могло быть, Отто? Со мной никогда не случалось ничего подобного. И это тянется уже месяцы…

– Что-нибудь. Но ничего опасного. С женщинами такое часто случается.

– Порой мне кажется, что я уже больше никогда не поправлюсь, – с внезапной грустью сказала женщина.

– Наверняка поправишься. И даже очень скоро. Главное – не терять мужества.

За окном на крыши спускался вечер. Брозе сидел тихо, все еще прислонившись головой к спинке кровати. Лицо его, до этого озабоченное и боязливое, стало сейчас, в последних рассеянных лучах света, ясным и спокойным.

– Если бы мне только не быть для тебя обузой, Отто.

– Я люблю тебя, Люси, – прошептал Брозе.

– Больную жену нельзя любить.

– Больную жену любят в два раза больше. Тогда она одновременно и жена, и ребенок.

– Это верно. – Голос женщины стал едва слышным. – Но я-то ни то, и ни другое. Меня даже нельзя назвать женой. Ведь ты от меня ничего не получаешь. Я для тебя только обуза, больше ничего.

– У меня есть твои волосы, – прошептал Брозе. – Твои чудесные волосы! – Он нагнулся и поцеловал ее в волосы. – У меня есть твои глаза! – Он поцеловал ее в глаза. – Твои руки. – Он поцеловал ее руки. – И у меня есть ты. Твоя любовь. Или ты меня больше не любишь? – Его лицо склонилось к ее лицу. Совсем близко. – Ты меня больше не любишь? – спросил он еще раз.

– Отто, – едва слышно пробормотала она и положила руку между его и своей грудью.

– Ты меня больше не любишь? – тихо повторял он. – Скажи! Я понимаю: трудно любить таких бестолковых людей, как я. Они ничего не могут заработать. Ну, скажи же, моя любимая и единственная, – с упреком произнес он, глядя на ее ввалившиеся щеки.

Из глаз Люси внезапно брызнули слезы облегчения, а голос стал мягким и юным.

– Значит, ты меня еще действительно любишь, Отто? – спросила она и улыбнулась улыбкой, которая перевернула ему душу.

– Неужели мне нужно тебе каждый вечер повторять это? Я так люблю тебя, что даже ревную тебя к кровати, на которой ты лежишь. Ты должна лежать во мне, в моем сердце, в моей крови!

Он улыбнулся так, чтобы она могла заметить его улыбку, и снова склонился к ней. Он действительно любил ее, она была единственным близким ему человеком, и тем не менее он часто испытывал необъяснимое отвращение, когда ему приходилось ее целовать. Он ненавидел себя за это, он знал, чем именно она больна, и его здоровый организм оказывался сильнее его. Но сейчас, в холодном свете рекламы аперитива, вечер этот показался ему таким же, какие бывали у них несколько лет назад. Вечер по ту сторону мрачной силы болезни. Он был теплым утешающим отблеском, как и тот свет над крышами напротив.

– Люси! – снова прошептал он.

Она приложила свои влажные губы к его губам и тихо продолжала лежать, на мгновение забыв о своем измученном теле, в котором бесшумно, словно призраки, разрастались щупальца рака.

Керн и Рут медленно брели по Елисейским полям. Наступил вечер. Зажглись огни витрин, кафе были переполнены, горели световые рекламы, а на фоне ясного, даже по ночам серебристого воздуха Парижа, словно врата на небеса, возвышалась темная громада Триумфальной арки.

– Взгляни-ка туда, направо! – сказал Керн. – Вазер и Розенфельд.

Перед огромными витринами компании «Дженерал Моторс» стояли двое молодых бедно одетых людей. Оба были без пальто, только в лоснящихся старых костюмах. Они так оживленно спорили друг с другом, что довольно долго не замечали Керна и Рут, остановивших рядом с ними. Оба жили в отеле «Верден». Коммунист Вазер был техником, Розенфельд – сыном банкира из Франкфурта. Семья Розенфельда жила на третьем этаже. Оба были автофанатиками, и у обоих почти никогда не было денег.

– Розенфельд, – умоляющим тоном говорил Вазер, – будьте объективным хоть на минутку. Согласен, для пожилых людей «кадиллак» хорош. Ну, а чем вам понравился шестнадцатицилиндровый? Он сосет бензин, как корова воду, а ходит не быстрее.

Розенфельд покачал головой. Словно завороженный, он уставился на освещенную дневным светом витрину, где был выставлен огромный черный «кадиллак», вращающийся на диске, ввинченном в пол.

– Ну и пусть пожирает бензин! – взволнованно ответил он. – Пусть пожирает даже бочками! Ведь дело не в этом! Вы только взгляните, какие там удобства внутри! Кроме того, надежен и прочен, как танк.

– Розенфельд, это аргументы для страхования жизни, а не для машины! – Вазер показал на соседнюю витрину, принадлежавшую военному представительству. – Вы только взгляните! Вот это класс! Только четыре цилиндра! Нервная низенькая бестия, но, когда сядешь за руль, она – как пантера. Сможет даже пробить стену дома, если вы захотите!

– Я не собираюсь пробивать стены. Я просто хочу съездить на коктейль в «Риц», – непоколебимо заявил Розенфельд.

Но Вазер не обратил внимания на его слова.

– Какие линии! – продолжал восторгаться он. – Какая низкая посадка! Как стрела! Как молния!.. Восьмицилиндровый мне кажется слишком громоздким. А эта машина – просто мечта! Какая скорость!

Розенфельд разразился оскорбительным хохотом.

– А как же вы поместитесь в этот детский гробик, Вазер? Ведь эта машина

– для лилипутов. Вы только представьте себе: рядом с вами – красивая женщина в длинном вечернем платье, возможно, даже из парчи, обшитом золотом, или в платье с блестками и с дорогим мехом. Вы выходите из «Максима», стоит декабрь, на улице снег, грязь, а у вас – этот ходячий радиоприемник! Вы что, хотите оказаться посмешищем?

Вазер покраснел.

– Все это – мысли капиталиста, Розенфельд! Умоляю вас, мечтайте уж тогда не о машине, а о паровозе! И что вам могло понравиться в этом мамонте? Это – машина для коммерции советников. А вы ведь еще молодой человек. И если вы уж хотите обязательно иметь что-то громоздкое, то возьмите «деланей»; он красив и легко берет сто шестьдесят километров.

– «Деланей»? – Розенфельд презрительно засопел. – Свечи заливает каждую минуту… Вы это имели в виду?

– Ничего подобного не будет, если вы будете правильно ездить. Ягуар! Снаряд! Пьянит от одного лишь звука мотора! Ну, а если вы хотите вообще что-нибудь сказочное, то возьмите новый «супертальбо»! Сто восемьдесят километров! Играючи! И тогда у вас действительно будет машина!

Розенфельд завизжал от возмущения.

– «Тальбо»! Да, тогда у меня действительно будет машина!.. Такую я не возьму даже в подарок. Она так сложна, что сразу же сварится в уличном котле… Нет, Вазер, я верен «кадиллаку». – Он снова повернулся к витрине «Дженерал Моторс». – Вы только посмотрите, какое качество! Пять лет не нужно будет поднимать капота. Комфорт, дорогой Вазер, он только у американцев. Мотор покорный и бесшумный. Вы его вообще не замечаете!

– Но, послушайте! – вскипел Вазер. – Я как раз и хочу слышать шум мотора! Это же музыка, когда идет такая махина!

– В таком случае купите себе трактор! Он создаст вам еще больше грохоту!

Вазер уставился на Розенфельда.

– Послушайте, – сказал он тихо, но с трудом сдерживая себя, – я предлагаю вам компромисс. Возьмите «мерседес-компрессор»! Тяжелый и породистый! Согласны?

Розенфельд высокомерно махнул рукой.

– Не для меня! И не стоит стараться. «Кадиллак» или вообще ничего! – И он снова вперил взгляд в огромную элегантную машину, которая стояла на вращающемся диске и отливала черным блеском.

Вазер в отчаянии оглянулся и увидел Керна и Рут.

– Послушайте, Керн, обратился он к юноше, – если бы вам пришлось выбирать между «кадиллаком» и новым «тальбо», то что бы вы взяли? Наверняка «тальбо», не правда ли?

Розенфельд обернулся.

– Конечно, «кадиллак», в этом нет сомнения!

Керн усмехнулся.

– Я бы удовольствовался и маленьким «ситроеном».

– «Ситроеном»? – Оба автоэнтузиаста взглянули на него, как на паршивую овцу…

– Или велосипедом, – добавил Керн.

Оба специалиста обменялись быстрым взглядом.

– Ах, вот оно что! – наконец произнес Розенфельд, совершенно остыв. – Вы не разбираетесь в машинах, не так ли?

– Наверное, и в автоспорте – тоже? – добавил Вазер с неповторимым презрением. – Разумеется, существуют да-же такие люди, которые коллекционируют марки!

– Вы попали в самую точку, – с улыбкой поддержал его Керн. – Я как раз этим и занимаюсь. Особенно негашеными…

– В таком случае просим нас извинить! – Розенфельд поднял воротник пиджака. – Пойдемте, Вазер, взглянем еще да новые модели «альфа-ромео» и «испано» на той стороне.

И оба, примиренные невежеством Керна, удалились в своих лоснящихся костюмах, чтобы поспорить о достоинствах гоночных автомобилей. У них было время – не имея денег, они могли не торопиться к ужину.

Керн с довольным видом посмотрел им вслед.

– Человек – это чудо, Рут! Правда?

Девушка рассмеялась.

Керн никак не мог найти работу. Он везде предлагал свои услуги, но нигде не мог устроиться даже за двадцать франков в день. Деньги, которые у них были, через две недели кончились. Рут удалось получить маленькую поддержку от еврейского комитета помощи, а Керну – от смешанного еврейско-христианского. В неделю они набирали около пятидесяти франков. Керн переговорил с хозяйкой отеля и выторговал за эту сумму, кроме комнат, право получать по утрам немного кофе с хлебом.

Он продал свое пальто, чемодан и все вещи, оставшиеся от Поцлоха. После этого они взялись за вещи Рут – кольцо ее матери, платья и тоненький золотой браслет. Они не очень горевали, что им пришлось расстаться с этими вещами. Они жили в Париже, и этого им было достаточно. Они надеялись на завтрашний день и чувствовали себя в безопасности. В городе, который в течение целого столетия впитывал в себя эмигрантов, господствовал дух терпимости. В нем можно было умереть с голода, но людей там преследовали только по мере необходимости.

В один из воскресных дней, после обеда, когда вход в Лувр был свободным, Марилл пригласил их отправиться туда.

– Зимой, чтобы убить время, вам обязательно нужно ходить куда-нибудь, – сказал он. – Голод, пристанище и время – постоянные проблемы эмигрантов, и они ничего не могут с ними поделать, потому что не имеют возможности работать. Голод и забота о ночлеге – это два смертельных врага, но с ними еще можно бороться, а время, уйма пустого бесполезного времени – это враг, который крадется тайком и пожирает их энергию. Ожидание утомляет, призрачный страх парализует волю. И если двое первых нападают на эмигрантов открыто, и они должны обороняться или погибнуть, то время подкрадывается незаметно и разрушает душу. Вы еще молоды, не просиживайте свое время в кафе, не жалуйтесь на трудности, будьте всегда бодрыми. И если порой вам будет тяжело, идите в большие парижские залы ожидания – в Лувр. Зимой он отапливается. Лучше изливать свою печаль перед картинами Делакруа, Рембрандта или Ван Гога, чем перед рюмкой водки или в окружении бессильной жалости и злости. Это говорю вам я, Марилл, который предпочитает сидеть перед рюмкой водки. Иначе я бы и не стал держать эту назидательную речь.

И они бродили по большой сокровищнице Лувра мимо столетий: мимо каменных королей Египта, богов Греции, императоров Рима, мимо вавилонских алтарей, персидских ковров и фламандских гобеленов, мимо картин великих мастеров – Рембрандта, Гойи, Греко, Леонардо, Дюрера. Бродили по бесконечным залам и коридорам, пока не добрались наконец до залов с картинами экспрессионистов.

Они уселись на один из диванов, стоявших посреди зала. На стенах блестели красками ландшафты Сезанна и Ван Гога, танцовщицы Дега, выполненные пастелью женские головки Ренуара и красочные сценки Мане. В зале было тихо, кроме них, там никого не было, и постепенно Керну и Рут стало казаться, будто они сидят в заколдованной башне, а картины – это окна в далекие миры, в сады благородных радостей жизни, в миры больших чувств, великих грез и полного душевного покоя, который живет по другую сторону произвола, страха и бесправия.

– Все они тоже были эмигрантами, – сказал Марилл. – Да, да, эмигрантами! Их гнали, высылали, изгоняли. Они часто голодали и оставались без крова. Многих из них современники игнорировали, многих оскорбляли, жили они в нищете и в нищете умирали, но взгляните, что они создали! Сокровища! Мировые шедевры! Это я и хотел вам показать.

Он снял очки и старательно их протер.

– Что оставляет самое большое впечатление на этих картинах? – спросил он у Рут.

– Мир, – не задумываясь, ответила девушка.

– Мир… Я думал, вы скажете: красота. Но вы тоже правы: мир сегодня – это красота. Особенно для нас. Ну, а ваше впечатление, Керн?

– Не знаю, – ответил тот. – Но мне почему-то хочется взять что-нибудь отсюда с собой и продать, чтобы мы могли жить.

– Вы – идеалист, – ответил Марилл.

Керн недоверчиво взглянул на него.

– Я говорю это серьезно, – добавил Марилл.

– Я знаю, что говорю глупости, но сейчас – зима, а я бы смог тогда купить пальто для Рут.

Керн и сам себе казался глупым, но он действительно сейчас не мог думать ни о чем другом. Все время он думал только об этом. К своему удивлению, он неожиданно почувствовал в своей ладони руку Рут. Она посмотрела на него восхищенными глазами и тесно прижалась к нему.

Марилл снова надел очки и огляделся.

– Человек велик в своих крайностях, – изрек он. – В искусстве, любви, глупости, ненависти, эгоизме и даже самопожертвовании. Но миру чаще всего не хватает золотой середины.

Керн и Рут поужинали. Их ужин состоял из какао и хлеба и уже неделю был их единственной едой, не считая чашки кофе и двух бриошей по утрам, которые Керну удалось выторговать у хозяйки, включив этот завтрак в стоимость комнат.

– Сегодня хлеб пахнет бифштексом, – заметил Керн. – Хорошим сочным бифштексом с жареным луком.

– А мне показалось, что он пахнет курой, – ответила Рут. – Молодой жареной курочкой со свежим зеленым салатом.

– Все может быть… Возможно, с твоей стороны он и пахнет курочкой. Дай-ка мне кусочек с той стороны. Мне очень хочется попробовать и жареную курочку.

Рут отрезала ему от длинного французского хлебца толстый ломоть.

– Вот тебе куриная ножка, – сказала она. – Или ты предпочитаешь грудку?

Керн рассмеялся.

– Эх, Рут, если бы не ты, я бы наверняка сейчас враждовал с богом.

– А я бы валялась на кровати и выла…

В дверь постучали.

– Наверное, Брозе, – довольно мрачно предположил Керн. – И как раз в минуту нежных любовных излияний.

– Войдите! – крикнула Рут.

Дверь распахнулась.

– Нет, этого не может быть! – воскликнул Керн. – Все это – только сон!

– Он поднялся так осторожно, будто боялся спугнуть привидение. – Штайнер!

– еле выговорил он. Привидение ухмыльнулось. – Штайнер! – вскричал Керн. – Владыка небес, ведь это – Штайнер!

– Хорошая память – основа дружбы и гибель любви, – ответил Штайнер. – Простите меня, Рут, за то, что я вхожу с такой сентенцией, но внизу я только что повстречал своего знакомого Марилла. Так что этого не избежать.

– Откуда ты приехал? – спросил Керн. – Прямо из Вены?

– Угу. Только окружной дорогой, через Мюртен.

– Что? – Керн отступил на шаг. – Через Мюртен?

Рут рассмеялась.

– Мюртен – место нашего позора, Штайнер. Я там заболела, а этого нарушителя границ поймала полиция. Бесславный город для нас, этот Мюртен.

Штайнер ухмыльнулся.

– Поэтому-то я и здесь! Я отомстил за вас, ребятки. – Он вытащил бумажник и вынул оттуда шестьдесят швейцарских франков. – Вот! Здесь четырнадцать долларов или приблизительно триста пятьдесят французских франков. Подарок Аммерса.

Керн непонимающе посмотрел на него.

– Аммерса? – переспросил он. – Триста пятьдесят франков?

– Я объясню тебе все позже, мальчик. А пока спрячь их… – Ну, а теперь дайте мне на вас посмотреть! – Он внимательно разглядел обоих. – Щеки ввалились, чувствуется недостаток питания, на ужин – какао с водой, и никому ни слова, так?

– До крайности еще не доходило, – ответил Керн. – А когда нам бывало совсем плохо, нас всегда приглашал Марилл. У этого человека словно шестое чувство…

– Есть у него и седьмое. Картины. Разве он не водил вас в музей. Так с ним всегда расплачиваются за обед.

– Да, мы видели Сезанна, Ван Гога, Мане, Ренуара и Дега, – ответила Рут.

– Ага! Импрессионисты! Значит, он действительно кормил вас обедом. После ужина он тащит к Рембрандту, Гойе и Греко. Ну, а теперь, ребятки, одевайтесь, живо! Рестораны Парижа ярко освещены и ждут нас!

– Мы как раз…

– Это я уже вижу, – недовольно перебил Штайнер. – Немедленно одевайтесь! Я плаваю в деньгах.

– Мы уже одеты…

– Ах, вот оно что! Пальто уже успели продать какому-нибудь товарищу по вере, который наверняка вас облапошил.

– Не облапошил… – сказала Рут.

– Бесчестные евреи тоже существуют, девочка, – ответил Штайнер. – Каким бы святым мне ни казался сейчас ваш народ-мученик. Ну, пошли!

– А теперь рассказывайте, как ваши дела? – спросил Штайнер после еды.

– Мы словно в заколдованном кругу, – ответил Керн. – Париж – это не только город туалетной воды, мыла и духов; это также и город английских булавок, шнурков, пуговиц и, кажется, даже портретов святых. Торговля здесь полностью исключается. Я перепробовал тысячи вещей – мыл посуду, таскал корзины с овощами, переписывал адреса, торговал игрушками, но не разбогател на этом. Все это было работой по случаю. Рут две недели проработала уборщицей в одной фирме, а потом эта фирма вылетела в трубу, и ей вообще ничего не заплатили. За джемпер из кашмирской шерсти ей предложили такую сумму, которой ей как раз хватило, чтобы снова купить шерсть. Поэтому… – Керн расстегнул свою куртку. – Поэтому я одет, как богатый американец. В джемпере чувствуешь себя чудесно, если у тебя нет пальто. Она и тебе сможет связать джемпер, Штайнер…

– У меня хватит шерсти еще на один, – подтвердила Рут. – Но только шерсть темная. Вы любите темный цвет, Штайнер?

– Еще бы! Мы же живем в темноте. – Штайнер закурил сигарету. – Ладно, я подумаю… Вы заложили свои пальто или продали?

– Сперва заложили, потом продали.

– Так я и предполагал. Обычное явление. Вы уже были когда-нибудь в кафе «Морис»?

– Нет, только в «Эльзасе».

– Чудесно! Тогда пойдемте в «Морис». Там есть некто Дикман. Он знает обо всем. И о пальто – тоже. И о все» мирной выставке, которая состоится в этом году.

– О всемирной выставке?

– Да, мальчик, – ответил Штайнер. – Ведь на выставке должна найтись работа. И документы там не будут спрашивать так строго.

– Откровенно говоря, когда ты приехал в Париж, Штайнер? Ведь ты уже обо всем прекрасно информирован.

– Четыре дня тому назад. А до этого был в Штрассбурге. Должен был закончить там кое-какие дела. А вас нашел через Классмана. Встретился с ним в префектуре. У меня есть паспорт, ребятки. И через несколько дней я перееду в отель «Интернасьональ». Мне нравится это название.

Кафе «Морис» было похоже на кафе «Шперлер» в Вене и кафе «Грейф» в Швейцарии. Это была типичная биржа эмигрантов. Штайнер заказал кофе для Рут и Керна, а потом подошел к одному пожилому человеку. Некоторое время они разговаривали друг с другом. Потом человек внимательно посмотрел на Рут и Керна и ушел.

– Это Дикман, – объяснил Штайнер. – Он знает обо всем. Всемирная выставка действительно будет. Керн. Сейчас уже строятся заграничные павильоны. Строительство оплачивают иностранные правительства. Частично они привозят своих рабочих, но для самых простых работ – земляных и так далее – они нанимают людей здесь. Вот тут-то для нас и откроются большие возможности. Так как деньги выплачиваются иностранным комитетом, французы мало беспокоятся о том, кто там работает. Завтра утром мы отправимся туда. Там уже работает кое-кто из эмигрантов. Мы дешевле французов, и в этом наше преимущество.

Вернулся Дикман. На руке он нес два пальто.

– Думаю, что они подойдут.

– Примерь-ка! – сказал Штайнер Керну. – Сперва ты, а потом Рут. Сопротивление бесполезно.

Пальто оказались впору. На женском пальто был даже маленький потертый меховой воротничок. Дикман слабо улыбнулся.

– Выбрал на глаз, – сказал он.

– Это лучшее, что ты можешь предложить из своего хлама, Генрих? – спросил Штайнер.

Дикман взглянул на него немного обиженно.

– Пальто хорошие. Конечно, не новые. Вот это, с меховым воротником, раньше носила графиня. Разумеется, из эмигрантов, – добавил он, заметив взгляд Штайнера. – Воротник енотовый, не то что там какой-нибудь кролик, Йозеф!

– Хорошо. Мы их возьмем. Завтра я еще зайду, и мы поговорим.

– Не обязательно. Ты можешь взять их и так… У нас же свои счеты.

– Чепуха!

– Нет, не чепуха. Возьми их и забудь об этом. Тогда я здорово сел в лужу, черт возьми!

– Ну, а как вообще идут дела? – спросил Штайнер.

Дикман пожал плечами.

– На себя и детей хватает. Но противно жить в постоянных конвульсиях.

Штайнер рассмеялся.

– Только не становись сентиментальным, Генрих! Я – шулер, бродяга, я занимаюсь подделкой документов, за мной числится нанесение увечий, сопротивление государственной власти и еще всякая всячина – и тем не менее совесть моя чиста.

Дикман кивнул.

– Мой меньшой заболел. Грипп. Высокая температура. Но высокая температура для детей не опасна, правда?

Он с надеждой посмотрел на Штайнера. Тот кивнул головой.

– Малыши быстро встают на ноги, Генрих. Можешь не опасаться.

– Сегодня я пойду домой немного раньше.

Штайнер заказал себе порцию коньяку.

– А тебе взять, мальчик? – спросил он у Керна.

– Послушай, Штайнер… – начал Керн.

Тот сразу же замахал рукой.

– Не говори ничего. Это – рождественские подарки, и они мне ничего не стоят. Вы же сами видели… Порцию коньяку, Рут? Будете?

– Да.

– Новые пальто! В перспективе – работа! – Керн выпил коньяк. – Жизнь снова нам улыбается!

– Не обманывайся! – усмехнулся Штайнер. – Позднее, когда ты вдосталь наработаешься, это время – время вынужденного безделья – будет казаться тебе самым чудесным временем в твоей жизни. И ты будешь рассказывать своим внукам удивительные истории, внукам, сидящим у дедушкиных ног. И история эти будут начинаться так: «давным-давно, когда дедушка жил в Париже…»

Мимо них прошел Дикман. Он устало махнул им на прощание рукой и направился к выходу.

– Занимал когда-то пост бургомистра, был социал-демократом. – Штайнер посмотрел ему вслед. – Имеет пятерых детей, а жена умерла. Чудесный нищий. С достоинством. И обо всем знает… Правда, немного сентиментален, как это часто бывает у социал-демократов. Поэтому и политики они плохие.

Кафе стало заполняться посетителями. Появились люди, ночующие в кафе, чтобы занять угловые места на ночь. Штайнер выпил коньяк.

– Здешний хозяин великолепен – пускает всех спать, кто подыщет себе место. Бесплатно. Или буквально за гроши. Если бы в Париже не было таких вот ночлежек, многим пришлось бы очень тяжело.

Он поднялся.

– Ну, пойдемте, ребятки!

Они вышли из кафе. На улице было холодно и ветрено. Рут подняла енотовый воротник своего пальто и крепко прижала его руками. Потом с улыбкой посмотрела на Штайнера. Тот кивнул.

– Тепло, малютка Рут? В мире ведь все зависит от капельки тепла.

Он поманил старую цветочницу, которая брела мимо. Та сразу поспешила им навстречу мелкими шажками.

– Фиалки, – прокаркала она. – Свежие фиалки с Ривьеры.

– Какой город! Фиалки посреди улицы, в декабре! – Штайнер купил букетик и протянул его Рут.

– Бесполезное фиолетовое счастье! Но душу согревает. – Он подмигнул Керну, – Еще один жизненный урок, как сказал бы Марилл.

9
Они сидели в столовой всемирной выставки. В этот день им выдали жалованье. Керн разложил тонкие бумажные деньги вокруг своей тарелки.

– Двести семьдесят франков! – мечтательно произнес он. – И заработаны всего за неделю. Третий раз я уже получаю жалованье! Прямо сказка какая-то!

Мгновение Марилл с улыбкой смотрел на него. Потом поднял рюмку и повернулся к Штайнеру.

– Давайте выпьем по глотку дряни за эти бумажки, дорогой Губер! Удивительно, какая власть у них над человеком. Наши предки в древние века испытывали страх от грома и молнии, боялись тигров и землетрясений; средневековые отцы – вооруженных воинов, эпидемии и господа бога, а мы испытываем дрожь от печатной бумаги – будь то деньги или паспорт. Неандертальцев убивали дубинками, римлян – мечом, средневекового человека

– чумой, а с нами можно расправиться с помощью жалкого клочка бумаги.

– Но эти клочки бумаги могут также возвратить человека к жизни, – добавил Керн и посмотрел на банкноты французского банка, лежавшие вокруг его тарелки.

Марилл покосился на Штайнера.

– Что ты скажешь об этом ребенке? Растет, правда?

– Еще бы! Прямо расцветает под суровыми ветрами чужбины. Теперь уже в состоянии убить одним языком.

– Я знал его еще ребенком, – заметил Марилл. – Нежным и нуждающимся в утешении. Это было всего несколько месяцев назад.

Штайнер рассмеялся.

– Он живет в неустойчивом столетии, когда легко погибают, но и быстро растут.

Марилл выпил глоток легкого красного вина.

– Неустойчивое столетие! Людвиг Керн – молодой вандал времен Второго Великого переселения народов!

– Сравнение неудачное, – заявил Керн. – Я – молодой полуеврей времен второго выхода из Египта!

Марилл осуждающе взглянул на Штайнера.

– Твой ученик, Губер, – сказал он.

– Нет, афоризмам он научился от тебя, Марилл! Впрочем, надежный недельный заработок всегда делает человека остроумным. Да здравствует возвращение блудных сынов к жалованью! – Штайнер повернулся к Керну. – Спрячь деньги в карман, мальчик. Иначе они улетят. Деньги не любят света.

– Я отдам их тебе, – ответил Керн. – Вот они и улетят. И все равно я тебе еще останусь должен.

– Что-то непонятное ты говоришь, мальчик. Я еще не настолько богат, чтобы давать деньги в долг.

Керн взглянул на него. Потом сунул деньги в карман.

– До которого часа работают сегодня магазины? – спросил он.

– А зачем это тебе?

– Ведь сегодня канун Нового года.

– До семи, Керн, – ответил Марилл. – Хотите купить водки на сегодняшний вечер? Тогда здесь, в столовой, это обойдется дешевле. Есть отличный ром с Мартиники.

– Нет, речь идет не о водке…

– А-а, понимаю! В последний день года вы, наверное, захотели вступить на тропу буржуазной сентиментальности, так ведь?

– Приблизительно. – Керн поднялся. – Хочу сходить к Соломону Леви. Может быть, сегодня он тоже настроен сентиментально, и у него можно будет что-нибудь выторговать.

– В наши времена вы ничего не выторгуете, – ответил Марилл. – Но все равно, валяйте, Керн, действуйте! Привычка – ничто, импульс – все! Только не забудьте: в восемь часов – ужин старых воинов эмиграции у «Матушки Марго».

Соломон Леви был живым, вертлявым человечком с жидкой козлиной бородкой. Он хозяйничал в темном сводчатом помещении, заставленном часами, музыкальными инструментами, подержанными коврами, картинами, писанными маслом, домашней утварью, гипсовыми карликами и зверюшками из фарфора. В витрине была выставлена дешевая имитация: искусственный жемчуг, старые украшения в серебряной оправе, карманные часы и разнообразные старые медали.

Леви сразу узнал Керна. В его памяти было записано все, словно в гроссбухе. И благодаря своей памяти он уже провернул ряд выгодных сделок.

– Что у вас? – сразу же спросил он, готовый к бою. Он был уверен, что Керн опять собирается что-нибудь продать. – Вы пришли в плохое время.

– Почему? Разве вы уже продали кольцо?

– Продал ли я кольцо? Продал ли я кольцо? – сразу заголосил Леви. – Вы спросили меня, продал ли я кольцо? Или я ослышался? Ошибся?

– Нет, вы не ошиблись.

– Молодой человек, – отчетливо сказал Леви, – вы что, не читаете газет? Живете на луне и не знаете, что происходит на земле?.. Продал ли я кольцо? Кому нужен сейчас такой старый хлам! А каким тоном это было сказано! Таким тоном только Ротшильд может сказать! Вы знаете, что сейчас значит – продать? – Он специально замолчал, а потом продолжил патетически: – Это значит, приходит незнакомый человек и хочет что-нибудь купить. И вынимает из кармана свой кошелек… – Леви вытащил свое портмоне. – …открывает его… – Леви открыл портмоне. – …выкладывает чистоганом наличные… – Он вынул бумажку достоинством в десять франков. – …кладет ее на стол…

– Он разгладил бумажку и положил ее на стол. – …а затем – самое главное… – Голос Леви поднялся до фальцета. – …надолго разлучается с ней!

Леви положил деньги обратно в портмоне.

– И за что? За какую-нибудь дрянную вещицу! Это наличные-то деньги! Я сейчас лопну от смеха! Евреи этого не делают… Может быть, только какие-нибудь безумцы… Или я, несчастный, с моей страстью к сделкам… Ну, так что у вас на этот раз? Много я заплатить не смогу… Да, даже месяц тому назад было совсем другое время!

– Я ничего не продаю, господин Леви. Я хочу взять обратно кольцо.

– Что? – Леви на мгновение закрыл рот, словно овсянка, попавшая в сеть. Для Леви сетью оказалась бородка. – А-а, понимаю, вы хотите сделать обмен. Нет, молодой человек, нам это уже знакомо! Неделю назад я уже попался на этом! Отдал хорошие часы… Правда, они больше не ходили, но часы есть часы, а я обменял их на бронзовый чернильный набор и вечную ручку с золотым наконечником. И что вы думаете? Обманули меня, доверчивого дурака,

– вечная ручка не действует. Сознаюсь, часы тоже ходили самое большее четверть часа, но это же не одно и то же. Часы тем не менее остаются часами, а ручка, которая не пишет… Вы понимаете? Это же все равно, что ее вообще нет… Ну, а вы что хотите обменять?

– Абсолютно ничего, господин Леви. Я пришел купить… Купить!

– За деньги?

– Да. За наличные…

– А-а, понимаю!.. На какие-нибудь венгерские или румынские. Или на обесцененные австрийские. Или, может быть, на инфляционные билеты, кто в них разбирается! Недавно вот приходил один с густыми усами, как у Карла Великого…

Керн вынул из кармана бумажку достоинством в сто франков и положил бумажник на стол. Леви застыл, а потом даже присвистнул.

– Вы – при деньгах? Первый раз вижу такое! Молодой человек, полиция…

– Заработал! – перебил его Керн. – Заработал честным трудом! Ну, где кольцо?

– Минуточку! – Леви умчался и вскоре вернулся, держа в руке кольцо, оставшееся Рут от матери. Он протер его рукавом, подышал на него, снова почистил и положил на кусок бархата, словно это было не колечко, а алмаз в двадцать каратов. Редкостная и чудесная вещица, – благоговейно произнес он. – Настоящая редкость!

– Господин Леви, – сказал Керн. – В свое время вы мне дали за него сто пятьдесят франков. Если я заплачу вам сейчас сто восемьдесят, вы заработаете на нем двадцать процентов. Предложение хорошее, не правда ли?

Но Леви, казалось, не слышал слов Керна.

– В такую вещь можно влюбиться! – восторженно говорил он. – Это – не какая-нибудь современная дрянь. Товар! Настоящий товар! Я хотел оставить его себе. У меня есть маленькая коллекция, личная…

Керн выложил на стол еще восемьдесят франков.

– Деньги! – с презрением произнес Леви. – Что значат деньги в наше время! Ведь они так обесценены. Материальные ценности – другое дело! От них получаешь двойную радость! И золото как раз повысилось в цене, – задумчиво продолжал он. – Четыреста франков! Это еще дешево за такую вещь. Любитель наверняка заплатит и больше!

Керн испугался.

– Господин Леви…

– Я – тоже человек, – решительно заявил тот. – И мне тоже хочется доставить вам радость. Не буду наживаться на вас в канун Нового года. Триста франков – и кольцо ваше! Хотя, разлучаясь с этой вещью, душа моя истекает кровью!

– Вы требуете с меня в два раза больше! – возмутился Керн.

– В два раза больше! Вы сами не понимаете, что говорите, молодой человек. Что такое в два раза больше? Это то же самое, что в два раза меньше, как говорит рабби Михаэл из Говородки. Вы когда-нибудь слышали, что такое издержки? А это – большие деньги. Налоги, плата за помещение, топливо, сборы, потери… Вам это ни о чем не говорит, но мне этого вполне хватает. И все эти расходы начисляются каждый день и на это колечко!

– Я же нищий эмигрант…

Леви лишь отмахнулся.

– Ну, а кто сейчас не эмигрант? Кто покупает, тот всегда богаче того, кто вынужден продавать. Ну, а кто из нас покупает?

– Двести франков, – сказал Керн. – Это моя последняя цена.

Леви взял кольцо, снова на него подышал и унес. Керн спрятал деньги и направился к двери. Открыв ее, он услышал позади себя голос Леви:

– Двести пятьдесят. И то только потому, что вы молоды, а я хочу быть благодетелем!

– Двести! – повторил Керн.

– Привет! – попрощался Леви.

– Двести двадцать.

– Двести двадцать пять! И это окончательно и честно. И только потому, что мне нужно платить за помещение.

Керн вернулся и выложил деньги. Леви уложил кольцо в маленькую коробочку.

– Коробочку я вам даю бесплатно… Коробочку и чудесную голубую вату. Вы меня разоряете…

– Получить с меня в полтора раза больше, – проворчал Керн. – Настоящий ростовщик!

Леви пропустил мимо ушей последние слова Керна.

– Поверьте мне, – сказал он дружеским тоном, – что на улице Лапэ, у Картье, такое кольцо стоит все шестьсот. Его настоящая стоимость – триста пятьдесят. На этот раз я говорю честно.

Керн вернулся в отель.

– Рут, – сказал он, стоя в дверях. – Мы успешно двигаемся вперед! Вот, посмотри! Последний из могикан вернулся домой.

Рут открыла коробочку и заглянула в нее.

– Людвиг!.. – прошептала она.

– Бесполезная роскошь – и только, – смущенной скороговоркой пояснил Керн. – Но как говорит Штайнер, такие вещи лучше всего согревают душу. Вот я и хочу это проверить. Ну, а теперь надень его! Сегодня все мы ужинаем в ресторане! Как и все рабочие, получающие жалованье в конце недели.

Было десять часов вечера. Штайнер, Марилл, Рут и Керн сидели в «Матушке Марго». Официанты уже начали сдвигать стулья, мыть пол и чистить его вениками. Кошка у кассы потянулась и спрыгнула вниз. Хозяйка дремала, плотно закутавшись в вязаную кофточку. Лишь изредка она открывала глаза, чтобы посмотреть, все ли в порядке.

– Думаю, что нас уже собираются попросить об уходе, – сказал Штайнер, подзывая официанта. – К тому же уже время. Пора идти к Эдит Розенфельд. Сегодня приехал отец Мориц.

– Отец Мориц? – спросила Рут. – А кто это?

– Отец Мориц – это ветеран эмигрантов, – ответил Штайнер. – Ему уже семьдесят пять, маленькая Рут. Он знает все границы, все города, все отели, все пансионы и частные квартиры, где можно жить, не заявляя об этом в полицию, и тюрьмы пяти государств – очагов культуры. Его зовут Мориц Розенталь, а родом он из Годесберга-на-Рейне.

– В таком случае я его знаю, – заметил Керн. – Переходил с ним однажды границу. Из Чехословакии в Австрию.

– А я из Швейцарии в Италию, – сказал Марилл.

Официант принес счет.

– Я тоже несколько раз переходил с ним границу, – сказал Штайнер. – Нам можно захватить бутылку коньяку с собой? – спросил он официанта. – Курвуазье. Разумеется, по той же цене.

– Минуточку, я спрошу хозяйку.

Официант направился к дремлющей хозяйке. Та приоткрыла один глаз и кивнула. Официант вернулся, достал с полки бутылку и подал ее Штайнеру. Тот сунул ее в боковой карман пальто.

В этот момент входная дверь распахнулась, и в ресторан вошла какая-то призрачная фигура. Хозяйка прикрыла рот рукой, зевнула и открыла оба глаза.

На лицах официантов появилось недовольное выражение.

Вошедший мужчина безмолвно, словно лунатик, прошел через весь зал, в сторону большой жаровни, где над тлеющими углями жарилось несколько курочек.

Мужчина пронзил их рентгеновским взглядом.

– Сколько стоит вот эта? – спросил он у официанта.

– Двадцать шесть франков.

– А эта?

– Двадцать шесть франков.

– Они все стоят по двадцать шесть франков?

– Да.

– Почему же вы не сказали сразу?

– Потому что вы об этом не спрашивали.

Мужчина поднял глаза, и на мгновение в глазах этого лунатика вспыхнул какой-то злобный огонек. Потом он показал на самую крупную курочку.

– Дайте мне вот эту!

Керн подтолкнул Штайнера. Тот уже тоже внимательно следил за происходящим. Уголки его рта вздрагивали.

– С каким гарниром? С салатом, жареным картофелем или рисом? – спросил официант.

– Без всякого гарнира. Гарниром будет нож и вилка! Давайте ее сюда!

– Цыпленок, – прошептал Керн. – Наш старый знакомый – Цыпленок!

Штайнер кивнул.

– Да, это он. Цыпленок из тюрьмы в Вене.

Мужчина уселся за столик, вынул бумажник и пересчитал деньги. Потом сунул его обратно в карман и торжественно развернул салфетку. Перед ним уже красовалась жареная курочка. Мужчина поднял руки, словно священник, приготовляясь к благословению. Глаза его светились от восторга. Он переложил курочку из миски на свою тарелку.

– Не будем ему мешать, – тихо сказал Штайнер и ухмыльнулся. – Эта жареная курочка наверняка досталась ему после больших трудов.

– Напротив, я предлагаю немедленно смыться! – сказал Керн. – Я уже два раза встречался с ним. И оба раза – в тюрьме. Его каждый раз арестовывали в тот момент, когда он собирался есть жареную курочку. Исходя из этого, сюда каждую минуту может нагрянуть полиция.

Штайнер рассмеялся.

– Ну, тогда быстро! Новогодний праздник лучше провести у обделенных судьбой, нежели в префектуре.

Они вышли на улицу. В дверях они еще раз обернулись. Цыпленок как раз оторвал от курочки румяную поджаристую лапку, внимательно посмотрел на нее, – как паломник на гроб господень, – смиренно надкусил ее, а потом начал пожирать ее с непостижимой быстротой и жадностью.

Эдит Розенфельд была маленькой, совершенно седой женщиной шестидесяти шести лет. Она приехала в Париж два года назад, вместе с семью детьми. Шестерых из них она уже определила. Старший сын, врач, уехал на войну в Китай; старшая дочь, филолог из Бонна, получила с помощью комитета беженцев место горничной и уехала в Шотландию; второй сын сдал в Париже государственные экзамены по юриспруденции, но, не найдя практики, устроился официантом в отеле «Карлтон» в Каннах; третий записался в иностранный легион; четвертый уехал в Боливию; вторая дочь жила на апельсиновой плантации в Палестине, Остался только самый младший сын. Комитет помощи беженцам пытался устроить его шофером в Мексике.

Квартира Эдит Розенфельд состояла из двух комнат: большой, где она жила сама, и поменьше – для ее последнего сына Макса Розенфельда, фанатически преданного автомобилям. К тому времени, когда туда пришли Штайнер, Марилл, Керн и Рут, в обеих комнатах уже собралось человек двадцать – все беженцы из Германии. Некоторые имели разрешение на работу, но большинство его не имело. Кто мог, захватил с собой немного выпить. Почти все принесли с собой дешевое французское красное вино. Штайнер и Марилл сидели со своим коньяком, словно два краеугольных камня. Они щедро разливали коньяк направо и налево, чтобы избежать ненужной щепетильности.

Мориц Розенталь пришел в одиннадцать часов. Керн с трудом узнал его. Менее чем за год он, казалось, постарел лет на десять. Лицо его было изжелта-бледным, без единой кровинки; шел он с трудом, опираясь на палку черного дерева с ручкой из слоновой кости.

– Эдит, старая любовь моя! Вот я и снова здесь, – произнес он. – Раньше прийти я не мог. Чувствовал себя очень усталым.

Он нагнулся, чтобы поцеловать ей руку, но у него ничего не получилось. Эдит поднялась – легко, как птичка. Она взяла Морица за руку и поцеловала его в щеку.

– Кажется, я старею, – произнес Мориц Розенталь. – Не могу больше целовать тебе руки. А ты целуешь меня прямо в щеку – и хоть бы что! Да, если бы мне было только семьдесят!

Эдит Розенфельд взглянула на него и улыбнулась. Ей не хотелось показывать ему, что она испугана его жалким видом. А Мориц Розенталь не показывал ей, что догадывается о ее мыслях. Он чувствовал себя спокойно и радостно – он приехал в Париж, чтобы дожить в этом городе свои последние дни.

Мориц Розенталь огляделся.

– Сколько знакомых лиц, – сказал он. – Те, у кого нет своего дома, часто встречаются друг с другом. Странно, но это так… Штайнер, где мы виделись с вами последний раз? В Вене, правильно? А с Мариллом? В Бриссажо, а позднее – в Локарно, когда находились в полиции под арестом, верно?.. Ба! Да здесь и Классман – Шерлок Холмс из Цюриха! Да, память моя еще кое на что годится! Здесь и Вазер! И Брозе! И Керн из Чехии! Майер – друг карабинеров в Палланцо! О, боже ты мой, дети! Куда ушло старое чудесное время?! Теперь уже все не так. Ноги отказываются служить.

Он осторожно сел на стул.

– Откуда вы теперь, отец Мориц? – спросил Штайнер.

– Из Базеля. И скажу вам одно, дети: избегайте Эльзаса! Будьте осторожны в Штрассбурге и избегайте Кольмара. Атмосфера там, как в тюрьме. Матиас Грюневальд и Изенхаймер Альтар ничего не смогли сделать. Три месяца тюрьмы за нелегальный въезд в страну. Любой другой суд осуждает самое большее на пятнадцать дней. А там, если попадешься второй раз, сразу получишь полгода. К тому же и тюрьма – настоящая каторга! Избегайте Кольмара и Эльзаса, дети. Идите через Женеву.

– Как сейчас в Италии? – спросил Классман.

Мориц Розенталь взял рюмку с вином, которую поставила перед ним Эдит Розенфельд. Рука его заметно дрожала, когда он ее поднимал. Ему стало стыдно, и он снова поставил рюмку на стол.

– Италия наводнена немецкими агентами, – сказал он. – Там нам больше нечего делать.

– А в Австрии? – спросил Вазер.

– Австрия и Чехословакия – это ловушки. Франция – вот единственная страна в Европе, где мы еще можем жить. Всеми силами старайтесь удержаться здесь.

– Ты слышал что-нибудь о Мэри Альтман, Мориц? – спросила через какое-то мгновение Эдит Розенфельд. – Последнее время она жила в Милане.

– Сейчас она работает горничной в Амстердаме. А дети ее находятся в Швейцарии, в приюте для эмигрантов. Кажется, в Локарно. А муж – в Бразилии.

– Ты разговаривал с ней?

– Да, незадолго до ее отъезда в Цюрих. Она чувствовала себя очень несчастной. Ведь семья ее оказалась разбросанной по всему свету.

– А вы знаете что-нибудь об Йозефе Фесслере? – спросил Классман. – Он ждал в Цюрихе вида на жительство.

– Фесслер застрелился вместе со своей женой, – ответил Мориц Розенталь таким спокойным тоном, будто рассказывал о разведении пчел. Но на Классмана он не смотрел. Он смотрел на дверь. Классман промолчал. Никто из присутствующих тоже не произнес ни слова. Минуту в комнате царило молчание. Каждый сделал вид, будто ничего не слышал.

– А вы не встречали где-нибудь Йозефа Фридмана? – наконец спросил Брозе.

– Нет, не встречал, но я знаю, что он сидит в тюрьме в Зальцбурге. Его брат вернулся в Германию и, кажется, сидит в исправительном концлагере. – Мориц Розенталь взял обеими руками свою рюмку – осторожно, словно кубок, – и медленно выпил.

– А что сейчас поделывает министр Альтгоф? – спросил Марилл.

– У того дела блестящи. Работает шофером такси в Цюрихе. Имеет разрешение и на жительство, и на работу.

– Ну, еще бы! – произнес коммунист Вазер.

– А Бернштейн?

– Бернштейн – в Австралии. Его отец – в Восточной Африке. Больше всего повезло Максу Мею – он стал ассистентом зубного врача в Бомбее. Разумеется, нелегально, но, тем не менее, он – при деле. Левенштейн сдал в Англии все экзамены на юриста и работает сейчас адвокатом в Палестине. Актер Гансдорф – в государственном театре в Цюрихе. Шторм повесился. Ты знала в Берлине правительственного советника Биндера, Эдит?

– Да.

– Развелся с женой. Чтобы карьера не пострадала. Был женат на одной из Оппенгеймов. А жена его отравилась вместе с двумя детьми.

Мориц Розенталь на минуту задумался.

– Вот приблизительно и все, что я знаю, – сказал он потом. – Остальные продолжают блуждать по странам, но их стало гораздо больше.

Марилл налил себе коньяку. Для этого он использовал стакан, на котором красовалась надпись «Qare de Lyon». Этот стакан был воспоминанием об его первом аресте, и он таскал его повсюду с собой.

– Поучительная хроника! – заметил он, залпом выпив коньяк. – Да здравствует уничтожение личности! У древних греков на первое место ставился ум, в более поздние времена – красота, еще позднее – болезни. А теперь на первое место вышли преступления! История мировой культуры – это история страданий тех людей, кто ее создавал.

Штайнер с ухмылкой посмотрел на него. Марилл в ответ тоже ухмыльнулся. И в этот момент с улицы донесся колокольный звон. Штайнер взглянул на людей, собравшихся в комнате и занесенных сюда ветром судьбы, и поднял свою рюмку.

– Приветствуем тебя, отец Мориц, – сказал он. – Король бродяг, последний потомок Агасфера, вечный эмигрант! Только дьяволу известно, что нам принесет грядущий год! Да здравствуют люди подполья! Пока ты жив – еще ничто не потеряно!

Мориц Розенталь кивнул. Он вытянул свою руку с рюмкой в сторону Штайнера и выпил. В глубине комнаты кто-то рассмеялся. А потом наступила тишина. Все смущенно переглянулись, словно их застали за чем-то непозволительным. На улице трещал фейерверк. Мимо дома с шумом и гудками проезжали такси. На балконе дома напротив мужчина маленького роста, в жилетке, но без пиджака, поджег трубочку с зеленым праздничным порохом. Фасад дома заискрился. Зеленый свет ослепительно засверкал и в комнате Эдит Розенфельд, сразу превратив ее во что-то призрачное и нереальное, словно это уже была не комната в парижском отеле, а каюта затонувшего корабля, глубоко под водой.

Актриса Барбара Клейн сидела в углу за одним из столиков «катакомбы». Было поздно, и помещение освещалось только двумя лампочками над дверью. Она сидела в кресле перед «пальмовым залом», и каждый раз, когда она откидывалась на спинку кресла, листья пальмы, словно окоченевшие руки, касались ее волос. Она вздрагивала от их прикосновения, но у нее не было сил подняться и пересесть в другое место.

Из кухни доносился звон посуды, в репродукторе уныло пиликал аккордеон. «Радио Тулузы, – подумала Барбара Клейн. – Радио Тулузы. Я очень устала и не хочу больше жить… Радио Тулузы…»

«Я не пьяна, – думала она. – Просто мои мысли текут сейчас медленнее. Так же ленивы мухи зимой, когда к ним приближается смерть. Смерть приближается и ко мне, разрастаясь во мне, как щупальца рака, и постепенно поражая все тело. Кто-то дал мне рюмку коньяку. Тот, которого они называют Мариллом, или другой, который потом ушел. Я должна была согреться. И сейчас мне не холодно. Я вообще больше себя не чувствую».

Она продолжала сидеть и видела, словно сквозь стеклянную стену, как к ней кто-то приближался. Наконец он приблизился, и она увидела его явственнее, хотя между ними все еще продолжала оставаться стеклянная стена. Теперь она его узнала. Это был человек, который сидел рядом с ней в комнате Эдит Розенфельд. Сейчас лицо у него было какое-то робкое и расплывчатое. Очки, губы, искривленные в какой-то гримасе, беспокойные руки. Человек хромал, и теперь он уже шел, прихрамывая, через стеклянную стену. Стекло пропустило его и снова закрылось позади него, мягко играя разноцветными бликами, словно водянистое желе.

Прошло какое-то время, прежде чем до нее дошел смысл его слов. Потом она увидела, как он удалился своей хромающей походкой, будто плывя. Затем он снова вернулся и сел рядом с ней, и она пила все, что он ей предлагал, и не чувствовала ничего. Только что-то мягко шумело в ее голове, а сквозь этот шум до нее долетал голос мужчины – слова, бесполезные бессмысленные слова, доносившиеся откуда-то издалека, словно с противоположного берега. А потом внезапно не стало человека рядом с ней – жаждущего, покрытого пятнами и беспокойного. Осталось только что-то жалкое, шевелящееся, бичующее себя, умоляющее; остались только затравленные просящие глаза; остался какой-то зверь, попавшийся в капкан этого стеклянного одиночества, радио Тулузы и ночи под чужим небом.

– Хорошо, – сказала она. – Хорошо…

Она хотела, чтобы он ушел и оставил ее одну – ненадолго, всего на несколько минут, на жалкое мгновение по сравнению с вечностью, уже поджидавшей ее, но он успел подняться, подошел к ней, поклонился и, подняв ее с кресла за руку, увлек за собой. И она пошла вслед за ним сквозь стеклянный туман, поднялась по ватным лестницам со ступеньками-зубами, которые пытались схватить ее за ноги, проходила сквозь какие-то двери, миновала залитые светом участки и, наконец, очутилась в комнате.

Она сидела на своей кровати, и у нее было такое чувство, будто она никогда не сможет с нее подняться. Мыслей не было, но и боли – тоже. Все мысли словно бесшумно упали, как падают в тиши осени созревшие плоды с неподвижного дерева. Она нагнулась, посмотрела на стоптанный коврик, словно надеясь найти эти упавшие мысли, а потом подняла голову и заметила на себе взгляд чужого человека.

Под мягкими бровями были чужие глаза, тонкое чужое лицо, склоненное вперед и похожее на маску. А затем откуда-то издалека пришел холодный страх, трепет и пробуждение – она поняла, что на нее из зеркала смотрело ее собственное лицо.

Она шевельнулась, а потом увидела человека, стоявшего на коленях перед ней в странной и смешной позе и державшего ее за руки.

Она отняла руки.

– Что вам нужно? – громко спросила она. – Что сам от меня нужно?

Человек беспомощно уставился на нее.

– Но ведь вы сами сказали… Вы сказали, что я могу Пойти вместе с вами.

Она снова почувствовала страшную усталость.

– Нет, – сказала она. – Нет…

И снова потекли слова. Слова о несчастье, горе, одиночестве и страданиях. Слишком громкие слова, но разве нашлись бы простые для того немногого, что изнуряло и разрушало Человека? Тут было все: и то, что он завтра должен уехать, и то, что у него никогда не было ни одной женщины, и страх, и недуг, который парализует его, делает робким и смешным – разбитая нога, только нога, – и отчаяние, и надежда, появившаяся как раз сегодня ночью… Ведь она часто бросала на него взгляды, и он подумал…

Разве она смотрела на него? Нет, она этого не помнила. А сейчас она знала только то, что находится в своей комнате и что больше никогда не выйдет из нее. Все же остальное – просто туман, и даже меньше.

– Жизнь покажется мне совершенно другой! – шептал человек у ее ног. – Все, все покажется мне совершенно другим, поймите же меня! Только бы не чувствовать себя выброшенным за борт…

Она ничего не понимала и снова посмотрелась в зеркало. Вот она сидит немного склонившись вперед, актриса Барбара Клейн, двадцати четырех лет, девственно чистая, нетронутая, сохранившая себя для мечты, которая так и не пришла, – стоит сейчас на краю пропасти, растеряв все свои надежды.

Она поднялась с кровати – осторожно, не отрывая глаз от своего отражения в зеркале и улыбаясь ему. На какое-то мгновение в этой улыбке появилось что-то дьявольски-насмешливое, и она сказала усталым голосом:

– Хорошо… Хорошо… Я согласна.

Человек сразу замолчал и уставился на нее, не веря ее словам. Но ее это мало интересовало. Внезапно одежда ее показалась ей очень тяжелой. Она сковывала ее, как панцирь. Она сбросила все, сбросила тяжелые туфли и упала на кровать, даже не в силах удержать свое тяжелое тело. И кровать начала расти, достигла огромных размеров и приняла ее в свои объятия – белая мягкая могила…

Она услышала, как щелкнул выключатель, а потом послышался шорох снимаемой одежды. Она с трудом открыла глаза. Было темно.

– Свет! – выдавила она, уткнувшись головой в подушку. – Свет должен гореть!

– Минутку! Подождите минутку! – поспешно и смущенно выдавил мужчина. – Это только… Надеюсь, вы понимаете…

– Свет должен гореть! – повторила она.

– Да, конечно… Сейчас… Только…

– Потом долго будет темно… – пробормотала она.

– Да, да, конечно! Зимние ночи очень длинные.

Она услышала щелканье выключателя. На ее закрытых веках вновь появился свет – нежный розовый свет. А потом она почувствовала рядом с собой другое тело. На секунду она вся напряглась, потом расслабла. «Это тоже мимолетно,

– подумала она. – Как и все остальное…»

Она медленно открыла глаза. Перед ее кроватью стоял человек, которого она не знала. Она вспомнила, что видела его беспокойным, жалким и просящим, но сейчас у него было разгоряченное открытое лицо, сияющее нежностью и счастьем.

Мгновение она смотрела на него.

– А теперь вы должны уйти, – сказала она. – Пожалуйста, уходите…

Человек шевельнулся. Потом снова послышались слова, быстрые сбивчивые слова. Вначале она ничего не понимала. Они слетали с его губ так быстро – а она была так далеко отсюда! Наконец все-таки кое-что дошло до ее сознания. Он говорил, что считал себя погибшим, находился в отчаянии. Но теперь он уже не такой, у него снова появилась уверенность в себе – как раз теперь, когда его высылали из Франции…

Она кивнула. Потом попросила его замолчать.

– Пожалуйста, – повторила она.

Он замолчал.

– А теперь вам нужно идти, – сказала она.

– Хорошо…

Она лежала под одеялом и чувствовала себя совершенно разбитой. Глаза ее следили за человеком, который направлялся уже в сторону двери. «Последний человек, которого я вижу», – подумала она. Она лежала без движения, в каком-то страшном оцепенении. Мыслей не было.

У двери человек остановился. Мгновение он колебался, словно выжидая чего-то. Потом повернулся в ее сторону.

– Ответь мне на один вопрос, – сказал он. – Ты сделала это только из жалости?.. Или это…

Она взглянула на него. «Последний человек в моей жизни… Последняя искорка…»

– Нет, – выдавила она с трудом.

– Не из жалости?

– Нет…

Человек у двери словно окаменел. Он затаил дыхание.

– Почему же тогда? – спросил он так тихо, словно боялся упасть в пропасть.

Она продолжала смотреть на него. Теперь она была совершенно спокойна. «Последняя искорка…»

– Не из жалости, а по любви… – прошептала она.

Человек у дверей промолчал. У него был такой вид, будто он ожидал удара дубинкой, а вместо этого попал в объятия. Он боялся даже шевельнуться, но тем не менее казалось, что он растет.

– О, боже ты мой! – наконец выдавил он.

Внезапно она испугалась, что он может вернуться.

– Но сейчас ты должен уйти… Я очень устала…

– Да, да, конечно…

Больше она не слышала его слов. В изнеможении она закрыла глаза, а когда снова их открыла, перед дверью никого не было. Человек ушел. Она осталась одна и сразу же забыла обо всем, что случилось.

Некоторое время она продолжала лежать тихо. Потом снова заметила в зеркале свое отражение и улыбнулась ему – усталой нежной улыбкой. Голова ее совершенно прояснилась. «Барбара Клейн, – подумала она. – Актриса Барбара Клейн… И как раз в ночь на Новый год… Настоящая актриса!.. Да, но разве ночь на Новый год не такая, как все другие?» Она посмотрела на часы, стоявшие на ночном столике. Утром она их завела. Часы будут еще идти целую неделю. Потом она бросила взгляд на письмо… Страшное письмо, в котором притаилась смерть…

Она вынула из ящичка маленькое лезвие бритвы, взяла его указательным и большим пальцами и натянула на себя одеяло… Боли она почти не почувствовала. Хозяйка завтра будет ругаться, но ведь у нее не было другого способа. Не было даже веронала… Она зарылась лицом в подушку. Стало темнее. А потом к ней снова вернулось прошлое. Далекое-далекое… Радиостанция Тулузы. Прошлое все приближалось и приближалось. Какой-то грохот. Воронка, в которую она сползала… Все быстрее и быстрее. А потом засвистел ветер…

10

Марилл вошел в столовую.

– Штайнер! На улице тебя разыскивает какой-то человек.

– Кого он ищет – Штайнера или Губера?

– Штайнера.

– Ты спросил, что ему нужно?

– Конечно»! Надо же быть осторожным. – Марилл взглянул на него. – У него для тебя письмо из Берлина.

Штайнер рывком отбросил стул.

– Где он?

– На той стороне, у румынского павильона.

– Может, шпик или что-нибудь в этом роде?

– Не похоже.

Они вместе вышли из столовой и перешли на другую сторону. Под деревьями, с которых уже упала листва, стоял мужчина лет пятидесяти.

– Вы – Штайнер?

– Нет, – ответил тот. – А зачем он вам понадобился?

Мужчина смерил его быстрым взглядом.

– У меня для вас письмо. От вашей жены.

Он вынул из бумажника письмо и показал его Штайнеру.

– Вы, конечно, узнаете почерк?

Штайнер продолжал спокойно стоять, собрав всю свою волю в кулак, но внутри у него что-то оборвалось, затрепетало и рухнуло. Он даже не смог поднять руки.

– Откуда вы знаете, что Штайнер – в Париже? – спросил Марилл.

– Письмо пришло из Вены. Кто-то привез его в Вену из Берлина. Он пытался вас найти и узнал, что вы – в Париже. – Мужчина показал на второй конверт. На нем размашистым почерком Лилы было написано: «Йозеф Штайнер. Париж». – Он прислал мне письмо вместе с другой корреспонденцией. И я вас ищу уже несколько дней. Наконец, в кафе «Морис» мне сказали, что я могу найти вас здесь. Можете не говорить мне, Штайнер вы или нет. Я понимаю, что нужно быть осторожным. Просто возьмите письмо. Я хочу избавиться от него.

– Оно адресовано мне, – сказал Штайнер.

– Тем лучше.

Человек отдал ему письмо. Штайнер снова должен был сделать над собой усилие, чтобы взять его. Оно показалось ему тяжелее всей мировой почтовой корреспонденции. Но когда он почувствовал конверт в своей руке, отнять его у него уже было невозможно. Для этого пришлось бы отрубить руку.

– Спасибо, – сказал он мужчине. – Оно наверняка принесло вам много хлопот.

– Пустяки. Если уж мы получаем почту, значит, она достаточно важна, и адресата нужно найти. Очень рад, что мне удалось это сделать.

Он попрощался и ушел.

– Это от моей жены, Марилл, – сказал Штайнер, совершенно не владея собой. – Первое письмо. Но ведь она не должна была вообще писать мне…

– Прочти его…

– Да… И не уходи сейчас, Марилл. Черт возьми, что у нее там случилось?

Штайнер разорвал конверт и начал читать. Он сидел, словно окаменев, читал письмо, и лицо его постепенно менялось. Оно сразу как-то осунулось и побледнело. На щеках выступили желваки. Вены вздулись.

Он опустил руку с письмом и некоторое время продолжал безмолвно сидеть, уставившись в землю. Потом взглянул на дату.

– Десять дней, – прошептал он. – Десять дней назад она еще была жива…

Марилл выжидательно смотрел на него.

– Она пишет, что ее уже не спасти. Поэтому она и прислала письмо. Ведь теперь это не имеет значения… Она не пишет, что с ней. Она пишет… Ну, понимаешь, это ее прощальное письмо…

– Она пишет, в какой больнице лежит? – спросил Марилл.

– Да.

– Мы немедленно позвоним туда. Позвоним в больницу. Под каким-нибудь вымышленным именем.

Штайнер поднялся, потом покачнулся немного.

– Я должен поехать туда.

– Сначала позвони. Давай съездим в «Верден».

Штайнер заказал междугородный разговор. Через полчаса зазвонил телефон, и он вошел в кабину, словно в темную шахту. Вышел он оттуда весь мокрый от пота.

– Она еще жива!

– Ты говорил с ней? – спросил Марилл.

– Нет, с врачом.

– Ты назвал свое имя?

– Нет. Сказал, что звонит ее родственник. Ей уже делали операцию, но ее спасти нельзя. Врач говорит, что проживет она самое большее еще дня три или четыре. Поэтому она и написала. Не думала, что я получу письмо так быстро. Черт возьми! – Он все еще продолжал держать письмо в руке, а глаза его блуждали, будто он не узнавал грязного вестибюля отеля «Верден». – Я еду туда сегодня вечером, Марилл.

Марилл поднял глаза.

– Ты с ума сошел, дружище? – тихо произнес он затем.

– Нет. Границу я смогу переехать. Ведь у меня есть паспорт.

– Паспорт тебе не поможет, когда ты очутишься в Германии. Ты и сам это хорошо знаешь.

– Знаю.

– Значит, ты знаешь и о том, чем грозит тебе эта поездка!

– Знаю.

– Что ты можешь погибнуть.

– Я и так погиб, если она умрет…

– Бред сумасшедшего! – Марилл внезапно разъярился. – Тебе может показаться это грубым – то, что я тебе посоветую, но напиши ей… Пошли телеграмму, но оставайся здесь…

Штайнер с отсутствующим видом покачал головой. Он почти не слышал слов Марилла.

А тот схватил его за плечо.

– Ты ей ничем не поможешь. Даже если поедешь…

– Я увижу ее.

– Но ведь это же настоящее безумие – появиться там в больнице! Если бы ты спросил у нее совета, она сделала бы все возможное, чтобы удержать тебя от этой поездки.

Штайнер смотрел на улицу каким-то отсутствующим взглядом. Потом быстро обернулся.

– Марилл, – сказал он, и глаза его заблестели. – Она для меня – самое дорогое на свете. Она еще живет, еще дышит, мысли ее пока тоже в этом мире, и я еще живу в ее глазах… А через несколько дней она умрет, от нее ничего не останется. Она еще будет лежать, но от нее уже ничего не останется. Только труп… А ведь сейчас она еще жива… Жива… Она доживает последние дни, а ты хочешь, чтобы меня не было рядом с ней. Пойми меня, я должен поехать? Другого выхода нет, черт возьми! Весь мир погибнет для меня, если я не поеду. Все равно я не смогу жить, я умру вместе с ней!

– Нет, ты не умрешь!.. Пойдем дадим ей телеграмму. Возьми еще мои деньги, возьми деньги Керна и посылай ей телеграммы каждый час. Посылай ей телеграммы целыми страницами! Сделай все, что сможешь, но… Но оставайся здесь!

– Я буду вести себя очень осторожно. У меня есть паспорт, и я вернусь.

– Какая чушь! Ты сам знаешь, насколько это опасно! У них там все это дьявольски хорошо налажено.

– И тем не менее я еду! – сказал Штайнер.

Марилл попытался схватить его за руку и утащить за собой.

– Пойдем разопьем бутылку водки! Лучше напейся! Обещаю тебе, что буду звонить туда через каждые два часа.

Штайнер в сердцах скинул его руку.

– Брось, Марилл! Ведь дело не в этом! И я знаю, о чем ты думаешь. Я тоже все понимаю и не сошел с ума. Я знаю, чем это мне грозит, но я поехал бы туда, будь это в тысячу раз опаснее, и никто не смог бы меня удержать! Неужели ты этого не понимаешь?!

– Понимаю, – буркнул Марилл. – Конечно, понимаю! Я бы и сам поехал…

Штайнер укладывал вещи. Он был подобен потоку льда на вскрывшейся реке. Он с трудом верил, что говорил по телефону с человеком, который находился в одном доме с Марией. Ему казалось невероятным, что голос его слышался так близко от нее в черном каучуке телефонной трубки. Ему все казалось невероятным: и то, что он укладывал свои вещи, и что он сядет в поезд, и что завтра он будет рядом с ней.

Бросив в чемодан вещи, которые могли пригодиться в дороге, он закрыл чемодан. После этого он направился к Рут и Керну. Они уже знали обо всем от Марилла и, растерянные, ждали его прихода.

– Сейчас я уезжаю, ребятки, – сказал им Штайнер. – Эта история долго тянулась, но я всегда предчувствовал, что дело кончится именно так… То есть не совсем так. В это я и сейчас еще не могу поверить. Просто знаю об этом. – На его лице появилась рассеянная и печальная улыбка. – Всего хорошего, Рут.

Та, со слезами на глазах, протянула ему руку.

– Я так много хотела вам сказать, Штайнер, но теперь не нахожу слов. Мне просто очень грустно… Вы возьмете его с собой? – Она протянула ему черный джемпер. – Как раз сегодня я его закончила.

Штайнер улыбнулся и на мгновение стал таким же, как и раньше.

– Вот это вовремя, – сказал он. Потом повернулся к Керну: – Желаю удачи, мальчик! Временами кажется, что все ползет ужасно медленно, а временами – чертовски быстро.

– Не знаю, был бы я сейчас здесь без твоей помощи, Штайнер, – сказал Керн.

– Конечно, был бы. Но хорошо, что ты сказал мне эти слова. Теперь я могу считать, что тратил время не совсем впустую.

– Возвращайтесь скорее, – сказала Рут. – Мне больше нечего вам сказать, но прошу вас, возвращайтесь скорее. Мы мало чем можем вам помочь, но мы всегда в вашем распоряжении. Всегда.

– Спасибо. Я подумаю над вашими словами. И всего вам хорошего, ребятки! Держите ушки на макушке!

– Мы проводим тебя на вокзал, – сказал Керн.

Штайнер заколебался.

– Собственно, меня провожает Марилл… Ну, хорошо, пойдемте!

Они спустились по лестнице. На улице Штайнер обернулся и посмотрел на серый потрескавшийся фасад отеля.

– «Верден», – пробормотал он.

– Дай я понесу чемодан, – сказал Керн.

– Зачем, мальчик? Я и сам его донесу.

– Дай мне его, – сказал Керн с вымученной улыбкой. – Я же доказал тебе сегодня после обеда, какой я стал сильный.

– Да, доказал. Сегодня после обеда. Как давно это было!

Штайнер отдал чемодан Керну. Он понимал, что тому хотелось для него что-нибудь сделать, и единственное, что он сейчас мог, – это нести его чемодан.

Они подошли как раз к отходу поезда. Штайнер поднялся в вагон и открыл окно. Поезд еще стоял, но всем троим, находившимся на платформе, показалось, что Штайнер, отделенный от них стенкой вагона, уже невозвратимо ушел от них. Горящими глазами смотрел Керн на суровое, аскетическое лицо Штайнера, словно хотел запечатлеть его на всю жизнь. Штайнер много месяцев находился рядом с ним, был его учителем, и всей твердости, какая теперь была в нем, он был обязан ему, Штайнеру. И вот теперь он смотрел на его лицо – сосредоточенное и спокойное, на лицо человека, добровольно идущего навстречу своей гибели. Все они это хорошо понимали и не надеялись на чудо. Поезд тронулся. Никто не произнес ни слова. Штайнер медленно поднял руку. Все трое на платформе смотрели ему вслед, пока вагоны не скрылись за поворотом.

– Черт возьми! – хрипло сказал Марилл. – Пойдемте, я должен выпить рюмку водки! Я часто видел, как умирают люди, но никогда еще не присутствовал при самоубийстве.

Они вернулись в отель. Керн и Рут прошли в комнату Рут.

– Как стало пусто и холодно вокруг, – сказал Керн через минуту. – Кажется, будто весь город вымер…

Вечером они навестили отца Морица. Он уже был прикован к постели и не мог ходить.

– Садитесь, дети! Я уже обо всем знаю. Ничего не поделаешь. Каждый человек имеет право распоряжаться своей собственной судьбой.

Мориц Розенталь знал, что ему больше не встать на ноги. Поэтому он попросил поставить кровать так, чтобы он мог смотреть в окно. Он немногое видел: только ряд домов напротив. Но это тоже было много по сравнению с ничем. Он смотрел на окна домов, стоявших на противоположной стороне улицы, и они являлись для него олицетворением жизни. Он смотрел на них по утрам, когда они были распахнуты, он видел в них лица людей; он знал и угрюмую девушку, протиравшую стекла, и усталую молодую женщину, неподвижно сидевшую после обеда за распахнутыми портьерами и смотревшую на улицу безучастными глазами; знал он и лысого мужчину с верхнего этажа, который по вечерам занимался гимнастикой перед открытым окном. После обеда он видел свет за спущенными занавесками, видел скользящие тени; видел он вечера, темные, как покинутая пещера, видел и другие вечера, когда свет долго горел. И все это вместе с приглушенным шумом улицы составляло для него внешний мир, которому принадлежали теперь только его мысли, но не его тело. Другой мир – мир воспоминаний – находился у него в комнате, на стенах. Не так давно, когда у него еще были силы, он с помощью горничной, приколол кнопками на стены все фотографии, какие у него сохранились.

Над кроватью висели выцветшие фотографии его семьи: родителей, жены, умершей четыре года назад, внука, погибшего семнадцати лет, невестки, которая прожила только тридцать пять лет, – фотографии всех умерших… И именно среди них Мориц Розенталь, очень старый и одинокий, тоже терпеливо ожидал своей смерти.

На противоположной стене висели виды Рейна, крепости, замки и виноградники; между ними – цветные вырезки из журналов: восходы солнца и грозы над Рейном и серия фотографий с разными видами городка Годесберга-на-Рейне.

– Сюда бы повесить еще парочку фотографий из Палестины, – смущенно сказал отец Мориц. – Но мне их негде взять. Но беда невелика – нет так нет.

– Вы долго прожили в Годесберге? – спросила Рут.

– До восемнадцати лет. Потом наша семья оттуда уехала.

– А позднее?

– Больше я там никогда не был.

– Как давно это было, – задумчиво сказала Рут.

– Да, давно. Тебя еще и на свете не было. А мать твоя, наверное, только-только родилась.

«Как странно, – подумала Рут. – В то время, как родилась моя мать, эти фотографии уже служили воспоминаниями для человека, которого я сейчас вижу. Он прожил тяжелую жизнь и сейчас угасает, но в нем еще живут те же самые воспоминания, как будто они сильнее человеческой жизни».

В дверь постучали, и вошла Эдит Розенфельд.

– Эдит, моя вечная любовь! – приветствовал ее отец Мориц. – Откуда ты?

– С вокзала, Мориц. Проводила Макса. Уехал в Лондон, а оттуда – в Мексику.

– Значит, ты осталась совсем одна, Эдит?

– Да, Мориц, я всех пристроила, и теперь все они могут работать.

– А кем будет работать Макс в Мексике?

– Едет простым рабочим. Но попытается устроиться на фирму, торгующую автомашинами.

– Ты хорошая мать, мать Эдит, – произнес Мориц Розенталь спустя какое-то мгновение.

– Как и любая другая, Мориц.

– Что же ты будешь делать теперь?

– Немного отдохну. А потом снова примусь за работу. Здесь, в отеле, родился ребенок. Две недели тому назад. Мать его скоро должна выйти на работу. Вот и я буду ему приемной бабушкой.

Мориц Розенталь немного приподнялся на кровати.

– Родился ребенок? Две недели назад? Тогда значит, он уже француз! А я и за восемьдесят лет не сумел этого сделать. – Он улыбнулся. – И ты будешь петь ему колыбельные песни, Эдит?

– Да.

– Песни, которые ты когда-то пела моему сыну. С тех пор прошло много времени. Внезапно замечаешь, что прошло уже страшно много времени… А ты не хочешь мне спеть одну из тех песенок? Иногда я тоже становлюсь похож на ребенка, который хочет спать.

– Какую же спеть тебе, Мориц?

– Спой песенку о маленьком еврейском мальчике. Ты пела ее еще сорок лет назад. Тогда ты была молодая и очень красивая. Да ты еще и сейчас прекрасна, Эдит!

Эдит Розенфельд улыбнулась. Потом села поудобнее и запела срывающимся голосом старую еврейскую песню. Голос ее дребезжал, словно струны старого инструмента. Мориц Розенталь откинулся на подушки и, закрыв глаза, спокойно слушал. По нищенской комнатке полилась тихая грустная мелодия, песня людей, не имеющих родины:

Миндаль, изюм, орехи Ты должен продавать.

Торгуй, малыш, ведь это Профессия твоя…

Керн и Рут молча слушали. Над их головами шумел ветер времени – старики вспоминали о событиях сорокалетней и пятидесятилетней давности, и все, что им довелось пережить, казалось им чем-то само собой разумеющимся. Но рядом с ними сидели две двадцатилетние жизни, для которых год был чем-то бесконечно длинным и даже необъятным. Внезапно Рут и Керн почувствовали страх. Ведь Все преходяще, все должно пройти, и время когда-нибудь схватит и их…

Эдит Розенфельд поднялась и поклонилась отцу Морицу. Тот уже спал. Некоторое время она смотрела на его большое старческое лицо, а потом сказала:

– Пойдемте! Пусть себе спит.

Она погасила свет, и все бесшумно вышли в темный коридор.

Керн катил от павильона к Мариллу тачку, наполненную землей, когда его внезапно задержали двое мужчин.

– Минуточку… И вы тоже… – обратился один из них к Мариллу.

Керн, не торопясь, опустил тачку. Он уже понял, в чем дело. Ему хорошо был знаком этот тон. Он пробудился бы от самого глубокого сна, если бы услышал рядом этот тихий, вежливый, но беспощадный тон.

– Разрешите, пожалуйста, посмотреть ваши документы?

– У меня их с собой нет, – ответил Керн.

– Разрешите, пожалуйста, сперва посмотреть ваши документы? – попросил Марилл.

– Да, конечно! С удовольствием… Этого достаточно, не так ли? Полиция. А этот господин – из Министерства труда. Вы сами понимаете, бесчисленное количество французских безработных вынуждает нас контролировать…

– Я понимаю, господа, – сказал Марилл. – К сожалению, я могу вам показать только разрешение на жительство в стране. Разрешения на работу у меня нет. Но вы, разумеется, и не ожидали ничего другого.

– Вы абсолютно правы, уважаемый, – вежливо ответил представитель министерства. – Ничего другого мы и не ожидали. Но этого достаточно. Можете продолжать работу. В этом случае – я имею в виду строительство выставки – правительство не слишком строго придерживается этого правила. Извините, пожалуйста, за беспокойство.

– Пожалуйста, ведь это – ваша обязанность.

– Могу я посмотреть ваши документы? – обратился человек к Керну.

– У меня нет документов.

– У вас нет?

– Нет.

– Вы въехали в страну нелегально?

– У меня не было другой возможности.

– Мне очень жаль, – сказал полицейский. – Но вам придется пройти вместе с нами в префектуру.

– Я так и думал, – ответил Керн и посмотрел на Марилла. – Передайте Рут, что меня сцапали. Вернусь, как только смогу. Пусть не пугается.

Керн сказал это по-немецки.

– Я не буду возражать, если вы поговорите еще немного, – предупредительно сказал чиновник из министерства.

– Я позабочусь о Рут, пока вас не будет, – сказал Марилл по-немецки. – Ни пуха ни пера, старый бродяга. Попросите, чтобы вас выслали через Базель. А вернетесь через Бургфельден. Из ресторана Штейфа позвоните в отель, находящийся в Сан-Луи, и попросите такси до Мюльгаузена, а оттуда – в Бельфорт. Это наилучший маршрут. Если попадете в Санте, напишите мне, как только представится возможность. Классман тоже будет начеку. Я сейчас же ему позвоню.

Керн кивнул.

– Я готов, – сказал он потом.

Полицейский передал его мужчине, который ждал невдалеке. Чиновник из министерства с улыбкой посмотрел на Марилла.

– Чудесное напутствие, – сказал он на прекрасном немецком языке. – Вы, кажется, хорошо знаете наши границы.

– К сожалению, – ответил тот.

Марилл и Вазер сидели в бистро.

– Давайте возьмем еще по рюмке водки, – предложил Марилл. – Черт возьми, я больше не доверяю этому отелю! И это чувство охватывает меня впервые. Что вы будете пить? Фин или перно?

– Фин, – с достоинством ответил Вазер. – Анисовка – женский напиток.

– Только не во Франции. – Марилл сделал знак официанту и заказал порцию коньяку и красного перно.

– Я могу сообщить ей об этом, – предложил Вазер. – У нас часто случается такое. У нас часто кого-нибудь схватывают, и об этом нужно сообщать жене или невесте. Будет лучше всего, если вы начнете с великого общего дела, которое всегда требует жертв.

– Что это за общее дело?

– Движение. Революционное пробуждение масс, само собой разумеется!

С минуту Марилл внимательно смотрел на коммуниста.

– Вазер, – сказал он затем спокойно, – мне кажется, что на этом мы далеко не уедем. Это хорошо для социалистического манифеста, не больше. Я забыл, что вы занимаетесь политикой. Давайте лучше опустошим наши рюмки и примемся за дело. Ведь как-нибудь это все-таки нужно сделать.

Они расплатились и по грязной снежной каше направились к отелю «Верден». Вазер исчез в «катакомбе», а Марилл медленно поднялся по лестнице.

Когда он постучал в дверь Рут, она открыла так быстро, словно ждала за дверью. Улыбка ее стала не такой радостной, когда она увидела Марилла.

– Марилл? – немного удивилась она.

– Не ждали, наверное?

– Я думала, что – Людвиг. Он должен прийти с минуты на минуту.

– Ах, вот оно что!

Марилл вошел в комнату. Он увидел тарелки, стоящие на столе, спиртовку с кипящей водой, хлеб, холодную закуску и цветы в вазе. Он окинул все это быстрым взглядом, взглянул на Рут, которая выжидающе стояла рядом с ним, и нерешительно, только чтобы чем-нибудь занять руки, поднял вазу.

– Цветы… – пробормотал он. – Даже цветы…

– Цветы в Париже дешевые, – ответила Рут.

– Да… Но я не это имел в виду. Ведь они… – Марилл поставил вазу обратно так осторожно, будто она была не из дешевого толстого стекла, а из тонкого, как скорлупа, фарфора. – Ведь они чертовски осложняют все дело…

– Какое дело?

Марилл промолчал.

– Я знаю, – вдруг сказала Рут. – Полиция схватила Керна.

Марилл повернулся в ее сторону.

– Да, Рут.

– Где он сейчас?

– В префектуре.

Рут молча взяла пальто, надела его, сунула в карманы какую-то мелочь и хотела пройти мимо Марилла. Тот задержал ее.

– Нет смысла предпринимать что-либо, – сказал он. – Ни ему, ни вам это не поможет. У нас есть свой человек в префектуре, который следит за всем. Оставайтесь дома!

– Как я могу оставаться дома! Я должна увидеть его! Пусть и меня сажают вместе с ним. А потом мы вместе перейдем границу!

Марилл продолжал крепко держать ее за руку. А она была подобна сжатой стальной пружине. Лицо побледнело и, казалось, стало даже меньше от напряжения. Потом она внезапно обмякла.

– Марилл, – беспомощно спросила она, – что же мне теперь делать?

– Оставаться здесь. В префектуре у нас Классман. Он нам обо всем расскажет. Керна могут только выслать. И тогда через несколько дней он снова будет здесь. Я пообещал Керну, что вы никуда не уйдете и будете ждать его здесь. Он уверен, что вы будете вести себя благоразумно.

– Да, я хочу вести себя благоразумно… – Глаза Рут были полны слез. Она медленно стянула с себя пальто и отпустила его. Пальто упало на пол. – Скажите мне, Марилл, почему они так издеваются над нами? – спросила она. – Ведь мы же им ничего не сделали!

Тот задумчиво посмотрел на нее.

– Думаю, что именно по этой причине, – наконец ответил он. – И я действительно так думаю…

– Его посадят в тюрьму?

– Думаю, что нет. Но лучше подождем до завтра и узнаем об этом от Классмана.

Рут кивнула и медленно подняла пальто.

– Классман вам больше ничего не сказал?

– Нет. Я видел его всего минуту. Потом он сразу ушел в префектуру.

– Я была там сегодня утром. Мне велели прийти. – Она сунула руку в карман, вынула бумагу, разгладила ее и протянула Мариллу, – Вот…

Это был вид на жительство. Рут получила его на четыре недели. Этого добился комитет помощи.

– Ведь срок паспорта у меня только истекал. И сегодня мне Классман, наконец, сказал, что я могу получить разрешение… И я хотела сегодня обрадовать Людвига. Поэтому у меня и цветы на столе.

– Так… Значит, поэтому! – Марилл держал бумажку в руке. – Это – одновременно и величайшее счастье, и глубочайшее бедствие, – сказал он. – Но счастья здесь все-таки больше. Это что-то вроде чуда. Оно не часто приходит. А Керн вернется. И вы должны верить в это!

– Да, – ответила Рут. – Одно без другого не бывает. Он должен вернуться.

– Вот это – умные слова! А теперь пойдемте со мной. Мы где-нибудь пообедаем. И что-нибудь выпьем. За здоровье Керна и за ваше разрешение! Он

– опытный солдат. И все мы – солдаты. Вы – тоже. Я прав?

– Да…

– Керн с радостью позволил бы выслать себя раз пятнадцать за эту бумагу, которую вы сейчас держите в руке.

– Да, но мне лучше было сотню раз не…

– Знаю, – перебил ее Марилл. – Но об этом мы поговорим, когда он вернется. Это – одно из основных солдатских правил.

– У него есть деньги на обратную дорогу?

– Надеюсь. У старых бойцов всегда есть при себе сумма на всякий пожарный случай. А если ему не хватит, Классман перешлет их ему контрабандным путем. Классман – наш форпост и наш дозорный. Ну, а теперь пойдемте! Временами кажется чудом, что на свете существует водка. Особенно в последнее время.

Когда поезд остановился на границе, Штайнер насторожился и сосредоточился. Французские таможенники равнодушно и быстро осмотрели состав. Они попросили у него паспорт, поставили визу и вышли из купе. Поезд снова тронулся и медленно пополз дальше. Штайнер понимал, что именно в эти минуты решилась его судьба, – пути назад больше не было.

Через некоторое время появились два немецких чиновника. Они поздоровались со Штайнером.

– Ваш паспорт, пожалуйста.

Штайнер вынул паспорт и подал его тому, что помоложе, – который спросил.

– С какой целью вы едете в Германию? – спросил второй.

– Хочу навестить родственников.

– Вы живете в Париже?

– Нет, в Граце. В Париже я навещал родственников.

– На какой срок вы едете в Германию?

– Недели на две. Потом вернусь в Грац.

– У вас есть деньги в валюте?

– Да. Пятьсот франков.

– Мы должны занести это в паспорт. Вы привезли деньги из Австрии?

– Нет. Мне дал их в Париже двоюродный брат.

Чиновник посмотрел паспорт, затем что-то вписал в него и поставил печать.

– У вас есть багаж, который подлежит оплате пошлиной? – спросил другой.

– Нет, ничего. – Штайнер снял свой чемодан.

– У вас еще есть крупный багаж?

– Нет, это все.

Чиновник быстро осмотрел содержимое чемодана.

– У вас есть газеты или что-нибудь печатное?

– Нет.

– Спасибо. – Младший вернул паспорт Штайнеру. Оба попрощались и вышли из купе. Штайнер облегченно вздохнул. А в следующую секунду заметил, что весь взмок от пота.

Поезд пошел быстрее. Штайнер откинулся на спинку и посмотрел в окно. За окном была ночь. По небу быстро неслись низко висящие тучи. В разрывах туч мерцали звезды. Мимо пролетали маленькие освещенные станции. Мелькали красные и зеленые огни светофоров, блестели рельсы. Штайнер опустил окно и выглянул наружу. Сырой встречный ветер ударил по лицу.

Штайнер глубоко вздохнул. Воздух казался ему другим, ветер казался другим, горизонт был другим, свет был другим, тополя на дорогах гнулись по-другому, более доверчиво. Даже дороги вели куда-то в его сердце. Он глубоко вздохнул, ему стало жарко, кровь сильнее запульсировала в венах. Местность стала холмистой, она смотрела на него – загадочная и все-таки не чужая. «Черт возьми, – подумал он. – Я становлюсь сентиментальным!»

Он снова откинулся на спинку, попытался заснуть, но не смог. Родина в ночи, за окном, манила и призывала. Она превращалась в лица и воспоминания. А когда поезд загрохотал по мосту через Рейн, перед его глазами снова всплыли тяжелые дни войны. Радужная вода, с глухим шумом утекавшая вдаль, воскрешала в памяти множество имен и названий. Это были имена пропавших без вести, погибших, почти забытых товарищей, названия полков, городов и лагерей – и все эти имена и названия всплывали в его мозгу из тьмы прошлых лет. Воспоминания хлынули на него, словно лавина. Внезапно Штайнер закрутился в вихре своего прошлого, хотел избавиться от этого, но не мог.

В купе, кроме него, никого не было. Он курил одну сигарету за другой и расхаживал взад и вперед. Никогда бы он не подумал, что все это еще имеет над ним такую силу. Судорожно пытался он принудить себя думать о завтрашнем дне, о том, как проникнуть в больницу, не привлекая к себе внимания, и о том, кого из друзей он сможет навестить, чтобы узнать новости, – сейчас все это казалось ему до странности туманным и нереальным, ускользало, когда он пытался сосредоточиться; и даже опасность, навстречу которой он ехал, поблекла до абстрактности. Она была бессильна охладить его бушующую кровь и принудить его трезво мыслить; напротив, она закружила его в таком вихре, в котором жизнь его, казалось, завертелась в каком-то непонятном танце мистического возвращения. И Штайнер сдался. Он знал, что это была последняя ночь, что завтра все эти мысли исчезнут, а эта ночь – это последняя чистая ночь неведения, вихря нахлынувших чувств, последняя ночь без жестокой правды и грубой действительности.

Ночь широко раскинулась за окном поезда – беспокойная ночь, накрывшая все сорок лет жизни этого человека, всю его жизнь, для которой сорок лет были равносильны вечности. Деревни, пролетавшие за окном, скупо освещенные, с редким лаем собак, – все они были деревнями его детства, он в каждой из них играл, над каждой проносились его годы, повсюду звонили для него колокола их церквушек. Леса, бегущие за окном, темные и сонные, были лесами его юности; их зеленовато-золотой сумрак скрывал его первые походы, в их гладких прудах отражалось его лицо, когда он, затаив дыхание, наблюдал за жизнью пятнистых саламандр с красными животиками, а ветер, словно на арфе игравший в буках и елях, был древним ветром приключений. Тусклые стрелы проселочных дорог, словно сетью, разрезали огромные поля, – то были дороги его беспокойной души, он бродил по ним, замедлял шаги на перекрестках, знал, что такое конец далекого пути. Он знал километровые камни и хутора, расположенные неподалеку. Знал дома, под крышами которых покорно горел плененный свет, окрашивая окна в красноватые тона и обещая тепло и кров. Он жил в каждом окне, ему были знакомы податливые ручки дверей, он знал, кто сидел и ждал его под светом лампы, немного склонив голову и распустив золотые, как огонь, волосы, искрившиеся мириадами искр,

– это она, ее лицо всегда всплывало перед ним на всех дорогах, во всех уголках мира и ждало его – временами расплывчатое и часто почти невидимое, полное тоски и ищущее забвения, – зеркало его жизни; лицо, к которому он сейчас ехал и которое заняло сейчас почти все ночное небо. Ее глаза блестели из-за туч, губы шептали с горизонта беззвучные слова. Он уже чувствовал ее руки в веянии ветра и шуме деревьев, видел ее улыбку, от которой сладко щемило сердце и забывалось все остальное.

Он почувствовал, как набухли и открылись его вены, как кровь его словно вытекла из них в тот ясный поток, который стремительно тек помимо него, который впитал его кровь и вернул ее ему освеженной, придав ей новые силы, который подхватил его руки и понес их навстречу другим рукам, тянущимся к нему, – в тот стремительно бушующий поток, который каждое мгновение отрывал от него частичку за частичкой и уносил куда-то с собой, который растворил его одиночество, как вешние воды растопляют льдины, и который дал ему в эту единственную и бесконечную ночь познать тихое счастье всеобщего единения и волной бросил на него все – и саму жизнь, и потерянные годы, и силу любви, и ясное сознание своего возвращения по ту сторону разрушения.

11

Штайнер приехал в одиннадцать утра. Он оставил чемодан в камере хранения и тотчас же отправился в больницу. Он не замечал города, он видел только то, что мелькало мимо него с обеих сторон – дома, машины, люди.

Наконец он остановился перед большим белым зданием и минуту стоял в нерешительности, уставившись на широкий подъезд и бесконечные ряды окон, этаж за этажом. «Где-то там… Но, может быть, ее уже нет?» Он крепко сжал зубы и вошел.

– Я хотел бы узнать, когда у вас приемные часы? – спросил он в справочном бюро.

– В каком отделении? – спросила сестра.

– Не знаю. Я пришел первый раз.

– К кому?

– К фрау Марии Штайнер.

Штайнер на мгновение удивился тому безразличию, с каким сестра перелистывала толстый журнал. Он думал, что после того, как он назовет имя, или рухнет вся эта белая комната, или сестра вскочит и крикнет кого-нибудь – вахтера или полицейского.

Сестра продолжала листать журнал.

– К больным первого отделения можно пройти в любое время, – сказала она, все еще листая книгу.

– Она не в первом отделении, – ответил Штайнер. – Может быть, в третьем.

– В третье отделение можно пройти с трех до пяти… Как ее имя? – снова спросила она.

– Штайнер. Мария Штайнер… – У него внезапно пересохло в горле. Он уставился на хорошенькое кукольное личико сестры, словно ожидая, что она сейчас вынесет ему смертный приговор. Скажет: «Умерла».

– Мария Штайнер, – наконец сказала сестра. – Второе отделение. Палата 505, шестой этаж. Впуск с трех до шести.

– Пятьсот пять… Большое спасибо, сестра.

– Пожалуйста.

Штайнер продолжал стоять. В этот момент зазвонил телефон, и сестра сняла трубку.

– У вас есть еще ко мне вопросы? – спросила она Штайнера.

– Она еще жива?

Сестра отложила телефонную трубку, хотя в ней уже квакал чей-то металлический голос, словно это был не телефон, а зверь, и снова заглянула в книгу.

– Жива, – сказала она. – Иначе против ее имени в журнале стояла бы пометка. Об умерших нам сообщают сразу же.

– Спасибо.

Штайнеру очень хотелось спросить, не сможет ли он пройти в отделение прямо сейчас, но он удержался. Он побоялся, что поинтересуются причиной этого, а ему нужно было быть как можно незаметнее. Он повернулся и ушел.

Он бесцельно бродил по улицам, описывая круги вокруг больницы. «Жива, – думал он. – О, боже, она еще жива!» Потом внезапно его охватил страх, что его может на улице кто-нибудь признать, и он отыскал заброшенную пивнушку, чтобы скоротать там время. Он заказал обед, но не мог проглотить ни ложки.

Кельнер был неприятно удивлен.

– Не нравится?

– Нравится. Обед вкусный. Но сперва принесите мне рюмку вишневки.

Он заставил себя съесть весь обед. Потом попросил принести ему газету и сигареты и сделал вид, что читает. Вернее, он пытался читать, но ничего не доходило до его сознания. Он сидел в тускло освещенном помещении, где пахло пищей и пролитым выдохшимся пивом, и переживал самые ужасные часы своей жизни. Ему казалось, что Мария умирает как раз сейчас, в эти часы, он слышал ее отчаянные крики, призывавшие его, видел ее лицо, залитое предсмертным потом, и продолжал сидеть на стуле, словно налитый свинцом, – с шуршащей газетой перед глазами и крепко сжав зубы, чтобы не застонать, не вскочить, не убежать. Ползущая стрелка, стрелка его часов, была рукой судьбы, затормозившей его жизнь и чуть не задушившей его своей медлительностью.

Наконец он положил газету и поднялся. Кельнер, прислонившись к стойке, ковырял в зубах. Увидев, что посетитель поднялся, он подошел к нему.

– Хотите расплатиться?

– Пока нет, – ответил Штайнер. – Дайте мне еще рюмку вишневки.

– Слушаюсь… – Кельнер наполнил рюмку.

– Налейте и себе.

– Это можно.

Кельнер налил полную рюмку и взял ее двумя пальцами.

– За ваше здоровье!

– Да, – повторил Штайнер. – За здоровье!

Они выпили и поставили рюмки на стойку.

– Вы играете в бильярд? – спросил Штайнер.

Кельнер взглянул на стол, обитый темно-зеленым сукном и стоявший посреди комнаты.

– Немного.

– Сыграем партию?

– Что ж, можно. Вы хорошо играете?

– Давно не играл. Если хотите, сперва сыграем пробную.

– Идет.

Они натерли кий мелом и разыграли несколько шаров. Потом начали играть. Выиграл Штайнер.

– Вы играете получше, – сказал кельнер. – Вы должны дать мне десять очков форы.

– Хорошо.

«Если я выиграю эту партию, все будет хорошо, – подумал Штайнер. – Она еще будет жива, я увижу ее, и она, может быть, еще поправится».

Он играл сосредоточенно и выиграл.

– Теперь я дам вам двадцать очков форы, – сказал он. Эти двадцать очков означали жизнь, здоровье и бегство из Германии вместе с женой, а стук белых бильярдных шаров казался щелканьем замка судьбы. Партия была упорной. Кельнер серией удачных ударов почти добрался до нужного числа. Ему не хватало всего двух очков, и в этот момент он промазал. Штайнер взял кий и стал примериваться для удара. Перед глазами мерцали искры, несколько раз он должен был делать передышку, но затем, ни разу не промазав, он довел игру до конца.

– Отлично сыграно! – похвалил его кельнер.

Штайнер с благодарностью кивнул ему и посмотрел на часы. Было начало четвертого. Он быстро расплатился и вышел.

Он поднялся по ступенькам, крытым линолеумом, и почувствовал, что весь дрожит. Неестественно мелкая и частая дрожь охватила все его тело. Длинный коридор извивался и колебался, а потом вдруг появилась белая дверь, она приблизилась – пятьсот пять.

Он постучал. Никто не ответил. Он постучал еще раз. От страха перед неизвестностью он почувствовал спазмы в желудке и открыл дверь.

Маленькая комнатка была залита лучами послеполуденного солнца – словно мирный островок из какого-то другого мира, и казалось, что рвущееся вперед, звенящее время не имело больше никакой власти над бесконечно тихой фигуркой, лежавшей на кровати и смотревшей на Штайнера. Тот немного покачнулся, и шляпа выпала из его руки. Он хотел нагнуться и поднять ее, но внезапно сзади его словно что-то ударило, и, не отдавая себе отчета, что делает, он опустился на колени перед кроватью и беззвучно затрясся в лихорадочной дрожи – он вернулся.

Глаза женщины долго и спокойно смотрели на него. Потом в них появились искорки беспокойства. Кожа на лбу вздрогнула, а губы зашевелились. Теперь уже в глазах горел страх. Рука, неподвижно лежавшая на одеяле, поднялась, словно хотела удостовериться и пощупать то, что видели глаза.

– Это я, Мария, – произнес Штайнер.

Женщина попыталась приподнять голову. Глаза ее бегали по его лицу, которое находилось уже совсем близко.

– Успокойся, Мария, это я, – сказал Штайнер. – Я приехал.

– Йозеф… – прошептала женщина.

Штайнер вынужден был опустить голову. Слезы заполнили его глаза. Он закусил губу и проглотил комок, подступивший к горлу.

– Это я, Мария. Я вернулся к тебе.

– Если они тебя найдут… – прошептала жена.

– Они меня не найдут. Не смогут найти. Я останусь здесь. Я могу остаться у тебя.

– Дотронься до меня, Йозеф… Я должна почувствовать, что ты рядом. Видеть – я тебя часто видела…

Он взял ее легкую руку с голубыми прожилками в свои и поцеловал. Потом наклонился над ней и приложил свой губы к ее губам, усталым и уже далеким. Когда он поднялся, глаза ее были полны слез. Она тихо качнула головой, и капли полились с лица, словно дождь.

– Я не думала, что ты приедешь… Но я все время ждала тебя.

– Теперь я буду рядом…

Она попыталась его оттолкнуть.

– Тебе нельзя здесь оставаться! Ты должен уехать. Ты не представляешь себе, что здесь было. Ты сейчас же должен уехать! Уезжай, Йозеф!

– Это не опасно.

– Нет, опасно. Мне лучше знать. Я тебя повидала, а теперь – уезжай! Долго я не проживу. А умереть я могу и без тебя.

– Я устроил все так, что могу остаться у тебя, Мария. Сейчас многих амнистируют, под амнистию попаду и я.

Она недоверчиво взглянула на него.

– Это правда, – продолжал он. – Клянусь тебе, Мария. Пусть никто не знает, что я здесь. Но ничего страшного не случится, если об этом и узнают.

– Я ничего не скажу, Йозеф. Я никогда ничего не говорила.

– Я знаю, Мария. – Его словно обдало теплой волной. – Ты развелась со мной?

– Нет… Не смогла этого сделать, и не сердись на меня.

– Я хотел этого ради тебя. Тебе было бы гораздо легче жить.

– Мне не было трудно. Мне помогали. Помогли получить и эту палату… Когда я одна, ты чаще бываешь рядом со мной.

Штайнер посмотрел на нее. Лицо ее стало как-то меньше, осунулось, а кожа была изжелта-бледной, восковой, с голубыми тенями. Шея стала хрупкой и тонкой, резко выделялись ключицы. Даже глаза были затуманены, а губы бесцветны… Только волосы блестели и сверкали. В лучах послеполуденного солнца они казались золотисто-багряным венком, резко контрастировавшим с маленьким, как у ребенка, телом, которое уже почти не в силах было подняться.

Открылась дверь, и вошла сестра. Штайнер встал. Сестра держала в руке стакан с жидкостью молочного цвета. Она поставила стакан на столик.

– К вам пришли? – спросила она, бросая на Штайнера быстрый взгляд.

Больная едва заметно кивнула.

– Из Бреслау, – прошептала она.

– Так издалека? Это чудесно. Тогда вы сможете немного побеседовать.

Пока сестра вынимала градусник, ее синие глазки опять быстро взглянули на Штайнера.

– Температура повышена? – спросил тот.

– Нет, что вы! – радостно сообщила сестра. – У нее уже несколько дней нормальная температура.

Она положила термометр в стакан и вышла. Штайнер придвинул стул поближе к кровати и сел рядом с Марией. Он взял ее руки в свои.

– Ты рада, что я здесь? – спросил он, хорошо понимая бессмысленность своего вопроса.

– Для меня это – все, – сказала Мария не улыбнувшись.

Они смотрели друг на друга и молчали. Слов почти не было. Они – рядом, и этого более чем достаточно. Они смотрели друг на друга, и ничего более для них не существовало. Один растворился в другом. Они вернулась друг к-другу. В их жизни не осталось больше ни будущего, ни прошлого – только настоящее. Покой, тишина, мир.

В палату снова вошла сестра. Она поставила черточку на температурной кривой. Но они ее не заметили. Они смотрели друг на друга. Солнце начало клониться к горизонту. Его лучи медленно, словно не решаясь, сползли с чудесных горящих волос и соскользнули на подушку, потом неохотно отступили к стене и поползли по ней. А два человека продолжали смотреть друг на друга. Пришли сумерки на своих синих ногах, заполнив собой комнату, а они все смотрели друг на Друга, до тех пор, пока из углов комнаты не выступили тени и не покрыли своими крыльями бледное лицо, единственное лицо.

Дверь открылась. Вместе с потоками света вошел врач, за ним – сестра.

– Вам пора уходить, – сказала сестра.

– Хорошо. – Штайнер поднялся и нагнулся над кроватью. – Завтра я снова приду, Мария.

Она лежала на кровати, словно наигравшийся до усталости и довольный ребенок, и на губах ее играла полумечтательная улыбка.

– Да, – сказала она, и он не понял, обращается ли она к нему или к его воображаемому образу. – Да, приходи…

В коридоре Штайнер дождался врача и спросил его, сколько ей осталось жить. Тот поднял глаза.

– В лучшем случае дня три-четыре. Странно, что она вообще до сих пор жива.

– Спасибо. – Штайнер медленно спустился вниз по лестнице. У выхода он остановился и внезапно увидел город. Он не заметил его, когда приехал, но теперь город лежал перед его глазами – отчетливый и реальный. Он увидел улицы и сразу же почувствовал опасность, невидимую, безмолвную опасность, которая подкарауливала его на каждом шагу, на каждом углу, в каждой подворотне, в каждом прохожем. Он знал, что мог сделать против нее Очень немного. Этот белый каменный дом за его спиной был именно тем местом, где его могли схватить, словно зверя в джунглях, пришедшего на водопой. Понимал он и то, что ему где-то надо найти пристанище, чтобы иметь возможность прийти сюда снова. Врач сказал: три-четыре дня. Капля в море и в то же время целая вечность. Минуту он размышлял, не навестить ли ему одного из своих старых друзей, но потом отказался от этой мысли и решил остановиться в каком-нибудь из отелей среднего класса. В первый день это меньше всего бросится в глаза.

Керн сидел в одной из камер тюрьмы Санте вместе с австрийцем Леопольдом Бруком и вестфальцем Монке. Все трое клеили кульки.

– Ребята! – произнес Леопольд через какое-то время. – Я голоден! Страшно голоден! Я бы с удовольствием сожрал и клейстер, если бы за это не влетело.

– Потерпи десять минут, – ответил Керн. – Через десять минут принесут жратву, полагающуюся на ужин.

– Разве это поможет! После нее я как раз и почувствую настоящий голод.

– Леопольд надул кулек и ударил по нему ладонью. Кулек громко хлопнул. – Какое несчастье, что в такие проклятые времена у человека есть желудок. Когда я подумаю о мясе, пусть даже собачьем, я готов разнести всю эту каморку!

Монке поднял голову.

– А я чаще мечтаю о большом кровавом бифштексе, – сказал он. – О бифштексе с луком и жареным картофелем. И о холодном, как лед, пиве…

– Замолчи! – застонал Леопольд. – Давайте думать о чем-нибудь другом! Например, о цветах.

– Почему обязательно о цветах?

– Ты что, не понимаешь? Надо думать о чем-то красивом. Это отвлекает…

– Цветы меня не отвлекут.

– Однажды я видел клумбу с розами… – Леопольд судорожно пытался перевести свои мысли в другое русло. – Прошлым летом. Перед тюрьмой в Палланцо. В лучах предзакатного солнца, когда нас выпустили на свободу. Розы были красные-красные, как… как…

– Как сырой бифштекс, – помог Монке.

– А-а! Проклятие!

Загремели ключи.

– А вот и жратву несут, – сказал Монке.

Дверь открылась, но вместо кальфактора с едой на пороге появился надзиратель.

– Керн! – сказал он.

Тот встал.

– Пройдемте со мной! К вам пришли.

– Наверное, президент, – высказал предположение Леопольд.

– Возможно, Классман. У него ведь есть документы… И, возможно, он прихватил с собой что-нибудь из еды.

– Масла! – оживился Леопольд. – Большой кусок масла! Желтого, как подсолнечник!

Монке ухмыльнулся.

– Ты – настоящий лирик, Леопольд! Ты вспомнил даже о подсолнечниках.

Керн остановился на пороге, словно пораженный громом.

– Рут! – У него даже перехватило дыхание. – Как ты сюда попала? Тебя арестовали?

– Нет, нет, все в порядке, Людвиг!

Керн бросил взгляд на надзирателя, который безучастно сидел в уголке. Потом быстро подошел к Рут.

– Ради бога, уходи отсюда сию же минуту, Рут! – прошептал он по-немецки. – Ты самане понимаешь, чем рискуешь! Они каждую минуту могут тебя арестовать, а это означает четыре недели тюрьмы, а при повторном аресте – полгода! Быстрее, быстрее уходи!

– Четыре недели? – Рут в испуге взглянула на него. – Ты просидишь здесь четыре недели?

– Ничего не поделаешь! Не повезло! А ты… Ну, не будь же легкомысленной! Любой и в любую минуту может спросить у тебя документы!

– Но у меня есть документы!

– Что?

– Я получила временное разрешение, Людвиг!

Она вынула из кармана бумагу и протянула ее Керну. Тот сразу уткнулся в нее.

– О, боже ты мой! – медленно произнес он. – Значит, это все-таки удалось сделать! Кто помог? Комитет помощи?

– Комитет помощи и Классман.

– Господин надзиратель, – спросил Керн, – заключенному разрешается целовать даму?

Тот лениво посмотрел на него.

– По мне – сколько хотите, – ответил он. – Главное, чтобы она не передала вам при этом нож или напильник.

– Когда человек посажен на пару недель, это себя не оправдывает.

Надзиратель скатал себе сигарету и закурил.

– Рут, – спросил Керн, – вы там слышали что-нибудь о Штайнере?

– Пока ничего. Марилл говорит, что сейчас невозможно что-либо узнать. И писать он не будет. Он просто вернется. Внезапно и неожиданно.

Керн взглянул на нее.

– И Марилл этому верит?

– Этому все верят, Людвиг. Что нам остается?

Керн кивнул.

– Да, что нам остается… Он уехал уже неделю назад. Может быть, ему удастся…

– Он должен вернуться! Другого я и представить себе не могу.

– Время! – произнес надзиратель. – На сегодня хватит.

Керн обнял Рут.

– Возвращайся! – прошептала она. – Возвращайся быстрее! Ты останешься здесь, в Санте?

– Нет, они отвезут нас к границе.

– Я попытаюсь еще раз получить разрешение прийти к тебе! Возвращайся! Я люблю тебя! Возвращайся быстрее! И я боюсь! Я хотела бы уехать вместе с тобой!

– Нельзя. Твое разрешение действительно только в Париже. Я вернусь.

– У меня с собой деньги. Они спрятаны за бантом, Вынь, когда будешь целовать меня.

– Мне ничего не нужно. У меня есть все. Оставь их у себя! Марилл о тебе позаботится. Может быть, и Штайнер скоро вернется.

– Время! – напомнил надзиратель. – Послушайте, вас же не отправляют на гильотину!

– До свидания! – Рут поцеловала Керна. – Я люблю тебя! Возвращайся!

Она оглянулась и взяла со скамейки пакет.

– Здесь кое-что из еды. Внизу его проверяли, все в порядке, – сказала она надзирателю. – До свидания, Людвиг!

– Я очень рад, Рут! Видит бог, я очень рад, что ты получила разрешение! Теперь тюрьма мне покажется раем!

– Вот и хорошо! – раздался голос надзирателя. – Возвращайтесь в свой рай!

Керн взял пакет под мышку. Он был довольно тяжелым. Керн направился в камеру в сопровождении надзирателя.

– Вы знаете, – задумчиво сказал тот через минуту. – Моей жене шестьдесят лет, и на спине у нее небольшой горб. Странно, но иногда я почему-то вспоминаю об этом.

Когда Керн вернулся, кальфактор с ужином стоял как раз перед дверью камеры.

– Керн, – сказал Леопольд с безутешным лицом. – Опять картофельный суп без картофеля.

– Это овощной суп, – объяснил кальфактор.

– С таким же успехом можно сказать, что это кофе, – ответил Леопольд. – Я всему поверю!

– А что у тебя в пакете? – спросил у Керна вестфалец Монке.

– Кое-что из еды. Но что именно, сам не знаю.

Лицо Леопольда засияло.

– Раскрывай! Быстро!

Керн развязал веревку.

– Масло! – с благоговением произнес Леопольд.

– Желтое, как подсолнечник! – дополнил Монке.

– Белый хлеб! Колбаса! Шоколад! – продолжал Леопольд в экстазе. – И… целая головка сыра!

– Желтого, как подсолнечник! – повторил Монке.

Леопольд поднялся, не обращая на него внимания.

– Кальфактор! – повелительным тоном произнес он. – Уберите вашу бурду и…

– Стоп! – перебил его Монке. – Не так быстро! Ох, уж эти мне австрийцы! Потому только и проиграли войну в восемнадцатом году!.. Дайте сюда миски!

– сказал он кальфактору.

Он взял миски и поставил их на скамейку. Потом схватил передачу Керна, разложил все рядом и залюбовался выставкой.

На стене, как раз над головкой сыра, одним из прежних узников тюрьмы было написано карандашом: «Все быстротечно, и жизнь не вечна».

Монке ухмыльнулся.

– Овощной суп мы будем считать чаем, – объявил он. – Ну, а теперь сядем и поужинаем, как образованные люди! Что ты на это скажешь, Керн?

– Аминь! – произнес тот.

– Завтра я приду снова, Мария!

Штайнер склонился над спокойным лицом, потом выпрямился.

Сестра стояла у двери. Ее быстрые глазки глядели куда-то поверх Штайнера. Она избегала смотреть на него. Стакан в руке дрожал и слегка звенел.

Штайнер вышел в коридор.

– Стоять на месте! – раздался чей-то повелительный голос.

С каждой стороны двери стояло по человеку в форме, с револьверами в руках. Штайнер остановился. Он даже не испугался.

– Ваше имя?

– Иоганн Губер.

Подошел третий и взглянул на него.

– Это – Штайнер, – сказал он. – Без всякого сомнения. Я узнал его. Ты меня тоже узнал, Штайнер, верно?

– Я тебя не забыл, Штайнбреннер, – спокойно ответил Штайнер.

– Трудно забыть, – хмыкнул мужчина. – Добро пожаловать домой! Я искренне рад видеть тебя снова. Теперь, наверное, немного погостишь у нас, правда? У нас построен чудесный новый лагерь, со всеми удобствами.

– Верю.

– Наручники! – скомандовал Штайнбреннер. – На всякий случай, мой дорогой! Сердце мое не выдержит, если ты еще раз вырвешься из наших рук.

Стукнула дверь. Штайнер покосился через плечо. Стукнула дверь комнаты, в которой лежала его жена. Из комнаты выглянула сестра и сразу же втянула голову обратно.

– Ах, вот оно что… – протянул Штайнер.

– Да, дорогой, – хихикнул Штайнбреннер. – Самые прожженные птички возвращаются к своему гнездышку – на благо государства и радость его друзьям.

Штайнер спокойно посмотрел на покрытое пятнами лицо без подбородка с голубоватыми тенями под глазами. Он знал, что ждет его впереди, но все это показалось ему чем-то очень далеким, словно вообще его не касалось.

Штайнбреннер подмигнул, облизал губы и отступил на шаг.

– Как и прежде, без совести, Штайнбреннер? – спросил Штайнер.

Тот ухмыльнулся.

– Совесть моя чиста, мой дорогой! И становится все чище и чище, чем больше мне попадается вашего брата. На сон тоже не жалуюсь. Но для тебя я сделаю исключение, навещу тебя ночью, чтобы поболтать с тобой немного… Увезти! Живо! – внезапно сказал он резко.

Штайнер, сопровождаемый эскортом, спускался вниз по лестнице. Люди, шедшие навстречу, останавливались и молча пропускали их. На улице замолкали все, мимо кого они проходили.

Штайнера привели на допрос. Пожилой чиновник задал ему ряд вопросов, касающихся анкетных данных. Штайнер ответил.

– Зачем вы вернулись в Германию? – спросил его чиновник.

– Хотел навестить жену перед ее смертью.

– Кого вы встретили здесь из ваших политических друзей?

– Никого.

– Будет лучше, если вы сознаетесь прежде, чем вас уведут отсюда.

– Я уже сказал: никого.

– Кто вам дал задание приехать сюда?

– У меня не было никаких заданий.

– К какой политической организации вы примкнули за границей?

– Ни к какой.

– На какие же средства вы жили?

– На деньги, которые зарабатывал. Вы же видите, что у меня австрийский паспорт.

– С какой группой вы должны были связаться?

– Если б я хотел связаться, я бы вел себя иначе. Я знал, что делаю, когда шел к своей жене.

Чиновник задал ему еще ряд вопросов, потом посмотрел паспорт Штайнера и письмо от жены, которое нашли при обыске. Перечитав письмо, он перевел взгляд обратно на Штайнера.

– Сегодня после обеда вас увезут, – наконец сказал он.

– У меня к вам просьба, – сказал Штайнер. – Небольшая просьба, но для меня это имеет громадное значение. Моя жена еще жива. Врач сказал, что она проживет один-два дня. Она знает, что я должен завтра прийти, и если я не приду, она поймет, что я уже здесь, Я не жду к себе ни сострадания, ни снисхождения, я просто хочу, чтобы моя жена умерла спокойно. Поэтому я прошу вас задержать меня на день-два и разрешить мне увидеться с женой.

– Ничего не выйдет. Я не могу предоставлять вам возможность для побега.

– Куда я смогу убежать? Комната находится на шестом этаже и не имеет другого выхода. Если меня кто-нибудь отвезет и встанет у двери, я не смогу ничего предпринять. Повторяю: я прошу не ради себя, а ради умирающей женщины.

– Не могу, – повторил чиновник. – Я просто не располагаю такими полномочиями.

– Располагаете… Ведь вы можете вызвать меня на повторный допрос. И вы можете разрешить мне повидаться с женой. Основанием для этого мог бы служить мой разговор с женой, из которого вы надеетесь получить какую-то важную информацию. Это было бы основанием и для того, чтобы караул остался перед дверью. А вы сделаете так, чтобы в палате осталась сестра, которая сможет услышать все, о чем мы будем говорить, ведь сестра – надежный человек.

– Но это же чепуха! Вашей жене нечего вам сказать, да и вам тоже.

– Разумеется! Она ведь ни о чем не знает. Но зато она сможет спокойно умереть.

Чиновник задумался и принялся листать дело.

– Мы вас допрашивали раньше о группе номер семь. Вы не назвали ни одного имени. А за это время мы взяли Мюллера, Безе и Вельдорфа. Вы не хотите назвать остальных?

Штайнер ничего не ответил.

– Вы назовете нам имена остальных, если я вам дам возможность в течение двух дней навещать вашу жену?

– Да, – ответил Штайнер после минутного раздумья.

– В таком случае, говорите!

Штайнер молчал.

– Вы назовете мне два имени завтра вечером, а остальные послезавтра?.

– Я назову вам все имена послезавтра.

– Вы обещаете?

– Да.

Чиновник долго смотрел на него.

– Посмотрю, что мне удастся для вас сделать. А сейчас вас отведут в камеру.

– Вы не можете возвратить мне письмо? – спросил Штайнер.

– Письмо? Откровенно говоря, оно должно остаться в деле. – Чиновник нерешительно посмотрел на письмо. – Но в нем нет ничего, что свидетельствовало бы против вас… Хорошо, возьмите!

– Спасибо, – сказал Штайнер.

Чиновник позвонил и приказал увести Штайнера. «Жаль, – подумал он, – но ничего не поделаешь. Сам попадешь к чертям на сковородку, если проявишь хоть каплю человечности!»

И неожиданно ударил кулаком по столу.

Мориц Розенталь лежал на своей кровати. Сегодня, в первый раз после многих дней, боли покинули его. Наступал вечер, и в серебристо-голубых сумерках парижского февраля вспыхнули первые огни. Не поворачивая головы, Мориц Розенталь наблюдал, как зажглись огни в окнах дома напротив. А сам дом покачивался в сумерках, как океанский пароход перед отплытием. Простенок между окнами бросал на отель «Верден» длинную темную тень; эта тень быль похожа на сходню, которая, казалось, только и ждала, чтобы на нее ступили.

Мориц Розенталь по-прежнему лежал, не шевелясь, в своей кровати, но потом вдруг увидел, как окно его комнаты широко распахнулось, и некто, похожий на него, поднялся, вышел в окно и прошел по тени-сходне на корабль, который мягко покачивался в длинных сумерках жизни. Корабль поднял якорь и медленно поплыл вдаль, а комната, где находился отец Мориц, развалилась, словно мягкая картонная коробка, попав в поток воды, и закружилась в ночи. Мимо корабля с шумом проплывали улицы, корабль мягко поднимался в тихое журчание бесконечности. Плавно покачиваясь, словно колыбель, он приблизился к облакам, звездам, голубой синеве, а затем перед ним открылась пустыня в розовых и золотых тонах. Темные сходни медленно опустились, и Мориц Розенталь сошел по ним с корабля. В тот же миг корабль исчез, и он остался один в незнакомой пустыне.

Под его ногами лежала длинная ровная дорога. Старый бродяга недолго раздумывал – ведь дороги существуют для того, чтобы по ним ходить, а его ноги исходили уже множество дорог.

Но ему не пришлось долго шагать. За серебристыми деревьями показались огромные сверкающие ворота, за которыми блестели башни и купола. В центре ворог, в мерцавшем свете, стояла огромная фигура, держа в руке кривую палку.

– Таможня! – испугался отец Мориц и отпрыгнул в кусты. Потом огляделся. Назад он возвратиться не мог – дорога исчезла. «Ничего не поделаешь, – покорно подумал старый эмигрант. – Придется спрятаться здесь и дождаться ночи. Может, ночью удастся проскользнуть стороной». Он выглянул меж ветвей карбункула и оникса и увидел, что огромный привратник манит кого-то своей палкой. Он еще раз оглянулся. Кроме него, никого не было. Привратник снова кого-то поманил.

– Отец Мориц! – раздался чей-то мягкий звонкий голос.

«Кричи, кричи! – подумал Мориц Розенталь. – Я все равно не заявлю о своем прибытии!»

– Отец Мориц! – снова раздался голос. – Выходи из куста забот!

Мориц поднялся. «Поймали! – подумал он. – Этот великан, конечно, бегает быстрее меня. Ничего не поделаешь. нужно идти».

– Отец Мориц! – снова крикнул голос.

– К тому же он знает мое имя, вот не повезло! – пробормотал Мориц. – Значит, меня отсюда уже когда-то высылали. Тогда по новому закону я получу самое меньшее три месяца тюрьмы. Будем надеяться, что здесь, по крайней мере, хорошо кормят. И не дадут для чтения семейный журнал за 1902 год, а что-нибудь современное. Я бы хотел прочесть что-нибудь из Хемингуэя.

– Ворота становились все светлее и, чем ближе он подходил, сверкали все ярче. «И что это у них теперь за световые эффекты на границах? – размышлял отец Мориц. – Нельзя понять, где и находишься! Может быть, они вообще осветили все границы, чтобы легче нас ловить? Какое расточительство!..»

– Отец Мориц, – спросил привратник, – зачем ты прятался?

«Ну и вопрос! – подумал Мориц. – Ведь он меня знает, и знает, что к чему!»

– Входи! – пригласил привратник.

– Послушайте! – запротестовал Мориц. – Я еще не подлежу наказанию. Я еще не перешел вашей границы. Или, может быть, я уже нахожусь на вашей территории?

– На нашей, – подтвердил привратник.

– Послушайте, – ответил Мориц Розенталь. – Я сразу скажу вам правду: у меня нет паспорта!

– У тебя нет паспорта?

«Шесть месяцев», – подумал Мориц, услыхав громовой голос, и покорно покачал головой.

Привратник поднял палку.

– Тогда тебе не нужно будет в течение двадцати миллионов световых лет стоять в небесном партере. Ты сразу получишь мягкое кресло с ручками и опорой для крыльев!

– Все это чудесно, – ответил отец Мориц. – Но из этого вряд ли что-нибудь получится. Дело в том, что у меня нет ни разрешения на въезд в страну, ни вида на жительство. О разрешении на работу нечего и говорить.

– Нет разрешения на въезд, нет вида на жительство, нет разрешения на работу? – Привратник поднял руку. – Тогда ты получишь ложу в первом ярусе, в центре, откуда открывается полный вид на небесную рать.

– Это было бы неплохо, – ответил Мориц. – Тем более, что я люблю театр. Но тогда я вам скажу еще кое-что, что изменит все ваши планы. Я, собственно говоря, очень удивлен, что вы до сих пор не повесили снаружи вывеску, что нам вход воспрещен. Дело в том, что я – еврей, выгнан из Германии и уже многие годы живу нелегально.

Привратник поднял обе руки.

– Еврей? Выгнан из Германии? Жил нелегально?.. В таком случае ты еще получишь для личного обслуживания двух ангелов и солиста на тромбоне. – Он крикнул в ворота: – Ангел бездомных! – И перед отцом Морицем появилась огромная фигура в голубом одеянии с лицом всех матерей мира. – Ангел многострадальных! – снова выкрикнул привратник, и другая фигура, одетая во все белое и с сосудом слез на плече, встала по другую сторону отца Морица.

– Секундочку! – попросил Мориц и спросил привратника: – Вы уверены, что там, за воротами, не…

– Не беспокойтесь. Наши концентрационные лагеря находятся много ниже.

Два ангела взяли его под руки, и отец Мориц, старый бродяга, ветеран эмигрантов, спокойно вошел в ворота навстречу яркому свету. Внезапно что-то зашумело – все сильнее и громче, и на свет упали пестрые тени…

– Мориц, – сказала Эдит Розенталь, появляясь в дверях. – Вот он, тот мальчик. Маленький француз. Ты не хочешь на него взглянуть?

Ответа не последовало. Она осторожно подошла ближе. Мориц Розенталь из Годесберга-на-Рейне больше не дышал.

Мария снова проснулась. Все время в первой половине дня она находилась в какой-то туманной агонии. Теперь же она увидела. Штайнера очень отчетливо.

– Ты еще здесь? – испуганно прошептала она.

– Я могу остаться, сколько хочу, Мария.

– Что это значит?..

– Объявили амнистию. Я тоже под нее попадаю. Тебе нечего больше бояться. Теперь я останусь здесь.

Она задумчиво посмотрела на него.

– Ты говоришь это, чтобы успокоить меня, Йозеф…

– Нет, Мария. Амнистию объявили вчера. – Штайнер повернулся к сестре, которая чем-то занималась в глубине палаты. – Правда ведь, сестра? Со вчерашнего дня мне нечего больше бояться?

– Нечего… – невнятно ответила та.

– Пожалуйста, подойдите ближе. Моя жена хочет услышать это от вас подробнее.

Сестра, немного ссутулившись, продолжала оставаться на месте.

– Я ведь уже ответила.

– Пожалуйста, сестра! – прошептала Мария.

Та не шевельнулась.

– Пожалуйста, сестра, – снова прошептала Мария.

Сестра неохотно подошла к кровати. Больная с волнением смотрела на нее.

– Со вчерашнего дня я ведь могу здесь бывать постоянно, не правда ли? – спросил Штайнер.

– Да, – выдавила сестра.

– И опасности, что меня схватят, больше не существует?

– Нет.

– Спасибо, сестра.

Штайнер увидел, как глаза умирающей заволоклись туманом. Плакать она уже не могла – не было сил.

– Значит, теперь все хорошо, Йозеф, – прошептала она. – И теперь, когда ты снова можешь быть со мной, я должна уйти…

– Ты не уйдешь, Мария…

– Я хотела бы встать и уйти с тобой.

– Мы уйдем вместе.

Некоторое время она лежала и смотрела на него. Лицо приняло землистый оттенок, еще резче выступили скулы, а волосы за ночь поблекли и потеряли свой блеск. Штайнер видел все это и в то же время ничего ни видел. Он видел только, что она еще дышит, а пока она жила, она оставалась для него Марией, его женой.

В комнату заползали сумерки. Из коридора слышалось временами вызывающее покашливание Штайнбреннера. Дыхание Марии стало неглубоким, но более учащенным и с перерывами. Наконец оно стало едва заметным и прекратилось совсем. Штайнер держал ее руки, пока они не похолодели. Он словно умер вместе с ней. Когда он поднялся, чтобы выйти, тело его показалось ему совсем чужим и ничего не чувствовало. Он скользнул по сестре равнодушным взглядом. В коридоре его встретили Штайнбреннер и еще один эсэсовец.

– Мы ждали тебя более трех часов! – прорычал Штайнбреннер. – И об этом мы еще поговорим с тобой в ближайшее время. Можешь быть уверен!

– Я уверен, Штайнбреннер. Ничего другого я от тебя и не жду.

Тот облизал пересохшие губы.

– Ты, наверное, знаешь, что должен называть меня «господин вахмистр», не так ли?.. Ну, да ладно, продолжай говорить мне «Штайнбреннер» и «ты», но за каждый раз ты будешь целую неделю обливаться слезами, мой дорогой! Теперь у меня будет для этого время.

Они спускались вниз по широкой лестнице. Штайнер шел посередине. Вечер был теплый, и огромные, до самого пола, окна наружной овальной стены были распахнуты настежь. Пахло бензином и первыми признаками весны.

– У меня будет бездна времени для тебя, – медленно и удовлетворенно повторил Штайнбреннер. – Вся твоя жизнь, дорогой. Имена наши так подходят друг к другу – Штайнер и Штайнбреннер. Посмотрим, что у нас из них получится…

Штайнер задумчиво кивнул… Открытое окно приблизилось. Толкнув Штайнбреннера к окну, он выпрыгнул и увлек его за собой в пустоту…

– Вы со спокойной совестью можете взять эти деньги, – с горькой печалью сказал Марилл. – Он оставил их специально для вас. И я должен передать их вам в том случае, если он не вернется.

Керн покачал головой. Он только что приехал и грязный, оборванный сидел с Мариллом в «катакомбе». В Дижоне он нанялся на работу помощником шофера и приехал в Париж с колонной грузовиков.

– Он вернется, – ответил Керн. – Штайнер обязательно вернется.

– Да не вернется он никогда! – с горечью выкрикнул Марилл. – И после вашего «он вернется» мне становится еще тяжелее, черт бы вас побрал!.. Я вам говорю: он не вернется! Вот, прочтите!

Он вынул из кармана смятую телеграмму и швырнул ее на стол. Керн взял ее и разгладил. Телеграмма была из Берлина и адресована хозяйке отеля «Верден». «Сердечно поздравляю днем рождения. Отто», – прочел он.

Керн поднял глаза.

– Что это значит? – спросил он Марилла.

– Это значит, что его схватили. Так мы с ним договорились. Телеграмму должен был послать один из его друзей… Да это нетрудно было предвидеть. Я ему сразу сказал об этом. Ну, а теперь возьми эти проклятые бумажки!

Он протянул деньги Керну.

– Здесь 2240 франков, – сказал он. – А здесь вот и еще кое-что! – Он вынул бумажник и вынул оттуда две маленькие тетрадочки. – Билеты от Бордо до Мексики. На «Такому», португальское грузовое судно. Для вас и для Рут. Отплывает восемнадцатого. Мы купили их на его деньги. А это остаток. О визах тоже позаботились. Они лежат в комитете помощи беженцам.

Керн уставился на тетрадочки.

– Но ведь…

– Никаких «но»! – сердито перебил его Марилл. – Не возражайте, Керн! Это и так стоило больших усилий. Все выяснилось только три дня назад. Комитет помощи получил от мексиканского правительства разрешение на въезд в страну ста пятидесяти эмигрантов. С условием, что проезд будет оплачен. Одно из чудес, которые иногда случаются. Мы узнали об этом от Классмана и сразу же оформили вас обоих, пока не поздно. Деньги на проезд у нас теперь были. Ну, а остальное… – Он замолчал. – Ивонна, принесите мне рюмку вишневки, – сказал он потом официантке из Эльзаса.

Ивонна кивнула и, покачивая пышными бедрами, направилась в сторону кухни.

– Принесите две рюмки! – крикнул Марилл ей вслед.

Ивонна обернулась.

– Я и так принесла бы две, господин Марилл! – сказала она.

– Спасибо! Вот по крайней мере одна понимающая душа!

Марилл снова повернулся к Керну.

– Ну, как переварили? – спросил он. – Конечно, все это немного неожиданно, согласен. Вы предъявите билеты и визы в префектуре, и вам выдадут разрешение вплоть до того дня, когда отплывает корабль. Дадут даже в том случае, если вы въехали в страну нелегально. Этого добился комитет помощи. Идите туда завтра же. Для вас – это единственная возможность выбраться из всей этой грязи.

– Да, на первый раз дают месяц, на второй – все шесть месяцев тюрьмы.

– Вот именно: шесть месяцев. А второй раз тоже схватят рано или поздно. Это так же верно, как смерть! – Марилл поднял глаза. Перед ним стояла Ивонна, держа в руке поднос. На подносе стояла рюмка и стакан с вишневкой.

– Это – для вас, – сказала Ивонна с улыбкой и показала на стакан. – За ту же цену.

– Спасибо! Вы – разумный ребенок, Ивонна. Очень жаль, что женщина после брака неизбежно превращается в Ксантиппу[9] или в настоящую мегеру. Прозит!

Марилл одним глотком выпил полстакана.

– Прозит, Керн! Почему вы не пьете? – Он поставил стакан и первый раз посмотрел Керну прямо в глаза. – И только не вздумайте хныкать! Не хватает только этого, – сказал он. – Неужели вы не можете взять себя в руки?!

– Я не захнычу, – ответил Керн. – А если и захнычу, то мне наплевать на это! Черт возьми, все время я думал, что когда я вернусь, Штайнер уже будет снова здесь, а вместо этого вы мне суете деньги и билеты – и я спасен! Спасен именно потому, что погиб он! Это же подло, неужели вы не понимаете?!

– Не понимаю! Вы несете сентиментальную чушь! Тут нечего понимать. Так ведь всегда бывает! Ну, а теперь выпейте рюмку. Так, как… как выпивал ее он… Черт возьми, вы думаете мне не тяжело?

– Тяжело…

Керн выпил вишневку.

– Я – в норме, Марилл, – сказал он, – У вас найдется сигарета?

– Конечно. Вот…

Керн глубоко затянулся. И внезапно в сумерках «катакомбы» перед ним всплыло лицо Штайнера – немного насмешливое, нагнувшееся вперед и освещенное мерцающим светом свечи, как и тогда, целую вечность назад, в венской тюрьме, и ему показалось, будто он слышит его спокойный голос: «Ну, мальчик?»

«Вот как все кончилось, Штайнер!» – подумал он. – Вот как все кончилось!»

– Рут знает об этом?

– Да.

– Где она?

– Не знаю. Наверное, в комитете. Она не ждала вас сегодня.

– Понятно. Я и сам не знал, когда доберусь сюда… В Мексике можно работать?

– Да. Но где, не знаю. Там вас пропишут и дадут возможность работать. Это гарантировано.

– Я не знаю ни слова по-испански, – сказал Керн. – Или там португальский язык?

– Испанский. Должны научиться.

Керн кивнул.

Марилл нагнулся вперед.

– Керн, – произнес он внезапно изменившимся голосом. – Я знаю, что такой шаг сделать нелегко. Но я вам говорю: уезжайте! И не раздумывайте! Убирайтесь из Европы! Только дьявол знает, что здесь еще будет. А другой возможности может не представиться. И денег у вас никогда столько не будет. Уезжайте, дети! Здесь…

Он выпил остатки вина.

– Вы тоже едете? – спросил Керн.

– Нет.

– Разве денег не хватит на троих? У нас ведь тоже есть деньги.

– Дело не в этом. Я остаюсь здесь. Не могу вам объяснить, почему. Остаюсь – и все. Что бы ни случилось. Этого не объяснишь.

– Понимаю, – сказал Керн.

– А вот и Рут! – заметил Марилл. – И вы уезжаете как раз по той причине, по которой я остаюсь здесь, понятно?

– Да, Марилл.

– Ну, и слава богу!

На мгновение Рут замерла в дверях. Потом бросилась к Керну.

– Когда ты вернулся?

– Полчаса назад.

Рут высвободилась из объятий Керна.

– Ты уже знаешь?..

– Да. Марилл мне все рассказал…

Керн оглянулся, но Марилла уже не было.

– А ты знаешь?.. – нерешительно начала Рут.

– Да, знаю. Но лучше не будем сейчас об этом. Пойдем отсюда. Выйдем на улицу! На воздух! Я не хочу здесь оставаться. Пойдем на улицу.

– Пойдем.

Они шли по Елисейским полям. Наступил вечер, на небе бледным пятном висела половинка луны. Воздух был серебристый, ясный и мягкий. Террасы кафе были заполнены людьми.

Некоторое время они шли молча.

– Ты, собственно, знаешь, где находится Мексика? – наконец спросил Керн.

Рут покачала головой.

– Точно не знаю. Теперь я даже не знаю, где находится и Германия.

Керн посмотрел на нее. Потом взял за руку.

– Мы должны купить учебник, Рут, и выучить испанский.

– Позавчера я уже купила. У букиниста.

– Ах, у букиниста… – Керн улыбнулся. – Мы пробьемся, Рут, правда?

Она кивнула.

– Во всяком случае, мы повидаем мир. Дома нам никогда не удалось бы это сделать.

Она снова кивнула.

Они шли дальше, мимо Рон Пуэн. На деревьях уже пробивалась первая зелень. В свете уже зажженных фонарей она была словно бушующий огонь святого Эльма, который вырвался из-под земли и бежал вдоль веток каштанов. Газоны были вскопаны. Сильный запах земли странным образом смешивался с запахами бензина и масла, которые цепко держались над широкой улицей. В некоторых местах садовники уже разбили клумбы. На них белели в сумерках нарциссы. Наступил час, когда закрывались магазины, и сквозь уличную толпу почти невозможно было пробиться.

Керн взглянул на Рут.

– Как много людей, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Страшно много людей.

Примечания

1. древнегреческий философ, отвергавший цивилизацию и все жизненные блага; согласно историческому анекдоту, жил в бочке
2. паспорт, полученный многими эмигрантами при активном содействии Фритьофа Нансена (1861–1930 гг.), известного норвежского путешественника, океанолога и общественного деятеля; после первой мировой войны он занимал пост верховного комиссара Лиги наций
3. «Когда умирает любовь» (франц.)
4. сберегите мечи (польск.)
5. закуска (франц.)
6. один из пригородов Вены
7. Маккавеи (библ.) – династия, правившая иудеями с 143 по 37 г. до н. э.
8. оптом (франц.)
9. Ксантиппа – жена древнегреческого философа Сократа, отличавшаяся сварливым нравом