Возлюби ближнего своего. Эрих Мария Ремарк

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Площадь перед университетом лежала в лучах чистого полуденного солнца. Воздух был голубым и прозрачным, а над крышами кружилась стая беспокойных ласточек, Керн стоял на краю площади и ждал Рут. Из больших дверей вышли первые студенты и начали спускаться по лестнице. Керн повернул голову, стараясь найти среди них коричневый берет. Рут обычно выходила одной из первых. Но сейчас ее не было видно. Поток студентов из дверей внезапно прекратился. Даже некоторые из тех, кто уже вышел на улицу, повернули обратно. По-видимому, что-то случилось.

Внезапно, словно вытолкнутый взрывной волной, из дверей вылетел спутанный клубок студентов. Драка. Керн услышал теперь и возгласы: «Гони жидов! Бейте отродье Моисея в их кривые рожи! Гоните их в Палестину!»

Керн быстро перешел площадь и остановился у правого крыла здания. Ему нельзя ввязываться в драку; в то же время он хотел быть по возможности ближе, чтобы в случае необходимости прийти-на помощь Рут.

Десятка три студентов евреев пыталось вырваться на свободу. Плотно прижавшись друг к другу, они спускались вниз по лестнице. Их окружила группа, человек в сто, которая со всех сторон наносила им удары.

– Оторвите их друг от друга! – закричал здоровенный брюнет, который больше походил на еврея, чем большинство тех, на кого напали. – Бейте каждого в отдельности!

Он встал во главе группы, которая со страшным воплем вклинилась в группу евреев, стала отрывать их друг от друга и бросать на растерзание оставшимся, которые тотчас начали обрабатывать их кулаками, связками книг и палками.

Керн в беспокойстве огляделся, ища глазами Рут. Ее нигде не было видно, и он надеялся, что она осталась в университете. На верху лестницы было совершенно свободно, там стояли только два профессора. Один, с раздвоенной серой бородкой Франца-Иосифа и розовым лицом, потирал руки и улыбался; другой, сухой и подтянутый, смотрел вниз на драку бесстрастно.

С другой стороны площади к зданию подбежало несколько полицейских. Бежавший впереди остановился недалеко от Керна.

– Стой! – приказал он двум другим, – Не вмешиваться!

Те остановились.

– Евреи? – спросил один из них.

Первый кивнул. Потом он заметил Керна и пристально посмотрел на него. Керн сделал вид, будто ничего не слышал. Он медленно закурил сигарету и прошел немного вперед походкой человека, не имеющего определенных целей. Полицейские скрестили руки и с любопытством наблюдали за дракой.

Одному маленькому студенту еврею удалось вырваться из потасовки. На минуту он остановился, словно ослепленный. Потом заметил полицейских и помчался к ним.

– Пойдемте! – закричал он. – Быстрее! Помогите! Их же убивают.

Полицейские посмотрели на него, как на редкое насекомое. Ему никто не ответил. Маленький студент растерянно смотрел на них. Потом повернулся и, не говоря ни слова, снова направился к дерущимся. Не успел он пройти и десяти шагов, как из толпы отделились два студента. Они бросились на маленького еврея.

– Жидовская свинья! – закричал бежавший впереди. – Жидовская свинья взывает к справедливости! Ты ее получишь!

И он ударил его с такой силой, что тот упал, хотел подняться, но второй ударил его ногой в живот. Потом оба схватили его за ноги и потащили по мостовой, словно тележку. Студент тщетно пытался уцепиться за камни. Его белое лицо с маской ужаса неподвижно уставилось на полицейских. Рот казался черной дырой, на подбородке сочилась кровь.

У Керна пересохло в горле. Он чувствовал, что должен броситься на помощь, но видел, что полицейские за ним наблюдали; содрогаясь и цепенея от ярости, он перешел на другой угол площади.

Оба студента прошли совсем рядом с ним, волоча за собой свою жертву. Они ржали, блестя зубами, и в их лицах не было ни следа злости. Они выражали искреннее удовольствие, словно занимались каким-то безобидным спортом, а не избивали человека в кровь.

Помощь пришла неожиданно. Высокий светловолосый студент, стоявший на площади, недовольно скорчил лицо, когда маленького еврея протащили мимо него. Он немного поддернул рукава, медленно направился к мучителям и двумя мощными стремительными ударами повалил обоих на землю.

Потом поднял за воротник маленького испачканного еврея и поставил его на ноги.

– Ну, а теперь смывайся! – гаркнул он. – Быстро!

После этого он так же медленно и задумчиво направился к бушующей свалке. Он высмотрел предводителя-брюнета и нанес ему сокрушительный удар по носу, а затем – быстрый, почти невидимый удар в подбородок; у того что-то хрустнуло, и он рухнул на мостовую.

В этот момент Керн увидел Рут. Она потеряла свой берет и находилась среди дерущихся. Он подбежал к ней.

– Быстрее! Пошли быстрее, Рут! Мы должны бежать отсюда!

В первое мгновение она его не узнала.

– Полиция, – пробормотала она, побледнев от волнения. – Полиция должна помочь!

– Полиция не поможет! И она не должна нас здесь схватить! Нам нужно уйти, Рут!

– Да. – Она посмотрела на него, будто только что проснулась. Ее лицо изменилось. Казалось, она сейчас заплачет. – Да, Людвиг, – сказала она подавленным голосом.

– Уйдем! Быстро! – Керн схватил ее за руку и потянул за собой. Позади себя они услышали крики. Группе студентов евреев удалось прорваться. Часть из них бежала через площадь. Драка переместилась, и внезапно Керн и Рут оказались в центре свалки.

– А-а! Ребекка! Сара! – Один из нападающих схватил Рут.

Керн почувствовал, что его руки, подобно пружинам, выскочили из своих гнезд. Он был в высшей степени удивлен, увидев, что обидчик медленно опускается на землю. Он даже не заметил, как нанес удар.

– Великолепный прямой! – похвалил кто-то.

Это был все тот же высокий светловолосый студент. он только что столкнул головами двух нападающих.

– Не повредил ничего благородного, – сказал он и отпустил их.

Они упали на мостовую, словно сырые мешки; студент схватил двух других.

Керн получил удар тростью по руке. В ярости он бросился в красный туман и начал наносить удары во все стороны. Одному он разбил очки, другого повалил на землю. Затем все вокруг страшно задрожало, и красный туман превратился в черный.

Он очнулся в полиции. Воротник был разорван, распухшая щека кровоточила, а в голове все еще шумело. Он приподнялся и сел.

– Сервус! – произнес кто-то рядом с ним. Это был все тот же высокий светловолосый студент.

– Черт возьми! – выругался Керн. – Где мы?

Тот рассмеялся.

– Под арестом, мой дорогой. Посидим денек-два, потом нас отпустят.

– Меня не выпустят. – Керн огляделся. В камере их было восемь человек. Кроме блондина, все евреи. Рут среди них не было.

Студент снова засмеялся.

– Что вы так смотрите? Думаете, арестовали не тех, кого надо? Ошибаетесь, дорогой! Зачинщики не бывают виноватыми, виноватыми бывают только те, на кого нападают. Именно они-то и есть причина скандала! Самая современная психология.

– Вы не заметили, что случилось с той девушкой, которая была вместе со мной? – спросил Керн.

– С девушкой? – Блондин задумался. – Кажется, ничего не случилось. Что с ней может случиться? Ведь во время драк девушек не трогают.

– Вы уверены в этом?

– Да. Относительно. Кроме того, сразу подоспела полиция.

Керн безучастно уставился на стену. Полиция. В том-то все и дело. Правда, паспорт Рут еще был действительным. Слишком много неприятностей причинить ей не могли. И уже это значило многое.

– Еще кого-нибудь арестовали, кроме нас? – спросил он.

Блондин покачал головой.

– Не думаю. Я был последним. Они колебались, брать меня или нет.

– Это вы наверняка знаете?

– Наверняка. Иначе они тоже были бы здесь. Мы же еще только в дежурной комнате.

Керн вздохнул с облегчением. Вполне возможно, что Рут ничего не угрожает.

Блондин с иронией посмотрел на Керна.

– Чертовски обидно, правда? У человека всегда такое чувство, когда он не виновен. Когда человек знает, за что его наказывают, у него не так тяжело на душе. Единственный, кто сидит здесь по старому доброму закону, – это я. Поэтому я и доволен. Ведь я вмешался добровольно.

– Это было благородно с вашей стороны.

– А-а, благородно… – Блондин пренебрежительно махнул рукой. – Я старый антисемит. Но, видя такую драку, нельзя остаться безучастным. Кстати, у вас чудесный прямой удар. Чистый и молниеносный. Когда-нибудь учились боксу?

– Нет.

– Тогда вы должны учиться. У вас хорошие данные. Только слишком сильно возбуждаетесь. Если бы я был царем иудейским, я бы каждый день заставлял вас брать уроки бокса. Вот увидите, какое уважение будут питать к вам ребятки.

Керн осторожно ощупал себе голову.

– Сейчас мне не до бокса.

– Резиновая дубинка, – деловито объяснил студент. – Наша бравая полиция. Всегда на стороне победителей. К вечеру ваша голова пройдет. И мы начнем тренировку. Ведь вы должны чем-нибудь заняться. – Он вытянул на нарах свои длинные ноги и огляделся. – Чертовски скучная-каморка. Хоть бы в карты сыграть! В дурака или еще во что-нибудь может, конечно, играть каждый. – Он с презрением посмотрел на студентов евреев.

– У меня есть с собой карты. – Керн полез в карман. Штайнер подарил ему колоду карманника. С тех пор он носил ее с собой, словно амулет.

Студент с одобрением посмотрел на него.

– Браво! Но только не говорите мне теперь, что играете только в бридж. Все евреи играют в бридж, больше ни во что.

– Я – полуеврей. Я играю в скат, тарокк, ясс и покер, – ответил Керн с приливом гордости.

– Первоклассно! Тогда вы меня перещеголяли. В ясс я не умею.

– Это швейцарская игра. Если хотите, я вас научу.

– Хорошо. За это я вам дам урок бокса. Обмен духовными ценностями.

Они играли до вечера. В это время студенты евреи спорили о политике и справедливости. Они не пришли ни к какому результату. Сначала Керн и блондин играли в ясс, потом – в покер. Керн выиграл в покер семь шиллингов. Он стал достойным учеником Штайнера. Его голова постепенно прояснялась. Он старался не думать о Рут. Он все равно не мог для нее ничего сделать, а мысли о ней сделали бы его только менее стойким. Он хотел сохранить свои нервы для судьи, который будет его допрашивать.

Блондин бросил колоду на стол и расплатился с Керном.

– Теперь перейдем ко второй части, – сказал он. – Приготовиться! Быстро! И вы будете вторым Демпси…

Керн поднялся. Он был еще очень слаб.

– Думаю, что из этого ничего не выйдет, – сказал он, – Моя голова не вынесет второго удара.

– Ваша голова оказалась достаточно ясной, чтобы выиграть у меня семь шиллингов, – сказал блондин, ухмыляясь. – Вперед! Преодолейте вашу внутреннюю трусость! Дайте заговорить в себе задорной арийской крови! Нанесите удар вашей гуманной еврейской половине!

– Я занимаюсь этим уже в течение целого года.

– Отлично! Ну, на первый раз мы пощадим голову. Начнем с ног. Главным в боксе является легкость в ногах. Они должны танцевать. И вот так, пританцовывая, вы выбиваете противнику зубы. Как по Ницше.

Блондин встал в позицию, согнул немного ноги в коленях и сделал несколько шагов взад и вперед, все время меняя темп.

– Попробуйте сделать то же самое.

Керн попробовал.

Студенты евреи прекратили дискуссию. Один из них, в очках, поднялся.

– А меня вы возьметесь потренировать? – спросил он.

– Конечно! Снять очки – и за дело! – Блондин похлопал его по плечу. – Заговорила старая маккавейская[7] кровь?

Объявились еще два ученика. Остальные участвовать не захотели, но с любопытством наблюдали за происходящим, сидя на нарах.

– Два – направо, два – налево! – дирижировал блондин. – Ну, а теперь – к молниеносному курсу! Вы должны снова воспитать в себе жестокость, которую вы не взращиваете уже тысячи лет. Бьет не рука – бьет все тело…

Он снял куртку. Другие последовали его примеру. Затем он дал краткое объяснение, как нужно работать телом, и они начали отрабатывать эти движения. Все четверо запрыгали по полутемной комнате.

Блондин отечески посматривал на своих потных учеников.

– Хорошо! – объявил он спустя некоторое время. – С этим вы познакомились. У вас еще будет время закрепить эти азы в те восемь дней, которые вам придется отсидеть за то, что подстрекали честных арийцев к драке и пытались возбудить в них расовую ненависть. А теперь несколько минут глубоко дышите! Передохните! А я пока покажу вам, как наносить короткий прямой удар – гибкую основу бокса.

Он показал прямой удар. Затем взял свою куртку, скатал ее, поднял на уровень лица и заставил их бить по ней. Когда тренировка достигла своего апогея, дверь в комнату открылась. Кальфактор принес миски, от которых шел пар.

– Да ведь это… Он быстро поставил миски и закричал в дверь: – Дежурный! Быстрее! Банда продолжает драку даже в полиции!

В каморку ворвались двое дежурных. Светловолосый студент спокойно отложил свою куртку в сторону. Четверо учеников быстро спрятались по углам.

– Болван! – авторитетным тоном заявил блондин кальфактору. – Глупец! Паршивый тюремный лизоблюд! – Затем он повернулся к дежурным. – То, что вы сейчас видели, – это урок современной гуманности. Ваше появление, господа резиновых дубинок, здесь излишне, понятно?

– Нет, – сказал один из дежурных.

Блондин с состраданием посмотрел на него.

– Физкультура. Гимнастика! Вольные упражнения! Ну, понятно? А это что? Наверно, наш ужин?

– Конечно, – подтвердил кальфактор. Блондин наклонился над мисками и с отвращением скривился. – Выкиньте это вон! – набросился он вдруг на кальфактора. Как вы осмелились принести сюда такое дерьмо! Помои – для сына сенатора? Вы что, хотите, чтобы вас понизили в звании? – Он посмотрел на караульных. – Я буду жаловаться! Я хочу немедленно говорить с начальником округа! Сейчас же отведите меня к начальнику полиции! Отец завтра же даст взбучку министру юстиции из-за вашего хамства.

Оба караульных уставились на него. Они не знали, как им себя вести, – грубо или осторожно. Блондин смерил их взглядом.

– Господин, – промолвил, наконец, старший осторожно, – это обычная тюремная пища.

– А разве я – в тюрьме! – Блондин был поистине оскорблен. – Я – под арестом. Разве вы не знаете различия?

– Знаем, знаем! – Теперь караульный был явно напуган. – Конечно, вы можете питаться за свой счет. Это ваше право. Если вы дадите деньги, кальфактор может вам привести гуляш.

– Наконец-то я слышу разумные слова! – Блондин немного смягчился.

– И можно еще пива…

Блондин посмотрел на караульного.

– Вы мне нравитесь! Я буду ходатайствовать за вас! Как вас зовут?

– Рудольф Еггер.

– Так держать, Рудольф Еггер! – Блондин достал из кармана деньги и дал их кальфактору. – Две порции гуляша из говядины с картофелем. Бутылку сливянки.

Караульный Рудольф Еггер раскрыл рот:

– Алкогольные напитки…

– …разрешаются, – закончил блондин. – И две бутылки пива: одну – для караульных, другую – нам.

– Большое спасибо. Целую руку, – поблагодарил Рудольф Еггер.

– Если пиво будет не свежее и не холодное, как лед, я отпилю тебе ногу,

– сказал кальфактору сын сенатора. Если оно будет хорошим, сдачу оставишь себе.

Кальфактор скривился в улыбке.

– Будьте спокойны, господин граф. – Его лицо сияло. – Это же самый настоящий золотой, венский юмор!

Появилась еда. Студент пригласил Керна. Тот сначала отказывался. Он видел, как евреи с серьезным видом ели похлебку.

– Будьте предателем! Это сейчас модно, – ободрял его студент. – И, кроме того, это еда для картежников.

Керн уселся. Гуляш был отличный, а он, в конце концов, не имел паспорта и был к тому же не чистокровным евреем.

– Ваш отец знает, что вы здесь? – спросил он.

– О, боже! – студент рассмеялся. – Мой отец! У моего отца – магазин хлопчатобумажных тканей в Линце.

Керн с удивлением, посмотрел на него.

– Мой дорогой, – спокойно сказал студент. – Вы, кажется, еще не знаете, что мы живем в век обмана. Демократия сменилась демагогией. И вот – естественное следствие! Прозит!

Он откупорил сливянку и предложил стаканчик студенту в очках.

– Спасибо, я не пью, – ответил тот смущенно.

– Ну, конечно, не пьете! Мне бы следовало это знать! – Блондин выпил сам. – Вас будут вечно преследовать уже только из-за того, что вы не пьете. Ну, а как мы, Керн? Опустошим бутылку?

– Опустошим.

Они выпили сливянку и улеглись на нары. Керн думал, что ему удастся поспать, но каждую минуту просыпался. «Черт возьми, что они сделали с Рут,

– думал он. – И сколько они меня здесь продержат?»

Он получил два месяца тюрьмы. Его обвинили в нанесении увечий, подстрекательстве, сопротивлении государственной власти, повторном нелегальном пребывании в стране, – он был удивлен, что ему не дали лет десять.

Он распрощался с блондином, которого в тот же день выпустили на свободу. Потом его повели вниз. Он должен был сдать свои вещи и получить тюремную одежду. Стоя под душем, он вспомнил, как был угнетен, когда ему впервые надевали наручники. Ему показалось, что это было бесконечно давно. Сейчас он решил, что тюремная одежда практичнее: она позволит ему сохранить свои вещи.

Вместе с Керном в камере сидели вор, мелкий растратчик и русский профессор из Казани, которого посадили за бродяжничество. Все четверо работали в портновской мастерской тюрьмы.

Первый вечер был тяжелым. Керн вспомнил слова Штайнера, что человек ко всему привыкает. Но, тем не менее, Керн продолжал сидеть на нарах, уставившись на стену…

– Вы говорите по-французски? – спросил вдруг профессор со своих нар.

Керн вздрогнул.

– Нет.

– Хотите учиться?

– Да. Хоть сейчас.

Профессор поднялся.

– Ведь нужно чем-нибудь заняться, правда? Иначе тебя сожрут мысли.

– Да. – Керн кивнул. – Кроме того, я найду языку хорошее применение. По выходе из тюрьмы мне, наверно, придется податься во Францию.

Они уселись рядом друг с другом в углу нижних нар. Над ними орудовал растратчик. Он держал в руках огрызок карандаша и разрисовывал стены порнографическими рисунками. Профессор был очень тощим, и тюремная одежда висела на нем, как мешок. У него была дикая рыжая бородка и детское лицо с голубыми глазами.

– Мы начнем с самого прекрасного и самого бесполезного слова в мире, – сказал он с чудесной улыбкой, но без всякой иронии. – Со слова «свобода» – «la liberte».

Керн многому научился за это время. Через три дня он уже мог разговаривать, не шевеля губами, с другими заключенными, которые шли во время прогулки впереди и позади него. В портновской мастерской он таким же образом усердно заучивал с профессором французские глаголы. По вечерам, когда он уставал от французского, он получал уроки от вора, который учил его делать отмычки из проволоки и обращаться с цепными собаками. Он сообщил ему также, когда созревают все дикие фрукты, и научил незаметно проникать в стога сена, чтобы переспать ночь. Растратчик принес в тюрьму контрабандой несколько журналов «Светского мира». Кроме библии, это было единственное, что они могли читать, и они почерпнули оттуда, как одеваются во время дипломатических приемов и когда следует прикалывать к фраку красную или белую гвоздику. К сожалению, вор никак не соглашался с одним: он утверждал, что к фраку нужен черный галстук, – такое сочетание он часто видел у официантов в ресторанах.

Когда наутро пятого дня их выводили на прогулку, кальфактор с такой силой толкнул Керна, что тот ударился о стену.

– Будь внимательнее, ты, осел! – закричал он.

Керн хотел сделать вид, будто не мог удержаться на ногах. Проделав такой трюк, он смог бы ударить кальфактора по голени, и это выглядело бы как случайность. Но прежде чем он успел это сделать, кальфактор схватил его за рукав и шепнул:

– Заяви через час, что хочешь выйти. Скажи, что болит живот. Вперед! – закричал он потом. – Ты думаешь, тебя будут ждать?

Во время прогулки Керн размышлял: может, кальфактор собирается спровоцировать его. Они оба не выносили друг друга. Потом, беззвучно перешептываясь в портновской мастерской, он обсудил этот вопрос с вором, который считался специалистом по тюрьмам.

– Выйти ты всегда можешь, – пояснил вор. – Это твое человеческое право. За это он тебе ничего не сделает. Одни выходят реже, другие – чаще, зависит от организма. Но когда выйдешь, будь начеку!

– Хорошо. Посмотрим, что он хочет. Во всяком случае, это хоть какое-то разнообразие.

Керн заявил, что у него болит живот, и кальфактор его вывел. Он привел его к нужнику и огляделся.

– Хочешь сигарету? – спросил он.

Курить было запрещено. Керн засмеялся.

– Вот в чем дело! Нет, мой милый, этим ты меня не купишь.

– А-а, помолчи! Ты думаешь, я хочу сделать тебе гадость? Знаешь Штайнера?

Керн уставился на кальфактора.

– Нет, – сказал он потом. Он предположил, что это ловушка для Штайнера.

– Ты не знаешь Штайнера?

– Нет.

– Хорошо. Тогда слушай внимательно. Штайнер просил передать тебе, что Рут – в безопасности. Можешь не беспокоиться. Будешь освобождаться, попроси, чтоб тебя отправили в Чехословакию, а потом вернешься обратно. Ну, как, теперь знаешь его?

Керн внезапно почувствовал дрожь.

– Дать сигарету? – спросил кальфактор.

Керн кивнул. Кальфактор достал из кармана пачку «Мемфиса» и коробку спичек.

– Вот возьми! От Штайнера. Если засыплешься с ними, я тебе их не давал. Ну, а теперь садись туда и покури. Дым выпускай под стульчак. Я покараулю снаружи.

Керн уселся на стульчак. Он вынул из пачки сигарету, разломил ее пополам и закурил. Он курил медленно, глубоко затягиваясь. Рут в безопасности. Штайнер – начеку, Он уставился на грязную стену с непристойными рисунками, и уборная показалась ему самым прекрасным местом в мире.

– Почему ты мне не сказал, что знаешь Штайнера? – спросил кальфактор, когда тот вышел.

– Хочешь сигарету? – спросил Керн.

Кальфактор покачал головой. – Нет. Это исключается.

– А ты его откуда знаешь?

– Он спас меня однажды от беды. От страшной беды. Ну, пошли!

Они пошли в мастерскую. Профессор и вор взглянули на Керна. Тот кивнул и сел на свое место.

– Все в порядке? – беззвучно спросил профессор.

Керн снова кивнул.

– Тогда продолжим, – зашептал профессор в свою рыжую бородку. – Aller. Неправильный глагол. Je vais, tu vas, il…

– Нет, – возразил Керн. – Давайте возьмем сегодня другой глагол. Как будет – любить?

– Любить? «Aimer». Но это правильный глагол…

– Вот поэтому мы и возьмем его, – ответил Керн.

Профессора выпустили через четыре недели. Вора – через шесть недель; растратчика – на несколько дней позже. В последние дни он попытался склонить Керна к педерастии, но Керн был достаточно силен, чтобы держать его на расстоянии. В конце концов ему пришлось нокаутировать его прямым коротким ударом, которому научил его светловолосый студент.

Несколько дней он сидел один. Потом в камеру поместили двух новых. Он сразу признал в них эмигрантов. Одному из них было лет тридцать; другой – пожилой, молчаливый, сразу улегся на нары. Оба были в поношенных костюмах, которые – это было заметно – лишь с трудом содержались в чистоте.

– Вы откуда? – спросил Керн младшего.

– Из Италии.

– Как там?

– Было хорошо. Я там прожил два года. Теперь конец, они все контролируют.

– Два года, – повторил Керн. – Это большой срок…

– Да. А здесь меня схватили через восемь дней. Тут всегда так?

– За последние полгода стало хуже.

Новичок схватился за голову.

– Везде становится хуже! Что нас еще ожидает? Ну, а как в Чехословакии?

– Тоже хуже. Слишком много беженцев. Вы были в Швейцарии?

– Швейцария слишком мала. Там быстро бросаешься в глаза. – Человек с отрешенным видом смотрел куда-то в Сторону. – Нужно бы податься во Францию.

– Вы говорите по-французски?

– Да, конечно. – Человек теребил свои волосы.

Керн посмотрел на него.

– Вы не хотите поговорить немного по-французски? Я недавно учился и не хотел бы забыть…

Мужчина удивленно взглянул на него.

– Поговорить по-французски? – Он сухо рассмеялся. – Нет, я так не могу. Меня бросили в тюрьму, а я буду вести беседы по-французски! Нелепо! Честное слово, вам приходят в голову удивительные мысли.

– Совсем нет. Я просто веду удивительную жизнь.

Керн минуту подождал, не переменит ли мужчина своего решения. Потом забрался на нары и повторял неправильные глаголы, пока не заснул.

Он проснулся потому, что его кто-то тряс. Это был мужчина, который не хотел говорить по-французски.

– Помогите! – задыхаясь, промолвил он. – Быстрее! Он повесился!

Керн, еще не совсем проснувшийся, сел на нары. В бледном сером свете раннего утра на фоне окна висела черная фигура с опущенной головой. Он вскочил с нар.

– Нож! Живо!

– У меня нет ножа! Может, у вас?

– Черт возьми, нет! Быстро снимайте. Я его приподниму. А вы снимите ремень с шеи.

Керн забрался на нары и попытался приподнять повесившегося. Тот был тяжел, как земной шар. Он был гораздо тяжелее, чем казался на вид. И одежда его была холодна и мертва, как и он сам. Керн напряг все свои силы. Только с большим трудом ему удалось приподнять тело.

– Живо! – задыхался он. – Освободите ремень! Я не смогу его долго держать.

– Сейчас. – Человек взобрался на подоконник и попытался высвободить шею повесившегося. Внезапно он опустил руки и покачнулся; его вырвало.

– Что за свинство! – закричал Керн. – Вы что, больше ничего не можете? Освободите шею! Живо!

– Я не могу смотреть на него, – простонал тот. – На его глаза! На язык!

– Тогда спускайтесь вниз, приподнимите его, а я освобожу шею.

Он передал тяжелое тело и вспрыгнул на нары. Вид повесившегося был ужасен. Отекшее, бледное лицо, толстый черный язык, вылезшие из орбит, словно лопнувшие глаза; Керн схватился за тонкий кожаный ремешок, который глубоко врезался в посиневшую шею.

– Выше! – крикнул он. – Поднимите его выше.

Он услышал позади себя какое-то клокотание. Мужчину снова вырвало, в тот же миг он выпустил тело из рук, от толчка глаза и язык выскочили еще больше, казалось, висельник просто насмехается над бессильными живыми людьми.

– Черт побери! – Керн в отчаянии посмотрел по сторонам, не зная, что предпринять. Внезапно он вспомнил сцену между светловолосым студентом и кальфактором. – Если ты, проклятый слюнтяй, сейчас же не поднимешь его, – зарычал он, – я выну из тебя внутренности! Живо, ты, несчастный трус! – В тот же момент он пнул его ногой и почувствовал, что удар оказался удачным. Он со всей силы ударил его еще раз. – Я раздроблю тебе череп! – закричал он. – Подними его сейчас же!

Человек, стоявший внизу, молча поднял тело.

– Выше! – бушевал Керн. – Выше, ты, вонючая половая тряпка!

Человек приподнял выше. Керну удалось растянуть петлю и спять ремень с шеи повесившегося.

– Ну, теперь опускай вниз!

Они положили безжизненное тело на нары. Керн быстро расстегнул жилет и ремень.

– Откройте окошечко! – сказал он. – Позовите караульных! Я сделаю искусственное дыхание.

Он присел на карточки позади черно-серой головы, взял холодные мертвые руки в свои, теплые и полные жизни, и начал. Он слышал какие-то хриплые и булькающие клокотания в грудной клетке, когда она поднималась и опускалась; временами он прислушивался – дыхание не появлялось. У «глазка» гремел тот, который не хотел говорить по-французски.

– Дежурный! Дежурный! – Его голос гулко разносился по камере.

Керн продолжал. Он знал, что искусственное дыхание надо делать в течение нескольких часов. Но, тем не менее, вскоре бросил.

– Он дышит?

– Нет. – Керн внезапно почувствовал, что смертельно устал. – Бессмысленно. Человек хотел умереть. Зачем мешать?

– Но, ради бога…

– Успокойтесь! – Керн сказал это очень тихо, но в его голосе послышалась угроза. Еще одно слово – и он бы не выдержал. Он знал, что ему хотел сказать этот человек. Но он знал, что несчастный повесился бы и во второй раз, если б сейчас его спасли. – Попробуйте, – сказал он спустя минуту, более спокойно. – Он-то уж наверняка знал, почему не хотел больше жить.

Вскоре появился дежурный.

– Что за шум? Вы что, спятили?

– Здесь повесился человек…

– О, боже! Еще этого не хватало! Он жив?

Дежурный открыл дверь. От него сильно несло вином и сервелатом. Вспыхнул карманный фонарик.

– Он умер?

– Наверно.

– Ну, тогда у нас есть время до утра. Пусть этим занимается Штерникош. Я ничего не знаю.

Он хотел уйти.

– Стойте! – сказал Керн. – Вы немедленно вызовете санитаров. Из скорой помощи.

Дежурный уставился на него.

– Если они не явятся через пять минут, разразится скандал, и вы лишитесь своего места!

– Ведь его, может быть, еще можно спасти! С помощью кислоты! – закричал человек из глубины комнаты, где он, словно тень, подымал и опускал руки повесившегося.

– Неплохо начинается денек, – проворчал дежурный и исчез.

Через несколько минут явились санитары и забрали труп. Вскоре после них снова появился дежурный.

– Вы должны-сдать подтяжки, ремни и шнурки.

– Я не повешусь, – ответил Керн.

– Все равно. Вы должны сдать.

Они отдали ему вещи и присели на нары. В комнате кисло пахло рвотой.

– Через час рассветет, тогда вы сможете все убрать, – сказал Керн.

В горле пересохло. Ему очень хотелось пить. Все внутри казалось сухим и забитым, будто он наглотался угля и ваты. И будто он никогда больше не очистится от этого.

– Страшно, правда? – спросил другой через минуту.

– Нет, – ответил Керн.

На следующий день их перевели в большую камеру, в которой уже сидели четверо. Керну показалось, что все они были эмигрантами, но это его не интересовало. Он слишком устал и забрался на нары. Но заснуть не мог. Он лежал с открытыми глазами, уставившись на маленький зарешеченный четырехугольник окна. Поздно, около полуночи. привели еще двоих. Керн их не видел, слышал только, как они устраивались на ночлег.

– Интересно, когда мы снова выйдем отсюда? – робко спросил в темноте один из новоприбывших.

Ответ последовал не сразу.

Затем заворчал чей-то бас.

– Все зависит от того, что вы натворили. За убийство с целью грабежа будете сидеть пожизненно, за политическое убийство – восемь дней.

– Меня только во второй раз поймали без паспорта.

– Это хуже, – пробурчал бас. – Можете наверняка рассчитывать на четыре недели.

– О боже! А у меня в чемодане курочка! Жареная курочка! Она же протухнет, пока я выйду!

– Несомненно, – подтвердил бас.

Керн прислушался.

– А у вас не было и раньше курочки в чемодане? – спросил он.

– Да, была! Правильно! – удивленно ответил новичок не сразу. – А откуда вы это знаете, любезный?

– И тогда вас тоже арестовали?

– Конечно. А кто меня спрашивает? Кто вы? И как могло случиться, что вы знаете об этом? – возбужденно спросил голос из темноты.

Керн расхохотался. Он чуть не задохнулся от смеха. Он смеялся, словно его заставляли, смехом, похожим на болезненную спазму, и в этом смехе разрядилось все, что накопилось в Керне за два месяца, – ярость из-за ареста, одиночество, страх за Рут, попытки не потерять себя, ужас перед висельником.

– Цыпленок, – едва выдавил он. – Это, действительно, Цыпленок. И снова с цыпленком в чемодане! Какое совпадение!

– Вы называете это совпадением? – с яростью набросился на него Цыпленок. – Это мой проклятый рок – вот это что!

– Вам, кажется, не везет на жареных курочек, – сказал бас.

– Заткнитесь! – набросился на них другой. – Чума порази ваших жареных курочек! Устроить такой концерт среди ночи. У меня в животе все перевернулось от голода.

– Возможно, между ним и курочками есть и более глубокая связь? – высказал предположение бас.

– Он с таким же успехом может иметь эту связь и с детскими куклами, – промычал человек без родины.

– Или с раком желудка? – взвизгнул чей-то высокий раздавленный тенор.

– Не был ли он раньше лисицей? – предположил бас. – А теперь курочки мстят ему…

Цыпленок еще раз вставил свое слово.

– Это же безбожная подлость – издеваться над человеком в его несчастье!

– Когда это было? – звучно спросил бас.

– Тихо! – заорал из коридора дежурный. – Это тюрьма, а не какой-нибудь ночной клуб!

2

Керн подписал свое второе обязательство о выезде из Австрии без права возвращения в эту страну когда бы то ни было. Но на этот раз он не испытал никаких горестных чувств. Он думал только, что, быть может, уже на следующее утро снова будет в Пратере.

– Вам нужно захватить в Вене какие-нибудь вещи? – спросил чиновник.

– Нет, никаких.

– Вы знаете, что вас ожидает по крайней мере три месяца тюрьмы, если вы снова вернетесь в Австрию?

– Да.

Минуту чиновник смотрел на Керна. Потом сунул руку в карман и достал бумажку достоинством в пять шиллингов.

– Вот, возьмите и выпейте по этому случаю. Я тоже не в силах изменить законы. Купите «гумбольдс-кирхнер». В этом году оно самое лучшее. Ну, с богом!

– Спасибо, – Керн был ошеломлен. Первый раз в жизни он получил подарок от полиции. – Большое спасибо. Я не потрачу зря эти деньги.

– Хорошо, хорошо. А теперь собирайтесь. Ваш провожатый уже ждет.

Керн спрятал деньги. На эту сумму он мог не только купить две четвертинки «гумбольдс-кирхнер», но и проехать часть пути обратно до Вены по железной дороге. Это было менее опасно.

Они направились по той же дороге, что и в первый раз со Штайнером. Керну казалось, что с тех пор прошло лет десять.

От станции они должны были пройти некоторое расстояние пешком. Вскоре они подошли к буфету, в котором продавалось молодое вино. В палисаднике стояло несколько столов и стульев. Керн вспомнил о совете чиновника.

– Не хотите ли выпить рюмочку? – спросил он у сопровождающего.

– Что?

– «Гумбольдс-кирхнера». В этом году оно самое лучшее.

– Можно… Сейчас все равно еще слишком светло, чтобы являться на таможню.

Они уселись в палисаднике и выпили прозрачного терпкого «гумбольдс-кирхнера». Вокруг все дышало тишиной и спокойствием. Небо было ясное, далекое и светлое. По небу в сторону Германии пролетел самолет. Хозяин принес лампу со стеклом, которое защищало огонь от ветра, и поставил ее на стол. Это был первый вечер Керна на свободе. Уже два месяца он не видел такого необъятного неба. Ему казалось, что только сейчас он снова начал дышать. Он сидел тихо и наслаждался тишиной. Через час-два снова начнутся страхи и преследование.

– Это, действительно, невыносимо! – проворчал чиновник.

Керн взглянул на него.

– Я тоже так думаю.

– Я не о том.

– О чем же?

– Я имею в виду вас, эмигрантов, – ворчливо объяснил чиновник. – Вы заставляете нас, полицейских, стыдиться своего мундира. Сейчас больше ничего не делают – только эскортируют эмигрантов! Каждый день! От Вены – до границы. Что за жизнь! Никогда больше не встретишь честный конвой с наручниками!

– Возможно, через год-два нас придется сопровождать к границе в наручниках, – сухо ответил Керн.

– Но это же не совсем то. – Чиновник посмотрел на него с откровенным презрением. – Вы же – ничто в полицейском смысле. Мне приходилось с револьвером наготове конвоировать четырежды убийцу, взломщика Мюллера II, а два года назад – Бергмана, убийцу женщин, позднее – взломщика Бруста, не говоря уже об осквернителе трупов Тедди Блюмеле. Да, вот это было времечко! А сейчас – вы… с вами можно подохнуть от скуки. – Он вздохнул и выпил вино. – Вы-то хоть разбираетесь в вине. Хотите распить еще четвертинку? На этот раз плачу я.

– Идет.

Они дружно распили вторую четвертинку. Потом отправились дальше. Постепенно стемнело. Над дорогой запорхали летучие мыши и ночные бабочки.

Таможня была ярко освещена. И чиновники там были все те же, знакомые. Сопровождающий сдал Керна.

– Присядьте пока в таможне, – сказал один из чиновников. – Еще слишком рано.

– Я знаю, – ответил Керн.

– Ах вот как, вы уже знаете?

– Конечно. Ведь границы и есть наше отечество.

С рассветом Керн снова был в Пратере. Он не рискнул идти в вагон к Штайнеру, и будить его, так как не знал, что произошло за это время. Он бродил поблизости от вагона. В тумане стояли пестрые деревья. Пока он сидел в тюрьме, наступила осень. На минуту он остановился перед каруселью, завешенной серой парусиной. Потом приподнял край чехла, залез внутрь и забрался в гондолу. Здесь он был надежно скрыт.

Он проснулся, услышав чей-то смех. Светло, парусина сброшена… Он быстро вскочил. Перед ним в синей спецовке стоял Штайнер.

Керн одним прыжком выскочил из гондолы. Внезапно он очутился дома.

– Штайнер, – крикнул он, сияя. – Слава богу, я опять здесь!

– Я вижу. Блудный сын возвращается из полицейских подземелий. Ну-ка, подойди, дай на тебя взглянуть. Немного побледнел, похудел от тюремных харчей. А почему ты не зашел в вагон?

– Я ж не знал, там ли ты еще.

– Пока еще там. Ну, ладно, пойдем завтракать. После завтрака ты будешь смотреть на мир другими глазами. Лила! – крикнул Штайнер в сторону вагона.

– Наш мальчик вернулся! Ему нужно плотно позавтракать. – Он снова повернулся к Керну. – Подрос и выглядишь мужественнее. Чему-нибудь научился, малыш, за это время?

– Да. Я узнал, что если не хочешь подохнуть, нужно быть твердым. И понял, что им не сломить меня! Кроме того, я научился шить мешки и говорить по-французски. И узнал, что приказы действуют лучше, чем просьбы.

– Блестяще! – Штайнер ухмыльнулся. – Блестяще, мальчик!

– Где Рут? – спросил Керн.

– В Цюрихе. Ее выслали. Больше с ней ничего не случилось. У Лилы есть письмо для тебя. Лила – это наш почтамт. Настоящие документы только у нее. Рут писала тебе на ее имя.

– В Цюрихе… – повторил Керн.

– Разве это плохо, мальчик?

Керн взглянул на него.

– Нет.

– Она живет там у знакомых. Ты тоже скоро будешь в Цюрихе, это точно. Здесь постепенно становится слишком жарко.

– Да…

Подошла Лила. Она поздоровалась с Керном так, будто он просто вернулся с прогулки. Для нее два месяца тюрьмы были пустяком, о котором не стоило и говорить. Она уже двадцать лет не жила в России и видела, как из Китая и Сибири возвращаются люди, пропавшие без вести десять – пятнадцать лет тому назад. Плавным, неторопливым движением она поставила на стол поднос с чашками и кофейник.

– Отдай ему письма, Лила, – сказал Штайнер. – Он все равно не позавтракает прежде…

Лила показала на поднос. Письма лежали там, прислоненные к одной из чашек. Керн распечатал их и внезапно забыл обо всем. Это были первые письма, которые он получил от Рут. Это были первые любовные письма в его жизни. Словно по мановению волшебной палочки, с него свалилось все: страх и неуверенность, одиночество и разочарование. Он читал, и слова, написанные чернилами, начинали словно светиться – на земле жил человек, который беспокоился за него, который был в отчаянии от того, что произошло, и который говорил ему, что любит его. Твоя Рут. Твоя Рут. «Боже, – подумал он, – твоя Рут!» Это казалось почти невероятным. «Твоя Рут!» Что принадлежало ему до сих пор? Несколько флаконов с духами, немного мыла и вещи, которые он носил. А теперь? Тяжелые черные волосы. Глаза! Это почти невероятно…

Он поднял глаза. Лила зашла в вагон. Штайнер курил сигарету.

– Все в порядке, мальчик? – спросил он.

– Да. Она пишет, чтобы я не приезжал. Я не должен еще раз рисковать из-за нее.

Штайнер засмеялся.

– Они всегда так пишут, правда? – Он налил ему чашку кофе. – Ну, а теперь пей и ешь.

Он прислонился к вагону и смотрел, как Керн завтракает. Сквозь легкий молочный туман выглянуло, солнце. Керн почувствовал его лучи на своем лице. Прошлым утром в вонючей каморке он черпал из помятой оловянной миски тепловатую похлебку, к которой бродяга Лео преподносил своим задом парочку аккордов – это было его каждодневной «гимнастикой», как только он просыпался. А сейчас свежий утренний ветер касался руки Керна. Керн ел белый хлеб и пил нормальный кофе. В его кармане лежали письма от Рут, а Штайнер сидел рядом с ним, прислонившись к вагону.

– Одно преимущество тюрьма все-таки имеет, – сказал Керн. – После нее все кажется превосходным.

Штайнер кивнул.

– Больше всего тебе сейчас хочется уйти, уже сегодня вечером, правда? – спросил он.

Керн посмотрел на него.

– Я хочу уйти и хочу остаться. Я бы хотел, чтобы мы ушли все вместе.

Штайнер дал ему сигарету.

– Останься здесь денька на два-три, – сказал он. – Ты довольно жалко выглядишь. Тюремная похлебка тебя заморила. Поправься немного. Для проселочных дорог у тебя должна быть сила в костях. Лучше переждать здесь несколько деньков, чем распаяться в дороге и попасть в полицию. Швейцария

– не детская забава. Чужая страна. Там нужно крепко держаться друг за друга.

– А я могу здесь что-нибудь делать?

– Ты можешь помогать в тире. А вечером – на сеансах телепатии. Правда, я уже взял другого человека, но вдвоем – лучше.

– Хорошо, – сказал Керн. – Ты, конечно, прав. До ухода я должен хорошенько прийти в себя. Я чувствую почему-то ужасный голод. Не в желудке

– нет, в глазах, в голове, везде. Будет лучше, если я очухаюсь.

Штайнер засмеялся.

– Правильно. А вот и Лила с горячими пирогами. Заправляйся основательно, мальчик. А я пока пойду разбужу Поцлоха.

Лила поставила противень перед Керном. Он снова начал есть. Кушая, он все время проверял, на месте ли письма.

– Вы останетесь здесь? – спросила Лила на своем медленном, немного твердом немецком языке.

Керн кивнул.

– Не бойтесь, – сказала Лила. – Вы не должны бояться за Рут. С ней ничего не случится. Я прочла это на ее лице.

Керн хотел ей ответить, что не боится. Что он только беспокоится, как бы ее не схватили в Цюрихе раньше, чем он приедет… Но взглянув на темное, омраченное глубокой скорбью лицо русской, он промолчал. По сравнению с ним, с этим лицом, все казалось мелким и незначительным. Но Лила как будто что-то почувствовала.

– Ничего, – сказала она. – Ничего не страшно, пока тот, кого ты любишь, еще жив.

Это случилось через два дня, после обеда. Несколько человек вразвалку подошли к тиру. Лила была занята с группой молодых парней, и люди подошли к Керну.

– А ну-ка, живо! Постреляем!

Керн подал первому ружье. Сначала они стреляли в фигурки, которые с шумом опрокидывались, и в стеклянные шарики, танцующие в струе маленького фонтанчика. Потом начали изучать список выигрышей и потребовали мишени, чтобы что-нибудь выиграть.

Первые двое выбили тридцать четыре и сорок четыре очка. Они выиграли плюшевого медвежонка и посеребренный портсигар. Третий, коренастый мужчина с взъерошенными волосами и густыми темными жесткими усами, долго и тщательно целился и выбил сорок восемь очков. Его друзья зарычали от удовольствия. Лила бросила в их сторону быстрый взгляд.

– Еще пять выстрелов, – потребовал мужчина и сдвинул фуражку на затылок. – Из этого же ружья.

Керн зарядил ружье. Тремя выстрелами мужчина выбил тридцать шесть очков. Каждый раз – по двенадцати. Керн почувствовал, что серебряная корзина для фруктов вместе с приборами – семейная реликвия, которая была получена по наследству и не выигрывалась, – в опасности. Он взял одну из счастливых пуль, изготовленных директором Поцлохом. Следующий выстрел пришелся в шестерку.

– Холла! – мужчина отложил ружье. – Здесь что-то не так! Прицелился я безупречно.

– Может, вы немного вздрогнули, – высказал предположение Керн. – Это то же самое ружье.

– Я не вздрагиваю, – возбужденно ответил мужчина. – Старый фельдфебель полиции не вздрагивает. Я знаю, как стреляю.

На этот раз вздрогнул Керн. Полицейский, даже в гражданской форме, действовал ему на нервы.

Человек уставился на него.

– Здесь что-то не то, эй вы! – с угрозой промолвил он.

Керн ничего не ответил. Он снова подал заряженное ружье. На этот раз он вложил нормальную пулю. Прежде чем начать целиться, фельдфебель еще раз посмотрел на него. Он попал в двенадцать и отложил ружье.

– Ну?

– Бывает, – ответил Керн.

– Бывает? Нет, не бывает! Четыре раза – в двенадцать, и один раз – в шестерку. Вы же сами этому не верите? Так?

Керн промолчал. Человек приблизил к нему свое красное лицо.

– Ваше лицо кажется мне знакомым.

Друзья его перебили. Они потребовали еще один спорный выстрел.

– У вас, ребятки, что-то не в порядке с пулями! – закричали они. – Шестерка – недействительна.

Подошла Лила.

– Что случилось? – спросила она. – Чем могу помочь? Молодой человек здесь еще новичок.

Друзья начали говорить с Лилой. Полицейский не участвовал в разговоре. Он смотрел на Керна, и было видно, что он старается что-то вспомнить. Керн выдержал взгляд. Он помнил о всех уроках, которые дала ему его беспокойная жизнь.

– Я поговорю с директором, – небрежно сказал он. – Я не могу здесь ничего решить.

Он подумал, не дать ли полицейскому спорный выстрел. Но сразу представил себе, как разбушуется Поцлох, если вещь, полученная по наследству от родителей жены, полетит ко всем чертям. Он попал между Сциллой и Харибдой.

Керн медленно достал и закурил сигарету. Чтобы не дрожали руки, он был вынужден сильно напрячь мышцы. Затем он повернулся и вразвалку направился к месту Лилы.

Лила осталась на его месте. Она предложила компромисс. Полицейский сделает еще пять выстрелов. Конечно, бесплатно. Его друзья этого не захотели. Лила взглянула в сторону Керна. Она заметила, как он бледен, и поняла, что дело здесь не только в волшебных пулях Поцлоха. Внезапно она улыбнулась и уселась на стол, напротив полицейского.

– Такой элегантный мужчина отлично справится с этим и второй раз, – сказала она. – Давайте попробуем! Пять бесплатных выстрелов – для королевского стрелка!

Польщенный полицейский вытянул шею из воротничка.

– У кого такая рука, тот не знает страха, – сказала Лила и положила свою маленькую ручку на большую, покрытую рыжеватыми волосами, руку фельдфебеля.

– Страх? Это чувство нам не знакомо! – Полицейский ударил себя в грудь и засмеялся деревянным смехом.

– Я так и думала. – Лила с восхищением посмотрела на него и протянула ружье.

Полицейский взял его, тщательно прицелился и выстрелил. Двенадцать. Он с удовлетворением посмотрел на Лилу. Она, улыбаясь, снова зарядила ружье. Полицейский выбил пятьдесят восемь очков.

Лила, сияя, смотрела на него.

– Вы самый лучший стрелок, какого я вижу здесь за последние несколько лет, – сказала она. – Вашей жене действительно нечего бояться.

– Не женат.

Лила посмотрела ему в глаза.

– Наверно, потому, что не хотите?

Он ухмыльнулся. Его друзья шумно выражали свой восторг. Лила пошла достать ему корзину для пикника, которую он выиграл. Тот провел по усам и внезапно сказал Керну, сощурив маленькие холодные глазки:

– А с вами я еще выясню. Я еще вернусь сюда в форме!

Потом он, ухмыляясь, взял корзину и отправился со своими друзьями дальше.

– Он вас узнал? – быстро спросила Лила.

– Не знаю. Думаю, нет. Я его никогда не встречал. Но он меня, может, где и видел.

– Уйдите сейчас отсюда. Будет лучше, если вы больше не попадетесь ему на глаза. И расскажите об этом Штайнеру.

В тот день полицейский больше не появлялся. Но Керн решил немедленно уехать.

– Я должен убраться, – сказал от Штайнеру. – Я чувствую, что иначе что-нибудь случится. Я пробыл здесь два дня. И я снова вошел в норму. Ты согласен со мной?

Штайнер кивнул.

– Уезжай, мальчик. Через несколько недель я тоже отправлюсь дальше. С моим паспортом лучше находиться в любом другом месте, только не здесь. В Австрии становится опасно. Я столько наслышался за последнее время… Пойдем сходим к Поцлоху.

Директор Поцлох рассвирепел, узнав, что пришлось отдать корзину для пикника.

– Она стоит тридцать шиллингов, молодой человек, чистенькими, закупки en gros,[8] – барабанил он. – Вы меня разорите!

– Он уезжает, – сказал Штайнер и объяснил положение. – Это было сделано в чисто оборонительных целях, – закончил он. – Иначе нам бы пришлось отдать вашу фамильную ценность.

Поцлох заметно испугался, потом лицо его прояснилось.

– Ну, хорошо. Это другое дело. – Он выплатил Керну деньги и повел его к тиру. – Молодой человек, – сказал он, – вы должны знать, кто такой Леопольд Поцлох – последний друг человека! Возьмите себе что-нибудь из этих вещей. На память. Для продажи, конечно. Порядочный человек не хранит подарков. Они делают жизнь его горше. Вам же еще придется торговать – правда? Ну, выбирайте.

И он умчался в сторону панорамы сенсаций.

– Продолжай спокойно торговать, – советовал Штайнер. – Хлам ты всегда продашь. Возьми маленькие легкие вещи. И выбирай побыстрее, пока Поцлох не раскаялся в своей щедрости.

Но Поцлох не раскаялся. Напротив. К пепельнице, расческам и игральным костям, которые выбрал Керн, он добровольно добавил еще трех маленьких нагих богинь, отлитых из доброкачественного заменителя бронзы.

– В маленьких городишках они будут иметь огромный успех, – объяснил он и с насмешливой улыбкой поймал свое пенсне. – У жителя маленького городка чувства притупились. Конечно, городка без борделя. Ну, да поможет вам бог, Керн. Я спешу на конференцию против высоких налогов на развлечения. Налоги на развлечения! Типично для нашего столетия. Вместо того, чтобы давать за это премии!

Керн приготовил чемодан. Он выстирал носки и рубашки и повесил их сушить. Потом поужинал вместе со Штайнером и Лилой.

– Не пытайся скрыть своей печали, мальчик, – сказал Штайнер. – Это твое право. Древние греческие герои плакали больше, чем какая-нибудь сентиментальная дура наших дней. Они знали, что этого заглушить в себе нельзя. А сейчас наш идеал – абсолютная бесчувственность статуи. Это совсем ни к чему. Грусти, давай выход чувствам, и тогда ты скорее от них избавишься.

– Грусть иногда бывает единственным счастьем, – спокойно сказала Лила и налила Керну тарелку борща со сметаной.

Штайнер улыбнулся и погладил ее по голове.

– Единственным счастьем для тебя, маленький космополит, в настоящее время является хороший обед. Это старая солдатская мудрость. А ты – солдат, не забывай этого. Разведчик. Первооткрыватель. Пионер мирового космополитизма. За один день ты можешь побывать на самолете в десятке стран, каждая из них нуждается в другой, и каждая из них, опасаясь другой, заковывается по самое горло в сталь и броню. Такого позднее не будет. Ты – один из первых европейцев, не забывай этого. И гордись этим.

Керн улыбнулся.

– Все это чудесно. И я горжусь. Но что я буду делать сегодня вечером, когда останусь один?

Керн уехал ночным поездом. Он взял билет в самый дешевый вагон самого дешевого поезда и окольными путями добрался до Инсбрука. Оттуда направился пешком, надеясь на попутную автомашину. Но машин не было. Вечером он зашел в небольшую гостиницу и съел порцию жареного картофеля – сытно и недорого. Ночью спал в стоге сена, следуя совету, который ему дал в тюрьме вор. Выспался он отлично. На следующее утро ему попалась машина, на которой он добрался до Ландека. Владелец машины купил у него за пять шиллингов одну из богинь директора Поцлоха. Вечером пошел дождь. Керн остался в небольшом отеле и играл в тарокк с несколькими лесорубами. Он проиграл три шиллинга. Керн так на себя обозлился за проигрыш, что не мог заснуть до самой полуночи, а потом его еще больше разозлило то, что он заплатил за ночлег два шиллинга, – и тоже впустую; только поэтому и заснул.

Утром Керн отправился дальше. Он остановил попутную машину, но шофер запросил за проезд пять шиллингов. Это был «аустродаймлер», который стоил 15000 шиллингов. Керн отказался. Позже часть пути он проехал на телеге крестьянина, который угостил его большим бутербродом. Вечером спал в стогу. Шел дождь, и Керн долго прислушивался к его монотонному шуму и вдыхал пряный возбуждающий аромат сырого прелого сена. На следующий день он поднялся в горы и перешел Арльбергпас. Он был очень уставшим, когда его схватили жандармы. Тем не менее, он должен был проделать обратный путь до Сан-Антонио, шагая рядом с велосипедом жандарма. Там его на ночь заперли. Он не спал ни минуты, боялся, как бы они не узнали, что он из Вены, и не вернули бы его туда для вынесения приговора. Но Керну поверили (он сказал, что хотел перейти границу) и на следующее утро отпустили. Теперь Керн послал свой чемодан по железной дороге до Фельдкирхе, чтобы не бросаться в глаза жандармам. Через день он был в Фельдкирхе, получил свой чемодан, дождался ночи, разделся и перешел Рейн, держа одежду и чемодан в высоко поднятых руках. Он был в Швейцарии. Он шел две ночи подряд, пока не выбрался из опасной пограничной зоны. После этого отправил чемодан по железной дороге и нашел попутную машину, которая довезла его до Цюриха.

Керн добрался до Главного вокзала во второй половине дня. Он оставил чемодан в камере хранения. Адрес Рут он знал, но не хотел подходить к ее квартире средь бела дня. Некоторое время он провел на вокзале, а потом в еврейских лавочках решил навести справки о Комитете помощи беженцам. В чулочном магазине он получил адрес религиозной общины и отправился туда.

Его принял молодой человек. Керн объяснил, что он вчера перешел границу.

– Легально? – спросил молодой человек.

– Нет.

– У вас есть документы?

Керн с удивлением посмотрел на него.

– Если б у меня были документы, меня бы здесь не было.

– Еврей?

– Нет. Полуеврей.

– Религия?

– Евангелическая.

– Евангелическая?.. Ну, для вас мы немного можем сделать… Наши средства очень ограничены, у нас религиозная община, нашей главной заботой являются, – вы понимаете, – евреи нашей веры.

– Понимаю, – сказал Керн. – Из Германии меня выгнали, потому что у меня отец – еврей. Здесь вы мне не можете помочь, потому что у меня мать – христианка. Как все странно в этом мире!

Молодой человек пожал плечами.

– Я сожалею, но в нашем распоряжении имеются только частные вклады.

– Может, вы мне по крайней мере скажете, где я могу Прожить несколько дней нелегально?

– К сожалению, нет. Не знаю, и нам не разрешают это делать. Предписания очень строги, и мы должны точно их Придерживаться. Вам нужно пойти в полицию и попытаться получить временное разрешение.

– Ну, в этом я уже имею опыт, – ответил Керн.

Молодой человек посмотрел на него.

– Подождите, пожалуйста, один момент. – Он пошел к бюро, находящемуся в конце комнаты, и вскоре вернулся. – Как исключение, мы можем вам дать двадцать франков. Большего, к сожалению, мы не можем.

– Большое спасибо! Я даже и не ожидал так много!

Керн очень тщательно свернул купюру и положил ее в бумажник. Это были его единственные швейцарские деньги.

На улице он остановился. Он не знал, куда идти.

– Ну, господин Керн, – насмешливо сказал кто-то за его спиной.

Керн быстро обернулся. Молодой, довольно элегантно одетый человек его возраста стоял позади него, и улыбался.

– Не пугайтесь! Я только что был там, наверху. – Он показал на дверь религиозной общины. – Вы впервые в Цюрихе, да?

Секунду Керн смотрел на него с недоверием.

– Да, – сказал он. – Я и в Швейцарии впервые.

– Я так и думал, судя по тому, что вы там рассказали. Вы извините меня, но история ваша довольно неудачна. Не надо было говорить, что вы евангелической веры. Правда, вам и так удалось кое-что получить. Если хотите, я вам кое-что разъясню. Меня зовут Биндер. Давайте выпьем по чашечке кофе?

– Да, охотно. Здесь есть кафе для эмигрантов или что-нибудь в этом роде?

– Даже не одно. Лучше всего нам отправиться в кафе «Грейф». Оно – недалеко, и полиция не изучила его достаточно хорошо. Во всяком случае, до сих пор там не было ни одной облавы.

Они отправились в кафе «Грейф». Оно, как две капли воды, было похоже на кафе «Шперлер» в Праге.

– Вы откуда приехали? – спросил Биндер.

– Из Вены.

– Тогда кое-чему вам придется переучиваться. Будьте осторожны! Конечно, вы можете добиваться в полиции временного разрешения. Разумеется, на несколько дней, не больше. Потом вам придется покинуть страну. Шансов получить разрешение, не имея документов, – два из ста шансов быть тотчас же высланным – девяносто восемь. Хотите рискнуть?

– Ни в коем случае.

– Правильно. Кроме того, вы рискуете еще тем, что для вас будет сразу же закрыт въезд, – на год, три года, пять лет и больше, смотря по обстоятельствам. Если вас поймают после этого, попадете в тюрьму.

– Я знаю, – сказал Керн. – Так везде.

– Правильно. Но вы избегнете этого, если останетесь жить нелегально. Конечно, до тех пор, пока не попадетесь в первый раз. Это дело ловкости и удачи.

Керн кивнул.

– Ну, а как здесь с работой?

Биндер рассмеялся.

– Исключается. Швейцария – маленькая страна, в ней хватает и своих безработных.

– Значит, как везде, – легально и нелегально голодать и идти против законов.

– Точно! – быстро соглашаясь, ответил Биндер. – Ну, а теперь – вопрос о законах. В Цюрихе слишком жарко. Очень прилежная полиция. Работает в штатском, и это самое неприятное. Здесь держатся только люди, у которых большой опыт. В данный момент хорошо во французской Швейцарии. Прежде всего – в Женеве. Там социалистическое правительство. В Тессине тоже неплохо, но там слишком маленькие города. Вы как работаете? Чисто или с добавками?

– Как это понимать?

– Это значит следующее: пытаетесь ли вы продержаться только на пособие или подрабатываете еще и продажей.

– Я бы хотел кое-что продать.

– Опасно. Считается работой. Получите двойное наказание. Нелегальное проживание и нелегальная работа. Особенно, если на вас донесут.

– Донесут?

– Мой дорогой, – сказал знаток Биндер терпеливо и поучительно, – на меня уже донес один еврей, у которого больше миллионов, чем у вас франков. Он был возмущен тем, что я попросил у него денег на железнодорожный билет до Базеля. Если продавать, то только мелкие вещи: карандаши, шнурки, пуговицы, резинки, зубные щетки или что-нибудь в этом роде. Никогда не берите с собой чемодана, ящика или даже портфеля. Люди только потому и попадаются. Лучше всего носите все в карманах. Сейчас, осенью, это легче, особенно если у вас есть пальто. Вы чем торгуете?

– Мылом, духами, туалетной водой, расческами, английскими булавками и другими вещами.

– Хорошо. Чем дороже вещь, тем больше заработок. Для меня самого торговля – не главное. Живу главным образом на пособия. Этим я избегаю параграфа, карающего за нелегальную работу, и подпадаю только под параграфы, осуждающие попрошайничество и бродяжничество. Ну, а как у вас дела с адресами? У вас много адресов?

– Каких адресов?

Биндер откинулся на спинку стула и удивленно посмотрел на Керна.

– О, боже ты мок, – промолвил он. – Это же самое важное. Конечно, адреса людей, к которым вы можете обратиться. Вы же не будете бегать наугад от дома к дому. Так вас схватят дня через три.

Он предложил Керну сигарету.

– Я дам вам несколько надежных адресов, – продолжал он. – Трех видов: чисто еврейские, смешанные и христианские. Вы получите их бесплатно. Сам я за первые адреса был вынужден заплатить двадцать франков. Конечно, часто люди будут относиться к вам со страшным равнодушием, но во всяком случае они не доставят вам неприятностей.

Он посмотрел на костюм Керна.

– Ваша одежда в порядке. В Швейцарии надо обращать на это внимание, из-за шпиков. Хорошо должно выглядеть хотя бы пальто. Иногда оно скрывает изношенный костюм, который может вызвать подозрение. Но с другой стороны, есть много людей, которые отказывают человеку в помощи только потому, что на нем – костюм, который он бережет и содержит в порядке. У вас есть какая-нибудь хорошая история, которую вы бы могли рассказать?

Он поднял глаза и заметил взгляд Керна.

– Мой дорогой, – сказал он, – я знаю, что вы сейчас думаете. Когда-то и я так думал. Но поверьте мне: влачить нищенское существование – тоже искусство. А благотворительность подобна яловой корове. Я знаю людей, у которых в запасе есть три истории, – сентиментальная, страшная и деловая. В зависимости от того, что хочет услышать человек, который поддерживает вас несколькими франками. Вы, конечно, лжете. Но только в силу необходимости. Основная нить всегда одна и та же – нужда, бегство и голод.

– Да, – ответил Керн. – Я об этом совершенно не подумал. Я просто удивлен, что вы так хорошо и подробно знаете все это.

– Сконцентрирован опыт трехлетней, очень напряженной борьбы за жизнь. Я, конечно, большой пройдоха. Таких мало. Мой брат не был таким. Он застрелился год назад.

Лицо Биндера на мгновение омрачилось. Потом снова стало спокойным. Он встал.

– Если вы не знаете, куда идти, можете переспать ночь у меня. На неделю я случайно достал надежную каморку. Комнату цюрихского знакомого, который сейчас в отпуске. Я здесь буду в одиннадцать. В двенадцать – полицейский час. Будьте осторожны после двенадцати. В это время улицы кишат шпиками.

– В Швейцарии, кажется, чертовски трудно, – сказал Керн. – Слава богу, что я встретил вас. Иначе меня бы наверняка схватили в первый же день. Я от души благодарю вас. Вы очень мне помогли.

Биндер махнул рукой.

– Люди, которые сброшены на дно, разумеется, должны помогать друг другу. Товарищество нелегальных – почти как у преступников. Значит, если я вам понадоблюсь, я буду здесь в одиннадцать.

Он заплатил за кофе, подал Керну руку и уверенной походкой вышел из кафе.

Керн пробыл в кафе «Грейф» пока не стемнело. Он попросил дать ему план города и наметил себе маршрут к дому Рут. Потом он вышел и быстро зашагал по улице. На душе у него было тревожно. Прошло приблизительно полчаса, прежде чем он нашел дом. Он находился в отдаленной тихой части города и мерцал в лунном свете – большой и белый. Керн остановился перед дверью. Он Взглянул на массивную медную ручку, и его тревога внезапно пропала. Даже не верилось, что достаточно лишь подняться по лестнице, чтобы увидеть Рут. После месяцев разлуки это казалось слишком просто. А он не привык к простым вещам. Керн поднял голову и посмотрел на окна. Может быть, ее уже нет в Цюрихе?

Он прошел мимо дома. В нескольких кварталах от него находилась табачная лавка. Он вошел. Из-за прилавка с Недовольным видом появилась женщина.

– Пачку «Паризиенса», – попросил Керн.

Женщина подала ему сигареты. Затем сунула руку в ящик под прилавком, достала спички и положила их на сигареты, сразу две коробки, они склеились. Женщина заметила это, оторвала их друг от друга и бросила одну обратно в ящик.

– Пятьдесят раппен, – сказала она.

Керн заплатил.

– Можно позвонить по телефону? – спросил он.

Женщина кивнула.

– Там налево, в углу.

В телефонной книге Керн начал искать номер семьи Нойман… В этом городе, казалось, были сотни Нойманов.

Наконец он нашел, что ему было нужно. Он снял трубку и назвал номер. Женщина осталась за прилавком и наблюдала за ним. Керн досадливо повернулся к ней спиной, Прошло порядочно времени, пока на том конце провода сняли трубку.

– Могу я говорить с фрейлейн Голланд? – сказал он в черную воронку.

– Кто ее спрашивает?

– Людвиг Керн.

Голос в трубке минуту не отвечал.

– Людвиг… – раздался затем прерывистый голос. – Это ты, Людвиг?

– Да… – Внезапно Керн почувствовал, как у него застучало сердце – сильно, словно молоток. – Да. Это ты, Рут? Я не узнал твоего голоса. Мы с тобой еще никогда не говорили по телефону.

– Ты где? Откуда ты звонишь?

– Я здесь. В Цюрихе. В табачной лавке.

– Здесь?

– Да. На той же улице, что и ты.

– Почему же ты не заходишь? Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего. Я только сегодня приехал. Я думал, что тебя уже здесь нет. Где мы можем встретиться?

– У меня. Приходи ко мне. Быстро! Ты знаешь дом? Я живу на втором этаже.

– Да, знаю. А к тебе можно? Я имею в виду людей, у которых ты живешь?

– Здесь никого нет. Я одна. Все уехали до конца недели. Приходи.

– Иду.

Керн повесил трубку и отсутствующим взглядом посмотрел по сторонам. Лавка уже не казалось такой, как прежде. Он вернулся к прилавку.

– Сколько я должен за телефонный разговор?

– Десять раппен.

– Только десять раппен?

– Это довольно дорого. – Женщина взяла никелевую монету. – Не забудьте сигареты.

– Ах, да… да…

Керн вышел на улицу. «Я не побегу, – подумал он. – Кто бежит, тот вызывает подозрение. Нужно себя сдержать, Штайнер тоже бы не побежал. Я пойду спокойно. Никто ничего не должен заметить. Но я могу идти и быстрым шагом. Я могу идти очень быстрым шагом. Тогда это будет так же быстро, как если бы я бежал».

Рут стояла на лестнице. Было темно, и Керн мог видеть только ее неотчетливый силуэт.

– Осторожней, – сказал он хриплым голосом. – Я грязный. Мои вещи еще на вокзале. Я не мог ни вымыться, ни переодеться.

Она ничего не ответила. Она стояла на площадке лестницы, нагнувшись вперед, и ждала его. Он взбежал по ступенькам, и внезапно она очутилась рядом с ним – теплая и настоящая, сама жизнь, даже больше, чем жизнь.

В следующую секунду она уже очутилась в его объятиях. Он слышал ее дыхание и чувствовал ее волосы. Он стоял, не шевелясь, и призрачная темнота вокруг него, казалось, заколебалась. Потом он заметил, что она плачет, Он шевельнулся. Она покачала головой, прислоненной к его плечу, и не выпустила его.

– Не надо. Сейчас все пройдет.

Внизу открылась дверь. Керн осторожно, почти незаметно повернулся, так чтобы видеть лестницу. Он услышал голоса. Щелкнул выключатель, и стало светло. Рут встрепенулась.

– Пойдем, пойдем скорей! – И она потянула его к двери.

Они сидели в комнате семьи Нойман. Прошло довольно много времени с тех пор, как Керн в последний раз был в жилом помещении. Комната была обставлена в мещанском духе и довольно безвкусно – мебель красного дерева, персидский ковер современной работы, несколько кресел, обтянутых репсом, и несколько ламп с абажурами из цветного шелка, – но Керну все это показалось символом мира и островком безопасности.

– Когда кончился срок твоего паспорта? – спросил он.

– Семь недель назад, Людвиг.

Рут достала из буфета две рюмки и бутылку.

– Ты пыталась его продлить?

– Да. Я была в здешнем консульстве, в Цюрихе. Они отказали. Я и не ожидала ничего другого.

– Я, собственно, тоже. Несмотря на то, что я все время надеялся на чудо. Ведь мы – враги государства. Опасные государственные враги. Поэтому с нами должны обращаться осторожно – так ведь?

– Мне все равно, – сказала Рут и поставила бутылку с рюмками на стол. – Теперь у меня нет никаких преимуществ по сравнению с тобой, а это тоже кое-что значит.

Керн засмеялся. Он взял ее за плечи и показал на бутылку.

– Это что? Коньяк?

– Да. Лучший коньяк семьи Нойман. Я хочу выпить за то, что ты – снова со мной. Мне без тебя было страшно. Страшно, что ты в тюрьме. Они били тебя, эти преступники! И во всем виновата я.

Она смотрела на него. Она улыбалась, но Керн заметил, что она очень возбуждена. Ее голос был почти гневным, а рука дрожала, когда она наполняла рюмки.

– Мне было страшно, – сказала она еще раз и протянула ему рюмку. – Но теперь ты здесь.

Они выпили.

– Мне было не так уж плохо, – сказал Керн, – право, не так уж плохо.

Рут поставила рюмку. Она выпила все сразу, полностью. Потом обняла Керна и поцеловала его.

– Теперь я тебя больше не отпущу, – сказала она. – Никогда.

Керн взглянул на нее. Он еще не видел ее такой. Она совершенно изменилась. То, что раньше порою разделяло их, словно тень, теперь исчезло. Сейчас вся ее душа была открыта, она вся была здесь, и он в первый раз почувствовал, что она принадлежит ему. Раньше он никогда не знал этого наверняка.

– Рут, – сказал он, – я бы хотел, чтобы сейчас разверзлось небо, и появился самолет, и мы улетели бы на остров с пальмами и кораллами, где никто не знает, что такое паспорт и вид на жительство.

Она снова его поцеловала.

– Я думаю, что и там – то же самое, Людвиг. За пальмами и кораллами у них наверняка прячутся форты, пушки и военные корабли, и они там шныряют еще больше, чем здесь, в Цюрихе.

– Да, конечно. Давай выпьем еще по рюмке. – Он взял бутылку и налил. – Но в Цюрихе тоже довольно опасно. Надолго спрятаться не удастся.

– Тогда давай уйдем.

Керн окинул взглядом комнату, камчатную ткань занавесок, кресла, желтые шелковые абажуры, и лицо его изменилось.

– Рут, – сказал он, – мне кажется невероятным, что мы уйдем вместе. Но иначе я и не представлял. И ты должна знать, что тогда уж ничего этого не будет. Нам останутся убежища, проселочные дороги, стога сена и, если повезет, жалкие каморки в пансионах с вечным страхом перед полицией.

– Я знаю. Но мне все равно. Ты об этом не думай. Кроме того, мне все равно пора уехать отсюда. Нойманы боятся полиции, ведь я не прописана. Они обрадуются, когда я уйду. У меня есть немного денег, Людвиг. Я буду помогать тебе торговать. Я не буду для тебя обузой. Мне кажется, я довольно практична.

– Вот как? – сказал Керн. – У тебя даже есть немного денег, и ты хочешь мне помогать торговать? Еще одно слово – и я завою, как старая баба. У тебя много вещей?

– Немного. Все, что не нужно, я оставляю здесь.

– Ладно. А что мы будем делать с твоими книгами? Особенно с той толстой, по химии. Оставим их пока здесь?

– Я продала книги, послушалась твоего совета, который ты мне дал в Праге. Нельзя брать прошлое с собой. И нельзя оглядываться, это утомляет и ведет к гибели. Книги принесли нам несчастье. Я их продала. Кроме того, их тяжело тащить.

Керн улыбнулся.

– Ты права, Рут, ты практична. Я думаю, что сперва мы отправимся в Люцерн. Мне посоветовал это Георг Биндер, специалист по Швейцарии. Там много иностранцев, поэтому не так бросаешься в глаза. И полиция не так строга. Когда мы двинемся?

– Послезавтра утром. До послезавтра мы можем остаться.

– Хорошо. У меня есть где переспать. Я только должен быть до двенадцати в кафе «Грейф».

– Ты не пойдешь к двенадцати часам в кафе «Грейф». Ты останешься здесь, Людвиг. И до послезавтрашнего утра мы не покажемся на улице. Иначе я умру от страха.

Керн уставился на нее.

– Разве можно? Разве здесь нет прислуги, которая могла бы вызвать полицию?

– У прислуги отпуск до понедельника. Она вернется поездом в 11:40. А Нойманы – трехчасовым. До тех пор время – наше.

– Бог мой! – воскликнул Керн. – Мы можем распоряжаться этой квартирой так долго?

– Да.

– И мы можем здесь жить, словно она наша, – вместе с этой гостиной, спальнями и собственной столовой с красно-белой скатертью и сервизом, и, может быть, с серебряными вилками и ножами, и со специальными ножичками для фруктов, и с кофе, который мы будем пить из кофейных чашечек, и с радио.

– Все это будет наше. А я буду жарить и парить и надену для тебя вечерний туалет Сильвии Нойман.

– А я надену сегодня вечером смокинг господина Поймана. Даже если он и будет мне велик. В тюрьме, в «Светском мире», я вычитал, как нужно одеваться.

– Он тебе будет как раз впору.

– Грандиозно! И у нас будет праздник! – Керн вскочил, воодушевленный. – Тогда я могу принять и горячую ванну с мылом, правда? Я давно был лишен этого. В тюрьме можно вымыться лишь в какой-то лизольной дряни.

– Конечно, горячую ванну, и даже с всемирно известными духами «Фарр» фирмы Керн.

– Их я уже распродал.

– А у меня еще есть флакон. Тот, который ты мне подарил в кино, в Праге. В наш первый вечер. Я сохранила его.

– Вот это да! – воскликнул Керн. – Благословенный Цюрих! Это уж слишком, Рут! Нам, кажется, начинает везти…

3

В Люцерне Керн в течение двух дней осаждал виллу коммерции советника Арнольда Оппенгейма. Его белый дом стоял на холме над озером Фирвальдштет, словно замок. В списках, которые дал Керну знаток Биндер, против имени Оппенгейм значилось: «немецкий еврей; помогает, но после нажима; националист, не любит, когда речь заходит о сионизме».

На третий день Керна впустили. Оппенгейм принял его в большом саду среди множества астр, подсолнухов и хризантем. Это был коренастый мужчина с пухлыми короткими пальцами и маленькими густыми усиками. Он был в хорошем настроении.

– Вы приехали прямо из Германии? – спросил он у Керна.

– Нет. Я уехал из Германии два года назад.

– А откуда вы родом?

– Из Дрездена.

– Ах, из Дрездена? – Оппенгейм провел рукой по блестящему голому затылку и мечтательно вздохнул: – Как красив и великолепен этот Дрезден! Одна только Брюссельская терраса чего стоит! Нечто неповторимое, не правда ли?

– Да, конечно, – поддакнул Керн. Ему было жарко, и он с удовольствием выпил бы стаканчик виноградного сока, который стоял перед Оппенгеймом на каменном столе. Но у того и в мыслях не было предложить Керну выпить. Он задумчиво смотрел в прозрачную даль.

– А тюрьма… Замок… Террасы… Вам, конечно, все это хорошо известно, не так ли?

– Не очень хорошо. Больше с внешней стороны…

– Вот как, мой дорогой юный друг? – Оппенгейм с упреком посмотрел на Керна. – Не познакомились с такими вещами? Ведь это шедевры немецкого барокко. Вы что-нибудь слышали о Даниэле Поппельмане?

– Конечно, слышал! – Керн не имел ни малейшего понятия о мастере барокко, но он хотел понравиться Оппенгейму.

– Ну, вот видите! – Оппенгейм откинулся в своем кресле. – Вот какова наша Германия! Другой такой не будет!

– Конечно, не будет! И это очень хорошо…

– Хорошо? Почему хорошо? Что вы имеете в виду?

– Все очень просто. Это хорошо для евреев. Иначе мы бы все погибли…

– Ах, вот оно что! Вы – в политическом смысле… Все бы погибли! Все бы погибли! Слишком громкие слова! Поверьте мне, сейчас совсем не так уж плохо, как говорят. Я знаю это из надежных источников… Сейчас совсем не так плохо!

– Вот как?

– Да, да! – Оппенгейм нагнулся вперед и доверительно зашептал: – Между нами говоря, евреи сами виноваты во многом из того, что сейчас происходит! Это говорю вам я, а я знаю, что говорю! Многое, что они делали, совсем не нужно было делать! В этом я кое-что понимаю…

«Сколько он мне даст? – подумал Керн. – Хватит ли мне этого, чтобы добраться до Берна?»

– Вспомните, например, восточных евреев, переселенцев из Галиции и Польши, – продолжал Оппенгейм и выпил глоток виноградного сока. – Разве нужно было их всех впускать? Что нужно было всем этим людям в Германии? Я тоже придерживаюсь политики правительства. Евреи есть евреи, так было всегда! Но что общего между грязным торговцем в сальном кафтане и с пейсами, с одной стороны, и старой буржуазной еврейской семьей – с другой? Семьей, которая живет оседло уже столетия?

– Одни переселились раньше, другие – позже, – ляпнул Керн, не подумав, и тут же испугался – он ни в коем случае не хотел разозлить Оппенгейма.

Но тот был слишком углублен в свою проблему и даже не заметил промаха Керна.

– Одни ассимилировались, превратились в знатных, почетных, равноправных в национальном отношении граждан, а другие – просто переселенцы из других стран! Вот в чем все дело, мой дорогой! И что прикажете делать с этими людьми? Ничего, совершенно ничего! Пусть бы и жили себе в Польше!

– Но их там тоже не хотят…

Оппенгейм широко развел руками.

– Но какое это имеет отношение к Германии? Ведь это совершенно другой вопрос! Нужно быть объективным! Ненавижу, когда люди все пытаются свалить в одну кучу. О Германии можно сказать все, что захочешь, – вот этим и занимаются люди, которые живут вне Германии. И они кое-чего достигают. Уж с этим-то вы должны согласиться, Не так ли?

– Конечно…

«Двадцать франков, – подумал Керн. – На них можно прожить четыре дня… А может быть, даст и больше».

– Ну, а то, что какому-нибудь человеку или определенной группе людей приходится тяжело, – Оппенгейм тихонько засопел, – это объясняется жесткой политической необходимостью. Политике на высоком уровне чужда сентиментальность. И мы должны это принять как должное…

– Конечно…

– Понимаете, народу предоставляется работа, – продолжал Оппенгейм. – На высоту поднимается национальное достоинство. Разумеется, не обходится без перегибов, но так всегда бывает вначале. Вы только посмотрите, каким стал наш вермахт! Это нечто особенное! Внезапно мы снова превратились в полноценную нацию! Народ без большой и боеспособной армии – это ничто, абсолютное ничто.

– В этом я мало разбираюсь, – сказал Керн.

Оппенгейм искоса посмотрел на него.

– А вы должны разбираться! – сказал он и поднялся. – Именно потому, что вы живете за границей. – Он прихлопнул комара и тщательно его растер. – И нас снова начинают бояться. А страх – это все, поверьте мне! Только запугав людей, можно от них чего-нибудь добиться.

– Это я понимаю, – заметил Керн.

Оппенгейм выпил виноградный сок и сделал несколько шагов по саду. Внизу, словно голубая и упавшая с неба огромная вывеска, блестела вода озера.

– Ну, а как лично ваши дела? – спросил Оппенгейм изменившимся тоном. – Куда вы держите путь?

– В Париж.

– Почему именно в Париж?

– Не знаю… Ведь человеку нужна какая-нибудь цель. Кроме того, там, видимо, легче скрываться.

– А почему бы вам не остаться в Швейцарии?

– Господин коммерции советник… – У Керна вдруг перехватило дыхание. – Если бы я мог… Если бы вы помогли Остаться мне здесь… Ведь достаточно какой-либо рекомендации… Или какой-нибудь работы у вас. Достаточно будет вашего имени, чтобы…

– Нет, нет, лично я ничего сделать не могу, – поспешно перебил его Оппенгейм. – Совершенно ничего. И я этого не имел в виду. Я просто спросил. В политическом отношении я должен быть абсолютно нейтральным. Абсолютно. И не могу ни во что вмешиваться.

– Это же не имеет ничего общего с политикой…

– В наше время все связано с политикой. В Швейцарии я – гость. Нет, нет, на это вы не рассчитывайте… – Оппенгейм все больше и больше раздражался. – Ну, а о чем вы еще хотели спросить у меня?

– Я хотел спросить, может быть, вам окажутся полезными в хозяйстве вот эти мелочи? – Керн вынул из кармана несколько вещей.

– Что там у вас? Духи? Одеколон… Не нужно! – Оппенгейм отодвинул флакончики в сторону. – Мыло?.. Ну, это можно взять. Мыло всегда пригодится. Покажите-ка! Прекрасно, прекрасно! Оставьте кусок здесь… Минутку… – Он сунул руку в карман, помедлил мгновение, сунул две монеты обратно в карман и выложил на стол два франка. – Вот! Я думаю, это – хорошая цена, не так ли?

– Даже очень хорошая, господин советник! – ответил Керн. – Мыло стоит один франк.

– Ну, это не имеет значения! – великодушно ответил Оппенгейм. – Только никому не говорите об этом. И так все делают из мухи слона.

– Именно по этой причине, господин советник, я бы и хотел взять ровно столько, сколько оно стоит, – сказал Керн.

Оппенгейм немного удивленно посмотрел на него.

– Ну, дело ваше. Впрочем, это хороший принцип – не позволять делать себе подарки. Я тоже всегда придерживаюсь этого правила.

После обеда Керн продал еще два куска мыла, расческу и три пакетика английских булавок. В общей сложности он заработал на этом три франка. Не рассчитывая особенно на что-то, он забрел, наконец, в прачечную, принадлежавшую Саре Грюнберг.

Фрау Грюнберг, женщина в пенсне и с нерасчесанными волосами, внимательно его выслушала.

– Вы ведь не профессиональный торговец, не правда ли? – спросила она.

– Нет, не профессиональный, – ответил Керн. – И мне кажется, я не слишком-то изворотлив для торговца.

– Хотите получить работу? Я как раз составляю инвентарную опись. И дня на два-три у меня найдется работа, Семь франков в день и хорошее питание. Можете прийти завтра в восемь утра.

– С удовольствием, – обрадовался Керн. – Но только…

– Я понимаю… От меня никто ничего не узнает. Ну, а теперь дайте мне кусок мыла. Трех франков хватит?

– Даже слишком много…

– Совсем это немного… Это даже мало. И не теряйте мужества!

– На одном мужестве далеко не уедешь, – ответил Керн, взяв деньги. – Но к людям рано или поздно всегда приходит счастье. И это уже лучше.

– Может быть, вы мне поможете и сегодня? Мне надо прибрать все. Работы часика на два. По франку – за час. Это вы тоже назовете счастьем?

– Конечно! – ответил Керн. – Правда, со счастьем тоже многого не сделаешь.

– Вы чему-нибудь учитесь, когда находитесь в пути? – спросила фрау Грюнберг.

– В пути – нет. Только в промежутках, когда я не в пути. Вот тогда-то я и размышляю обо всем этом и пытаюсь научиться чему-нибудь… Иногда даже у коммерции советников.

– А в белье вы разбираетесь? – спросила фрау Грюнберг.

– Только в самом простом. Не так давно в течение двух месяцев я в одном учреждении учился шить. Но только самые простые вещи.

– Это всегда пригодится, – сказала фрау Грюнберг. – Я даже умею вырывать зубы. Научилась этому лет Двадцать назад у одного дантиста. Кто знает, может быть, именно это умение и принесет мне когда-нибудь счастье…

Керн проработал у фрау Грюнберг до десяти часов вечера и получил, не считая ужина, десять франков. Вместе с другими эти деньги составили сумму, которой хватит на два дня и которой Керн обрадовался больше, чем ста франкам, если бы он получил их от коммерции советника Оппенгейма.

Рут ждала его в маленьком пансионе, который значился в списке Биндера. Там можно было прожить несколько дней нелегально. Рут была не одна. Рядом с ней на маленькой террасе сидел стройный пожилой мужчина.

– Наконец-то ты вернулся! – сказала Рут. – Слава богу! А я уже начала тревожиться.

– Ты не должна тревожиться. Когда человек боится, с ним в большинстве случаев ничего не случается. Случается только тогда, когда он меньше всего этого ожидает.

– Это софизм, а не философия, – сказал мужчина, сидевший с Рут за столом.

Керн повернулся в его сторону. Мужчина улыбнулся.

– Присаживайтесь и выпейте за компанию стаканчик вина. Фрейлейн Голланд может вам сказать, что меня бояться нечего. Меня зовут Фогт, и когда-то я был приват-доцентом в Германии. Составьте мне компанию и распейте со мной мою последнюю бутылку…

– Почему последнюю?

– Потому что завтра я ухожу на некоторое время на государственное содержание. Я устал и должен немного отдохнуть.

– На государственное содержание? – не понимая, переспросил Керн.

– Это я так называю… Но это можно назвать и тюрьмой. Завтра я отправлюсь в полицию и заявлю, что уже два месяца нелегально проживаю в Швейцарии. А поскольку меня уже два раза высылали, я получу несколько недель тюрьмы. Вот это я и называю государственным содержанием. Только надо обязательно сказать, что ты уже проживаешь в стране какое-то время, иначе нарушение границы расценивается как вынужденное, и тебя попросту снова выбросят за границу.

Керн посмотрел на Рут.

– Если вам нужны деньги… Я сегодня довольно прилично заработал.

– Нет, спасибо, – отказался Фогт. – У меня еще есть десять франков. Этого хватит на вино и ночлег. Просто я. устал и хочу немного отдохнуть. А отдохнуть мы можем только в тюрьме. Мне уже пятьдесят два, и здоровым меня не назовешь. И я действительно устал убегать и скрываться… Подходите и присаживайтесь. Когда человек слишком часто бывает один, он радуется обществу.

Он налил вино в рюмки.

– Это нойшателе – терпкое и чистое, как вода глетчера.

– Но тюрьма… – начал было Керн.

– Тюрьма в Люцерне хорошая. Для меня там даже «будет слишком роскошно. Лучшей тюрьмы и желать не надо. Боюсь только одного: что не смогу туда попасть, что Приговор окажется слишком мягким, и сердобольный судья Просто пошлет меня к границе. Тогда все придется начинать сначала. А нам, так называемым арийцам, это еще труднее, чем евреям. У нас нет религиозных общин, которые бы нас поддерживали. И нет единомышленников. Но не будем об этом… – Он поднял рюмку. – Выпьем за все прекрасное в мире! Оно никогда не погибнет.

Рюмки чисто и мягко зазвенели. Керн выпил прохладное вино. «А Оппенгейм меня даже соком не угостил», – подумал он и присел за стол рядом с Рут.

– Я боялся, что придется провести вечер в одиночестве, – сказал Фогт. – Но тут подвернулись вы. Какой прекрасный вечер! Этот прозрачный осенний воздух…

Они долго сидели на полуосвещенной террасе и молчали. Несколько мотыльков настойчиво бились о горячее стекло лампы. Фогт спокойно сидел, откинувшись на спинку стула, и мысли его, казалось, витали где-то далеко. И сидящим вместе с ним внезапно показалось, что этот человек с тонким лицом и ясными глазами, человек из погружающегося в пучину столетия, прощается с миром спокойно и обдуманно.

– Радость жизни, – задумчиво сказал Фогт, словно обращаясь к самому себе. – Радость жизни – покинутая дочь терпимости. В наше время ее не стало. А к ней многое относится. Познание и рассудок, скромность и спокойное отречение от невозможного. Все смыто диким казарменным идеализмом, который хочет сейчас улучшить мир. Люди, считавшие, что улучшают мир, всегда его ухудшали, а диктаторам никогда не были знакомы радости жизни.

– Те, кому диктовали, тоже радостей не испытывали, – вставил Керн.

Фогт кивнул и медленно выпил глоток прозрачно-о вина. Потом посмотрел на озеро в лунном свете, отливающее серебром и окруженное горами, словно стенками драгоценной раковины.

– Им ничего не продиктуешь, – сказал он. – И мотылькам – тоже. И тем вот – тоже нет… – Он показал на несколько прочитанных книг. – Гельдерлин и Ницше. Первый пел жизни самые чистые дифирамбы, другой мечтал о божественных танцах Диониса, – и оба кончили безумием. Будто природа где-то поставила границу.

– Диктаторы не сходят с ума, – сказал Керн.

– Конечно, нет! – Фогт встал и улыбнулся. – Но нормальными людьми их тоже нельзя считать.

– Вы действительно пойдете завтра в полицию? – спросил Керн.

– Да, хочу. Всего вам хорошего и большое спасибо за желание мне помочь. Сейчас я еще спущусь на часок к озеру.

Он медленно побрел вниз по улице. Улица была безлюдна и тиха, и шаги его слышались еще некоторое время даже после того, как его поглотила тьма.

Керн взглянул на Рут. Она улыбнулась ему:

– Ты боишься? – спросил он.

Она покачала головой.

– У нас это все иначе, – сказал он. – Мы – молоды. Мы выдержим.

Два дня спустя из Цюриха приехал Биндер – свежий, элегантный, уверенный.

– Как дела? – спросил он. – Все в порядке?

Керн рассказал ему о своей встрече с коммерции советником. Биндер выслушал его внимательно и рассмеялся, когда Керн рассказал ему, что попросил Оппенгейма Порекомендовать его кому-нибудь.

– Это было вашей ошибкой, – сказал он. – Это один Из самых трусливых людей, которых я знаю. Но я накажу его сейчас за это – нанесу, так сказать, визит вежливости.

Он исчез, а вечером вновь появился, держа в руке бумажку достоинством в двадцать франков.

– Поздравляю! – похвалил его Керн.

Биндер передернул плечами.

– Ничего хорошего не было, можете мне поверить. Господин националист Арнольд Оппенгейм все понимает ради своих миллионов. Деньги делают людей ужасно бесхарактерными, правда?

– Безденежье – тоже.

– Верно, но это случается реже. Я его изрядно испугал дикими вестями из Германии. Он дает только со страха. Чтобы откупиться от судьбы. Разве это не значится у вас в листе?

– Нет. Там стоит только: «помогает, но после нажима».

– Это то же самое. Ну, ладно, может быть, мы еще встретим коммерции советника на проселочной дороге как Коллегу. Это вознаградит меня за многое.

Керн рассмеялся.

– Он-то уж найдет выход! А почему вы оказались в Люцерне?

– В Цюрихе стало слишком жарко. На моих пятках висел сыщик. И потом, – лицо его помрачнело, – я иногда заезжаю сюда, чтобы забрать письма из Германии.

– От родителей?

– От матери.

Керн промолчал. Он вспомнил о своей матери. Он писал ей время от времени, но ответа от нее получить не мог – слишком часто менял адреса.

– Вы любите пирожные? – спросил Биндер спустя минуту.

– Люблю.

– Подождите минутку…

– Вскоре он вернулся, держа в руке небольшую картонную коробку с песочным тортом, тщательно завернутым в шелковистую бумагу.

– Сегодня прибыл с таможни, – объяснил Биндер. – Здесь его получили мои люди.

– Вот вы и наслаждайтесь им сами, – сказал Керн. – Его пекла ваша мать, это сразу видно.

– Да, торт пекла моя мать. Но именно по этой причине я и не хочу его есть. Просто не могу.

– Не понимаю… О, боже ты мой! Если бы я получил от матери такой торт! Я бы ел его целый месяц! Каждый день – по маленькому кусочку…

– Да поймите же меня! – сказал Биндер сильным, но глухим голосом. Не для меня она его посылала! Для моего брата…

Керн уставился на него.

– Вы же говорили, что ваш брат умер!

– Да, конечно. Но она этого еще не знает.

– Не знает?

– Да, не знает… Не могу я ей написать об этом! Просто не могу! Она тут же умрет, если узнает такое. Он был ее любимцем. Меня она не особенно любила. И он был лучше, чем я. Поэтому и не выдержал. А я пробьюсь! Конечно, пробьюсь! Вы же сами видите! – И он отшвырнул деньги Оппенгейма на пол.

Керн поднял деньги и положил их снова на стол. Биндер сел и закурил сигарету. Потом вынул из кармана письмо.

– Вот, это ее последнее письмо. Пришло вместе с тортом. Прочтите, и вы поймете, что оно не может оставить человека равнодушным.

Письмо было написано на голубой бумаге мягким косым почерком, каким пишут молодые девушки.

«Мой дорогой Леопольд!

Твое письмо я вчера получила и так обрадовалась ему, что должна была присесть и успокоиться. Потом я его вскрыла и стала читать. Мое сердце работает уже не так хорошо из-за волнений, ты это наверняка знаешь. Как я рада, что ты, наконец, нашел работу. Не огорчайся, что зарабатываешь немного. Если будешь стараться – продвинешься. А потом ты снова можешь учиться. Дорогой Леопольд, присматривай за Георгом. Он такой порывистый и неосмотрительный. Но пока ты с ним, я спокойна. Сегодня утром я испекла тебе песочный торт, который ты так любишь. Я посылаю его тебе. Надеюсь, он не успеет очень высохнуть. Правда, песочный торт и должен быть немного сухим. Иначе я испекла бы тебе франкфуртский крендель – ты его любишь больше всего. Но он наверняка по дороге испортится. Дорогой Леопольд, напиши мне, как только у тебя будет время. Я все время беспокоюсь. Нет ли у тебя фотокарточки? Надеюсь, что мы опять будем все вместе. Не забывай меня.

Любящая тебя мать. Привет Георгу».

Керн положил письмо на стол. Он не отдал письмо Биндеру в руки, а положил его на стол рядом с ним.

– Фотографию, – задумчиво сказал Биндер. – Где мне достать его фотографию?

– Она получила последнее письмо от вашего брата только недавно?

Биндер покачал головой.

– Он застрелился год тому назад. И с тех пор пишу я. Каждые две недели. Почерком брата. Научился его подделывать. Она не должна ничего узнать. Не должна!.. А вы как думаете? Должна она узнать об этом или нет?

Он настойчиво посмотрел на Керна.

– Ну, скажите, что вы думаете?

– Думаю, что так для нее будет лучше.

– Ей шестьдесят… Уже шестьдесят! И сердце ее отказывается работать. Долго она не проживет. И я думаю, Мне удастся сделать так, что она ни о чем не узнает. О том, что он сам наложил на себя руки, понимаете? Этого Она никогда не смогла бы понять.

– Понимаю…

Биндер поднялся.

– Ну, а теперь мне нужно снова написать письмо… От него. Тогда у меня будет спокойнее на душе… Фотографию? Где мне достать его фотографию?

Он взял со стола письмо.

– Возьмите торт, прошу вас. А если не хотите сами попробовать, отдайте Рут. Не обязательно говорить ей, как он вам достался.

Керн находился в нерешительности.

– Это очень вкусный торт. Я только отрежу от него кусочек, вот такой…

Биндер вынул из кармана нож, отрезал небольшой кусочек и положил его в конверт своей матери.

– Вы знаете, – сказал он, и лицо его при этом как-то странно изменилось, – Брат никогда не испытывал к матери большой любви. А я… я! Смешно, правда?

И он ушел в свою комнату.

Было около одиннадцати часов вечера. Керн и Рут сидели на террасе. По лестнице спустился Биндер. Он был снова спокоен и элегантен, как и всегда.

– Пойдемте со мной куда-нибудь, – предложил он. – Не могу заснуть. И в одиночестве оставаться не хочу. Я знаю надежный ресторанчик. Сходимте на часок. Доставьте мне удовольствие!

Керн посмотрел на Рут.

– Ты не устала? – спросил он.

Она покачала головой.

– Доставьте мне удовольствие, – снова попросил Биндер. – Только на часок. Чтобы отвлечься.

– Хорошо…

Биндер привел их в кафе-бар. Здесь танцевали. Рут заглянула в дверь.

– Здесь слишком роскошно, – сказала она. – Это не для нас.

– Для кого же оно еще, как не для нас, космополитов, – ответил Биндер с горькой усмешкой. – К тому же оно и не так уж роскошно, если вы присмотритесь повнимательнее. Роскошно только в той степени, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности от шпиков. Коньяк здесь тоже не дороже, чем где-либо. А музыка – намного лучше. Человек иногда нуждается в этом. Входите, здесь как раз есть места.

Они сели за столик и заказали что-нибудь выпить.

– Используем все, – сказал Биндер и поднял рюмку. – Давайте веселиться! Жизнь скоро кончится, а после нашей смерти людей не будет интересовать, было нам весело или грустно.

– Правильно! – Керн тоже поднял рюмку. – И давайте предположим, что мы

– полноправные граждане этой страны, правда, Рут? Люди, у которых есть в Цюрихе квартира и которые приехали в Люцерн прогуляться.

Рут кивнула и с улыбкой посмотрела на него.

– Или туристы, – добавил Биндер. – Богатые туристы!

Он выпил свою рюмку и повторил заказ.

– Вы будете еще пить? – спросил он у Керна.

– Позднее.

– Выпейте еще. Так скорее придет настроение. Прошу вас, выпейте.

– Хорошо.

Они сидели за столиком и наблюдали за танцующими. В кафе было много молодых людей, не старше, чем они, но на заблудившихся детей были похожи только они трое. И не принадлежа этому обществу, они сидели здесь с широко раскрытыми глазами. Причиной этому была не только их бездомность, стиснувшая их словно серым кольцом, причиной этому была также их безрадостная юность, без больших надежд и без будущего. «Что это с нами? – подумал Керн. – Мы же пришли веселиться! И у меня есть все, что только я могу иметь. И даже больше. Так в чем же дело?»

– Тебе здесь нравится? – спросил он у Рут.

– Да, очень, – ответила она.

Свет в кафе погас, по танцевальной площадке заскользил цветной прожектор, и стройная, миловидная танцовщица закружилась по паркету.

– Чудесно, правда? – сказал Биндер и захлопал в ладоши.

– Восхитительно! – Керн тоже захлопал.

– И музыка великолепная, правда?

– Первоклассная!

Они продолжали сидеть за столиком и были готовы все находить прекрасным, быть веселыми и сбросить груз с души. Но тем не менее, поверх этого всего лежали пыль и пепел, и они не знали, чем это объяснить.

– Почему вы не танцуете? – спросил Биндер.

– Потанцуем? – Керн поднялся.

– Я думаю, что не сумею, – ответила Рут.

– Я тоже не умею, – ободрил ее Керн. – А это упрощает дело.

Минуту Рут находилась в нерешительности, а потом вышла вместе с Керном на площадку. Лучи прожекторов скользили по танцующим.

– Сейчас загорится фиолетовый свет, – сказал Керн. – Хорошая возможность войти в ряды танцующих.

Они танцевали осторожно и немного робко. Но постепенно их движения стали более уверенными – особенно, когда они поняли, что на них никто не обращает внимания.

– Как с тобой хорошо танцевать, – прошептал Керн. – Когда ты рядом, все остальное вокруг кажется мне тоже прекрасным.

Она крепче обняла его за плечи и прижалась к нему. Они медленно плыли в ритме музыки. Пестрые лучи света скользили по ним, словно разноцветная вода, и на мгновение они забыли обо всем – их юные, полные нежности сердца, стремились навстречу друг другу, освободившись от теней страха, преследования и недоверия.

Музыка прекратилась. Они возвратились к своему столику. Керн бросил взгляд на Рут. Глаза девушки взволнованно блестели, лицо стало совершенно иным – самозабвенным и даже приобрело смелое выражение. «Черт возьми, – подумал Керн. – Если бы можно было жить так, как тебе хочется!» И на секунду лицо его стало озлобленным.

– Посмотрите-ка, кто идет! – воскликнул Биндер.

Керн поднял глаза. По кафе шел коммерции советник Оппенгейм, направляясь к выходу. Проходя мимо их стола, он заметил всех троих и остановился в удивлении. Некоторое время он пристально смотрел на них.

– Очень интересно, – буркнул он потом. – И в высшей степени поучительно!

Все трое промолчали.

– Вот, значит, на что расходуются моя доброта и помощь! – продолжал Оппенгейм со злостью. – Деньги сразу же растранжириваются в барах!

– Немного забвения иногда более необходимо, чем ужин, господин советник.

– Громкие слова! Таким молодым людям, как вы, нечего делать в барах!

– На проселочных дорогах нам тоже нечего делать! – отпарировал Биндер.

– Разрешите вас познакомить? – сказал Керн, повернувшись к Рут. – Господин, который так возмущен нашим образом жизни, – коммерции советник Оппенгейм. Он купил у меня кусок мыла, и на этом я заработал сорок сантимов.

Оппенгейм озадаченно посмотрел на него. Затем фыркнул что-то, похожее на «наглость», и удалился, стуча каблуками.

– Не поняла, в чем тут все-таки дело? – спросила Рут.

– Вы имели честь познакомиться с известным благотворителем, – сказал Биндер голосом, полным насмешки. – Сейчас благотворительность – самая распространенная вещь на земле. Но все благотворители тверже стали!

Рут поднялась.

– Он же наверняка позовет полицию! Нужно уходить!

– Он слишком труслив. Это и ему может причинить неприятности.

– Но нам все-таки лучше уйти!

– Хорошо.

Биндер расплатился, они вышли на улицу и направились к пансиону. Неподалеку от вокзала они увидели двух мужчин, шедших им навстречу.

– Спокойно! – прошептал Биндер. – Шпики! Не обращайте на них внимания!

Керн стал что-то тихо насвистывать, взял Рут под руку и пошел немного медленнее. Почувствовав, что Рут пытается идти быстрее, он крепко сжал ей руку, рассмеялся и продолжал идти неторопливо.

Оба человека прошли мимо них. На одном из них была фетровая шляпа, он равнодушно курил сигару. Другим был Фогт. Он их узнал, и почти незаметным знаком показал им, что его номер не прошел.

Через какое-то время Керн обернулся. Те уже исчезли.

– Поедет в Базель поездом 12:15, – сказал Биндер тоном специалиста. – В сторону границы.

Керн кивнул.

– Нарвался на слишком гуманного судью.

Они пошли дальше. Внезапно Рут зябко повела плечами.

– Здесь как-то жутко стало, – сказала она.

– Лучше всего ехать во Францию, – сказал Биндер. – В Париж. В большом городе лучше всего прятаться.

– Почему же вы не поедете туда?

– Не знаю ни слова по-французски. Я – специалист по Швейцарии. Да и кроме того… – Он замолчал.

Они продолжали идти молча. С озера повеяло прохладой. А над ними распростерлось небо – огромное, серое, как железо, и чужое.

Перед Штайнером сидел бывший адвокат доктор Гольдбах II из берлинской судебной палаты. Теперь он выполнял обязанности второго медиума телепатии. Штайнер нашел его в кафе «Шперлер».

Гольдбаху было почти пятьдесят, его выслали из Германии за то, что он – еврей. Одно время он торговал галстуками и тайком давал юридические советы. На этом он зарабатывал ровно столько, чтобы не умереть с голоду. У, него была красавица жена тридцати лет, которую он очень любил. До сих пор она жила на деньги, которые выручала от продажи драгоценностей, и Гольдбах чувствовал, что, по всей вероятности, ему не удастся ее удержать. Штайнер выслушал его историю и обеспечил ему место в вечернем представлении, чтобы днем тот мог заниматься своими прежними делами.

Но вскоре выяснилось, что Гольдбах не способен быть медиумом. Он все путал и портил. А потом, поздно вечером, он сидел перед Штайнером и в отчаянии умолял не выгонять его.

– Гольдбах, – как-то сказал Штайнер, – сегодня было особенно плохо. Дальше так не пойдет! Вы вынуждаете меня быть действительно ясновидящим!

Гольдбах посмотрел на него глазами умирающей овчарки.

– Это же так просто, – продолжал Штайнер. – Число ваших шагов до первой подпорки означает – в каком ряду спрятана вещь. Закрытый правый глаз означает женщину, левый – мужчину. Число пальцев, которые вы незаметно показываете, означает, какой стул слева. Выставленная вперед правая нога значит, что вещь спрятана в верхней половине тела, левая – в нижней. Чем дальше выставлена нога, тем выше спрятана вещь. Мы и так изменили нашу систему ради вас, потому что вы – такой непонятливый.

Адвокат нервно поправил свой воротничок.

– Господин Штайнер, – сказал он виноватым тоном. – Все это я выучил наизусть, повторяю каждый день, но – видит бог – это, словно заколдованное…

– Послушайте, Гольдбах, – терпеливо продолжал Штайнер, – вы же в своей юридической практике должны были помнить гораздо больше.

Гольдбах заломил руки.

– Гражданский кодекс я знаю наизусть, я помню сотни дополнений и решений, я со своей памятью был грозой судей, – но это, словно заколдовано…

Штайнер покачал головой.

– Это может запомнить и ребенок. Всего восемь знаков – и ничего больше! И потом еще четыре – для особых случаев.

– Я же их знаю! О, боже ты мой! Знаю! И повторяю каждый день. Это все от волнения…

Гольдбах, маленький и сгорбившийся, сидел на ящике, беспомощно уставившись в пол.

Штайнер рассмеялся.

– Но ведь в зале суда вы никогда не волновались! А вы были заняты в крупных процессах, где нужно хладнокровно и до конца разобраться в трудном материале!

– Да, да! И это было легко! А здесь… До начала я точно знаю каждую мелочь, но как только вхожу в павильон, начинаю волноваться и все путаю…

– Но, ради бога, скажите, почему вы так волнуетесь?

Гольдбах минуту молчал.

– Не знаю, – ответил он тихо. – Наверное, по многим причинам. – Он поднялся. – Вы не попробуете со мной завтра еще раз, господин Штайнер?

– Попробую. Но завтра все должно пройти гладко. Иначе Поцлох задаст нам трепку.

Гольдбах порылся в кармане куртки и вынул оттуда галстук, завернутый в шелковистую бумагу. Он протянул его Штайнеру.

– Я принес вам вот эту мелочь. Вы так много со мной возитесь…

Штайнер покачал головой.

– Нет, нет, у нас так не полагается…

– Но ведь он мне ничего не стоил.

Штайнер похлопал Гольдбаха по плечу.

– Попытка подкупить, предпринятая юристом. Какова за это высшая мера наказания?

Гольдбах слабо улыбнулся.

– Об этом вы должны спросить прокурора. Хорошего адвоката спрашивают только, какова низшая мера. Впрочем, мера наказания будет одна и та же. Эта статья не предусматривает никаких смягчающих обстоятельств. Последним большим делом такого рода был процесс над Хауэром и его сообщниками… – Гольдбах немного оживился. – Защитником в этом деле был Фрейганг. Умный адвокат, только слишком любил парадоксы. Парадокс, как деталь, неоценим, так как он сбивает с толку, но не как основа защиты. На этом Фрейганг и провалился. Он хотел просить судью о смягчающих обстоятельствах… – Гольдбах нервно рассмеялся. – Из-за незнания законов.

– Неплохая мысль, – заметил Штайнер.

– Да, шутки ради, но не на процессе.

Гольдбах стоял перед Штайнером, немного склонив голову набок, с внезапно прояснившимися глазами, весь подтянутый – он уже не был жалким эмигрантом и торговцем галстуками. Внезапно он снова превратился в доктора Гольдбаха II из судебной палаты, опасного тигра в джунглях параграфов.

Решительно, уверенно, с высоко поднятой головой, как он уже давно не ходил, спускался он вниз по главной аллее Пратера. Он не замечал ясного, но унылого осеннего вечера – он вновь стоял в переполненном зале суда, разложив перед собой все свои бумаги. Он представлял себя на месте защитника Фрейганга. Он видел, как прокурор закончил свою обвинительную речь и сел на место. И тогда он поправил мантию, слегка оперся руками на кафедру, немного подался вперед и начал металлическим голосом, обращаясь к судье:

– Ваша милость, обвиняемый Хауэр…

Фразы следовали одна за другой – лаконичные, острые, неопровержимые в своей логике. Он соглашался с мотивами прокурора – с одним, с другим, казалось, что он согласен с аргументацией, казалось, что он обвиняет, а не защищает. Зал замер, судьи подняли головы – но внезапно, виртуозным маневром, он представил все дело в другом свете, процитировал параграфы о взятках, и четырьмя суровыми вопросительными фразами доказал их двоякое толкование, чтобы сразу же вслед за этим, хлестко и быстро, привести оправдательный материал, который теперь возымел совершенно другое действие…

Он стоял перед домом, где жил. Тихо поднялся он вверх по лестнице – с каждым шагом все неувереннее, все медленнее.

– Моя жена уже дома? – спросил он у заспанной девушки, открывшей ему дверь.

– Она возвратилась четверть часа назад.

– Спасибо. – Гольдбах прошел по коридору в свою комнату. Комнатка была узкой, с одним окном, выходившим во двор. Он причесался. Потом постучал в комнату жены.

– Да…

Жена сидела перед зеркалом и внимательно разглядывала свое лицо.

– Что нового? – спросила она, не оборачиваясь.

– Как у тебя дела, Лена?

– Какие могут у меня быть дела при такой жизни! Дела плохи. И зачем ты, собственно, об этом спрашиваешь? – Женщина продолжала исследовать свои веки.

– Ты уходила?

– Да.

– И где ты была?

– Так… Не могу же я сидеть целый день, уставившись на стены.

– Конечно, нет. Я рад, когда ты находишь развлечения.

– Ну, вот видишь, значит, все в порядке.

Женщина медленно и осторожно начала смазывать лицо кремом. Она разговаривала с Гольдбахом, словно то был не человек, а кусок дерева, – без всяких эмоций, ужасающе равнодушно. А он стоял у двери и смотрел на нее, надеясь услышать в ответ хоть одно доброе слово. У нее была нежно-розовая кожа, без единого пятнышка, блестевшая в свете лампы.

– Ты что-нибудь нашел? – спросила она.

Гольдбах задумался.

– Ты же знаешь, Лена… Ведь у меня нет разрешения на работу. Я был у коллеги Хепфнера, он тоже ничего не может сделать. Все это тянется ужасно долго…

– Да, это тянется ужасно долго.

– Я делаю все, что могу, Лена.

– Да, я знаю… Я устала.

– Я ухожу, Лена… Доброй ночи.

Гольдбах закрыл за собой дверь. Он не знал, что ему делать. Ворваться к ней, умолять ее, чтобы она его поняла, выклянчить у нее разрешение… или? Он бессильно сжал кулаки. «Избить, – подумал он. – Избить это розовое тело за все оскорбления и унижения, дать себе волю один раз, дать выход злости, переломать всю мебель и бить ее до тех пор, пока она не закричит в исступлении, а мягкое тело не будет корчиться на полу…»

Он задрожал и прислушался. Как звали того человека – Карбатке? Нет, Карбутке. Это был приземистый парень с низким лбом, лицом убийцы, каким его представляет себе неопытный человек. Было очень трудно просить для такого человека оправдательного приговора за то, что он действовал в состоянии аффекта. Он выбил своей возлюбленной зубы, сломал руку, сильно разбил рот; ее глаза были заплывшими даже в день суда – так он избил ее, но тем не менее, она чувствовала к этой скотине собачью привязанность. И может быть, как раз по этой причине. Оправа дательный приговор, которого он добился, принес ему большой успех. Глубоко психологичная и мастерская защита, как выразился потом коллега Кон III, поздравляя его.

Гольдбах опустил руки. Потом взглянул на кучу дешевых галстуков из искусственного шелка, лежащих на столе. Да, тогда в комнате адвокатов, среди своих коллег, как остроумно он тогда доказал, что любовь женщины требует мужчины и повелителя! Тогда он зарабатывал шестьдесят тысяч марок в год и покупал Лене драгоценности, на выручку от которых она сейчас и жила.

Он услышал, как она укладывается спать. Он прислушивался к этому каждый вечер, ненавидел себя за это, но иначе не мог. Щеки его покрылись пятнами, когда он услышал, как заскрипели пружины. Он крепко сжал зубы, подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Затем взял стул и поставил его на середину комнаты.

– Предположим, – пробормотал он, – что в девятом ряду третья женщина спрятала себе в туфельку ключ. Он осторожно сделал девять шагов по направлению к стулу, мигнул правым глазом, провел тремя пальцами по лбу и выставил вперед левую ногу – подальше. Сейчас он был в высшей степени сосредоточен, он представил себе, как Штайнер ищет вещь, и выставил левую ногу еще дальше. Его тень, жалкая и причудливая, скользила вслед за ним по стене в красноватом электрическом свете…

– Что-то поделывает сейчас наш мальчик, Лила? – говорил в это время Штайнер. – Видит бог, у меня такое плохое настроение не только из-за этого бестолкового Гольдбаха – мне действительно часто не хватает моего мальчика.

4

Керн и Рут жили в Берне, в пансионе «Иммергрюн». Этот пансион значился в списке Биндера.

На второй вечер, в довольно поздний час, в комнату Керна постучали. Керн уже разделся и собирался ложиться спать. Минуту он стоял без движения и выжидал. В дверь снова постучали. Бесшумно ступая босыми ногами, он подбежал к окну. Оно находилось слишком высоко над землей, чтобы можно было спрыгнуть, и рядом не было водосточной трубы, чтобы подняться на крышу. Керн медленно пошел назад и открыл дверь.

В коридоре стоял мужчина лет тридцати, на голову выше Керна. У него было круглое лицо с водянисто-голубыми глазами и курчавые волосы. В руке он держал велюровую шляпу, нервно теребя ее пальцами.

– Извините, – сказал он. – Я такой же эмигрант, как и вы…

Керну показалось, что внезапно у него выросли крылья. «Опасность миновала, – подумал он, – Это – не из полиции…»

– Я попал в довольно затруднительное положение, – продолжал мужчина. – Меня зовут Биндинг. Я еду в Цюрих, и у меня не осталось ни сантима, чтобы снять комнату для ночлега. Я только хочу спросить, может быть, вы мне разрешите переспать здесь, на полу.

Керн взглянул на него.

– Здесь? – переспросил он. – В этой комнате? На полу?

– Да. Я привык к этому. И я наверняка вам не помешаю. Я уже три ночи в дороге. Вы знаете, каково ночевать на улице, на скамейках, постоянно опасаясь полиции. Поэтому всегда радуешься, когда очутишься на несколько часов в безопасности.

– Я знаю. Но вы взгляните на комнату! В ней даже не найдется места, где бы вы могли вытянуться. Как же вы будете спать?

– Не имеет значения! – быстро ответил Биндинг. – Как-нибудь устроюсь. Хотя бы вот там, в углу… Я могу спать и сидя, прислонившись к шкафу. Будет очень удобно! Наш брат может спать где угодно, если чувствует себя хоть немножко в безопасности!

– Нет, так не пойдет. – Керн на минуту задумался. – Комната здесь стоит два франка. Я могу дать вам денег. Так будет проще всего. Тогда вы сможете выспаться как следует.

Биндинг, словно защищаясь, замахал руками.

– Я не хочу брать от вас деньги! Не для этого я пришел! Кто живет здесь, тот сам нуждается в деньгах! И потом… Я был внизу и спрашивал, где бы я мог переночевать. Свободных комнат нет.

– Может быть, одна и найдется, если у вас в руке будет два франка.

– Думаю, что нет. Хозяин мне сказал, что он и бесплатно пустил бы человека, который два года провел в концентрационном лагере. Но у него действительно нет свободных номеров.

– Что? – удивился Керн. – Вы два года провели в концентрационном лагере?

– Да. – Биндинг зажал велюровую шляпу между коленями и вынул из нагрудного кармана потрепанное свидетельство. Он развернул его и протянул Керну. – Вот, взгляните! Это мое выходное свидетельство из Ораниенбурга.

Керн осторожно, чтобы не порвать бумагу на ветхих сгибах, посмотрел на свидетельство. Он никогда еще не видел выходного свидетельства из концентрационного лагеря. Он разглядел, что было на штампе, прочел печатный текст свидетельства с проставленным на машинке именем Рихарда Биндинга, посмотрел на печать со свастикой и на аккуратную и четкую подпись чиновника – все было верно. Все было верно до самой педантичной и бюрократической сути, и именно точность и делала это еще более зловещим, казалось, что человек возвратился из ада с временным разрешением и визой.

Он вернул свидетельство Биндингу.

– Послушайте! – сказал он. – Кажется, я нашел выход. Вы останетесь в этой комнате и будете спать на моей кровати. Я знаю здесь, в пансионе, одного человека, у которого комната побольше. Смогу переспать и там. Таким образом, мы выйдем из положения.

Биндинг посмотрел на него широко раскрытыми глазами.

– Разве возможно такое!

– Возможно. И причем, все будет очень просто. – Керн накинул пальто поверх пижамы. Затем взял ботинки. – Все это я возьму с собой. Тогда мне не нужно будет беспокоить вас слишком рано. Я рад, что могу хоть что-нибудь сделать для человека, который столько пережил.

– Но… – Биндинг внезапно схватил Керна за руки, и тому показалось, будто он хочет их поцеловать. – Боже, да вы настоящий ангел! – пробормотал он. – Мой спаситель!

– Ну, что вы! – смущенно ответил Керн. – Мы должны помогать друг другу. Иначе что бы с нами было? Спокойной ночи!

– О, боже ты мой! Как я чудесно высплюсь! Спокойной ночи!

Минуту Керн раздумывал, не взять ли с собой и чемодан. В маленьком боковом отделении чемодана были спрятаны его сорок франков. Но деньги были спрятаны хорошо, чемодан заперт, а он постыдился так открыто высказывать свое недоверие к человеку, который сидел в концлагере. Эмигранты не крадут друг у друга.

– Доброй ночи! Спите спокойно! – повторил он и ушел.

Комната Рут находилась в том же коридоре. Керн постучал в дверь двумя короткими ударами. Это был их условный знак. Рут тотчас же открыла.

– Что-нибудь случилось? – спросила она, заметив в его руках вещи. – Надо бежать?

– Нет. Я просто уступил свою комнату одному бедняге, который сидел в концлагере и не спал несколько ночей. Можно мне переспать здесь у тебя, в шезлонге?

Рут улыбнулась.

– Шезлонг старый и шаткий. А тебе не пришло в голову, что кровать достаточно широка для нас обоих?

Керн быстро вошел и поцеловал ее.

– Я действительно задаю иногда самые идиотские вопросы, – сказал он. – Но, поверь мне… Для меня все это еще слишком необычно.

Комнатка Рут была несколько больше. Кроме шезлонга, там стояла такая же мебель, как и у него, но Керну показалось, что комната эта выглядит совершенно иначе. «Удивительно, – подумал он, – все дело, вероятно, в нескольких мелочах – в маленьких туфельках, блузке, коричневой юбке, – но сколько в них нежности! А мои вещи всегда валяются в беспорядке».

– Если бы мы захотели пожениться, Рут, – сказал он, – мы бы все равно не смогли это сделать! Ведь у нас нет документов!

– Знаю. Но это меньше всего должно нас беспокоить. И, собственно, зачем нам вообще две комнаты?

Керн засмеялся.

– Из-за строгой швейцарской морали. Не прописан – это еще куда ни шло, но не женат… Нет, такого нельзя допустить!

На следующее утро он дождался десяти часов, потом направился в свою комнату, чтоб взять чемодан. Он хотел переписать несколько адресов и дать Биндингу возможность спать дальше.

Но комната уже была пуста. Биндинг, по всей вероятности, был снова в пути. Чемодан оказался не заперт, и это удивило Керна. Он хорошо помнил, что накануне вечером запирал его. Потом ему показалось, что флаконы лежат не в обычном порядке. Он быстро начал просматривать содержимое чемодана. Маленький конверт в потайном боковом отделении лежал на месте. Открыв его. Керн увидел, что швейцарские деньги исчезли. Из конверта выпорхнули только две одинокие австрийские бумажки по пять шиллингов.

Он снова перерыл все. Заглянул даже в карманы своего костюма, хотя точно знал, что денег там не должно быть. Он никогда ничего не носил с собой по той причине, что его в любой момент могли арестовать. А так, по крайней мере, у Рут остался бы чемодан и деньги. Сорок франков исчезли…

Он присел на пол рядом с чемоданом.

– Какой негодяй! – прошептал он. – Последний негодяй! И как только это могло случиться!

Некоторое время Керн продолжал сидеть на полу. Он не знал, что делать, рассказать об этом Рут или нет. Наконец он решил, что не станет расстраивать ее раньше, чем это окажется действительно необходимым.

Он вынул список Биндера и переписал несколько бернских адресов. Затем набил карманы мылом, шнурками, английскими булавками, туалетной водой и спустился вниз по лестнице.

Внизу он встретил хозяина.

– Вы знакомы с человеком по имени Рихард Биндинг? – спросил он его.

Хозяин на мгновенье задумался, потом покачал головой.

– Я имею в виду человека, который заходил вчера к вам насчет комнаты. Вчера вечером.

– Вчера вечером никто не справлялся насчет комнаты. И к тому же я до двенадцати часов играл в кегли.

– Ах, вот как? И у вас были свободные номера?

– Да, три. Они и сейчас еще свободны… А вы что, кого-нибудь ждете? Можете взять комнату семь. Она – в вашем коридоре.

– Нет, я не думаю, что человек, которого я жду, придет снова. Он наверняка уже на пути в Цюрих.

К обеду Керн заработал три франка. Потом он зашел в дешевый ресторанчик, чтобы съесть бутерброд, а затем продолжить свою торговлю.

Встав у стойки, он с жадностью набросился на еду. Внезапно бутерброд чуть не выпал у него из руки – за одним из дальних столиков он заметил Биндинга.

Быстрым движением он сунул остаток бутерброда в рот, проглотил его и медленным шагом направился к столику.

Биндинг был один. Положив локти на стол, он сидел перед тарелкой со свиными котлетами, цветной капустой и картофелем и ел, забыв обо всем.

Он поднял глаза, когда Керн уже стоял рядом с ним.

– А-а, это вы? – бросил он небрежно. – Как дела?

– Из моего чемодана пропало сорок франков, – сказал Керн.

– Сожалею, – ответил Биндинг, проглотив огромный кусок котлеты. – Искренне сожалею!

– Возвратите мне деньги, которые у вас еще остались, и вопрос будет исчерпан!

Биндинг выпил глоток пива и вытер рот.

– Вопрос и так исчерпан, – мягко сказал он. – Или вы собираетесь что-нибудь предпринять?

Керн уставился на него. До сих пор, ослепленный злостью, он совсем не подумал, что действительно не сможет ничего предпринять. Если он пойдет в полицию, у него потребуют документы, посадят вместе с Биндингом за решетку, а потом вышлют.

Прищурив глаза, он смотрел на Биндинга.

– У вас нет никаких шансов, – произнес тот. – Знаком с правилами бокса. И на фунтов сорок тяжелее вас. Более того, за драку в ресторане вас ждет арест и высылка.

В этот момент Керну было все равно, что с ним случится, но он вовремя вспомнил о Рут. Биндинг был прав: у него не было ни малейшего шанса.

– Вы часто проделываете такие штучки? – спросил он.

– Живу этим… И, как видите, ничего…

Керн чуть не задохнулся от гнева и беспомощности.

– Отдайте мне хотя бы половину, – хрипло сказал он. – Мне нужны деньги. Не для себя, для того человека, которому они принадлежали…

Биндинг покачал головой.

– Деньги мне и самому нужны. Вы еще дешево отделались. За сорок франков вы получили отличный урок. Лучшего урока никто вам дать не сможет – нельзя быть доверчивым.

– Это верно… – Керн уставился на него. Он хотел уйти, но ноги не повиновались ему. – А ваш документ… Это, конечно, фальшивка?!

– Представьте себе, нет, – ответил Биндинг. – Я действительно сидел в концентрационном лагере. – Он рассмеялся. – За воровство у гаулейтера! Редкий случай!

Он потянулся за последней котлетой, лежавшей на тарелке, но в этот же миг она оказалась уже в руке Керна.

– Ну, подымайте скандал! – сказал он, словно выдохнул.

Биндинг ухмыльнулся.

– И не подумаю! Я уже сыт. Прикажите принести тарелку и возьмите к ней вот эту цветную капусту. Я даже готов поставить вам кружку пива.

Керн ничего не ответил. Он быстро повернулся и пошел, держа в руке захваченную котлету. У стойки он попросил листок бумаги, чтобы завернуть ее. Буфетчица бросила на него удивленный взгляд, потом выловила из стеклянной банки пару огурцов.

– Вот, возьмите к ней, – сказала она.

Керн взял огурцы.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Большое спасибо!

«Ужин для Рут, – подумал он. – И чертовски дорогой! За сорок франков!»

У двери он еще разок обернулся. Биндинг наблюдал за ним. Керн в сердцах сплюнул. Биндинг улыбнулся и просалютировал ему двумя пальцами правой руки.

За Берном начался дождь. У Керна и Рут не хватало денег, чтобы добраться до следующего крупного города по железной дороге. Собственно, у них был маленький неприкосновенный запас, но они решили его не трогать до приезда во Францию. Километров пятьдесят они ехали на попутной машине. Потом пришлось идти пешком. Продавать что-либо в деревнях Керн решил лишь в крайних случаях – было слишком опасно. Они останавливались в местечках только на одну ночь, появляясь там поздним вечером, когда отделения полиции уже были закрыты, а уходили рано утром, до их открытия. Таким образом, когда в жандармерию поступало донесение, они уже были далеко за пределами деревни. Советы Биндера не годились для этой части Швейцарии – в его списке значились только большие города.

Вблизи от Мюртена заночевали в пустом сарае. Ночью зашумел дождь. Крыша была дырявая, и, проснувшись, они почувствовали, что промокли насквозь. Они хотели высушить вещи, но им не удалось разжечь огонь – все было мокрым. Они с трудом нашли место, где крыша не протекала, и заснули, тесно прижавшись друг к другу. Пальто, которыми укрылись Керн и Рут, тоже промокли, и они скоро проснулись от холода. На рассвете снова отправились в путь.

– Во время ходьбы мы согреемся, – сказал Керн: – А через час мы сможем выпить где-нибудь по чашке кофе.

Рут кивнула.

– Может, появится солнце. Тогда мы быстро подсохнем.

Но день оказался холодным и ветреным. Над полями нависла пелена дождя. Это был первый по-настоящему холодный день. Низко над землей ползли волокнистые тучи, а после полудня опять пошел сильный дождь. Керн и Рут переждали его в маленькой часовне.

Стало совсем темно, когда загремел гром, и молнии засверкали сквозь разноцветные стекла часовни, на которых святые держали в руках ленты с изречениями о покое небес и души…

Керн почувствовал, что Рут вся дрожит.

– Тебе очень холодно? – спросил он.

– Нет, не очень.

– Пойдем, походим немного вокруг. Так будет лучше. Я боюсь, что ты простудишься.

– Не простужусь. Давай лучше посидим.

– Ты устала?

– Нет. Просто хочу немного посидеть.

– Все же будет лучше, если мы немного походим. Всего несколько минут. В мокрой одежде нельзя сидеть долго. Каменный пол очень холодный.

– Хорошо.

Они медленно пошли по часовне. Их шаги гулко разносились в пустом помещении. Они прошли мимо исповедальни, зеленые занавеси которой развевал сквозняк, обогнули алтарь, подошли к ризнице и вернулись назад.

– До Мюртена еще девять километров, – сказал Керн. – Надо найти ночлег где-нибудь до города.

– Девять километров мы спокойно можем пройти.

Керн что-то пробормотал.

– Ты что-то сказал? – спросила Рут.

– Нет, ничего. Я просто проклял человека по имени Биндинг.

Она взяла его под руку.

– Забудь о нем! Так будет лучше и проще… Кажется, дождь уже перестает.

Они вышли из часовни. Дождь еще моросил, но над горами уже висела огромная радуга. Она перекинулась через всю долину, словно большой разноцветный мост. За лесом, сквозь обрывки туч, на землю лился желтоватый свет. Солнца видно не было, они могли видеть только свет, просачивавшийся сквозь пелену мелкого дождя.

– Пошли, – сказала Рут. – Погода проясняется.

Вечером они подошли к овчарне. Пастух, пожилой молчаливый крестьянин, сидел на пороге. Рядом лежали две собаки. Они с лаем бросились навстречу пришельцам. Крестьянин вынул изо рта трубку и свистнул, призывая их назад.

Керн подошел поближе.

– Вы не разрешите нам переночевать здесь? Мы промокли, устали и просто не в состоянии идти дальше.

Пастух долго смотрел на Керна.

– Там, наверху, есть сеновал, – наконец сказал он.

– Нам больше ничего и не нужно.

Крестьянин еще какое-то время смотрел на него.

– Только отдайте мне спички и сигареты, – сказал он. – Там слишком много сена.

Керн отдал то и другое.

– Поднимитесь по лестнице. Она внутри. Я закрою вас на замок. Я живу в городе. Рано утром я вас выпущу.

– Спасибо… Большое спасибо!

Они поднялись на сеновал. Там было сумрачно и тепло. Через минуту появился крестьянин. Он принес гроздь винограда, немного овечьего сыра и черного хлеба.

– Ну, теперь я вас закрою, – сказал он. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи! И большое спасибо!

Они прислушивались, пока он спускался с лестницы, потом сняли с себя мокрую одежду и разложили ее на сене. Вынув из чемоданов вещи для ночлега, они жадно принялись за еду.

– Вкусно? – спросил Керн.

– Очень… – Рут прижалась к нему.

– Нам повезло, правда?

Она кивнула.

Потом они услышали, как внизу загремел замок. На сеновале было круглое окошечко. Они прильнули к нему и увидели, что крестьянин уходит. Прояснившееся небо отражалось в озере. Крестьянин шел по скошенному лугу медленной, задумчивой походкой человека, который всю жизнь провел среди природы. Он шел по лугу, одинокий и словно потерянный, и, казалось, нес на своих темных плечах весь небосвод.

Керн и Рут продолжали сидеть у окошка, пока бесцветный час наступающего вечера не окрасил все в серые тона. Игра теней превратила сено в фантастические горы. Его аромат смешивался с запахами торфа и вики, которые исходили от овец. Сквозь люк в полу виднелись в полумраке их шевелящиеся спины, слышалось отрывистое блеяние. Но постепенно все эти звуки затихли.

На следующее утро крестьянин вернулся и открыл овчарню. Рут еще спала. Ее лицо раскраснелось, она тяжело дышала. Керн спустился вниз и помог крестьянину выгнать овец.

– Может быть, вы нам позволите остаться здесь еще на денек? – спросил он. – Мы охотно вам поможем, если у нас получится.

– Помогать тут почти нечего. Но остаться вы можете.

– Спасибо.

Керн поинтересовался адресами немцев, живущих в городке. Этот городок не значился в списке Биндера. Крестьянин назвал ему несколько адресов и объяснил, как их найти.

Керн отправился в городок вечером, когда стемнело. Первый адрес он нашел легко. Светлая вилла стояла в небольшом садике. Дверь открыла аккуратно одетая горничная. Она не оставила ждать его перед входом, а сразу же провела в переднюю. «Хорошее начало», – подумал Керн.

– Могу я поговорить с господином Аммерсом? – спросил он. – Или с фрау Аммерс?

– Подождите минутку.

Девушка исчезла и вскоре возвратилась. Она провела его в гостиную с новой мебелью красного дерева. Паркет был так тщательно натерт, что Керн едва не поскользнулся. Вся мебель была покрыта чехлами.

Через минуту появился господин Аммерс – маленький человечек со светлой острой бородкой. Он участливо посмотрел на Керна. У того уже были заготовлены две истории, и он решил рассказать подлинную.

Аммерс дружелюбно выслушал его.

– Значит, вы – эмигрант, без паспорта и без вида на жительство, – сказал он потом. – И продаете мыло и другую мелочь?

– Да.

– Хорошо. – Аммерс поднялся. – Моя жена посмотрит товар.

Он вышел. Через некоторое время появилась жена, какое-то неопределенное выцветшее существо с лицом цвета хорошо проваренного мяса и с водянистыми рыбьими глазками.

– Ну, что у вас? – мягко спросила она.

Керн достал свой товар. Вещей было немного. Женщина принялась изучать их, тщательно присматривалась к швейным иголкам, словно никогда их раньше не видела, нюхала мыло, проверяла большим пальцем зубные щетки, потом поинтересовалась ценами и, наконец, решила позвать сестру.

Сестра была похожа на нее как две капли воды.

По всей вероятности, Аммерс, как бы мал он ни был, ввел в доме железный режим, ибо сестра действовала тоже чрезвычайно нерешительно и говорила неуверенным и боязливым голосом. Обе так долго выбирали, что Керну в конце концов это надоело. Он заметил, что женщины так и не смогли ничего выбрать, и начал складывать вещи.

– Может быть, вы решите этот вопрос до завтра? – спросил он. – А завтра я снова зайду.

Жена Аммерса посмотрела на него таким взглядом, будто это предложение испугало ее.

– Может, выпьете чашечку кофе? – спросила она после небольшой паузы.

Керну давно не приходилось пить кофе.

– Если вам будет не трудно…

– Какие тут могут быть трудности… Одну минуточку! – Она, словно рассохшаяся бочка, неуклюже, но быстро выкатилась из комнаты. Сестра осталась с Керном.

– Очень кстати выпить сейчас чашечку кофе, – сказал Керн, лишь бы что-нибудь сказать.

Сестра издала какой-то звук, похожий на клохтанье индюка – он должен был означать смех – и внезапно замолкла, словно подавилась. Керн с удивлением посмотрел на нее. А та опустила голову и издала носом свистящий звук.

Вошла жена Аммерса. Она поставила перед Керном дымящуюся чашку.

– Можете пить совершенно спокойно, – заботливо сказала она. – Кофе, правда, очень горячий, но вы ведь не спешите.

Сестра как-то отрывисто и звонко рассмеялась, но сразу чего-то испугалась и опустила голову. Не успел Керн пригубить кофе, как дверь распахнулась, в комнату маленькими кошачьими шажками вошел Аммерс, вслед за ним с недовольным видом – жандарм.

Величественным жестом Аммерс показал на Керна.

– Господин жандарм, приступайте к вашим обязанностям! Этот индивидуум – без паспорта и без отечества! Изгнан из немецкого рейха!

Керн оцепенел. А жандарм внимательно смотрел на него.

– Следуйте за мной! – наконец сказал он.

На какое-то мгновение Керну показалось, что мозг его перестал функционировать. Он был готов ко всему, но только не к этому. Медленными машинальными движениями, какие можно увидеть только при замедленной съемке, он начал собирать вещи. Потом поднялся.

– Так вот, значит, почему и кофе, и весь этот дружеский прием! – произнес он, заикаясь, еле выговаривая слова, будто сперва сам должен был осознать их смысл. – Все делалось только для того, чтобы удержать меня здесь! Значит, только поэтому! – Он сжал кулаки и сделал шаг в сторону Аммерса. Тот сразу же попятился. – Не бойтесь, – еле слышно прошептал Керн. – Я вас не трону! Только прокляну вас… Всей силой моей души… Будьте вы все прокляты! И вы, и ваша жена, и все ваши дети! Пусть падут на головы ваши несчастья всего мира! Пусть дети ваши восстанут против вас и бросят вас – в одиночестве, нищете, горе и несчастье!

Аммерс побледнел. Его остренькая бородка затряслась.

– Защитите меня от его оскорблений! – приказал он жандарму.

– Он вас еще не оскорбил, – флегматично ответил чиновник. – До сих пор он вас только проклинал. Вот если б он, к примеру, сказал: «вонючий доносчик», то это было бы уже оскорблением. И именно из-за слова «вонючий».

Аммерс бросил на жандарма гневный взгляд.

– Приступайте к своим обязанностям! – прошипел он.

– Господин Аммерс, – спокойно ответил жандарм. – У вас нет никаких прав приказывать мне. Это могут делать только мои начальники. Вы донесли на человека, и я пришел. Остальное предоставьте мне. – Он повернулся к Керну.

– Следуйте за мной!

Оба вышли из дома. Дверь за ними закрылась. Керн молча шел рядом с жандармом. Он все еще не мог привести свои мысли в порядок. Где-то внутри копошилось глухое чувство: Рут! Но думать дальше он просто не отважился.

– Какой же вы простак, – сказал жандарм через некоторое время. – Иногда и впрямь овцы навещают гиен. Разве вы не знали, кто он? Тайный агент немецких нацистов в нашем городе. Он уже на многих донес.

– О, боже ты мой! – вырвалось у Керна.

– Вот так-то! – продолжал жандарм. – Как говорится, неудачный дебют, согласны?

Керн помолчал.

– Не знаю, – сказал он. – Это можно назвать как угодно. Я только знаю, что меня ждет больной человек…

Жандарм бросил взгляд на улицу и пожал плечами.

– Тут уже ничем помочь нельзя. Это меня не касается. Я должен отвести вас в полицию. – Он огляделся. Улица была безлюдна. – И я не советовал бы вам убегать. Правда, я не смогу погнаться за вами, поскольку у меня вывихнута нога, но я тотчас же вас окликну, и если вы не остановитесь, вытащу револьвер. – Какое-то время он смотрел на Керна. – На это, конечно, уйдет время, – добавил он. – И вам, может быть, и удастся ускользнуть от меня – особенно там, где мы сейчас пройдем. Там сплошные закоулки и углы, о стрельбе там не может быть и речи. И если вы вздумаете бежать именно в том месте, мне действительно вас не поймать. И чтобы не случилось такого, мне надо было бы надеть на вас наручники…

Внезапно Керн стал внимательно прислушиваться к словам жандарма, и в душе его вспыхнула надежда. Он внимательно посмотрел на чиновника.

А тот равнодушно вышагивал дальше.

– Знаете, – сказал он через какое-то время. – Иногда человек чересчур уж порядочно смотрит на некоторые вещи.

Керн почувствовал, что ладони его вспотели от волнения.

– Послушайте, – поспешно сказал он. – Меня ждет человек, который без меня пропадет! Отпустите меня! Мы пробираемся во Францию, мы и так уедем из Швейцарии – так не все ли равно каким путем?

– Вы просите у меня невозможного, – спокойно ответил чиновник. – Это противоречит служебным уставам. Мой долг – отвести вас в полицию… Конечно, вы можете от меня убежать, и я не в состоянии буду что-либо сделать. – Он остановился. – Например, если вы побежите вниз по этой улице, свернете за угол, а потом сразу налево, то исчезнете раньше, чем я смогу стрелять. – Он с нетерпением посмотрел на Керна. – Ну, а сейчас я надену на вас наручники! Черт возьми, куда я их дел?

Он немного отвернулся и стал усердно рыться в кармане.

– Спасибо! – выпалил Керн и со всех ног бросился бежать.

На углу, не замедляя бега, он обернулся. Жандарм продолжал стоять на месте, положив руки на бедра. На губах его играла улыбка.

Ночью Керн проснулся. Услышав, что Рут тяжело и прерывисто дышит, пощупал ей лоб. Он был горячий и мокрый. Керн не решился ее разбудить – она спала очень неспокойно, но крепко. По сеновалу распространялся резкий аромат сена, хотя поверх него и были разостланы покрывала и простыни из грубой материи. Через некоторое время Рут проснулась сама и сонным детским голосом попросила пить. Керн принес ей кувшин с водой и кружку. Она с жадностью напилась.

– Тебе жарко? – спросил Керн.

– Да, очень. Но, может быть, это от сена. У меня пересохло в горле.

– У тебя температура?

– Мне нельзя болеть. Я не больна… Не больна.

Она повернулась, спрятала голову под его руку и снова заснула.

Керн продолжал тихо лежать. Ему хотелось зажечь свет, чтобы посмотреть, как она выглядит. Горячее, влажное лицо Рут подсказывало ему, что у нее высокая температура. Но у него не было карманного фонарика, и он тихо лежал, прислушиваясь к тяжелому прерывистому дыханию, и посматривал на стрелку часов на светящемся циферблате, которая ползла страшно медленно. Часы мерцали в темноте, как адская машина времени. Овцы внизу копошились и издавали порой странные звуки. Керну показалось, что прошли годы, прежде чем засветилось круглое окошечко на сеновале, возвещая о рассвете.

Рут проснулась.

– Дай мне воды, Людвиг.

Керн подал ем кружку.

– Ты вся словно в огне, Рут. Ты можешь остаться здесь одна на часок?

– Да.

– Тогда я сбегаю в город и принесу что-нибудь от простуды.

Пришел крестьянин и открыл овчарню. Керн рассказал, как обстоят дела. На лице крестьянина появилось кислое выражение.

– В таком случае ей, наверное, нужно в больницу. Здесь оставаться опасно.

– Посмотрим, может, днем ей станет лучше.

Несмотря на страх встретиться с жандармом или с кем-нибудь из Аммерсов, Керн отправился в городскую аптеку и попросил дать ему взаймы градусник. Он получил его, после того как оставил аптекарю залог. Купив трубочку арканола, он помчался обратно.

У Рут было 38,5. Она проглотила две таблетки, и Керн закутал ее в свои куртку и пальто. Днем, несмотря на лекарство, температура поднялась до 39.

Крестьянин озабоченно поскреб затылок.

– За ней нужен уход. На вашем месте я бы отвез ее в больницу.

– Я не хочу в больницу… – хрипло прошептала Рут. – Завтра я уже буду на ногах…

– Что-то не похоже, – проворчал крестьянин. – Вы должны лежать в комнате, на кровати, а не здесь на сеновале.

– Здесь тепло и хорошо… Прошу вас, оставьте меня здесь.

Крестьянин спустился вниз. Керн последовал за ним.

– Почему она не хочет лечь в больницу?

– Это нас разлучит.

– Какие глупости! Ведь вы можете ее подождать.

– Не могу… Если она попадет в больницу, там узнают, что у нее нет паспорта. Может быть, ее и оставят в больнице, несмотря на то, что у нас нет денег, но потом полиция отвезет ее к границе, а я не буду знать – куда именно и когда.

Крестьянин покачал головой.

– И вы ничего не сделали?.. Ничего не натворили?

– У нас нет паспортов, и мы не можем их получить – это все.

– Я не это имел в виду… Вы нигде ничего не украли, никого не обманули, не сделали ничего в этом роде?..

– Нет.

– И тем не менее, за вами гонятся, как за беглыми каторжниками?

– Да…

Крестьянин сплюнул.

– Пусть это понимает тот, кто может; Простому человеку это не понять.

– Да, понять трудно…

– Вы знаете, что у нее, возможно, воспаление легких?

– Воспаление легких? – Керн испуганно взглянул на него. – Не может этого быть! Ведь это опасно.

– Конечно, опасно, – ответил крестьянин. – Поэтому-то я и заговорил с вами на эту тему.

– Судя по всему, она просто подхватила грипп.

– У нее температура, высокая температура. А чем она больна, может сказать только врач.

– Тогда нужно пригласить врача.

– Сюда?

– Может, кто и согласится. Я посмотрю в телефонной книге адрес какого-нибудь врача еврея.

Керн снова отправился в город. В табачной лавке он купил пару сигарет и попросил телефонную книгу. Найдя адрес врача по имени Беер, он направился к нему.

Когда Керн пришел, прием уже закончился, и ему пришлось прождать более часа. Он листал газеты и журналы, равнодушно разглядывал иллюстрации, и до его сознания никак не доходило, что где-то еще веселятся люди, что во Флориде женщины ходят полуобнаженными, что где-то проводятся соревнования по теннису и устраиваются званые обеды. А Рут больна, и он, Керн, сидит в приемной и ждет врача.

Наконец появился врач. Это-был еще молодой мужчина. Он молча выслушал Керна, затем уложил инструменты в сумку и взял шляпу.

– Едем! Моя машина – внизу.

Керн проглотил слюну.

– Может, нам лучше пойти? Машина слишком дорога. А у нас очень мало денег.

– Это уж предоставьте решать мне, – ответил Беер.

Они поехали к овчарне. Врач выслушал Рут. Та испуганно посмотрела на Керна и тихо покачала головой. Она не хотела с ним расставаться.

Беер поднялся.

– Ей нужно лечь в больницу. Плохо прослушивается правое легкое. Грипп и подозрение на пневмонию. Я заберу ее с собой.

– Нет! Я не хочу в больницу! К тому же мы не сможем за нее заплатить!

– О деньгах не беспокойтесь. А здесь вам оставаться нельзя. Вы серьезно больны.

Рут взглянула на Керна.

– Мы еще поговорим на эту тему, – сказал тот. – Я сейчас вернусь.

– Я заеду за ней через полчаса, – сказал врач. – У вас есть теплая одежда и одеяла?

– Только вот это…

– Тогда я что-нибудь привезу с собой. Итак, через полчаса.

Керн спустился с ним вниз.

– Это действительно необходимо? – спросил он.

– Да. Здесь ей оставаться нельзя. Ее нужно госпитализировать. И, притом, как можно быстрее.

– Хорошо, – сказал Керн. – Но я хочу вам сказать, что это значит для нас…

Врач выслушал его.

– Вы думаете, что не сможете ее навещать? – спросил он потом.

– Да. Через несколько дней пойдут всякие разговоры, и полиции останется только поджидать меня в больнице…

– Понимаю. Вы можете прийти ко мне в любое время и все узнать.

– Понимаю… У нее это опасно?

– Может стать опасным. Ее обязательно нужно вывезти отсюда.

Врач уехал. Керн медленно поднялся на сеновал. Он ничего не слышал, будто оглох. Бледное лицо Рут с темными пятнами глаз медленно повернулось к нему из сумрака.

– Я знаю, что ты хочешь мне сказать, – прошептала она.

Керн кивнул.

– Иначе нельзя. Мы должны быть рады, что нам попался такой врач. Я уверен, что тебя вылечат бесплатно.

– Да, наверное… – Она безучастно смотрела куда-то вдаль, а потом в испуге приподнялась. – О, боже ты мой, а как же ты, пока я буду в больнице? Где мы встретимся? Ты же не сможешь меня навещать! Иначе тебя арестуют!

Он сел рядом с ней и взял ее горячие руки в свои.

– Рут, – сказал он, – мы должны обдумать, как нам поступить, и вести себя благоразумно. Я уже все решил. Я останусь здесь. Крестьянин мне разрешил. Я просто буду ждать тебя. И лучше, если я не буду навещать тебя в больнице. Иначе об этом быстро заговорят, и меня схватят. Мы сделаем по-другому. Вечерами я буду подходить к больнице и смотреть на твое окно. Врач скажет мне, где ты лежишь.

– В котором часу?

– В девять.

– Уже будет темно, и я не смогу тебя увидеть.

– Я смогу приходить только, когда стемнеет. Днем слишком опасно. Днем мне нельзя показываться.

– Тебе вообще нельзя приходить. Не приходи, так будет лучше.

– Нет, я приду. Я все равно не выдержу… Ну, тебе пора одеваться.

Он протер ей лицо платком, смоченным в воде. Губы Рут потрескались и были горячими. Она уткнулась лицом в его руку.

– Рут, – сказал Керн, – давай обсудим все до конца. Может статься, что когда ты поправишься, меня уже не окажется здесь, а тебя вышлют. Тогда попроси, чтобы тебя отправили на границу к Женеве. Будем писать в Женеву до востребования. Так мы обязательно встретимся. Итак: Женева, главный почтамт. Мы дадим этот адрес и врачу, и если одного из нас схватят, он даст знать другому. Он обещал мне это. Все вести будут через него. Так мы наверняка не потеряем друг друга.

– Хорошо, Людвиг, – прошептала она.

– И не бойся. Рут. Я все это говорю на крайний случай, если меня схватят. Или возникнут препятствия с твоим выходом из больницы. Но я уверен, что тебя выпустят, и полиция об этом не узнает. И тогда мы просто продолжим наш путь.

– А если узнает?

– Тебя могут только выслать к границе. А я уже буду ждать тебя там. В Женеве. На главном почтамте.

Он ободряюще посмотрел на нее.

– Вот, возьми деньги. Спрячь их. Они могут понадобиться на дорогу.

Он отдал ей то немногое, что у него еще осталось.

– В больнице не говори, что у тебя есть деньги. Они тебе пригодятся после выхода из нее.

Снизу их окликнул врач.

– Ну, до встречи, Рут! – сказал Керн, обнимая ее. – И не теряй мужества!

– Она прижалась к нему.

– Постараюсь, Людвиг… И с нетерпением буду ждать встречи с тобой.

– Итак, до востребования, Женева, если все будет не так, как мы думаем. А если все будет в порядке, то я дождусь тебя здесь. И каждый вечер в девять часов буду стоять перед твоими окнами и желать тебе всего наилучшего, что только есть на свете.

– Я буду подходить к окну.

– Ты будешь лежать в постели, иначе я не буду приходить! Ну, улыбнись мне еще разок!

– Вы готовы? – раздался снизу голос врача.

Рут улыбнулась сквозь слезы.

– Не забывай меня, Людвиг…

– Как же я могу тебя забыть? Ведь ты у меня одна-единственная на свете. Больше у меня никого нет.

Он поцеловал ее в сухие губы. Внезапно в люке появилась голова врача.

– Ничего, ничего, – сказал он, заметив их смущение. – Но тем не менее пора ехать.

Они помогли Рут добраться до машины и закутали ее одеялами.

– Можно мне сегодня зайти к вам и узнать, как у нее дела? – спросил Керн.

– Конечно!.. Вы останетесь здесь? Да, так будет лучше. Заходите ко мне в любое время.

Машина тронулась. Керн провожал ее глазами, пока она не скрылась. Он стоял на одном месте, но ему почему-то казалось, что ураганный ветер несет его назад.

В восемь часов он отправился к доктору Вееру. Тот уже был дома. Он успокоил Керна, сказав, что большой опасности нет, хотя температура остается высокой. По всей вероятности, небольшое воспаление легких.

– Это надолго?

– Если все пойдет хорошо, – недели две. Затем – неделя на поправку.

– Как нам быть с платой? – спросил Керн. – У нас нет денег.

Беер улыбнулся.

– Сейчас она все равно лежит в больнице. А потом расходы возьмет на себя какое-нибудь благотворительное общество.

Керн взглянул на него.

– А ваш гонорар?

Беер снова улыбнулся.

– Оставьте при себе ваши несколько франков. Проживу и без них. Завтра можете снова зайти. – Он поднялся.

– Где она лежит? – спросил Керн. – На каком этаже?

Беер приложил к носу свой узловатый указательный палец.

– Дайте вспомнить… Комната 35, на третьем этаже.

– Какое это окно?

Беер подмигнул.

– Кажется, второе справа. Но вы ее все равно не увидите, она уже спит.

– Я спросил просто так…

– Конечно, я так и понял.

Напоследок Керн расспросил доктора Беера, как найти больницу, и ушел. Больницу он разыскал довольно быстро и взглянул на часы. Было без четверти девять. Во втором окне справа света не было. Тем не менее Керн стал ждать. Никогда бы он не поверил, что пятнадцать минут могут тянуться так долго. Неожиданно в комнате Рут зажегся свет. Керн стал пристально всматриваться в красноватый четырехугольник. Когда-то он слышал о передаче мыслей на расстоянии и теперь попытался сосредоточиться, чтобы послать Рут свои пожелания. «Сделай так, чтобы она выздоровела, сделай так, чтобы она выздоровела!» – настойчиво думал он, не зная, собственно, кого он молит. Он глубоко вдыхал вечерний воздух, а потом медленно его выдыхал, вспомнив, что глубокие вдохи играют существенную роль в передаче мыслей. Так было сказано в одной из книг, которые он когда-то читал. Керн стиснул кулаки, встал на цыпочки, словно хотел подпрыгнуть, и продолжал шептать, устремив свой взор на яркий прямоугольник, светящийся в темноте. «Поправляйся скорее! Поправляйся! Я люблю тебя!»

Свет в окне погас, и он увидел тень.

«Она же должна лежать в постели», – подумал он, и тем не менее его обдало волной счастья. Она помахала ему рукой, и он отчаянно замахал в ответ. Потом он понял, что она его не может видеть. В отчаянии он огляделся, ища глазами фонарь или какой-нибудь другой источник света, чтобы встать рядом с ним, но не нашел ничего. И тут его осенило. Он выхватил из кармана коробок спичек, который получил утром к двум сигаретам, чиркнул и поднял спичку в руке.

Рут замахала ему в ответ. Он осторожно махнул ей рукой с горящей спичкой, потом зажег сразу несколько спичек и поднес их к лицу, чтобы огонек осветил его. Рут замахала еще интенсивнее. Керн сделал ей знак, означающий, что она должна лечь. Она покачала головой, и он понял, что для того, чтобы заставить ее лечь, он должен уйти. Он сделал несколько шагов, показывая, что уходит, и подбросил горящие спички высоко в воздух. Они упали на землю и погасли. Некоторое время свет в окне еще горел, а потом погас, и окно это показалось Керну темнее, чем другие.

– Поздравляю, Гольдбах! – сказал Штайнер. – Сегодня первый раз вы справились блестяще! Без единой ошибки, спокойно и обдуманно. Вы подали мне первоклассный знак, когда спичку спрятали в бюстгальтере, – а ведь это было действительно трудно.

Гольдбах посмотрел на него благодарными глазами.

– Откровенно говоря, я и сам точно не знаю, как это у меня вышло. Словно внезапно пришло просветление, после вчерашнего. Подождите немного, и я превращусь в хорошего медиума. Завтра начну подготавливать другие знаки.

Штайнер рассмеялся.

– Пойдемте лучше выпьем по рюмочке водки в честь этого радостного события!

Он достал бутылку «марилленгейста» и наполнил рюмки.

– Прозит, Гольдбах!

– Прозит!

Гольдбах поперхнулся и поставил рюмку на стол.

– Извините, – сказал он. – Я отвык… Если вы ничего не имеете против, я лучше пойду.

– Ну, конечно. Работа ведь наша уже закончена… А вы не хотите допить свою рюмку?

– Да, конечно!

Гольдбах послушно выпил.

Штайнер протянул ему руку.

– И не выдумывайте слишком много знаков. Иначе я запутаюсь в ваших хитростях и ничего не найду.

– Нет, нет.

Гольдбах быстро спускался по аллее, направляясь в сторону города. На душе у него было легко, ему казалось, что с плеч свалился страшный груз. Тем не менее это была легкость без радости. У него появилось такое чувство, будто кости его наполнены воздухом.

– Моя жена дома? – спросил он горничную у дверей пансиона.

– Нет… – Девушка рассмеялась.

– Почему вы смеетесь? – спросил он, неприятно удивленный.

– А почему бы мне и не посмеяться? Разве это запрещено?

Гольдбах посмотрел на нее каким-то отсутствующим взглядом.

– Я не это имел в виду, – пробормотал он. – Смейтесь себе на здоровье.

По узкому коридору он направился к своей комнате. Дойдя до комнаты жены, он остановился и прислушался, Ни звука. Гольдбах тщательно пригладил волосы и отряхнул костюм. Потом все-таки постучал в комнату жены. «Может быть, она все-таки уже вернулась, и горничная ее просто не заметила», – подумал он. Он постучал» еще раз. Никто не ответил. Гольдбах осторожно нажал на ручку и вошел в комнату. У ночного столика горел свет. Он уставился на него, словно шкипер на маяк. «Скоро вернется, – подумал он. – Иначе бы свет не горел…»

Но где-то в глубине своей души он уже знал, что она больше не вернется. Он чувствовал это в своем подсознании, но – подобно утопающему, хватающемуся за соломинку, – со страшным упорством держался бессмысленного: «Она должна вернуться, иначе бы свет не горел! Она должна…»

Потом ему бросилась в глаза необычная пустота в комнате. Перед зеркалом не было щеточек и баночек с кремом; дверца шкафа была приоткрыта, и в щели не было видно розовых и пастельных тонов ее одежды. Пасть шкафа, темная и покинутая, сонно глядела на него. В комнате остался лишь аромат – легкое дуновение жизни, но и тот был уже очень слаб; он лишь навевал воспоминания.

Потом он нашел письмо и удивился, глядя на него притупленным взглядом, как он до сих пор его не заметил, – письмо лежало на столе.

Прошло много времени, прежде чем он вскрыл письмо. Он и так уже знал все – так зачем же его распечатывать? Наконец он все-таки взрезал конверт забытой пилкой для ногтей, которая валялась на кресле. Он начал читать, но слова не проникали сквозь ледяную кору его мозга, они остались мертвы, – словно слова из какой-то газеты, книги, случайные слова, которые его совершенно не касались. Пилка в его руке была более живой, живее слов.

Он спокойно сидел, ждал боли и удивлялся, почему она не приходит. Его охватило лишь какое-то чудовищное отупение, какое появлялось обычно в тот страшный момент перед сном, если он принимал слишком большую порцию брома.

Он долго сидел так и смотрел на свои руки. Они лежали на коленях – белые и мертвые, словно два бледных бесчувственных спрута с пятью безжизненными щупальцами. Они больше не принадлежали ему. Он и сам больше не принадлежал самому себе, его тело было чужим, глаза обратились внутрь и уставились на парализованные, временами вздрагивавшие органы.

Наконец он поднялся и прошел в свою комнату. Он заметил галстуки, лежавшие на столе, машинально взял ножницы и стал резать – тщательно, полоска за полоской. Он не бросал отрезанные лоскутки на пол, а педантично собирал их на ладони и складывал на столе в пеструю кучку. В самый разгар этой машинальной работы он подивился тому, что делал, и отложил ножницы в сторону. В то же мгновение он забыл о них. Он сделал несколько нетвердых шагов и уселся в угол. Там он и остался сидеть на корточках, непрерывно потирая себе руки необычно усталым старческим движением, будто ему было холодно и не хватало больше сил согреться.

5

Керн подбросил в воздух последние спички. Внезапно на его плечо легла чья-то рука.

– Что вы здесь делаете?

Он вздрогнул, обернулся и увидел жандарма.

– Ничего, – пробормотал он. – Извините. Это просто ребячество – больше ничего.

Чиновник внимательно смотрел ему в лицо. Это был не тот жандарм, который арестовал Керна у Аммерсов. Керн быстро взглянул на окно. Рут не было видно. И она, вероятно, ничего не заметила – было слишком темно.

Керн попытался выдавить из себя искреннюю улыбку.

– Извините, пожалуйста, – сказал он спокойно. – Это всего лишь шутка. Вы же сами видите, ничего не произошло. Зажигал спички. Хотел закурить сигарету, но она никак не прикуривалась, тогда я чиркнул сразу полдесятка спичек и чуть не обжег себе пальцы.

Керн засмеялся, махнул рукой и хотел идти дальше. Но жандарм крепко схватил его за руку.

– Минутку! Вы – не швейцарец, не так ли?

– Почему не швейцарец?

– Слышно по вашему произношению. Зачем вы лжете?

– Я не лгу, – ответил Керн. – Меня только интересует, как вы об этом догадались?

Чиновник с подозрением посмотрел на него.

– Может быть, нам лучше… – пробормотал он и зажег карманный фонарь. – Послушайте, – сказал он уже совершенно другим тоном. – Вы знаете господина Аммерса?

– Понятия не имею, – по возможности спокойно ответил Керн.

– Где вы живете?

– Я приехал только сегодня и собирался как раз найти гостиницу. Вы сможете порекомендовать мне какую-нибудь? Не очень дорогую?

– Сперва вам придется пройти со мной. В полиции лежит донесение господина Аммерса. В нем указаны приметы, которые совпадают с вашими. Нужно все это выяснить.

Керн пошел с жандармом, проклиная себя за беспечность. Чиновник, должно быть, подкрался к нему бесшумно на своих резиновых подошвах. Целую неделю все шло хорошо, и Керн стал менее внимательным. Почувствовал себя в безопасности. Керн украдкой оглядывался, выискивая возможность скрыться, но путь оказался недолгим – через несколько минут они уже были в полиции.

За столом сидел чиновник, который отпустил его в первый раз; он что-то писал. У Керна снова появилась надежда.

– Это тот? – спросил полицейский, который его привел.

Сидевший за столом поднял голову.

– Возможно, – сказал он. – Но наверняка сказать не могу. Было очень темно.

Полицейский, который привел Керна, вышел.

– Эх, парень, – сказал второй, обращаясь к Керну. – Я думал, вас уже давно здесь нет. Теперь дела ваши плохи. Аммерс донес на вас.

– Мне нельзя снова убежать? – быстро спросил Керн. – Вы же знаете…

– Исключено. Единственный выход – через дежурную комнату. А там находится ваш приятель. Он звонит по телефону. Нет… Сейчас вы попались. И попались в руки самому ретивому. Он давно мечтает выслужиться.

– Черт возьми!

– Вот именно… И дело усугубляется тем, что вы один раз уже вырвались из рук полиции. В свое время я вынужден был подать об этом рапорт, так как знал, что Аммерс будет за мной шпионить.

– О, боже ты мой! – Керн отступил на шаг.

– Можете призывать и бога, и черта! – ответил чиновник. – На этот раз уже ничего не поможет. Вы получите свой срок.

Через несколько минут, едва переводя дух, появился Аммерс. Он всю дорогу бежал. Его остренькая бородка блестела.

– Это тот самый! – сразу заявил он. – Я сразу его узнал! Каков подлец!

Керн посмотрел на него.

– Надеюсь, на этот раз он от вас не убежит? – спросил Аммерс.

– На этот раз – нет! – подтвердил жандарм.

– Мельницы божьи мелют медленно, – победно и звучно продекламировал Аммерс. – Медленно, но удивительно мелко. Кувшин ходит за водой, пока не разобьется…

– А вы знаете, что у вас рак печени? – вдруг перебил его Керн, сам едва сознавая, что говорит, и удивляясь, как ему могла прийти в голову такая мысль. Им внезапно овладела такая бешеная злоба, что, даже не осознав своего несчастья полностью, он автоматически направил свои мысли на то, чтобы причинить Аммерсу боль. Избить его он не мог – за это он получил бы слишком большой срок.

– Что? – От неожиданности Аммерс даже забыл закрыть рот.

– У вас рак! Самый настоящий рак печени! – Керн заметил, что стрела попала в цель, и сразу же добавил: – Я – медик, и я знаю, что говорю! Через год он начнет разрастаться с удивительной быстротой, вы будете испытывать неимоверные боли и умрете страшной смертью! И никто из врачей не сможет вам помочь! Никто!

– Но ведь это же…

– Мельницы божьи! – прошипел Керн. – Так ведь, кажется, вы говорили? Мельницы божьи мелют медленно, медленно. Годами!

– Господин жандарм! – отчетливо выговаривая слова, произнес Аммерс. – Я требую, чтобы вы защитили меня от этого индивидуума.

– Советую вам составить завещание! – продолжал ликовать Керн. – Это – единственное, что вам осталось сделать! Рак сожрет вас изнутри, и вы сгниете!

– Господин жандарм! – Аммерс дикими глазами посмотрел на чиновника, ища у него помощи. – Ваша обязанность – защитить меня от этих оскорблений!

Чиновник, сидевший за столом, с интересом взглянул на него.

– До сих пор я еще не слышал никаких оскорблений в ваш адрес, – сказал он. – Он только поставил вам диагноз.

– Я требую, чтобы все было запротоколировано! – вскричал Аммерс.

– Вы только посмотрите! – Керн ткнул пальцем в сторону Аммерса, который, вздрогнув, отпрянул назад, словно увидел не палец, а змею. – Посмотрите на этот свинцово-серый цвет кожи! На пожелтевшие глазные яблоки! Более верных признаков и не бывает! Кандидат в смертники! За вас остается только молиться!

– Кандидат в смертники! – продолжал бушевать Аммерс. – Запишите в протокол, что он обозвал меня кандидатом в смертники!

– Кандидат в смертники – это не оскорбление, – объяснил чиновник, не скрывая своего злорадства. – На это вы не можете жаловаться. Мы все – кандидаты в смертники.

– Печень уже гниет в здоровом теле! – Керн, заметив, что Аммерс побледнел, шагнул вперед. Тот отпрянул, словно увидел сатану. А Керн с триумфом продолжал: – Да, на начальной стадии эту болезнь не установишь! А когда выясняется, что печень поражена раком, – уже поздно! Рак печени! Это самая страшная и медленная смерть, которая только существует на свете!

Аммерс уже не мог произнести ни слова. Он схватился за голову и бессмысленным взором уставился на Керна.

– Ну, ладно, хватит! – внезапно сказал чиновник резким тоном. – Сядьте вон туда и отвечайте нам на наши вопросы! Вы давно в Швейцарии?

На следующее утро Керн предстал перед окружным судом. Судья, пожилой и грузный мужчина с круглым красным лицом, оказался человеком гуманным, но помочь Керну не смог: четко сформулированные параграфы не допускали двоякого толкования.

– Почему вы не сообщили в полицию, когда нелегально перешли границу? – спросил он.

– Потому что меня сразу же выслали бы, – устало сказал Керн.

– Конечно, выслали бы.

– А там, на той стороне, я снова должен был бы заявить в полицию, чтобы не идти против законов. И оттуда на следующую ночь я бы вернулся обратно в Швейцарию. Так бы и умер от голода, шатаясь по границе. В лучшем случае я бы шагал от одной полиции к, другой… Что же нам еще делать, как не идти против законов?

Судья пожал плечами.

– Ничем не могу помочь. Я должен вас осудить. И самое легкое наказание в таких случаях – 14 дней. Таков закон. Мы должны защитить свою страну от потока беженцев.

– Знаю.

Судья полистал бумаги.

– Единственное, что я могу сделать для вас, это написать в Верховный суд, чтобы вам заменили судимость арестом.

– Большое спасибо, – ответил Керн. – Но мне безразлично, как это будет называться. Я уже давно забыл, что такое честолюбие.

– Но это все-таки не одно и то же, – с некоторой поспешностью добавил судья. – Ведь это очень важно для гражданских прав. Если вы отсидите только под арестом, вы не будете иметь судимость. Вы, наверное, этого не знаете?

Некоторое время Керн смотрел на этого наивного и добродушного судью.

– Вы говорите о гражданских правах, – сказал он. – А что мне делать с этими гражданскими правами? У меня вообще нет никаких прав! Я – тень, призрак, мертвец в гражданском отношении! Так разве могут меня интересовать такие, например, понятия, как гражданские права и прочее?!

Некоторое время судья молчал.

– Вы же могли бы достать какие-нибудь документы, – наконец сказал он. – Может быть, вы могли бы получить паспорт через немецкое консульство?

– Год назад чешский суд уже пробовал это сделать. Просьбу отклонили. Для Германии мы вообще больше не существуем. А для остального мира – только как нежелательные элементы.

Судья покачал головой.

– И Лига наций тоже ничего для вас не сделала? Вас же тысячи, и вы должны как-то существовать!

– Лига наций уже несколько лет решает вопрос о выдаче нам документов, и все это время каждая страна пытается выпихнуть нас в какую-нибудь другую. Видимо, это протянется еще несколько лет…

– Ну, а до тех пор…

– До тех пор? Вы сами видите, каково сейчас положение…

– О, боже ты мой! – довольно беспомощно произнес судья своим мелодичным голосом с мягким швейцарским акцентом. – Это же целая проблема! Что с вами будет?

– Вот этого я не знаю… Для меня гораздо важнее знать, что случится со мной сейчас.

Судья провел рукой по вспотевшему лицу и посмотрел на Керна.

– У меня есть сын, – сказал он, – который приблизительно вашего возраста. И если я представлю себе, что его гоняют из страны в страну только по той причине, что он родился…

– У меня есть отец, – ответил Керн. – И если бы вы увидели его…

Он отвернулся и посмотрел в окно. Осеннее солнце мирно освещало небольшую, полную плодов яблоню. Там, за окном, была свобода! Там, за окном, была Рут!

– Мне хотелось бы задать вам один вопрос, – сказал судья спустя минуту.

– Вопрос этот не относится к делу, но тем не менее я хотел бы его задать. Вы верите еще во что-нибудь?

– О, да! Я верю в святой эгоизм! В бессердечность! В ложь! В косность души!

– Я так и думал. Иначе и не могло быть.

– Но это не все, – продолжал Керн спокойно. – Я верю также в товарищество, в любовь, в готовность прийти на помощь ближнему. С этим я тоже близко познакомился. Может быть, даже ближе, чем человек, который живет в нормальных условиях.

Судья поднялся, тяжело ступая, обогнул свое кресло и подошел к Керну.

– Приятно слышать от вас такие слова, – пробормотал он. – Если бы я только знал, чем могу вам помочь!

– Ничем, – ответил Керн. – Я ведь тоже знаю законы, и у меня есть приятель, специалист по такого рода вопросам. Отсылайте меня в тюрьму.

– Я пошлю вас под арест и передам ваше дело дальше, в Верховный суд.

– Что ж, если это облегчит вам душу. Но если это затянется на более длительный срок, то я предпочитаю тюрьму.

– Нет, не затянется. Я позабочусь об этом.

Судья вынул из кармана большое портмоне.

– К сожалению, существует только этот примитивный способ помощи, – нерешительно сказал он, вынимая из портмоне сложенную бумажку. – Я очень огорчен, что не могу сделать для вас ничего больше…

Керн взял деньги.

– Это – единственное, что нам действительно помогает, – ответил он и подумал: «Двадцать франков! Какое счастье! На эти деньги Рут сможет доехать до самой границы!»

Послать весточку Рут он не отважился – сразу же стало бы известно, что они находились в стране уже давно, и Рут могли осудить. А так ее просто вышлют. Если же повезет, то и просто выпишут из больницы.

В первый вечер своего заключения Керн чувствовал себя несчастным и от волнения не мог спать. Перед его глазами возникал образ Рут, – лежавшей на кровати, тяжело больной, – и он в страхе все время просыпался. Ему даже приснилось, что ее хоронят. Он приподнялся на нарах и долгое время сидел, поджав ноги. Керн не хотел поддаваться страху, но чувствовал, что страх сильнее его. «Во всем виновата ночь, – подумал он. – И страхи ночи. Дневной страх разумен, ночной – не имеет границ!»

Он встал и начал холить взад-вперед по маленькому помещению. Потом снял с себя куртку и стал заниматься гимнастикой. «Я не могу допустить, чтобы у меня сдали нервы, – думал он. – Иначе я погиб. Я должен сохранить свои нервы в порядке!» Он приседал, выгибал корпус, и ему удалось отвлечься от тягостных мыслей. А потом он вспомнил о вечере, который провел в полицейском участке Вены, и о студенте, который дал ему уроки бокса. Он усмехнулся. «Если бы не этот студент, я бы не смог сегодня так разговаривать с Аммерсом, – подумал он, – Это он мне помог, он и Штайнер, и вся эта жестокая жизнь. Она и должна меня ожесточить, но не должна разбить. Я буду защищаться!» Он принял позицию, приготовившись к бою, и, мягко пружиня ногами, стал всем телом наносить удары в темноту – вправо, влево, в перерыве между, ними – несколько коротких апперкотов, все быстрее и быстрее. Внезапно в темноте перед ним замерцала, словно призрак, остренькая седая бородка больного раком печени Аммерса, и удары приобрели смысл и направление.

Он бил его сильными прямыми ударами в подбородок и уши. Вслед за этим нанес два «крюка» в сердце и сильный удар в солнечное сплетение, и ему даже послышалось, как тот со стоном упал на пол. Он снова его поднял и продолжал, тяжело дыша от возбуждения, систематически обрабатывать своего врага, наградив его напоследок двумя сильными ударами в печень, которые показались особенно удачными. К этому времени забрезжил рассвет, и он, изможденный и усталый, упал на нары и сразу заснул, стряхнув с себя ночные страхи.

Два дня спустя в камере появился доктор Беер. Керн быстро вскочил.

– Как ее здоровье?

– Хорошо, то есть нормально.

Керн вздохнул с облегчением.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Очень простым путем. Вы не пришли ко мне – значит, угодили в кутузку.

– Да, конечно. Она знает об этом?

– Да. Когда вчера вечером вы не выступили под ее окном в роли Прометея, она подняла на ноги все небо и ад в придачу, чтобы увидеть меня. Через час мы уже знали, что случилось. И надо же было додуматься – затеять эту игру со спичками!

– Да, сглупил, конечно… Но когда человек чувствует себя в безопасности, он наверняка рано или поздно сделает какую-нибудь глупость. Меня осудили на 14 дней. Через 12 дней, я, наверное, выйду. Она поправится к тому времени?

– Нет… Во всяком случае, она еще не сможет продолжать ваше путешествие. Я думаю, что мы оставим ее в больнице до тех пор, пока не прояснится картина с вами.

– Конечно! – Керн задумался. – В таком случае мне придется ждать ее в Женеве. Я же не смогу взять ее с собой. Меня вышлют.

Беер достал из кармана письмо.

– Вот! Я вам кое-что принес.

Керн быстро схватил письмо, но, подумав, положил его в карман.

– Вы можете прочесть его прямо сейчас, – сказал Беер. – Я не спешу.

– Нет, я прочту его потом.

– Ну, тогда я поеду обратно в больницу. Передам, что видел вас. Вы не хотите ей написать? – Беер вынул из кармана ручку и бумагу. – Я вам все принес.

– Спасибо! Большое спасибо! – Керн быстро написал письмо. Он написал, что у него все в порядке, пожелал Рут скорого выздоровления и сообщил, что будет ждать ее в Женеве перед главным почтамтом в двенадцать часов дня, Подробности она узнает от доктора Беера.

Вложив в конверт двадцатифранковую бумажку, полученную от судьи, он заклеил письмо и передал его доктору.

– Вот, возьмите…

– А вы не хотите сперва прочесть ее письмо? – спросил тот.

– Нет, не сейчас. Не так быстро. Впереди еще целый день, и у меня не будет никакого другого занятия.

Беер удивленно посмотрел на него, потом спрятал письмо.

– Хорошо. Денька через два-три я вас еще навещу.

– Это точно?

Беер улыбнулся.

– Конечно! Вы не верите?

– Нет, нет! Конечно, верю! Теперь все в порядке – связь налажена. В ближайшие двенадцать дней ничего особенного не случится. Во всяком случае

– ничего неожиданного. Это меня успокаивает.

Когда Беер ушел, Керн достал письмо Рут. «Какое легкое, – подумал он. – Листок бумаги, несколько строк, написанных чернилами, а сколько счастья!»

Он положил письмо на краешек нар и занялся гимнастикой. Несколько раз он мысленно сбивал Аммерса с ног, и на этот раз даже нанес ему пару запрещенных ударов в почки.

– Мы не сдадимся! – сказал он, обращаясь к письму, и прекрасным «свингом» по остренькой бородке опять бросил Аммерса на землю. Отдохнув немного, Керн снова начал беседовать с письмом. Только после обеда он вскрыл конверт и прочел первые строчки. Через каждый час он читал по нескольку строк. До подписи Рут он добрался только вечером. В письме было все: и беспокойство, и страх, и ее любовь, и мужество. Керн вскочил и снова принялся избивать Аммерса. Этот бой нельзя было назвать спортивным – Аммерс получал пощечины, подножки, а в довершение всего Керн вырвал его седую остренькую бородку.

Штайнер собирал свои вещи. Он уезжал во Францию. В Австрии стало опасно оставаться – вопрос об аншлюсе с Германией был только делом времени.

Кроме того, Пратер и аттракционы директора Поцлоха. уже готовились к зимней спячке.

Поцлох пожал Штайнеру руку.

– Бродячие артисты привыкли расставаться. Где-нибудь мы еще встретимся.

– Конечно.

– «Ну, вот видите! – Поцлох подхватил пенсне. – Желаю вам хорошо перезимовать. Я не люблю прощальных сцен.

– Я – тоже, – ответил Штайнер.

– Вы понимаете… – Поцлох часто заморгал. – Ведь все дело, в привычке. Когда приходится встречаться и прощаться со многими людьми, как, например, мне, то в конце концов это превращается в привычку. Словно прошел от тира к аттракциону с кольцами – и все.

– Прекрасное сравнение! От тира – к аттракциону с кольцами, а от аттракциона с кольцами – к тиру. В такое сравнение влюбиться можно!

Поцлох ухмыльнулся с довольным видом.

– Между нами говоря, Штайнер, знаете, что самое страшное на свете? Скажу откровенно: самое страшное то, что все рано или поздно превращается в привычку. – Он посадил пенсне на нос. – Даже так называемый экстаз!

– Даже война, – сказал Штайнер. – Даже боль! Даже смерть! Я знаю человека, у которого за десять лет умерли четыре жены. Сейчас у него пятая. Она уже болеет. И что бы вы думали? Он уже совершенно спокойно подыскивает шестую. Абсолютно все – дело привычки! Все, кроме собственной смерти!

Поцлох небрежно отмахнулся.

– О ней никогда серьезно не думают, Штайнер. Даже на войне. Иначе бы ее больше не было. Ведь каждый твердо верит, что именно он останется жив, верно? – И он посмотрел на Штайнера, немного наклонив голову. Тот с улыбкой кивнул. Поцлох снова протянул ему руку. – Счастливого пути! А я еще должен сбегать к тиру. Проверить, хорошо ли запаковали сервиз.

– До свиданья! А я в таком случае отправлюсь к аттракциону с кольцами.

Поцлох ухмыльнулся и умчался.

Штайнер направился к вагону. Сухая листва шуршала под его ногами. Вечернее небо, безмолвное и холодное, висело над лесом. Со стороны тира доносился стук молотков. У полуразобранной карусели покачивались фонари.

Штайнер шел прощаться с Лилой. Она оставалась в Вене. Ее документы и разрешение на работу, были действительны только для Австрии. Но она все равно не уехала бы с ним, даже если бы и могла. Она и Штайнер были товарищами, судьба и ветер времени свели их случайно – и они хорошо понимали это.

Лила была в вагоне и накрывала на стол. Когда вошел Штайнер, она улыбнулась.

– Для тебя есть письмо, – сказала она.

Штайнер взял письмо и посмотрел на марку.

– Из Швейцарии. Наверняка от нашего мальчика. – Он разорвал конверт и начал читать. – Рут в больнице, – сказал он.

– Что с ней? – спросила Лила.

– Воспаление легких. Но, как видно, не тяжелое. Они в Мюртене. Вечерами мальчик стоит перед больницей и подает ей световые сигналы. Может быть, я их еще встречу, если пойду через Швейцарию.

Штайнер спрятал письмо в карман.

– Надеюсь, мальчик знает, как он должен поступить, чтобы им не потерять друг друга.

– Конечно, знает, – ответила Лила. – За это время он многому научился.

– Да. И тем не менее…

Штайнер хотел объяснить Лиле, что Керну придется трудно, если Рут вышлют к границе, но вовремя вспомнил, что они тоже видят сегодня друг друга последний раз. Поэтому он решил не говорить о тех двух, которые остались рядом друг с другом в ожидании встречи.

Он подошел к окну. На площади, освещенной карбидными фонарями, рабочие упаковывали в серые мешки лебедей, лошадей и жирафов, снятых, с карусели. Фигурки зверей в беспорядке лежали и стояли на земле, словно их совместную райскую жизнь внезапно разрушил взрыв бомбы. В снятой гондоле сидели двое рабочих и пили из горлышка пиво. Они повесили свои куртки и шапки на рога белого оленя, прислоненного к одному из ящиков. Выбросив ноги вперед, олень словно застыл, приготовившись к вечной скачке.

– Садись, – услышал он позади себя голос Лилы. – Ужин готов. Я испекла для тебя пироги.

Штайнер повернулся и положил ей руку на плечо.

– Ужин, – сказал он. – Пироги… Для таких людей, как мы, которые вечно в пути, ужин вдвоем – это уже почти домашний очаг, почти родина, правда?

– Есть на свете и кое-что другое. Но ты этого не знаешь. – Она помолчала. – Ты не знаешь, потому что у тебя нет слез, и ты не понимаешь, что значит – грустить вдвоем.

– Да, этого я не понимаю. Мы не часто грустили, Лила.

– Да, ты не часто грустил. Ты или злился, или был равнодушным, смеялся или был таким, каких вы называете храбрыми. Но это не храбрость.

– А что же это такое. Лила?

– Страх выдать свои настоящие чувства. Страх перед слезами. Страх, что тебя не посчитают за мужчину. В России мужчины плачут и остаются мужественными. А ты никогда не открыл своего сердца.

– Это правда, – согласился Штайнер.

– Чего ты ждешь?

– Не знаю. И не хочу знать.

Лила внимательно посмотрела на него.

– Садись к столу, – пригласила она. – Я дам тебе в дорогу хлеба и сала, как принято в России, и благословлю тебя на прощание – тебя, показное равнодушие. Вполне возможно, что ты и над этим будешь смеяться.

– Нет, не буду.

Она поставила на стол блюдо с пирогами.

– Сядь рядом со мной, Лила.

Она покачала головой.

– Сегодня ты будешь есть один. А я буду обслуживать тебя. Это твой последний ужин.

Она осталась у стола и подавала ему пироги, хлеб, мясо, огурцы. Она смотрела, как он ест, молча приготовила чай. Потом большими шагами пошла по маленькому вагону – гибкая и ловкая, как пантера, привыкшая к своей тесной клетке. Лицо ее приняло строгое и загадочное выражение, и внезапно она показалась Штайнеру какой-то библейской фигурой.

Он поднялся и достал свои вещи. Он уже обменял рюкзак на чемодан, как только достал паспорт. Открыв дверь вагона, он медленно спустился по ступенькам и поставил чемодан на землю. Потом вернулся.

Лила стояла, опершись одной рукой на стол, и смотрела таким отрешенным и невидящим взглядом, словно была уже совершенно одна. Штайнер подошел.

– Лила…

Она вздрогнула и посмотрела на него. Выражение глаз сразу изменилось.

– Совсем не легко просто так уйти, – сказал Штайнер.

Она кивнула и обняла его одной рукой.

– Без тебя я останусь совсем одна.

– Куда ты пойдешь?

– Еще не знаю.

– В Австрии ты будешь чувствовать себя в безопасности. Даже если она станет немецкой.

Она с серьезным видом посмотрела на него.

– Жаль, что все так получается, Лила, – едва слышно сказал Штайнер.

– Да…

– И знаешь, почему?

– Знаю. И ты это тоже знаешь.

Они продолжали смотреть друг на друга.

– Странно, – сказал Штайнер. – Ведь между нами – совсем небольшой кусочек времени, крохотный кусочек жизни. Все другое остается на своем месте.

– Это – не кусочек, это все время, Штайнер, – мягко сказала Лила. – Все наше время и вся наша жизнь.

Он кивнул. Лила взяла лицо Штайнера в свои руки и сказала по-русски несколько слов. Потом дала ему хлеба и немного сала.

– Съешь, когда будешь далеко отсюда. Тогда на чужбине тебе не придется есть хлеб вместе с горем. Ну, а теперь иди!

Штайнер хотел поцеловать Лилу но, взглянув на нее, решил этого не делать.

– Уходи! – прошептала она. – Уходи теперь…

Он пошел через лес. Спустя какое-то время оглянулся. Городок балаганов утонул в ночи, и не осталось ничего, кроме лихорадочного дыхания ночи, светлого четырехугольника открытой двери вдалеке и маленькой фигурки, продолжавшей стоять в неподвижности.

6

Через четырнадцать дней Керн снова предстал перед окружным судом. Полный, круглолицый мужчина озабоченно посмотрел на него.

– Я должен сообщить вам неприятную новость, господин Керн…

Керн выпрямился. «Четыре недели, – подумал он. – Нужно надеяться, что дали не больше четырех недель! А на такой срок Беер сможет удержать Рут в больнице».

– Верховный суд отклонил ваше обжалование. Вы слишком долго находились в Швейцарии. Вынужденное пребывание не оправдывается таким сроком. И потом

– этот случай с жандармом… Вас осудили на 14 дней тюрьмы.

– Еще на четырнадцать?

– Нет. Всего на четырнадцать. Время, которое вы просидели под арестом, полностью засчитывается.

Керн глубоко вздохнул.

– Значит, уже сегодня я могу выйти?

– Да. Ничего не поделаешь, но будет считаться, что вы сидели не под арестом, а в заключении, и получили судимость.

– Это я как-нибудь переживу.

Судья посмотрел на него.

– Было бы лучше, если бы у вас ее не было. Но ничего не поделаешь…

– Меня вышлют сегодня? – спросил Керн.

– Да. Через Базель.

– Через Базель? В Германию? – Он был готов сразу же выпрыгнуть в окно и бежать, куда глаза глядят. Он уже неоднократно слышал, что эмигрантов высылали обратно в Германию, но большей частью это были такие беженцы, которые убегали непосредственно оттуда. Керн быстро огляделся.

Окно открыто, а помещение суда находилось вровень с землей. За окном – яблоня свешивала свои ветки, за ней – изгородь, которую можно перепрыгнуть, а там – свобода!

Судья покачал головой.

– Вас вышлют не в Германию, а во Францию. У Базеля проходит граница с Германией и Францией.

– А нельзя перейти границу у Женевы?

– К сожалению, нет. Базель ближе всего. На этот счет у нас есть указания. Женева – намного дальше.

Керн немного помолчал.

– А вы уверены, что меня вышлют во Францию? – спросил он.

– Абсолютно уверен.

– И вы никого не высылаете в Германию из тех, кто вам попадается без документов?

– Насколько я знаю, никого. Это может случиться только в пограничных городках. Но я почти не знаю таких случаев.

– Женщину вы тоже наверняка не вышлете в Германию?

– Конечно, нет. Я, во всяком случае, этого никогда не сделаю. А почему вы об этом спрашиваете?

– Просто так. В дороге я встречал многих женщин, у которых не было бумаг. Им приходилось еще труднее. Поэтому я и спрашиваю.

Судья Вынул из дела листок и показал его Керну.

– Вот ваш приказ о высылке. Теперь вы верите, что вас вышлют во Францию?

– Да.

Судья положил бумагу обратно в дело.

– Ваш поезд отходит через два часа.

– Значит, в Женеву попасть совершенно невозможно?

– Невозможно. Беженцы и так заставляют нас нести огромные железнодорожные расходы. Имеется строгое указание – посылать их к ближайшей границе. В этом я вам действительно не могу ничем помочь.

– А могли бы вы отправить меня в Женеву, если бы я сам оплатил расходы на дорогу?

– Да, тогда это возможно. Вы что, действительно хотите это сделать?

– Нет, у меня слишком мало денег для этого. Я поинтересовался просто так.

– Не следует задавать слишком много вопросов, – ответил судья. – Собственно, поездку в Базель вы тоже должны были бы оплатить из собственного кармана, если бы у вас были деньги. Но я не стал интересоваться этим вопросом. – Он поднялся. – Будьте здоровы! Желаю вам всего хорошего! Надеюсь, во Франции вы устроитесь. Будем надеяться также, что все скоро изменится!

– Да, конечно! Без этой надежды нам оставалось бы только повеситься.

Послать весточку Рут Керн больше не смог. Беер приходил накануне. Он сообщил Керну, что Рут останется в больнице еще на неделю. Керн решил написать ему сразу же с французской границы. Зато теперь он знал самое важное: Рут ни в коем случае не вышлют в Германию, а если у нее хватит денег, то отвезут и в Женеву.

Ровно через два часа за ним зашел полицейский, одетый в штатское. Они отправились к вокзалу. Керн нес чемодан. Накануне Беер ходил в овчарню и принес чемодан Керну.

Они проходили мимо гостиницы. Окна столовой, находившиеся вровень с землей, были распахнуты. Оркестр цитр исполнял народный танец. Ему подпевал мужской хор. Рядом с окном стояли два певца в одежде альпийских пастухов; положив руки на плечи друг другу и чуть покачиваясь, они с переливами исполняли тирольскую песню.

Полицейский остановился. Один из певцов, тенор, перестал петь.

– Куда ты запропастился, Макс? – спросил он. – Все уже ждут.

– Служба, – ответил полицейский.

Певец скользнул взглядом по Керну.

– Черт возьми! – проворчал он внезапно грудным голосом. – Значит, наш квартет сегодня вечером развалится.

– Ни в коем случае! Я вернусь через двадцать минут.

– Точно?

– Точно.

– Хорошо! Мы сегодня обязательно разучим песню на два голоса. Не простудись!

– Нет, нет.

Они отправились дальше.

– Разве вы не будете провожать меня до границы? – спросил Керн через некоторое время.

– Нет. Теперь мы это делаем иначе.

Они подошли к вокзалу. Полицейский разыскал начальника поезда.

– Вот этот – сказал он, показав на Керна, и передал тому приказ о высылке. – Счастливого пути, молодой человек! – вежливо попрощался он и удалился, стуча каблуками.

– Пойдемте! – Начальник поезда привел Керна к товарному вагону. – Залезайте сюда! – сказал он, показывая на тормозное отделение.

В маленькой кабинке не было ничего, кроме деревянного сиденья. Керн задвинул под него свой чемодан. Начальник поезда запер дверь снаружи.

– Ну, вот и все. В Базеле вас выпустят.

Он пошел дальше по тускло освещенной платформе. Керн посмотрел в окно и незаметно примерил, не сможет ли он вылезти в него. Окно оказалось слишком узким.

Через несколько минут поезд тронулся. Мимо поплыли залы ожидания с пустыми столиками и бессмысленно горящим светом. Начальник станции в красной фуражке остался позади и исчез в темноте. Перед глазами промелькнули кривые улочки, бензоколонка, у которой стояло несколько автомашин, кафе, где играли в карты, потом город исчез.

Керн уселся на деревянную скамью, поставил ноги на чемодан. Наползала ночь, темная и чужая. Керн почувствовал себя очень несчастным.

В Базеле Керна сдали полицейскому, который отвел его на таможню. Там его накормили, а потом отправили с чиновником в Бургфельден. Стемнело. Сначала они ехали трамваем, потом пошли пешком, миновали еврейское кладбище, кирпичный завод и свернули с шоссе. Через некоторое время чиновник остановился.

– Идите дальше прямо, никуда не сворачивая.

Керн пошел вперед. Он приблизительно знал, где находится, и держался направления на Сан-Луи. Он не прятался – ему было безразлично, схватят его или нет.

Керн сбился с дороги и пришел в Сан-Луи только к утру. Он тотчас же явился во французскую полицию и сообщил, что этой ночью прибыл из Базеля. Ему нужно было избежать тюрьмы, а он мог это сделать только в том случае, если сразу явится в полицию или на таможню. В этом случае его не осудят, а просто отправят обратно.

В полиции его целый день продержали под арестом, а вечером отправили к границе.

В таможне он застал двух чиновников. Один из них сидел за столом и что-то писал, другой примостился на скамейке у печки. Он курил черные алжирские сигареты и изредка поглядывал на Керна.

– Что у вас в чемодане? – наконец спросил он.

– Кое-что из вещей.

– Откройте!

Керн открыл чемодан. Чиновник поднялся и лениво подошел к нему. Потом заинтересованно нагнулся над чемоданом.

– Туалетная вода, мыло, духи! Вот это да! Вы что, привезли это все из Швейцарии?

– Да.

– И вы будете утверждать, что все это употребляете для себя, для своих нужд?

– Нет. Я ими торговал.

– В таком случае вы обязаны заплатить пошлину! – заявил чиновник. – Вынимайте все из чемодана! А эту мелочь, – он показал на иголки, шнурки и прочее, – можете оставить!

Керн подумал, что он все это видит во сне.

– Заплатить пошлину? – переспросил он. – Я должен заплатить пошлину?

– Конечно! Ведь вы – не дипломатический курьер, не так ли? Или вы считаете, что я собираюсь это у вас все купить? Вы привезли во Францию товары, за которые взимается пошлина. Ну, живо, вытаскивайте!

Чиновник взял таможенный тариф и придвинул к себе весы.

– У меня нет денег, – сказал Керн.

– Нет денег? – Чиновник сунул руки в карманы брюк и запружинил коленями. – Хорошо! Тогда эти вещи будут конфискованы! Давайте их сюда!

Керн продолжал сидеть на корточках, крепко обхватив руками чемодан.

– Перейдя границу, я сразу заявил в полицию, чтобы вернуться обратно в Швейцарию. Мне не нужно платить пошлину.

– Вы только послушайте его!.. Вы что, собираетесь меня учить?

– Оставь юношу в покое, Франсуа, – сказал чиновник, который сидел за столом и писал.

– И не подумаю! Этот бош, видите ли, все знает! Как и вся их банда там, в Германии! Живо, вытаскивайте бутылки!

– Я – не бош, – ответил Керн.

В этот момент вошел третий чиновник. Керн заметил, что он чином постарше первых двух.

– Что здесь происходит? – коротко спросил он.

Чиновник объяснил ему, в чем дело. Инспектор посмотрел на Керна.

– Вы сразу заявили о своем переходе в полицию? – спросил он.

– И вы хотите вернуться в Швейцарию?

– Да. Поэтому я здесь и очутился.

Инспектор минуту раздумывал.

– В таком случае ему не надо платить, – наконец решил он. – Он – не контрабандист. Его самого закинули сюда контрабандой. Отошлите его назад – и делу конец!

Он ушел.

– Ну, видишь, Франсуа, – сказал чиновник, сидевший за столом. И чего ты всегда так волнуешься? Ведь это только действует тебе на желчный пузырь!

Франсуа ничего не ответил. Он лишь нерешительно посмотрел на Керна. Керн в свою очередь посмотрел на него. Только сейчас до его сознания дошло, что он говорил по-французски и сам понимал французов, и он мысленно благословил русского профессора, сидевшего с ним в тюрьме в Вене.

На следующее утро Керн был в Базеле. Теперь он изменил тактику и не отправился сразу в полицию. Ему почти ничего не сделают, если он проведет в Базеле день и явится в полицию только вечером. И здесь ему мог пригодиться список Биндера с адресами. Хотя город и был наводнен беженцами, Керн решил все-таки немного подработать.

Он начал с пасторов, так как был почти уверен, что они его не выдадут. Первый сразу же выбросил его за дверь, второй, угостил бутербродом, третий сунул ему пять франков. Он решил не останавливаться на этом, и ему повезло

– к полудню он уже заработал семнадцать франков. В первую очередь Керн пытался избавиться от духов и туалетной воды. На тот случай, если снова повстречает Франсуа, Пасторам сбыть товар было трудно, но Керну удалось это сделать, когда он отправился по другим адресам. После обеда у него уже было двадцать восемь франков.

Он зашел в католическую церковь. Церковь являлась самым надежным местом, где можно было немного передохнуть. А он уже не спал две ночи.

В церкви было сумрачно и пусто. Пахло ладаном и свечами. Керн сел на скамью и написал письмо доктору Бееру. В письмо он вложил записку и деньги для Рут, заклеил его и засунул себе в карман. Он чувствовал страшную усталость. Медленно соскользнул он на скамеечку для ног и положил голову на подставку для молитвенника. Он хотел лишь немного отдохнуть, но незаметно для себя заснул.

Проснувшись, Керн не мог понять, где находится, и, моргая, смотрел на матово-красный отблеск огня. Постепенно он пришел в себя. Услыхав чьи-то шаги, он сразу же стряхнул с себя остатки сна.

Духовный отец в черном одеянии медленно спускался по среднему нефу. Подойдя к Керну, он остановился и посмотрел на него. Тот на всякий случай скрестил руки на груди.

– Я не хотел вам мешать, – сказал священник.

– Я как раз собирался уходить, – ответил Керн.

– Я увидел вас из ризницы. Вы находитесь здесь уже два часа. Вы молили бога о чем-нибудь определенном?

– О, да! – Керн был застигнут врасплох, но быстро пришел в себя.

– Вы – не здешний? – Священник бросил взгляд на чемодан Керна…

– Да… – Керн взглянул на священника и решил, что ему можно сказать правду. – Я – эмигрант. Сегодня ночью я должен уехать за границу. В чемодане у меня вещи, которыми я торгую.

У Керна осталась еще бутылка туалетной воды, и внезапно ему в голову пришла смелая мысль – продать ее священнику прямо в церкви. Мысль действительно была сумасшедшая, но ведь ему уже не раз приходилось сталкиваться с самыми невероятными вещами.

– Туалетная вода, – продолжал он. – Очень хорошая и очень дешевая. Я как раз торгую ею.

Он хотел открыть чемодан.

Священник приподнял руку в знак отрицания.

– Не надо. Я вам верю. Не будем заниматься торговлей в церкви. Я рад, что вы так долго молились. Пройдемте со мной в ризницу. У меня есть маленький фонд для людей нашей веры, нуждающихся в помощи.

Керн получил десять франков. Он был немного смущен, но это быстро прошло. На полученные деньги он и Рут могли проехать часть пути до Парижа по железной дороге. «Полоса неудач, кажется, кончилась», – подумал он. Вернувшись обратно в церковь, он действительно начал молиться. Он не знал точно, какому богу молится, – сам он был протестант, отец его – еврей, а молился он в католической церкви, – но он решил, что в такие времена и на небе должна быть настоящая неразбериха и что молитва его сама найдет правильную дорогу.

Вечером Керн поехал поездом в Женеву. Он внезапно решил, что Рут могли выпустить раньше срока. Он прибыл в Женеву утром, сдал свой чемодан в камеру хранения и отправился в полицию. Чиновнику он объяснил, что его только что выставили из Франции. Ему поверили, так как у него нашли приказ о высылке из Швейцарии, датированный недавним числом. День его продержали в полиции, а ночью вытолкнули за границу в направлении Колоньи.

Керн тотчас же явился на французскую таможню.

– Входите, – пригласил его сонный чиновник. – Там уже сидит один. Около четырех утра мы отошлем вас обратно.

Керн зашел в помещение.

– Фогт! – удивленно воскликнул он. – Как вы сюда попали?

Фогт пожал плечами.

– Снова осаждаю швейцарскую границу.

– С тех пор?.. С тех пор, как вас отвели на вокзал в Люцерне?

– Да, с тех пор.

Фогт плохо выглядел. Лицо изможденное, серое, болезненное.

– Не везет мне, – сказал он. – Никак не удается попасть в тюрьму. А ночи уже такие холодные, что, боюсь, мне не вынести.

Керн присел рядом с ним.

– А я побывал в тюрьме. И рад, что оттуда выбрался. Такова жизнь.

Жандарм принес им немного хлеба и красного вина. Они поели и тотчас же заснули на скамейке. В четыре их разбудили и отвели к границе. Было еще совсем темно. Колосья зрелого хлеба золотились по краям дороги.

Фогт дрожал от холода. Керн стянул с себя свитер.

– Вот, наденьте! Мне не холодно.

– Действительно не холодно?

– Действительно…

– Вы – молоды, – сказал Фогт. – Вот в чем все дело. – Он натянул на себя свитер. – Я надену его на себя только на пару часиков, пока не взойдет солнце.

Перед самой Женевой они простились. Фогт хотел попытаться пройти в глубь страны через Лозанну. Пока он находился недалеко от границы, его просто отсылали обратно, и он не мог рассчитывать на тюрьму.

– Оставьте свитер себе, – сказал Керн.

– Ни в коем случае! Это же целый капитал!

– У меня есть еще. Подарок тюремного священника из Вены. Он – в камере хранения, в Женеве.

– Вы – серьезно?

– Конечно! Синий свитер с красной окантовкой. Ну, как, верите?

Фогт улыбнулся и вынул на кармана маленькую книжечку.

– Возьмите за это.

Это был сборник стихов Гельдерлина.

– Ну, зачем же, – сказал Керн.

– Берите, берите! Я знаю наизусть почти все.

Керн отправился в Женеву. Часа два он проспал в церкви, а в полдень уже стоял у главного почтамта. Он был уверен, что Рут сегодня еще не придет, но тем не менее прождал до двух часов. Потом снова заглянул в список Биндера. Ему опять повезло. К вечеру он заработал семнадцать франков. Керн отправился в полицию.

Была суббота, и ночь оказалась неспокойной. Уже в одиннадцать часов привезли двух вдрызг пьяных. Их вырвало в пивной, а потом они загорланили песни. К часу таких было уже пятеро. Около двух часов ночи привели Фогта.

– Я – словно в заколдованном кругу, – меланхолично заметил Фогт. – Но теперь нас, по крайней мере, двое!

Часом позже за ними пришли. Ночь оказалась очень холодной. Бесконечно далеко в небе мерцали звезды. Половинка луны была чистой, как расплавленный металл.

Жандарм остановился.

– Сейчас сверните направо, а потом…

– Спасибо, – сказал Керн. – Дорогу я знаю.

– Что ж, в таком случае всего хорошего.

И они направились дальше по узенькой полоске ничейной земли между двумя границами.

Против ожидания, их не отослали в ту же ночь, а привели в префектуру и составили протокол. Затем накормили. Обратно их отправили на следующую ночь.

К этому времени поднялся ветер, и небо заволокло тучами. Фогт чувствовал себя очень усталым. Он почти не говорил и производил очень жалкое впечатление. Отойдя немного от границы, они заночевали в стогу сена. До самого утра Фогт проспал как убитый.

Он проснулся лишь с восходом солнца, но не шевельнулся, а лишь открыл глаза. Керн почувствовал какой-то странный озноб в теле, когда взглянул на его изможденную неподвижную фигуру под легким пальто, на эти остатки человека с широко открытыми тихими глазами.

Они лежали на пологом склоне, с которого открывался вид на утренний город и озеро. От крыш в ясное небо поднимался дым, который пробуждал воспоминания об уюте, завтраке и постели. Слегка беспокойное озеро мягко поблескивало. Фогт безмолвно наблюдал, как исчезал под лучами солнца легкий, гонимый ветерком туман и как из-за обрывков туч медленно выступал и начинал блестеть, словно светлые стены небесного Иерусалима, белый массив Монблана.

Они отправились в путь около девяти часов, добрались до Женевы и пошли по дороге вдоль озера. Через некоторое время Фогт остановился.

– Вы только посмотрите! – сказал он.

– На что?

Фогт показал на дворец, возвышавшийся посреди большого парка. Огромный дом сверкал на солнце, словно оплот уверенности и жизненного благополучия. Чудесный парк отливал золотом и багрянцем осени.

– Какой красивый! – сказал Керн. – Создается впечатление, словно в нем живет швейцарский король!

– Разве вы не знаете, что это такое?

Керн покачал головой.

– Это дворец Лиги наций, – ответил Фогт голосом, полным печали и иронии.

Керн удивленно взглянул на него.

Фогт кивнул.

– Это – дворец, в котором уже много лет решаются наши судьбы. Здесь все еще решают, выдать ли нам документы и считать ли нас снова людьми.

Открытый «кадиллак» отделился от ряда автомашин и заскользил к выходу. В нем сидела группа молодых, элегантно одетых людей, среди них – девушка в норковом манто. Они, смеясь, помахали людям, сидевшим в другой машине, и договорились завтракать на озере.

– Вот видите, – произнес Фогт через минуту. – Теперь вы, наверное, понимаете, почему это все так долго длится.

– Понимаю, – ответил Керн.

– Безнадежное дело, не правда ли?

Керн пожал плечами.

– Не видно, чтобы они очень спешили.

Появился привратник и смерил их недоверчивым взглядом.

– Вы кого-нибудь ищете?

Керн покачал готовой.

– Что же вы хотите? – спросил привратник.

Фогт взглянул на Керна. В его усталых глазах мелькнули насмешливые искорки.

– Ничего, – ответил он привратнику. – Мы – всего лишь туристы на земле божьей. Простые странники.

– Ну, тогда, наверное, будет лучше, если вы отправитесь дальше, – сказал привратник, у которого мелькнула мысль о сумасшедших анархистах.

– Да, так, наверное, будет лучше.

На улице Монблан они залюбовались витринами. Перед ювелирным магазином Фогт остановился.

– Здесь я хочу с вами проститься.

– Куда вы пойдете на этот раз? – спросил Керн.

– Недалеко… Зайду в этот магазин.

Керн недоуменно посмотрел сквозь стекло витрины, где на сером бархате красовались бриллианты, рубины и изумруды.

– Думаю, что здесь вам не повезет, – сказал он. – Известно, что ювелиры

– черствый народ. Ведь они постоянно имеют дело с камнями. Они никогда ничего не дадут.

– Мне ничего и не нужно. Я просто украду что-нибудь…

– Что? – Керн с сомнением посмотрел на Фогта. – Вы это серьезно? С ворованным вы далеко отсюда не убежите.

– Я и не собираюсь бежать. Поэтому я это и делаю.

– Не понимаю, – сказал Керн.

– Сейчас поймете. Я все уже обдумал в деталях. Для меня это единственная возможность прожить зиму. За воровство я получу по крайней мере несколько месяцев. Другого выхода у меня нет. Я чувствую себя совсем разбитым. И несколько недель на границе меня совсем доконают. Я должен решиться…

– Но… – начал Керн.

– Я знаю все, что вы хотите сказать. – Лицо Фогта как-то внезапно осунулось, словно сразу оборвались все нити, которые его поддерживали. – Я больше не могу, – прошептал он. – Желаю вам удачи.

Керн понял, что отговаривать его бесполезно. Он пожал вялую руку Фогта.

– Надеюсь, что вам удастся отдохнуть и вновь прийти в норму.

– Я тоже надеюсь на это. Здешняя тюрьма очень хорошая.

Фогт подождал, пока Керн не отойдет на приличное расстояние, а потом вошел в магазин. Керн остановился на углу улицы и, делая вид, что ждет электричку, стал наблюдать за входом. Вскоре он увидел, как из ювелирного магазина вылетел молодой человек и вскоре вернулся с полицейским. «Ну, теперь он найдет покой!» – подумал Керн и зашагал дальше.

Сразу за Веной Штайнер нашел попутную машину, которая подбросила его к границе. Он не хотел рисковать и предъявлять австрийским таможенным чиновникам свой паспорт. Поэтому, не доезжая до границы, он вылез из машины и прошел остаток пути пешком. Около девяти часов вечера он появился на таможне и заявил, что его только что выгнали из Швейцарии.

– Отлично! – ответил пожилой чиновник с бородкой императора Франца-Иосифа. – Такая история нам знакома. Завтра утром мы отошлем вас назад. А пока присядьте где» нибудь.

Штайнер уселся перед таможней и закурил. Он не чувствовал никакого волнения. Дежурный чиновник дремал. Машины проезжали мимо таможни довольно редко. Приблизительно через час из таможни вышел чиновник с императорской бородкой.

– Скажите, – спросил он. – Вы – австриец?

Штайнер сразу насторожился.

– Откуда вы взяли? – спокойно спросил он. – Если бы я был австрийцем, я не был бы эмигрантом.

Чиновник ударил себя по лбу так, что дрогнула его серебристая бородка.

– Ну, конечно же! Как говорится: ум за разум зашел… Я просто подумал, что если бы вы были австрийцем, то вы бы умели играть в тарокк. Поэтому и спросил.

– В тарокк я играю. Научился еще ребенком, во время войны. Некоторое время я служил в австрийском дивизионе.

– Чудесно! Чудесно! – Император Франц-Иосиф похлопал Штайнера по плечу.

– Тогда вы – почти земляк. Может быть, сыграем партийку? Как раз не хватает человека.

– Сыграем.

Они вошли в здание таможни. Через час Штайнер выиграл семь шиллингов. Он не применял методы шулера Фреда. Он играл честно, но играл намного лучше, чем чиновники, и выигрывал, если карта была более или менее сносной.

В одиннадцать часов они вместе поужинали. Чиновники объяснили ему, что это – их завтрак: смена кончалась в восемь утра. Завтрак оказался обильным и вкусным. Потом они снова сели играть.

К Штайнеру шла хорошая карта. Австрийская таможня боролась против него с отчаянным упорством. Но играли честно. В час ночи стали называть друг друга по имени, в три часа перешли на «ты», в четыре совсем перестали стесняться. Слова «свинья», «собака», «дерьмо» уже не считались оскорблениями, а лишь взрывами удивления, восхищения и симпатии.

В пять часов утра в комнату вошел дежурный чиновник.

– Ребята! – сказал он. – Сейчас самое время переправить Йозефа за границу.

В таможне воцарилось гробовое молчание. Глаза всех повернулись в сторону денег, которые лежали перед Штайнером. Наконец Франц-Иосиф шевельнулся.

– Что выиграно, то выиграно! – изрек он, словно читая декрет. – Он нас обчистил. А теперь улетит, словно осенняя ласточка, этот кандидат на виселицу.

– Ко мне шла хорошая карта, – ответил Штайнер. – Удивительно хорошая карта.

– В том-то все и дело, – меланхолично заметил император Франц-Иосиф. – Сегодня хорошая карта шла к тебе, а завтра она, может быть, пошла бы к нам. А тебя здесь больше не будет. В этом и заключается известная несправедливость.

– Это верно. Ну, а где вы найдете сейчас справедливость, братишки?

– Справедливость при карточной игре заключается в том, что выигравший дает возможность проигравшим взять реванш. Если он снова выиграет, то тут уж ничего не поделаешь. А так… – Император Франц-Иосиф развел руками. – Так чувствуешь какую-то неудовлетворенность…

– Но, братишки, этому ведь легко помочь! – сказал Штайнер. – Вы вытолкните меня сейчас за границу, а завтра вечером швейцарцы вытолкнут меня обратно. И вы сможете взять реванш!

Император Франц-Иосиф от избытка чувств даже захлопал в ладоши. Хлопки гулко разнеслись по таможне.

– Вот это – другое дело! – облегченно простонал он. – Мы сами не могли тебе этого предложить, понимаешь? Потому что мы все-таки – власть. В карты играть можно, это не запрещено. Но подстрекать людей к тому, чтобы они снова нарушали границу, нельзя. Другое дело, если ты вернешься сам!

– Я вернусь, – ответил Штайнер. – Можете не беспокоиться!

Он явился на швейцарский пограничный пункт и заявил, что хочет ночью вернуться обратно в Австрию. Его не отослали в полицию, а оставили на границе. Было воскресенье. Рядом с таможней находился небольшой ресторанчик. В дневные часы там бурно кипела жизнь, но вечером все замерло.

В ресторане сидело лишь несколько чиновников, находившихся в отпуске. Они заехали навестить своих товарищей и сейчас играли в ясс. Не успел Штайнер опомниться, как втянулся в игру и он.

Швейцарцы оказались отличными игроками. Они обладали железным спокойствием, и им дьявольски везло. Уже к десяти часам они выиграли у Штайнера восемь франков, к полуночи он их отыграл, но к двум часам ночи, когда ресторанчик закрылся, его проигрыш достиг тринадцати франков.

Швейцарцы преподнесли ему пару больших рюмок вишневки. Она ему пригодилась, так как ночь оказалась прохладной, а он должен был вброд перейти Рейн.

На другой стороне, на фоне ночного неба, Штайнер заметил темную фигуру. Это был император Франц-Иосиф. Луна висела за его головой, словно святое сияние.

Штайнер выжал одежду. От холода у него стучали зубы. Он выпил остаток вишневки, которой снабдили его швейцарцы, оделся и направился к одинокой фигуре.

– Куда ты запропастился? – приветствовал его Франц-Иосиф. – Я жду тебя с часу ночи. Мы думали, что ты заблудился. Поэтому я здесь стою.

Штайнер засмеялся.

– Меня задержали швейцарцы.

– Ах, вот оно что! Ну, тогда пошли быстрее! В нашем распоряжении только два с половиной часа.

Битва началась сразу. К пяти часам результат был еще неясен. Именно к этому времени к австрийцам пошла сильная карта. Император Франц-Иосиф бросил карты на стол.

– Какое свинство! Как раз сейчас, когда нужно бросать игру…

Он надел свое форменное пальто и застегнул ремень.

– Пойдем, Зеп! Ничего не поделаешь – служба есть служба. Мы должны отправить тебя на ту сторону.

Штайнер и он отправились к границе. Франц-Иосиф дымил пряной виргинской сигаретой.

– Ты знаешь, – сказал он через минуту. – Мне кажется, что сегодня швейцарцы особенно зорко следят за границей. Считают, что ты опять сделаешь попытку. А ты как думаешь?

– Вполне возможно, – ответил Штайнер.

– Может быть, разумнее переправить тебя завтра ночью? К тому времени они придут к мнению, что ты проскочил через наш контроль, и не будут так внимательны.

– Разумная мысль!

Франц-Иосиф остановился.

– Видишь там, внизу? Только что там что-то сверкнуло! Карманный фонарик… Вон, а теперь на той стороне! Видел?

– Да, и довольно отчетливо. – Штайнер усмехнулся. Он вообще ничего не видел. Но он отлично понимал, куда клонит старый чиновник.

Франц-Иосиф почесал свою серебристую бородку, а потом хитро подмигнул Штайнеру.

– Сегодня тебе не пройти! Это ясно… Мы должны вернуться, Зеп. Мне очень жаль, но сегодня вся их граница начеку. Нам придется ждать завтрашней ночи. Я доложу об этом. Согласен?

– Согласен.

Они играли до восьми утра. За эту ночь Штайнер проиграл семнадцать шиллингов, но у него еще остались в запасе двадцать четыре. Франц-Иосиф написал рапорт и передал Штайнера новой смене.

Дневные чиновники повели себя очень деловито и формально. Они заперли Штайнера в полицейский участок, где он и проспал весь день.

Ровно в восемь появился Франц-Иосиф и с победным видом повел его на таможню.

Там они быстро, но плотно поели, а потом началась борьба. На посту чиновники стояли по очереди, сменяясь через каждые два часа. Штайнер не выходил из-за стола до пяти утра. В 12:15 император Франц-Иосиф, вконец разволновавшись, подпалил себе верхнюю часть бородки – он решил, что во рту у него торчит сигарета, и попытался ее зажечь. Но никакой сигареты во рту у него не было, это был просто обман чувств: к нему уже целый час шли одни пики и трефы, и ему виделось черное даже там, где вообще ничего не было.

Штайнер перебил всю таможню. Особенно богатый урожай он собрал с трех до пяти. В отчаянии Франц-Иосиф призвал подкрепление. Он позвонил в Букс и вызвал оттуда чемпиона города по игре в тарокк. Тот примчался на своем мотоцикле. Штайнер «раздел» и его. За все время своего знакомства с господом богом он в первый раз увидел, что тот оказался на стороне нуждавшегося. К Штайнеру шла такая карта, что ему оставалось жалеть лишь о том, что он играет не с миллионерами.

В пять часов сыграли последний круг, потом карты собрали. Штайнер выиграл сто шесть шиллингов.

Чемпион Букса по игре в тарокк, даже не попрощавшись, умчался на своем мотоцикле назад. Штайнер и император Франц-Иосиф отправились к границе. Чиновник на этот раз повел Штайнера другой дорогой.

– Держись этого направления, – сказал он. – Утром спрячься. А после полудня иди дальше, к вокзалу. Теперь у тебя есть деньги. И не встречайся больше на нашем пути, ты, грабитель с большой дороги! – добавил он загробным тоном. – Иначе нам придется ходатайствовать о повышении жалованья.

– Хорошо. Но когда-нибудь я вам все-таки дам возможность взять реванш.

– Только не в тарокк. С нас и этого достаточно. Может быть, как-нибудь сыграем в шахматы или в жмурки.

Штайнер удачно перешел границу. «Не наведаться ли мне еще и на швейцарскую таможню? – подумал он. – И не потребовать ли реванша?» Но он знал, что там он проиграет, и поэтому решил отправиться в Мюртен и попробовать найти Керна. Мюртен находился на пути в Париж, и Штайнеру не нужно было делать большой крюк.

Керн медленно приближался к главному почтамту. Он чувствовал себя усталым – в последние ночи он почти не спал. Рут должна была приехать еще три дня тому назад. За все это время он ничего не слышал о ней. Она не писала. Керн был уверен, что для этого имелись основания, и выдумывал тысячи причин, но теперь, по непонятным соображениям, он вдруг решил, что она вообще не приедет, и почувствовал в себе необычайную пустоту. Погруженный в печальные мысли, он почти не слышал городского шума, а сам шел, автоматически передвигая ноги.

Увидев синее пальто, он даже не сразу понял, что оно ему знакомо. «Опять синее пальто, – подумал он. – Опять одно из многих-многих синих пальто, которые за эту неделю уже свели меня с ума!» Он отвел глаза, а потом опять посмотрел в ту сторону. Несколько рассыльных и полная дама, нагруженная пакетами, заслонили от него женщину в синем пальто. Керн затаил дыхание. Он почувствовал, что его начинает бить дрожь. Синее пальто мелькало перед его глазами среди покрасневших лиц, шляп, велосипедов, пакетов, людей, которые беспрерывно двигались мимо. Он пошел дальше – осторожно, словно по канату, с которого мог сорваться каждую секунду. И даже когда Рут обернулась и он увидел ее лицо, Керн подумал, что это либо обман зрения, либо эта женщина просто очень похожа на Рут. Потом он заметил, как изменилось выражение ее лица, и бросился ей навстречу…

– Рут! Ты уже здесь? Ты уже здесь! И я заставил тебя ждать!

Он тут же обнял ее. Так они и стояли, крепко прижавшись друг к другу, словно находились не в центре Женевы, а на вершине горы, а вокруг бушевал ураган, пытаясь сорвать их оттуда. Они стояли в самых дверях главного почтамта, был час «пик», и люди, пытаясь пройти мимо, толкали их, удивленно оборачивались и улыбались. Но эти двое ничего не замечали. Они были одни. Керн пришел в себя только тогда, когда в поле его зрения попал полицейский. Он разжал объятия.

– Пойдем отсюда быстрее! – прошептал он. – На почту.

Они быстро исчезли в толпе.

– Иди сюда.

Они стали в очередь к окошечку, где продавали марки.

– Ты когда приехала? – спросил Керн. Главный почтамт еще никогда не казался ему таким светлым.

– Сегодня утром.

– Тебя послали сразу сюда? Или сперва в Базель?

– Нет. В Мюртене мне выдали разрешение на три дня. И я сразу приехала сюда.

– Чудесно! Получила даже разрешение! Тогда тебе вообще не нужно бояться. А я уж думал, что тебе пришлось одной переходить границу. Ты побледнела и похудела, Рут!

– Но я чувствую себя совершенно здоровой. Я что, хуже выгляжу?

– Нет. Намного лучше. Каждый раз, как я вижу тебя, ты кажешься мне все красивее… Ты не проголодалась?

– Проголодалась, – ответила Рут. – Изголодалась по всему: хотела видеть тебя, ходить по улицам, дышать свежим воздухом, разговаривать…

– В таком случае, мы отправимся обедать. Я знаю здесь маленький ресторанчик. Там можно заказать свежую рыбу из озера. Как в Люцерне. – Керн радостно улыбался. – В Швейцарии так много озер! Где твой багаж?

– Разумеется, на вокзале! Я же старый, опытный бродяга!

– Да. И я горжусь тобой! А скоро, Рут, тебе придется первый раз тайком перейти границу. Это будет нечто вроде экзамена. Ты не боишься?

– Ни капельки.

– Ты и не должна бояться. Эту границу я знаю, как свой бумажник. Я уже разузнал все и даже купил проездные билеты. Во Франции. Позавчера. Все уже готово. Вокзал я изучил до последнего уголка. Мы останемся там в маленьком ресторанчике и подойдем к поезду лишь в последний момент.

– У тебя уже есть билеты? Где же ты достал деньги? Ты и мне прислал так много!

– В припадке отчаяния я ограбил одного швейцарского священника. И промчался по Базелю и Женеве, словно гангстер. Теперь мне нельзя появляться здесь в течение полугода.

Рут рассмеялась.

– У меня тоже есть немного денег. Доктор Беер достал их для меня в комитете помощи беженцам.

Они стояли совсем рядом друг с другом и медленно продвигались в очереди. Керн крепко держал опущенную руку Рут. Они говорили тихо, понизив голос, и старались выглядеть как можно незаметнее.

– Нам, кажется, чертовски везет, – сказал Керн. – Ты вернулась не только с временным разрешением, но даже и с деньгами. Но почему ты мне не писала? Не могла?

– Боялась. Думала, что тебя могут схватить, когда ты придешь за письмом. Беер рассказал мне, что случилось у Аммерсов. И я подумала, что лучше не писать. Но мысленно я написала тебе много писем, Людвиг. Очень много. Я все время писала тебе письма, но без карандаша и бумаги… И ты ведь знаешь об, этом, правда?

Она подняла глаза.

Керн еще крепче сжал ее руку.

– Знаю. Ты уже где-нибудь остановилась?

– Нет. С вокзала – прямо сюда.

– Ты знаешь… – Керн на секунду замолчал. – В последнее время я превратился в ночного бродягу. Не хотелось рисковать, и я большей частью использовал государственные учреждения. – Он заметил обеспокоенный взгляд рут. – Нет, нет! – успокоил он ее. – Не тюрьму. Таможни. Там очень удобно спать. Прежде всего, там тепло. Когда на улице прохладно, все таможни отапливаются. Но тебе это не пригодится. У тебя есть разрешение, и ты безбоязненно можешь снять номер даже в гранд-отеле «Белльвью». Там живут представители Лиги наций, министры и другой бесполезный народ.

– Нет, мы этого не сделаем. Я останусь с тобой. А если ты думаешь, что здесь опасно, то тогда давай уйдем отсюда сегодня же ночью.

– Что вам угодно? – нетерпеливо спросил чиновник за окошечком. Они и не заметили, как подошла их очередь.

– Марку за десять сантимов, – ответил Керн, быстро найдя выход из положения.

Чиновник протянул ему марку. Керн расплатился, и они направились к выходу.

– Что ты будешь с ней делать? – спросила Рут.

– Не знаю. Купил со страха. Когда я вижу человека в форме, я действую автоматически. – Керн взглянул на марку. На ней было изображено Чертово ущелье у Сен-Готарда. – Могу написать Аммерсу оскорбительную анонимку, – добавил он.

– Аммерсу? – переспросила Рут. – А ты знаешь, что он лечится у Веера?

– Серьезно? – Керн уставился на нее. – Если ты мне еще скажешь, что он пришел к нему с жалобами на печень, то я от радости встану на голову.

Рут так заливисто рассмеялась, что даже изогнулась от смеха, как гнется ива под порывами ветра.

– Именно по этой причине он и пришел к Бееру. Ведь Веер – единственный специалист в Мюртене. Ты только подумай: Аммерсу пришлось даже поступиться своими принципами – ведь он пошел на прием к врачу еврею.

– О, боже ты мой, Рут! Ты заставляешь меня гордиться собой. Штайнер как-то сказал мне, что любовь и месть трудно уживаются друг с другом. А я стою здесь, на ступеньках главного почтамта, и чувствую и то, и другое! Может быть, и Биндинг сидит сейчас в тюрьме или сломал себе ногу!

– Или его обокрали…

– Еще лучше! У тебя головка хорошо мыслит, Рут!

Они спустились вниз по ступенькам лестницы.

– Как много людей, – сказал Керн. – Это хорошо. В людском потоке с нами вряд ли что может случиться.

– Мы сегодня перейдем границу? – спросила Рут.

– Нет. Ты должна отдохнуть и выспаться. Нам предстоит долгий путь.

– А ты? Ты что, не должен спать? Мы же можем снять комнату в пансионе, который значится в списке Биндера. Неужели это действительно так опасно?

– Даже и не знаю, – ответил Керн. – Думаю, что нет. В такой близости от границы очень больших неприятностей случиться не может. В крайнем случае, они отправят нас на таможню – и этим все кончится. И мне кажется, что теперь я уже был бы не в состоянии остаться один, даже если бы это грозило большими неприятностями. В 12 часов 15 минут, среди белого дня и среди шумной толпы, ты чувствуешь себя сильным и уверенным, но вечером, когда на землю спускается тьма, все выглядит совершенно иначе. Сейчас ты снова со мной… Как же я могу добровольно снова расстаться?! Даже на одну ночь!

– Мне тоже страшно остаться здесь одной! – прошептала Рут.