Уэверли или шестьдесят лет назад. Вальтер Скотт

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Глава LII
ИНТРИГИ СВЕТСКИЕ И ЛЮБОВНЫЕ

С тех пор как Уэверли доверился полковнику Толботу, последний стал относиться к нему гораздо более дружественно, а так как им приходилось быть постоянно вместе, то и Эдуард лучше оценил нравственный облик полковника. Сначала ему казалось, что он слишком резок в выражении своих антипатий и порицаний, хотя никто, вообще говоря, не поддавался так легко здравым доводам. Привычка командовать также сообщала его манерам некоторую властную жесткость, несмотря на лоск, наведенный на них постоянным обращением в высших сферах. Как представитель военной среды он отличался от всех тех, которых Эдуарду пришлось до тех пор видеть. Воинские качества барона Брэдуордина были отмечены печатью педантизма; качества майора Мелвила — такой придирчивостью ко всем мелочам и техническим подробностям военной дисциплины, которая более приличествовала командиру батальона, чем тому, кто собирается командовать армией; воинский дух Фёргюса был настолько проникнут его планами и политическими интригами и так тесно переплетался с ними, что сам он больше походил на мелкого владетельного принца, чем на воина. А полковник Толбот во всех отношениях являл собой идеал английского офицера. Вся его душа была отдана служению королю и родной стране; он не хвастался своими теоретическими познаниями, как барон, не гордился знакомством со всеми практическими мелочами, как майор, и не применял своих знаний для осуществления честолюбивых планов, как предводитель Мак-Иворов. Добавим, что это был человек с широкими познаниями и развитым вкусом, хотя и сильно окрашенным теми предрассудками, которые так свойственны англичанам.

Характер полковника Толбота раскрывался Эдуарду постепенно, в течение нескольких недель, потраченных гайлэндцами на бесплодную осаду эдинбургской цитадели. Все это время Уэверли почти нечего было делать, и ему лишь оставалось искать развлечений в окружающем обществе. Он охотно убедил бы своего нового друга познакомиться с некоторыми его прежними друзьями, но после одного или двух визитов полковник покачал головой и отказался от дальнейших экспериментов. Он пошел даже дальше и охарактеризовал барона как невыносимейшего педанта, какого ему когда-либо доводилось, на свое горе, встречать, а предводителя Мак-Иворов — как офранцуженного шотландца, сочетавшего всю хитрость и любезность нации, которая его воспитала, с гордым, мстительным и беспокойным нравом своего родного народа.

— Если бы дьявол, — сказал он, — искал себе помощника, чтобы нарочно запутать дела в этой несчастной стране, сомневаюсь, смог ли бы он найти более подходящего, чем этот молодец, в равной мере деятельный, гибкий и злокозненный, за которым тянется целая шайка головорезов, которыми вам угодно так восхищаться.

Даже дамы не избегли его критики. Он соглашался, что Флора Мак-Ивор — красавица, а Роза Брэдуордин — хорошенькая девушка. Но он утверждал, что первая портит свою красоту подчеркнуто надменной изысканностью манер, которую она, вероятно, переняла от карикатурного Сен-Жерменского двора, а про Розу Брэдуордин сказал, что решительно невозможно ни одному смертному восхищаться этой необразованной девчонкой и что та незначительная доля воспитания, которая ей досталась, так же мало вяжется с ее годами и полом, как если бы единственным ее платьем был старый походный мундир ее папаши. Впрочем, многое почтенный полковник говорил лишь из-за того, что был не в духе, и одной белой кокарды на груди, белой розы в волосах или приставки «Мак» в составе фамилии было для него достаточно, чтобы превратить любого ангела в черта, да и сам он шутя признавался, что не вынес бы и самой Венеры, если бы при ее появлении в гостиной лакей возгласил: «Мисс Мак-Юпитер».

Легко себе представить, что Уэверли смотрел на этих дам совсем другими глазами. В течение всей осады он ежедневно наносил им визиты, хотя и замечал с грустью, что все его попытки расположить к себе Флору имеют столь же мало успеха, как и оружие принца в отношении эдинбургской крепости. Она строго держалась с ним тактики, которую вменила себе в правило, а именно — проявлять к нему безразличие, не стремясь ни избегать его присутствия, ни уклоняться от разговора с ним. Каждый взгляд ее, каждое слово были точно подчинены этой системе, и ни отчаяние Уэверли, ни едва сдерживаемый гнев Фёргюса не могли заставить Флору оказывать Эдуарду больше внимания, чем то, которого требовали самые обыкновенные приличия. Роза Брэдуордин между тем стала все больше и больше расти в глазах нашего героя. Он не раз мог заметить, что, по мере того как она освобождалась от своей крайней застенчивости, ее манеры приобретали все больше достоинства. Тревожная обстановка этого бурного времени, казалось, придавала ее чувствам и речам спокойную гордость, которой он прежде не замечал. Наконец, он видел, что Роза не пренебрегает ни малейшей возможностью, чтобы расширить свои познания и развить свой вкус.

Флора Мак-Ивор называла Розу своей ученицей, заботливо помогала ей в занятиях и старалась образовывать ее ум. Пристальный наблюдатель мог бы заметить, что в присутствии Уэверли она неизменно выставляла на первый план таланты своей подруги предпочтительно перед своими. Но читатель, надеюсь, не усомнится, что это великодушное и бескорыстное намерение осуществлялось с исключительным тактом и что здесь не было даже самого отдаленного намека на демонстративность. Таким образом, в поведении Флоры было столь же мало от аффектации, с которой иная хорошенькая женщина старается proner[196] другую, как в дружбе Давида и Ионафана не было ничего общего с приятельскими отношениями каких-нибудь двух щеголей с Бонд-стрит. Собственно говоря, хотя следствие было для всех очевидно, о причине едва ли можно было догадаться. Каждая из двух девушек, подобно превосходной актрисе, в совершенстве играла свою роль и восхищала зрителей, и при этом было почти невозможно заметить, что старшая постоянно уступала младшей то, что более всего соответствовало дарованию последней.

Но для Уэверли Роза Брэдуордин обладала одним редким свойством, перед которым едва ли может устоять хоть один мужчина: она выказывала пылкое участие ко всему, что его касалось. Впрочем, сама она была слишком юна и слишком неопытна, чтобы оценить притягательную силу этого постоянного внимания к нему. Ее отец был чрезмерно погружен в ученые и военные соображения, чтобы заметить ее растущее пристрастие, а Флора Мак-Ивор не хотела спугнуть ее чувство какими-либо замечаниями, так как считала, что этим поведением ее подруга имеет всего больше шансов вызвать взаимность.

Дело в том, что с первого же разговора после их встречи Роза невольно раскрыла то, что творилось у нее на душе, умной и проницательной подруге. С этого времени Флора не только окончательно решила отвергнуть ухаживания Уэверли, но всячески старалась, насколько это было в ее силах, чтобы он обратил свои взоры на Розу. От этого замысла не отвращало Флору и то, что брат ее не раз полушутя-полусерьезно заявлял о своем намерении поухаживать за мисс Брэдуордин. Она знала, что Фергюс разделяет принятый повсюду на континенте взгляд на брак и не взял бы в жены ангела, если бы не был уверен, что этим он укрепляет свои связи или увеличивает свое влияние и богатство. Странная мысль барона сделать во что бы то ни стало своим наследником, вместо дочери, какого-то отдаленного родственника послужила бы, вероятно, непреодолимым препятствием для серьезных намерений с его стороны по отношению к Розе. В самом деле, голова Фёргюса была как бы мастерской, непрерывно занятой созданием планов и интриг самого разнообразного свойства и характера; но как иной мастеровой, более изобретательный, нежели упорный, он часто неожиданно и без всякой видимой причины бросал один план и с увлечением хватался за другой, только что вышедший из горна его воображения или ранее брошенный в сторону недоделанным. Поэтому зачастую было трудно определить, какой линии поведения он будет держаться в том или ином случае.

Хотя Флора и была искренне привязана к брату, необычайная энергия которого могла вызвать ее восхищение совершенно независимо от родственных уз, она отнюдь не была слепа к его недостаткам, которые считала весьма опасными для всякой женщины, видящей свой идеал счастливого брака в мирных отрадах домашнего круга и во взаимной всепоглощающей любви. Уэверли, напротив, по всему своему складу, несмотря на его мечты о лагерной жизни и воинской славе, казался предрасположенным исключительно к семейным радостям. Он не стремился принимать участие в кипучей деятельности окружающих людей и не интересовался ею; его не занимали, а скорее тяготили бесконечные обсуждения сравнительных прав, претензий и интересов соперничающих вождей. Все это говорило о том, что именно он мог составить счастье такой девушки, как Роза, столь близкой ему по душевному складу.

Однажды, сидя наедине с Розой Брэдуордин, Флора остановилась на этой черте характера Эдуарда.

— Он слишком умен и у него слишком тонкий вкус, — ответила Роза, — чтобы заниматься такими пустяками. Ну, какое ему дело до того, какой чин надо дать предводителю Мак-Индаллагеров, выставившему только шестьдесят человек, — чин полковника или капитана? И какой интерес может он проявить к бурному пререканию между твоим братом и юным Корринасхианом по поводу того, кому должно принадлежать почетное место — старшему или младшему из юношей клана?

— Дорогая Роза, если бы он действительно был такой герой, как ты думаешь, он вникал бы в эти дела — конечно, не из-за их собственной важности, а для того, чтобы стать посредником между буйными головами, которые находят в них пищу для раздоров. Ты же видела: когда Корринасхиан в бешенстве возвысил голос и схватился за палаш, Уэверли поднял голову, как будто только что проснулся, и с величайшим спокойствием спросил, в чем дело.

— Видя его рассеянность, они расхохотались, а разве этот хохот не прекратил ссору гораздо лучше, чем все, что он мог им сказать?

— Это верно, — ответила Флора, — но, милая Роза, для Уэверли было бы больше чести, если бы он отрезвил их доводами.

— Неужели ты бы хотела, чтобы он стал генеральным миротворцем между всеми этими гайлэндцами, способными в любую минуту вспыхивать, как порох? Уж извини, Флора, я, конечно, не говорю о твоем брате — он умнее, чем все они вместе взятые, но неужели ты считаешь, что эти свирепые, вспыльчивые, безудержные люди, которые то и дело ссорятся на наших глазах, а за глаза еще того больше и держат меня все время в смертельном страхе, могут сравниться с Уэверли?

— С этими неотесанными людьми я его не сравниваю, дорогая Роза, мне жаль только, что он с его способностями и умом не занимает в обществе того места, на которое они дают ему право, и не отдает их в полной мере служению тому благородному делу, к которому он примкнул. Разве Лохил, и П ***, и М***, и Г*** не отличаются прекрасным образованием и отменными талантами? Почему он считает ниже своего достоинства быть полезным и деятельным, как они? Мне часто приходит в голову, что его пыл замораживает этот гордый, ледяной англичанин, с которым он не расстается.

— Полковник Толбот? Без сомнения, это очень неприятный человек. На шотландских женщин он смотрит так, точно ни одна из них не стоит того, чтобы он подал ей чашку чая. А у Уэверли такая нежная душа, он такой образованный…

— Да, — промолвила Флора с улыбкой, — он может любоваться луной и цитировать строфы из Тассо.

— А кроме того, ты ведь знаешь, каким храбрым он был в бою, — добавила мисс Брэдуордин.

— Если уж говорить об этом, — ответила Флора,— то, я считаю, все мужчины (то есть те, кто заслуживает этого имени) примерно одинаковы; по-моему, больше мужества нужно для того, чтобы бежать. Кроме того, когда они оказываются друг против друга, в них пробуждается какой-то воинственный инстинкт, как мы это видим у самцов животных — псов, быков и т. д. Но на возвышенные и рискованные предприятия Уэверли совершенно неспособен. Он никогда не мог бы быть своим знаменитым предком сэром Найджелом, он мог бы быть только его панегиристом, и поэтому я скажу тебе, дорогая Роза, где он будет на своем месте и в своей стихии,— в мирном кругу домашних радостей, беспечных занятий литературой и изысканных наслаждений Уэверли-Онора. Он переделает там библиотеку в самом утонченном готическом вкусе, украсит ее полки редчайшими и ценнейшими сочинениями, будет чертить планы, рисовать пейзажи, писать стихи, воздвигать храмы и устраивать гроты; а в ясную летнюю ночь будет выходить на галерею у входа и любоваться оленями, бродящими при лунном свете; или, скажем, лежать в тени древних дубов с их фантастическими очертаниями; а то будет читать стихи своей красавице жене, гуляя с ней под руку, и будет счастливейшим человеком!

«А она будет счастливейшей из женщин!» — подумала про себя бедная Роза. Но она лишь вздохнула и переменила тему разговора.

Глава LIII
ФЁРГЮС РЕШАЕТ ЖЕНИТЬСЯ

По мере того как Уэверли проницательнее вглядывался в придворную жизнь, у него оставалось все меньше оснований восхищаться ею. Говорят, что в желуде заключен целый дуб со всеми его будущими ветвями. Так и в этом дворе, как в желуде, он уже видел столько источников tracasserie[197] и интриг, что они сделали бы честь двору обширной империи. Каждое значительное лицо имело собственные цели, которые и преследовало, с упорством, совершенно несоразмерным, по мнению Уэверли, со степенью их важности. Почти все эти лица имели свои поводы к недовольству, хотя больше всего оснований к этому было у достойного барона, так как душа его болела за общее дело.

— Едва ли, — сказал он однажды утром Уэверли, когда они смотрели на замок, — едва ли мы дождемся осадного венка. Вы знаете, что его сплетали из корней и травы растений, выросших в осажденном городе, а то его делают из веточек parietaria — жимолости, или стенницы; не удастся нам, говорю я, заслужить венок этой блокадой — или осадой — эдинбургского замка.

К этому он привел много ученых и убедительных доводов, повторение которых в настоящей повести вряд ли доставило бы удовольствие читателю.

Кое-как отделавшись от старика, Уэверли отправился на квартиру к Фёргюсу, куда последний наказал ему прийти и дожидаться его возвращения из Холируд-хауса.

— Завтра у меня будет особая аудиенция, — сказал он ему накануне, — заходи поздравить меня с успехом, в котором я не сомневаюсь.

День аудиенции настал. В комнате Фёргюса Уэверли нашел прапорщика Мак-Комбиха,— он ждал возможности отрапортовать о своем дежурстве во рве, который прорыли поперек крепостного холма и называли траншеей. Скоро на лестнице раздался голос предводителя, кричавшего в яростном нетерпении:

— Каллюм, эй, Каллюм Бег, дьявол!

Когда Фёргюс вошел в комнату, все черты его выражали неистовую ярость, а немного нашлось бы людей, на чьем лице это чувство отразилось бы более ярко. Когда он был в этом состоянии, жилы проступали у него на лбу, ноздри раздувались, щеки и глаза горели, а взгляд его был взглядом бесноватого. Эти признаки наполовину подавленного гнева были тем страшнее, что изобличали неистовые усилия воли сдержать припадок почти неудержимой страсти, породившей ужасающий внутренний конфликт, от которого он трясся всем телом.

Войдя в квартиру, он отстегнул палаш и швырнул его на пол с такой силой, что тот полетел на другой конец комнаты.

— Сам не знаю, — воскликнул он, — что мне мешает дать сейчас торжественную клятву, что я никогда больше не обнажу за него меча! Каллюм, заряди мои пистолеты и принеси их сюда сию же секунду! Слышишь, сию же секунду!

Каллюм, которого ничто никогда не удивляло, не пугало и не приводило в замешательство, выполнил это приказание с отменным хладнокровием. Эван Дху, на челе которого одна мысль, что его вождя могли оскорбить, вызвала такую же бурю, исполнился мрачного молчания и только ждал момента, когда сможет узнать, кому и где мстить за эту обиду.

— А, Уэверли, ты здесь, — сказал предводитель, что-то припоминая. — Правильно. Я просил тебя разделить мое торжество, а сейчас ты видишь мое — как бы тебе сказать? — разочарование.

В этот момент подошел Эван Дху со своим письменным докладом. Фёргюс в бешенстве отшвырнул бумагу прочь.

— Господи! — воскликнул он. — Как бы я хотел, чтобы эта старая развалина рухнула на головы дураков, которые осаждают, и подлецов, которые защищают ее! Вижу, Уэверли, ты считаешь, что я с ума сошел… Ступай, Эван, но далеко не уходи, чтобы тебя можно было дозваться.

— Полковник наш ужас как расстроился, — сказала миссис Флокхарт Эвану, когда он спустился к ней. — Дай бог, чтобы не захворал. У него жилы на лбу надулись, как веревки. Ему ничего не нужно?

— Всякий раз как это с ним случается, он пускает себе кровь, — весьма хладнокровно ответил гайлэндец.

Когда прапорщик вышел, Мак-Ивор стал понемногу приходить в себя.

— Я знаю, Уэверли, полковник Толбот внушил тебе проклинать десять раз на дню слово, которое ты нам дал. Нет, и не пытайся это отрицать, в настоящую минуту я готов проклясть и свое собственное слово. Ты не поверишь: сегодня я обратился к принцу с двумя просьбами, и он в обеих отказал! Как тебе это нравится?

— Как мне это нравится? — ответил Уэверли. — Как я могу сказать, когда не знаю, в чем они заключались?

— Ты что? Что это за слова: в чем они заключались? Я же тебе говорю, что просил я, понимаешь, я, которому он обязан больше, чем любым трем предводителям вместе взятым. Ведь это я привел из Пертшира всех этих людей, без меня ни один из них и с места бы не сдвинулся. Не думаешь же ты, что я просил чего-либо совсем уж неразумного, а кабы и так, что ж, ради меня могли бы немножко постараться. Впрочем, я сейчас тебе все расскажу, раз могу уже дышать свободно. Ты помнишь эту историю с моим графским патентом? Дали мне его несколько лег назад за услуги, которые я оказал тогда. А с тех пор мои заслуги, во всяком случае, не стали меньше. Так вот, эту корону, эту побрякушку, я ценю не больше, чем ты или чем любой философ, так как считаю, что вождь такого клана, как Слиохд нан Ивор, знатнее любого шотландского графа. Но у меня были свои особые причины добиваться этого проклятого титула именно сейчас. Надо тебе сказать, я случайно выяснил, что принц уговаривал этого старого дурака барона Брэдуордина лишить наследства своего кузена в девятнадцатом или двадцатом колене, поступившего на службу в ополчение к ганноверскому курфюрсту, и закрепить права владения за твоей хорошенькой маленькой приятельницей Розой. Поскольку таково приказание его короля и повелителя, имеющего право по своему усмотрению менять порядок наследования, старик, кажется, вполне примирился с этой мыслью.

— А как же быть с феодальной услугой?

— К шутам феодальную услугу! Должно быть, Розе придется снимать туфельку королевы в день коронации или заниматься еще какой-нибудь подобной чушью. Так вот, сэр, поскольку Роза Брэдуордин была мне всегда подходящей партией, кабы не это идиотское стремление ее отца иметь наследника мужского пола, я решил, что теперь никаких препятствий не остается, если только барону не взбредет в голову требовать от зятя, чтобы он принял фамилию Брэдуордин (что для меня, как ты понимаешь, невозможно), но что этого можно избежать, приняв титул, на который я имею неоспоримое право и который устранил бы все затруднения. Если бы Роза, кроме того, сделалась после смерти отца виконтессой Брэдуордин, тем лучше, я бы не возражал.

— Но, Фёргюс, я и понятия не имел, что ты питаешь нежные чувства к мисс Брэдуордин; а потом, ты всегда потешался над ее отцом.

— У меня ровно столько чувств к мисс Брэдуордин, мой славный друг, сколько я считаю нужным по отношению к будущей хозяйке моего дома и матери моих детей. Она очень миленькая и умненькая девочка и принадлежит, без сомнения, к одной из самых лучших фамилий Нижней Шотландии, а с помощью уроков Флоры и под ее руководством она могла бы занять весьма приличное место в обществе. Что касается ее отца, то он, конечно, чудак и достаточно смешон, но он так сурово проучил сэра Хью Холберта, этого дорогого покойника лэрда Балмауоппла и других, что никто больше не осмелится подтрунивать над ним, так что чудачества его роли не играют. Говорю тебе, никаких препятствий не было, решительно никаких. Я уже все решил для себя.

— А спросил ли ты согласия барона, — сказал Уэверли, — или Розы?

— А на что? Говорить с бароном, прежде чем я стану носить титул, — это вызвало бы только преждевременные и изводящие разговоры о необходимости переменить фамилию, между тем как, став графом Гленнакуойхом, я мог бы прямо предложить ему вставить его проклятого медведя и разувайку на поле герба party per pale,[198] на щиток или на отдельный щит, лишь бы не пакостить своего собственного. А что до Розы, то я не вижу, какие у нее могли бы быть возражения, если бы отец был согласен.

— Быть может, как раз те самые, как у твоей сестры против меня, несмотря на то, что у тебя никаких возражений нет.

Фёргюс от такого сравнения только вытаращил глаза, настолько оно показалось ему чудовищным, но благоразумно воздержался от ответа, который уже просился ему на язык.

— О, это бы мы всё уладили… Итак, я испросил аудиенцию, и мне назначили прийти сегодня утром. Тебя я попросил зайти, думая, как дурак, что ты мне понадобишься в качестве шафера. Так вот, я излагаю свои претензии — справедливость их не отрицают; ссылаюсь на бесконечные обещания и выданный патент — их тоже признают. Как логическое следствие моих прав я прошу разрешения принять титул, дарованный мне патентом, — а мне в ответ преподносят старую историю, что мне завидуют К*** и М***. Я отвергаю эту отговорку и предлагаю представить их письменное согласие, поскольку мой патент выдан гораздо раньше, чем они заявили свои дурацкие претензии… Уверяю тебя, что я вынудил бы у них такое согласие, даже если бы мне пришлось из-за этого драться. И вот на это мне выкладывают настоящую причину. Он осмеливается сказать мне прямо в глаза, что мой патент нужно до поры до времени придержать, чтобы не вызвать неудовольствия этого подлого труса и бездельника (тут Фёргюс назвал своего соперника, вождя другой ветви клана), который имеет не больше трав называться вождем, чем я — китайским императором, и которому, видишь ли, угодно прикрыть свое нежелание выступить, несмотря на то, что он двадцать раз клялся это сделать, тем, что принц осыпает меня милостями, а ему будто бы завидно! И вот, чтобы не дать этому гнусному слюнтяю предлога для отговорок, принц просит меня, в виде личного одолжения (не более и не менее), не настаивать в настоящий момент на моем справедливом и законном требовании. Ну вот и полагайся на принцев!

— Этим и закончилась твоя аудиенция?

— Закончилась? Как бы не так! Я решил отнять у него всякую возможность выказать свою неблагодарность и поэтому изложил со всем спокойствием, на которое был способен, так как, клянусь тебе, я весь дрожал от бешенства, те особые причины, по которым я желал бы, чтобы его королевское высочество указал мне какой-либо иной путь проявить свое повиновение и преданность, так как мои жизненные перспективы превращают то, что во всякое другое время было бы для меня совершенным пустяком, в серьезную жертву. После этого я изложил ему весь свой план.

— И что же ответил принц?

— Ответил? Хорошо, что в писании сказано: «Не кляни царя ниже в помышлении своем!» Так вот, он ответил, что очень рад тому, что я избрал его себе в наперсники, так как благодаря этому он сможет предотвратить еще более тяжкое разочарование. Он-де честным словом принца может заверить меня, что сердце милой Розы уже занято и что он сам дал обещание содействовать ее чувству. «Итак, мой дорогой Фёргюс, — закончил он с самой очаровательной улыбкой,— поскольку о браке не может быть и речи, и с графским титулом нет нужды особенно спешить». Оказав это, он испарился, а я остался plante la.[199]

— И что же ты сделал?

— Я тебе скажу, что я мог бы сделать в эту минуту — продаться самому черту или курфюрсту, в зависимости от того, кто из них дал бы мне лучшую возможность отомстить. Впрочем, сейчас я уже остыл. Я уверен, что он хочет выдать ее за какого-нибудь из своих сволочных французов или ирландских офицеров, только я буду зорко следить за ними, и пусть человек, который вздумает перебить мне дорогу, держится настороже: bisogna coprirsi, signor.[200]

Разговор продолжался еще некоторое время, но не представлял уже ничего замечательного; поэтому Уэверли простился с Фёргюсом, бешенство которого перешло в глубокую и страстную жажду мести, и отправился к себе домой, сам не умея толком разобраться в смешанных чувствах, которые пробудил в его груди рассказ Мак-Ивора.

Глава LIV
«НИЧЕМУ НЕ ВЕРЕН»

«Я воплощенное непостоянство, — подумал Уэверли, закрыв дверь на задвижку и принимаясь быстро шатать взад и вперед по комнате. — Какое мне дело до того, что Фёргюс Мак-Ивор хочет жениться на Розе Брэдуордин?.. Я ее не люблю… Возможно, что она могла бы полюбить меня, но я отверг ее простую, естественную и трогательную привязанность, не дал себе труда взлелеять ее до более нежного чувства и отдал всего себя девушке, которая никогда не полюбит ни одного смертного, если только старый Уорик, создатель королей, не восстанет из мертвых. А барон… на его имение мне было бы наплевать, так что фамилия не послужила бы препятствием. Пускай бы хоть черт забрал его бесплодные болота и стаскивал с короля его caligae, я не сказал бы ни слова. Но ей ли, созданной для любви и нежности домашней жизни, для теплых и спокойных проявлений взаимной внимательности, услаждающих союз тех, кому суждено пройти жизненный путь вместе, ей ли стать женой Фёргюса Мак-Ивора? Плохо он с ней, конечно, обходиться не будет, — на это он неспособен,— но он перестанет обращать на нее внимание после первого же месяца женитьбы; он будет так занят тем, как бы подчинить себе какого-нибудь соперника-вождя, или обойти придворного фаворита, или присоединить к своим владениям какой-нибудь заросший вереском холм либо какое-нибудь озеро, а то и привлечь в свои банды какой-нибудь новый отряд катеранов, что не станет интересоваться, что делает его жена и чем она занята.

Затем она увянет, как цветок,
Живая красота ее исчезнет,
И, бледная, худая, словно призрак,
Она потом забьется в лихорадке
И так умрет.

И это нежнейшее из созданий могло бы избегнуть такой участи, если бы только у мистера Уэверли были на месте глаза! Честное слово, я не могу понять, как это Флора казалась мне настолько уж красивее Разы, то есть неизмеримо красивее. Она статнее, это правда, и она больше следит за манерами, но многие думают, что мисс Брэдуордин естественнее, и она, несомненно, моложе. Флора как будто на два года меня старше. Вечером я постараюсь их получше разглядеть.

С этим намерением Уэверли отправился на чашку чая (как это было в моде шестьдесят лет назад) в дом некоей знатной леди, приверженной делу принца, и там он встретил, как и ожидал, обеих девушек. Когда он вошел, все встали, но Флора сразу села и возобновила начатый разговор. Роза, напротив того, почти незаметно очистила местечко в тесном кругу гостей, чтобы Уэверли мог вдвинуть туда уголок стула.

«У нее, в общем, очень привлекательные манеры»,— подумал он про себя.

Среди гостей возник спор, какой язык более благозвучен и приспособлен для поэзии, гэльский или итальянский; превосходство гэльского, который, вероятно, в ином кругу не нашел бы поддержки, ожесточенно отстаивалось семью дамами из горной Шотландии,— они изъяснялись во всю силу своих легких и совершенно оглушили гостей визгливыми примерами кельтского благозвучия. Флора, заметив, что некоторые дамы с Равнины посмеиваются над возможностью подобного сравнения, высказала несколько доводов в доказательство того, что этот взгляд не так уж абсурден, но Роза, когда спросили ее, что она об этом думает, отдала горячее предпочтение итальянскому, который она изучала с помощью Уэверли.

«У нее слух тоньше, чем у Флоры, хоть она и не так музыкальна, — сказал про себя Уэверли. — Надо полагать, что мисс Мак-Ивор скоро сравнит Мак-Мёрруха нан Фонна с Ариосто!»

Наконец вышло так, что мнение общества разделилось насчет того, просить ли Фёргюса сыграть на флейте (в чем он был великим искусником) или просить Уэверли прочесть что-нибудь из Шекспира. Хозяйка дома любезно взялась поставить вопрос на голосование и сама пошла собирать мнения за поэзию или за музыку, но при условии, что джентльмены, таланты которых не будут использованы в этот вечер, займут гостей в следующий. Решающим случайно оказался голос Розы. Что касается Флоры, которая, видимо, взяла за правило никогда не поддерживать Уэверли, она высказалась за музыку, если только барон согласится аккомпанировать Фёргюсу на скрипке.

«Поздравляю вас с таким вкусом, мисс Мак-Ивор,— подумал Эдуард, когда кто-то пошел искать для него книгу, — в Гленнакуойхе он казался мне более изысканным; барон ведь не бог весть как играет, а Шекспира всегда стоит послушать».

Выбор пал на «Ромео и Джульетту». Эдуард прочел со вкусом, чувством и воодушевлением несколько сцен из этой трагедии. Все высказали свое одобрение рукоплесканиями, а многие и слезами. Флора, хорошо знавшая эту пьесу, была в числе первых; Роза, для которой она была совершенной новостью, оказалась во втором разряде почитателей.

«И чувства у нее больше», — сказал себе Уэверли.

Теперь разговор перешел на действие трагедии и на ее персонажей. Фёргюс заявил, что единственный, кто в ней заслуживает внимания, — это Меркуцио, как человек изящный и остроумный.

— Я не всегда мог уловить его старомодные остроты, но он, по понятиям своего времени, был, очевидно, блестящим молодым человеком.

— И что это была за подлость, — сказал прапорщик Мак-Комбих, который во всем обычно следовал за своим полковником, — со стороны этого Тибберта, или Таггарта, или как его там, пырнуть его из-под руки другого джентльмена, как раз когда тот пришел их мирить.

Дамы, разумеется, шумно высказывались за Ромео, но это мнение разделялось не всеми. Хозяйка дома и несколько других дам сурово осудили легкость, с которой герой перенес свои чувства с Розалинды на Джульетту. Флора молчала, пока ее несколько раз не попросили сообщить свое мнение, и только тогда ответила, что, как она думает, встретившая такое осуждение перемена чувства не только вполне естественна, но и доказывает исключительную проницательность поэта.

— Ромео изображен, — оказала она, — молодым человеком, особенно склонным к нежным чувствам, его любовь обращается сначала к женщине, которая не может ему ответить тем же; это он вам не раз говорит:

И ей не страшен Купидон крылатый,

и дальше:

И от любви навеки отреклась.

А так как любовь Ромео, если только он разумное существо, не может жить без надежды на успех, поэт с огромным искусством пользуется той минутой, когда юноша доведен до отчаяния, чтобы представить его взорам предмет более совершенный, чем девушка, которая его отвергла, и готовый отплатить ему любовью за любовь. Я не могу придумать положение, способное ярче изобразить страсть Ромео и Джульетты, чем этот переход от глубокого уныния при первом появлении его на сцене к внезапному экстатическому состоянию при виде ее, когда он восклицает:

Но пусть приходит горе;
Оно не сможет радости превысить,
Что мне дает одно мгновенье с ней.[201]

— Неужели, мисс Мак-Ивор,— воскликнула одна знатная молодая леди, — вы собираетесь лишить нас нашей прерогативы? Неужели вы хотите убедить нас, что любовь не может существовать без надежды или что влюбленный должен стать неверным, если с ним обращаются сурово? Фи! Я не ожидала такого бесчувственного вывода.

— Я могу представить себе, милая леди Бетти,— сказала Флора, — такую ситуацию, когда влюбленный будет упорствовать в своем ухаживании даже при весьма необнадеживающих обстоятельствах. Чувства в отдельных случаях могут выдерживать даже целые бури суровости, но только не длительный полярный мороз полнейшего безразличия. Не пробуйте, даже при ваших чарах, произвести этот опыт над кем-либо из ваших поклонников, постоянством которого вы дорожите. Любовь может питаться и ничтожнейшими крохами надежды, но совсем без надежды она жить не в состоянии.

— Точно как кобыла Дункана Мак-Герди,— вставил Эван, — не во гнев вашей милости будь оказано, он все старался отучить ее от корма, и когда он стал давать ей по соломинке в день, тут-то бедняжка и сдохла!

Пример Эвана развеселил все общество, и разговор перекинулся на другую тему. Вскоре после этого гости начали расходиться. Эдуард пошел домой, раздумывая над словами Флоры.

— Перестану любить свою Розалинду, — сказал он, — намек был достаточно прозрачен. Поговорю с ее братом и откажусь от ее руки. Но что делать с Джульеттой? Хорошо ли будет идти наперекор намерениям Фёргюса? Хотя вряд ли они когда-нибудь осуществятся. Ну, а если ничего не выйдет, что тогда? Что ж, в таком случае alors comme alors.[202] — И, решив действовать, как подскажут обстоятельства, наш герой отправился спать.

Глава LV
ГОРЕ МУЖЕСТВЕННОГО ЧЕЛОВЕКА

Если мои прекрасные читательницы держатся того мнения, что легкомыслие моего героя в вопросах любви совершенно непростительно, я должен буду напомнить им, что все его горести и затруднения проистекали не только из этого чувствительного источника. Даже лирический поэт, столь трогательно жалующийся на свои любовные страдания, не мог забыть, что он в то же самое время «погряз в долгах и пьян», что, без сомнения, немало усугубляло его плачевное положение. По целым дням иной раз Уэверли не вспоминал ни о Флоре, ни о Розе Брэдуордин, и голова его была исключительно занята мучительными догадками о том, что может твориться теперь в Уэверли-Оноре и каков может быть исход гражданской войны, с которой он связал свою судьбу. Полковник Толбот часто вызывал его на споры о справедливости дела, которое он поддерживал.

— Я не хочу этим сказать, — говорил он, — что вы имеете право теперь отстать от него: как бы ни сложились обстоятельства, вы обязаны оставаться верным столь необдуманно данному слову. Но я хочу, чтобы вы отдали себе ясный отчет, что справедливость не на вашей стороне, что вы сражаетесь против истинных интересов вашей родины и что как англичанин и патриот вы должны ухватиться за первую же возможность, чтобы отступить от этого несчастного предприятия, прежде чем снежный ком успеет растаять.

В этих политических опорах Уэверли обыкновенно приводил обычные аргументы своей партии, которыми излишне докучать читателю. Но ему почти нечего было сказать, когда полковник предлагал ему сравнить силы мятежников, собирающихся свергнуть правительство, с теми, которые сколачивались, и притом очень быстро, для его поддержки. На это у Уэверли был один ответ:

— Если дело, к которому я примкнул, опасно, тем позорнее будет, если я его брошу.

Этим он, в свою очередь, заставлял полковника Толбота замолчать и переводил разговор на другую тему.

Однажды после долгого спора друзья разошлись, и наш герой отправился спать. Около полуночи его разбудили подавленные стоны. Он вздрогнул и стал прислушиваться. Звуки доносились из комнаты полковника Толбота, отделенной от его спальни деревянной перегородкой. Уэверли подошел к двери и услышал глубокие, тяжелые вздохи. Что могло случиться? Полковник расстался с ним как будто в обычном расположении духа. Не заболел ли он, чего доброго? С этой мыслью Эдуард осторожно приоткрыл дверь. Полковник сидел в халате за столом, на котором лежали письма и чей-то портрет. Он быстро поднял голову, и Эдуард остановился в нерешимости, не зная, подойти к нему или уйти, — он заметил, что по щекам полковника катятся слезы.

Полковнику, видимо, было стыдно, что он дал волю своим чувствам. Явно недовольный, он встал с места и строго произнес:

— Я полагаю, мистер Уэверли, что в своей комнате и в такой час даже пленник мог бы рассчитывать на то, что его избавят…

— Не говорите: от непрошеных посетителей, полковник Толбот. Мне послышалось, что вы тяжело дышите, и я решил, что вы заболели. Только поэтому я и потревожил вас.

— Я здоров, — сказал полковник, — совершенно здоров.

— Но я вижу, что у вас какое-то горе, — сказал Эдуард, — неужели нельзя ему помочь?

— Нет, ничем не поможешь. Я думал о своем доме и о неприятных известиях, которые я оттуда получил.

— Боже мой, неужели мой дядя?..— воскликнул Уэверли.

— Нет, это горе касается исключительно меня. Мне стыдно, что вы были свидетелем того, как я поддался ему, но порой нашим горестным чувствам приходится давать отдушину, чтобы в остальное время достойнее их сносить. Я не хотел открыться вам, так как мог вас опечалить, а помочь мне все равно не в ваших силах. Но вы застали меня врасплох… И я вижу, что сами вы очень удивлены… Я не терплю секретов… Прочтите это…

Писала полковнику его сестра:

Получила твое письмо, дорогой брат, через Ходжеса. Сэр Э. У. и мистер Р. пока еще на свободе, но выезд из Лондона им запрещен. Как я была бы рада поделиться с тобой столь же благополучными вестями из дому. Но сообщение о несчастном деле под Престоном поразило нас как громом, в особенности ужасное известие, что ты погиб. Ты знаешь, в каком положении была леди Эмили, когда ты вынужден был ее покинуть из дружбы к сэру Э. На нее уже сильно подействовали печальные известия о мятеже в Шотландии; однако она старалась держаться мужественно, как, по её словам, подобает твоей жене, а также ради ожидаемого наследника. Увы, дорогой брат, этим надеждам теперь положен конец! Несмотря на все мои старания, этот несчастный слух дошел до нее, прежде чем ее успели подготовить. У нее немедленно начались родовые муки, и несчастный младенец прожил всего несколько минут. Дай бог, чтобы на этом окончились наши несчастья! Но хотя своим письмом ты и опроверг ужасный слух и значительно ободрил ее, тем не менее д-р *** опасается серьезных и, как ни прискорбно это писать, даже роковых последствий для ее здоровья, особенно из-за неизвестности, в которой ей придется пребывать еще некоторое время. К этому прибавляются еще представления о жестокости людей, к которым ты попал в руки.

Вот почему, дорогой брат, я прошу тебя, как только ты получишь это письмо, приложить все усилия, чтобы добиться освобождения — на честное ли слово, за выкуп или какими-либо иными возможными путями. Я не преувеличиваю опасности, в которой находится леди Эмили, но я не имею права, не смею скрывать от тебя правду.

Всегда, мой дорогой Филипп, преданная тебе сестра

Люси Толбот.

Прочитав это письмо, Уэверли остолбенел. Вывод для него был ясен: все эти несчастья свалились на полковника лишь потому, что он отправился его разыскивать. То, чего нельзя было поправить, уже само по себе было достаточно жестоко: полковник Толбот и леди Эмили долгое время оставались бездетными и были вне себя от радости при мысли о ребенке. Теперь их надеждам не суждено было сбыться. Но и это разочарование было ничто по сравнению с угрожавшим несчастьем. И Эдуард с ужасом думал, что первопричиной всех этих зол является именно он.

Прежде чем он нашел в себе силы ответить, полковник уже совершенно овладел собой, хотя по его затуманенному взору все еще видно было, как глубоко он страдает.

— Это такая женщина, дружок мой, — сказал он, — из-за которой и воину не стыдно плакать. — Он протянул ему миниатюру. На ней было изображено лицо, вполне заслуживающее такой похвалы. — А между тем, — продолжал он, — этот портрет — лишь слабое отражение очарования, которым она обладает.., или обладала… быть может, об этом уже нужно говорить в прошедшем. Но да свершится воля господня!

— Вы должны ехать, сейчас же ехать к ней на помощь. Еще не поздно… Не должно быть поздно…

— Ехать? Мне? Вы забыли, что я пленник и дал слово…

— Приставлен к вам я… Я освобождаю вас от вашего слова… Я буду отвечать за вас.

— На это вы не имеете права, и честь моя не позволит мне взять свое слово обратно. Ответственность падет на вас.

— Ну и что ж? Если надо будет, отвечу головой! — воскликнул Уэверли в бурном порыве чувств. — На мне уже лежит смерть вашего ребенка, не делайте же меня убийцей вашей жены!

— Нет, мой дорогой Эдуард, — сказал Толбот, ласково взяв его за руку, — вы тут ни при чем, и если я в течение двух дней скрывал от вас свое горе, то именно потому, что боялся, как бы вы по своей преувеличенной чуткости не посмотрели на него с этой точки зрения. Вы никак не могли предвидеть, что я отправлюсь из Англии, чтобы разыскивать вас. Вы ведь едва знали о моем существовании. Небу известно, как тяжело человеку отвечать уже за прямые последствия своих поступков, которые можно было предвидеть, но отвечать еще и за все то, что они косвенно влекут за собой, — этого великое и милосердное существо, которое одно может видеть взаимную связь человеческих дел, не положило своим бренным созданиям.

— Но как могли вы оставить леди Эмили, — сказал Уэверли с глубоким чувством, — в положении, когда она наиболее драгоценна для мужа, чтобы разыскивать какого-то…?

— Я только выполнил свой долг, — спокойно ответил полковник Толбот, — и не сожалею, не должен сожалеть об этом. Если бы путь благодарности и чести был всегда ровным и легким, в том, что я следую по нему, не было бы никакой заслуги. Но часто он идет вразрез с нашими интересами и страстями, а иногда и с самыми святыми чувствами. Таковы испытания жизни, и это последнее, хоть и самое горестное (здесь слезы невольно навернулись ему на глаза), не первое, которое мне довелось испытать. Но об этом мы поговорим завтра, — сказал он, крепко сжимая обе руки Уэверли. — Доброй ночи. Постарайтесь забыться на несколько часов. В шесть рассветает, а теперь уже третий час. Спокойной ночи.

Эдуард ушел, не осмелясь произнести ни слова.

Глава LVI
ХЛОПОТЫ

Когда полковник Толбот вышел на другой день к завтраку, слуга Уэверли сказал ему, что наш герой ушел из дому на рассвете и еще не возвращался. Угро было на исходе, когда он прибежал, запыхавшийся, но сияющий, что сильно удивило полковника.

— Вот, — воскликнул он, бросая бумагу на стол, — вот результат моих утренних хлопот… Алик, собирай вещи полковника. Живей, живей!

Полковник с удивлением пробежал бумагу. Эго был пропуск, выданный принцем полковнику Толботу на проезд до Лита или любого иного порта, находящегося в руках войск его королевского высочества. Предъявителю разрешалось свободно сесть на любое судно, отправляющееся в Англию или в иные края. Полковник Толбот, со своей стороны, должен был дать слово в течение двенадцати месяцев не браться за оружие против дома Стюартов.

— Господи, — воскликнул полковник с сияющими глазами,— как вам удалось его добыть?

— Я отправился к принцу на утренний прием в тот час, когда он обычно встает. Оказалось, что он уже уехал в лагерь Даддингстон. Я пустился за ним следом, испросил и получил аудиенцию… Впрочем, я вам и слова больше не скажу, пока не увижу, что вы принялись укладываться.

— Но должен же я узнать, могу ли я воспользоваться этим пропуском и как вы его добыли?

— О, в крайнем случае вам ничего не стоит снова вынуть свои вещи… Ну вот, теперь, когда я вижу, что вы занялись делом, можно продолжать. Когда я впервые упомянул ваше имя, глаза принца засверкали почти так же, как две минуты назад сверкали ваши. «Он не проявлял сочувствия нашему делу?» — спросил он серьезно. «Ни в малейшей степени, и надеяться на это не приходится». Лицо его помрачнело. Я попросил вашего освобождения. «Невозможно,— сказал он, — это слишком значительное лицо. Ведь он друг и наперсник таких-то и таких-то. Ваша просьба совершенно безрассудна». Я рассказал ему свою историю и вашу и попросил его поставить себя на мое место. У принца есть сердце, и притом доброе сердце, что бы вы ни говорили, полковник Толбот. Он взял лист бумаги и собственной рукой написал вам пропуск. «Я не стану доверяться своим советникам, — сказал он, — они будут отговаривать меня от справедливого поступка. Я не потерплю, чтобы друг, которого я так высоко ценю, как вас, носил на себе тяжесть мучительных мыслей, которые будут терзать его в случае дальнейших несчастий в семье полковника Толбота. При таких обстоятельствах я не хочу держать в плену храброго врага. А кроме того, — добавил он, — мне кажется, я без труда оправдаю себя в глазах моих осторожных советников, сославшись на хорошее впечатление, которое такая мягкость произведет на умы влиятельных английских семей, с которыми связан полковник».

— Вот тут-то и проглянул политик, — заметил Толбот.

— Во всяком случае, он закончил так, как подобает сыну короля: «Берите этот пропуск. Условие я добавил ради формы. Но если полковник возражает против него, пусть едет, не давая никаких обязательств. Я пришел сюда воевать с мужчинами, а не для того, чтобы приводить в отчаяние или подвергать опасности женщин».

— Ну, я никогда не думал, что мне придется быть настолько обязанным прет…

— Принцу, — с улыбкой перебил Уэверли.

— Шевалье, — поправился полковник. — Это удобное наименование, которым многие особы королевской крови пользуются при путешествиях, и мы можем употреблять его оба. Сказал он еще что-нибудь?

— Только спросил, может ли он оказать мне еще какую-либо услугу, и когда я ответил, что нет, пожал мне руку и заметил, что хорошо было бы, если бы все его сторонники были столь же нетребовательны; а некоторые из моих друзей просят не только все, что он может дать, но еще многое другое, что совершенно не в его власти и где бессильны даже самые могущественные государи. «В самом деле, — продолжал он,— если судить по безрассудным просьбам, которые ежедневно ко мне поступают, ни один монарх не уподобляется так божеству в глазах своих сторонников, как я».

— Бедный юноша!—сказал полковник.— Должно быть, он начинает чувствовать всю трудность своего положения. Ну, Уэверли, это нечто большее, чем добрая услуга, и я ее не забуду, если вообще Филипп Толбот способен что-либо запомнить. Моя жизнь… Но нет, пусть леди Эмили благодарит вас за нее… Эта услуга стоит пятидесяти жизней!.. При таких обстоятельствах я даю свое слово без малейшего колебания. Вот оно (он написал его по всей форме), а теперь скажите, как мне отсюда выбраться?

— Все это предусмотрено: ваши вещи уложены, лошади дожидаются вас, и я, с разрешения принца, нанял лодку, которая доставит вас на «Лисицу». Я специально послал для этого нарочного в Лит.

— Превосходно. Капитан Бивер — мой большой приятель. Он высадит меня в Берике или Шилдсе, откуда я могу добраться до Лондона на почтовых. Но вы должны доверить мне пачку бумаг, которую вы получили благодаря вашей мисс Бин Лин. Мне, возможно, придется их использовать, когда я буду за вас хлопотать. Но сюда направляется ваш гайлэндский друг Глен… как все же произносится его варварское имя? — а с ним и его ординарец… Я, вероятно, не имею уже права называть его головорезом. Вы только посмотрите, как он выступает, словно весь мир принадлежит ему, даже плед у него на груди — и тот топорщится! Хотел бы я повстречаться с этим юнцом там, где у меня руки не связаны. Уж кто-нибудь из нас да поубавил бы другому спеси!

— И не стыдно вам, полковник Толбот! Как где увидите тартан, так и приходите сразу в ярость, точно, как говорят, бык, когда увидит красную тряпку. Знаете, у вас с Мак-Ивором много общего по части национальных предубеждений.

Последние слова произнесены были уже на улице. Друзья прошли мимо предводителя, причем полковник и Фёргюс обменялись приветствиями с холодной учтивостью дуэлянтов перед поединком. Ясно было, что антипатия тут взаимная.

— Всякий раз когда я вижу этого мрачного субъекта, который по пятам следует за вашим другом,— сказал полковник, вскочив на лошадь,— мне приходят на память несколько стихов. Не помню, где я их слышал, вероятно в театре:

За ним Бертрам угрюмый
Все время ходит, словно дух за ведьмой,
От коей приказаний ждет он.

— Уверяю вас, полковник, — сказал Уэверли,— что вы слишком сурово судите о гайлэндцах.

— Ничуть, ничуть; я не могу спустить им ни йоты, не сбавлю им ни очка. Пусть себе живут на своих голых горах, ходят надутыми от спеси и вешают свои шапки хоть месяцу на рога, если им взбредет на ум такая фантазия, только бы не спускались туда, где люди носят штаны и разговаривают так, что их как-то можно понять. Я говорю: как-то, ибо жители Равнины изъясняются по-английски лишь немногим лучше, чем негры на Ямайке. Мне, право, жаль прет… я хотел сказать — шевалье, что вокруг него собралось столько бандитов. А, между прочим, они здорово рано научаются своему ремеслу. Тут есть, например, какой-то чертенок низшего разряда, какой-то дьявол в пеленках, которого этот ваш друг Гленна… Гленнамак иной раз таскает в своей свите. На вид ему лет пятнадцать, а по части всевозможных пакостей он и столетнего переплюнет. Не так давно на дворе он метал с товарищем кольца. Как раз в это время мимо них проходил какой-то вполне приличного вида джентльмен. Этот чертенок угодил ему кольцом прямо в щиколотку, и тот замахнулся на него тростью. Так этот юный бандит, представьте, выхватил пистолет, как этакий франт Клинчер из «Поездки на юбилей», и если бы крик «Gardez l’eau!»[203] из верхнего окна и страх перед неизбежными последствиями не разогнал враждующих в разные стороны, бедный джентльмен погиб бы от руки этого юного василиска.

— Хорошенькую характеристику вы дадите шотландцам, когда вернетесь домой, полковник Толбот!

— О, — отвечал полковник, — судья Шэллоу избавит меня от этого труда: «Голо, все голо… все нищие, все… Воздух, впрочем, хороший!» И это, заметьте, только когда вы порядком отъедете от Эдинбурга и еще не доберетесь до Лита, вот как мы с вами сейчас.

Вскоре они прибыли в порт.

Качалась шлюпка у причала,
И дул попутный свежий ветер.
Стоял корабль у Берик-Лo.

— В добрый час, полковник! Дай бог вам найти дома все так, как вам бы хотелось! Возможно, нам придется встретиться раньше, чем вы ожидаете; поговаривают о скором выступлении в Англию!

— Не говорите мне ничего, — сказал Толбот, — я не желаю сообщать сведений о ваших передвижениях.

— Ну, тогда просто прощайте. Передайте, с тысячью приветов, все, что только можно придумать почтительного и ласкового, сэру Эверарду и тетушке Рэчел. И, если можете, не поминайте меня лихом. Отзывайтесь обо мне настолько снисходительно, насколько позволит ваша совесть. Еще раз прощайте!

— Прощайте, мой милый Уэверли!.. Очень, очень благодарен вам за все, что вы сделали. Смотрите, бросьте плед при первом же удобном случае! Я всегда буду помнить о вас с теплым чувством, и худшее, что я про вас скажу, будет: que diable allait-il faire dans cette galere?[204]

Так они и расстались. Полковник Толбот сел в лодку, а Уэверли вернулся в Эдинбург.

Глава LVII
ПОХОД

В наши цели не входит вторгаться в область истории. Поэтому мы лишь напомним читателям, что примерно в начале ноября молодой принц, располагая шестью тысячами войска, а то и меньше, решился на отчаянную попытку проникнуть в сердце Англии, хотя и отдавал себе отчет в том, какие приготовления делались для его встречи. В этот крестовый поход он пустился в погоду, которая сделала бы продвижение всяких других войск немыслимым, но как раз благоприятствовала подвижным горцам, несравненно более закаленным, чем их противник. Не обращая внимания на то, что превосходившая их по силам армия расположилась на границе Шотландии, они осадили и взяли приступом Карлейл, а затем продолжали свой дерзкий поход на юг.

Так как часть полковника Мак-Ивора шла в голове всех кланов, он и Уэверли, который по выносливости мог теперь соперничать с любым горцем и начал понемногу осваиваться с их языком, все время были впереди войска. Впрочем, на продвижение свое на юг они смотрели совершенно по-разному. Фёргюс — весь, порыв и воодушевление, готовый противостоять целому вооруженному миру, — считал, что каждый шаг приближает их к Лондону. Он не просил, не ожидал, наконец не желал никакой другой помощи, чтобы еще раз возвести на престол династию Стюартов, кроме поддержки кланов, и, когда к знамени якобитов случайно присоединялись какие-либо приверженцы, эти люди всегда рисовались ему новыми претендентами на милости будущего монарха, которому, как он заключал, придется отнять для их ублаготворения известную толику от того, что должно было выпасть на долю гайлэндских последователей.

Мнение Эдуарда было совершенно иным. Он не мог не заметить, что в тех городах, где они провозглашали королем Иакова Третьего, не было никого, кто бы воскликнул: «Да благословит его господь!» Толпа смотрела и слушала тупо и безучастно, в ней не было заметно даже той шумливости, которая заставляет людей кричать по всякому поводу, лишь бы поупражнять свои голосовые связки. Якобитам вбивали в головы, что в северо-западных графствах есть множество богатых сквайров и бравых фермеров, преданных делу Белой Розы. Но богатых помещиков они почти не видели. Кто бежал из своих поместий, кто прикинулся больным, кто сдался правительству в качестве «подозрительного». Из тех, кто остался, неосведомленные смотрели с изумлением, смешанным с ужасом и отвращением, на первобытный вид, непонятный язык и диковинный наряд шотландских кланов, а более осмотрительным их малочисленность, видимое отсутствие дисциплины и скудное вооружение казались верными признаками бесславного конца их безумного предприятия. Таким образом, те немногие, кто присоединился к ним, были или фанатики, не представлявшие себе из-за религиозного или политического ослепления возможных последствий этой авантюры, или разорившиеся вконец люди, готовые поставить на карту все, лишь бы поправить свои дела.

Когда барона Брэдуордина как-то спросили, что он думает об этих новобранцах, он сперва долго нюхал табак, а потом сухо ответил, что он не может не быть о них самого лучшего мнения, поскольку они в точности напоминают сторонников доброго царя Давида, примкнувших к нему в пещере Адолламской, сиречь всех притесненных, всех должников и всех недовольных, что Вульгата передает выражением «огорченные душою», и, без сомнения, они окажутся большими мастерами драться, а это придется очень кстати, так как он видел много косых взглядов, брошенных на якобитов.

Но ни одно из этих соображений не тревожило Фёргюса. Он любовался плодородием страны и живописным расположением многих поместий, мимо которых они проходили.

— Что,, Эдуард, Уэверли-Онор похож на эту усадьбу?

— Он в полтора раза больше.

— А парк твоего дяди так же хорош, как этот?

— Он в три раза больше и скорее похож на лес, чем на обыкновенный парк.

— Флора будет счастливой женщиной.

— Я надеюсь, что и без Уэверли-Онора мисс Мак-Ивор будет иметь достаточно оснований для счастья.

— И я на это надеюсь; но если она станет хозяйкой такого поместья, это значительно увеличит общий итог ее благополучия.

— Но даже если этого и не случится, я уверен, что мисс Мак-Ивор с лихвой вознаградит себя иным образом.

— Что? — воскликнул Фёргюс, внезапно останавливаясь и обращаясь лицом к Эдуарду. — Как прикажете это понимать, мистер Уэверли? Я, видимо, ослышался?

— Нисколько, Фёргюс.

— Вы, может быть, хотите сказать, что раздумали породниться со мной и получить руку моей сестры?

— Ваша сестра отказала мне, — сказал Уэверли,— и не только прямо, но и с помощью всех средств, которыми женщины имеют обыкновение отваживать нежелательных поклонников.

— Что-то я не слыхивал, — ответил предводитель,— чтобы девушка отказывала человеку, одобренному ее законным опекуном, или чтобы этот человек брал свое предложение назад до объяснения опекуна с девушкой. Не думали же вы, в самом деле, что моя сестра свалится вам в рот, как спелая слива, как только вам заблагорассудится его открыть?

— Если говорить о правах девушки отвергать искателя ее руки, полковник, — отвечал Эдуард,— то это вопрос, который вы должны выяснить с ней, а не со мной, так как я незнаком с гайлэндскими обычаями по этой части. Но относительно моего права принять ее отказ, не обращаясь к вам за посредничеством, скажу вам откровенно, не собираясь нисколько умалять общепризнанных талантов и красоты мисс Мак-Ивор, что я не взял бы в жены ангела с целой империей в приданое, если бы ее согласие было исторгнуто назойливостью друзей или опекунов, а не было дано по собственной ее воле.

— Ангела с целой империей в приданое, — промолвил Фёргюс с горькой иронией, — вряд ли будут понуждать выйти за ***ширского сквайра. Но, сэр, — прибавил он, меняя тон, — если за Флорой нет империи в приданое, то она ведь не чья-нибудь, а моя сестра, и этого, я думаю, достаточно, чтобы оградить ее от отношения, хоть сколько-нибудь смахивающего на легкомыслие.

— Она — Флора Мак-Ивор, — сказал Уэверли твердо, — а это в моих глазах, если бы я вообще был способен к какой-нибудь женщине относиться легкомысленно, служит для нее самой надежной защитой.

Чело Фёргюса теперь совсем омрачилось, но Уэверли был слишком возмущен его неразумным тоном, чтобы предотвратить надвигающуюся грозу хотя бы малейшей уступкой. Во время этого краткого диалога они не трогались с места, и Фёргюс, по-видимому, хотел сказать что-то еще более резкое, но, подавив свой гнев могучим усилием воли, отвернулся и мрачно зашагал вперед. Так как до сих пор они почти все время шли рядом, Уэверли продолжал молча идти в том же направлении, решив дать Фёргюсу время одуматься и вновь обрести столь неразумно утраченное доброе расположение духа, но с твердым намерением не поступаться своим достоинством.

После того как они угрюмо прошагали около мили, Фёргюс заговорил опять, но уже другим тоном:

— Дорогой Эдуард, я, кажется, погорячился. Но ты выводишь меня из себя незнанием светских приличий. Ты дуешься на Флору потому, что она вела себя как недотрога или как фанатичка дома Стюартов, а теперь, как ребенок, ты сердишься на игрушку, которую только что требовал, заливаясь слезами, и колотишь меня, свою верную няньку, за то, что я не могу дотянуться до Эдинбурга и подать тебе ее. Если я и вспылил, то, будь уверен, и более спокойный человек мог бы взбеситься от такой обиды. Шутка сказать — неизвестно почему и ради чего порвать связь с таким другом, и это после того, как о вашей предстоящей свадьбе только и было разговоров по всей Шотландии! Я напишу в Эдинбург и все улажу, то есть, конечно, если ты на это согласен. Право, мне в ум нейдет, чтобы ты вдруг изменил свое доброе мнение о Флоре, которое ты мне не раз высказывал.

— Полковник Мак-Ивор, —сказал Эдуард (он вовсе не хотел, чтобы ему указывали путь, на котором он уже поставил крест, да еще и подгоняли в этом направлении), — я глубоко ценю предложенное вами посредничество, и, без сомнения, своей заботой вы оказываете мне большую честь. Но так как решение мисс Мак-Ивор было совершенно свободно и добровольно, а в Эдинбурге все знаки моего внимания были приняты более чем холодно, я не имею права, уважая достоинство вашей сестры и свое собственное, согласиться на то, чтобы ее снова беспокоили по этому поводу. Я бы и сам заговорил об этом раньше, но вы видели наши отношения, и я полагал, что вам и так все ясно. Если бы только я думал иначе, я бы уже давно переговорил с вами; но мне, естественно, не хотелось касаться предмета, равно мучительного для нас обоих.

— Превосходно, мистер Уэверли, — надменно произнес Фёргюс. — Все кончено. Свою сестру я никому не навязываю.

— А я не намерен набиваться на новый отказ со стороны этой молодой особы, — в том же тоне ответил Эдуард.

— Однако же я наведу справки, — сказал предводитель, не обращая внимания на слова Уэверли, — и выясню, что моя сестра об этом думает: тогда будет видно, должно ли все кончиться на этом.

— Касательно таких справок — действуйте как вам заблагорассудится, — сказал Уэверли. — Я уверен, что мисс Мак-Ивор своего мнения не изменит; но, если бы такая невероятная вещь и случилась, для меня вполне ясно, что своего решения я не изменю. Я говорю это только для того, чтобы предотвратить в будущем какое-либо ложное толкование моих слов.

С каким наслаждением довел бы в эту минуту Мак-Ивор ссору до поединка! Его глаза бешено сверкали, он смерил Эдуарда с головы до ног, как будто отыскивая место, куда бы он мог нанести смертельный удар. Но хотя в настоящее время мы не разрешаем своих ссор по правилам и канонам Карансы или Винченцо Савиолы, Фёргюс прекрасно знал, что для поединка насмерть должен быть какой-то приличный повод. Например, человека можно вызвать на дуэль за то, что он наступил нам на мозоль, или притиснул нас к стенке, или занял наше место в театре; но современный кодекс чести не позволяет нам затевать ссору, основываясь на праве заставить человека ухаживать за родственницей, когда та уже ему отказала. Итак, Фёргюсу пришлось проглотить эту мнимую обиду до той поры, пока круговорот времени, за которым он собирался теперь пристально следить, не принесет ему желанной возможности отмщения.

Слуга Уэверли всегда вел для него оседланную лошадь позади его батальона, хотя хозяин редко ездил на ней. Но сейчас, взбешенный высокомерным тоном и неразумным поведением своего недавнего друга, он отстал от колонны, сел на коня и решил разыскать барона Брэдуордина, чтобы просить у него разрешения перейти в его отряд из полка Мак-Ивора.

«Вот была бы история, — размышлял он, сидя на коне, — если бы я породнился с этим великолепным образчиком гордости, самомнения и заносчивости! Полковник! Да ему самое меньшее быть генералиссимусом! Эка важность командовать какими-нибудь тремя-четырьмя сотнями людей! Этому гран-синьору хватило бы гордости на целого татарского хана или Великого Могола! Слава богу, что я от него избавился. Если бы даже Флора была ангел во плоти, она преподнесла бы мне нового Люцифера честолюбия и злобы в качестве шурина».

Барон, эрудиция которого (подобно шуткам Санчо Пансы в Сиерре Морене) начинала покрываться плесенью от недостаточного применения, радостно ухватился за предложение Уэверли послужить в его полку, так как это давало ему возможность несколько поупражнять ее. Добродушный старик приложил, однако, все усилия, чтобы примирить бывших друзей. Фёргюс остался глух к его убеждениям, хотя и почтительно выслушал их. Что же касается Уэверли, он не видел, почему он должен делать первый шаг, чтобы возобновить дружбу, которую предводитель нарушил так безрассудно. Барон упомянул об этой истории принцу, который, желая предупредить раздоры в своей небольшой армии, обещал лично пожурить полковника Мак-Ивора за неразумность его поведения. Но в суматохе переходов прошло еще два дня, прежде чем он успел оказать на него надлежащее воздействие.

Между тем Уэверли пустил в ход науку, которую он почерпнул в бытность свою в полку Гардинера, и помогал барону обучать солдат в качестве своего рода адъютанта. «Parmi les aveugles un borgne est roi»,[205] гласит французская пословица, и кавалерийский отряд, состоявший главным образом из помещиков Нижней Шотландии, их фермеров и слуг, составил себе самое высокое мнение о талантах Уэверли и весьма полюбил его. К этому примешивалось и удовлетворение при виде того, что знатный английский доброволец бросил горцев и стал в их ряды, так как между кавалерией и пехотой существовала тайная неприязнь, вызванная не только различием оружия, но еще и тем, что большинству этих джентльменов, живущих по соседству с горными кланами, пришлось хоть раз да поссориться с ними, а все они с завистью смотрели на то, что горцы претендуют ка большую доблесть и заслуги в армии принца.

Глава LVIII
СМЯТЕНИЕ В ЛАГЕРЕ ЦАРЯ АГРАМАНТА

У Уэверли вошло в привычку иной раз отъезжать в сторону от колонны, чтобы обозреть какой-либо любопытный предмет, встретившийся на пути. Теперь, когда они проходили Ланкашир, Эдуард, заинтересовавшись одним укрепленным замком, на полчаса покинул эскадрон, желая поближе осмотреть его и сделать с него беглый набросок. Когда он возвращался верхом по аллее, ведущей к замку, он повстречался с прапорщиком Мак-Комбихом. Этот человек как-то привязался к Эдуарду еще тогда, когда он впервые познакомился с ним в Тулли-Веолане и провожал его потом в горы. Но когда Уэверли поравнялся с ним, он только подошел к его стремени, произнес единственное слово: «Берегитесь!», а затем быстро зашагал вперед, не желая вступать в дальнейшие объяснения.

Эдуард, несколько озадаченный этим предостережением, проводил его взглядом, пока он не скрылся за деревьями. Слуга Уэверли Алик Полуорт, ехавший за ним следом, также поглядел на удаляющегося горца, а подъехав к своему хозяину, воскликнул:

— Я не я, если эти мошенники не замышляют чего-нибудь против вас!

— С чего ты это взял? — спросил Уэверли.

— Мак-Иворы, сэр, вбили себе в башку, что вы обидели сестру их вождя, мисс Флору; и я от многих слышал, что они недорого бы взяли, чтобы подстрелить вас, как тетерева. Вы же знаете, какой это народ: достаточно вождю мигнуть — и они пустят пулю в кого угодно, хоть в самого принца, а может, и этого им не надо, и так сделают, лишь бы знать, что они ему угодят.

Уэверли, хоть и был уверен в том, что Мак-Ивор неспособен на такую низость, далеко не был убежден в выдержке его сторонников. Он знал, что там, где, по их мнению, дело шло о чести вождя или его семьи, тот, кто смог бы отомстить за обиду первым, почитал бы себя счастливейшим человеком. Он часто слышал от них поговорку: «Тем лучше месть, чем она скорее и вернее». Связав все это с намеком Эвана, он почел за благо пришпорить коня и поскакать к своему эскадрону. Но не успел он выехать из длинной аллеи, как мимо него просвистела пуля и он услышал пистолетный выстрел.

— Это чертов сын Каллюм Бег!—воскликнул Алик. — Я видел, как он прошмыгнул в кусты.

Взбешенный, как и следовало ожидать, этим предательским покушением, Эдуард галопом бросился из аллеи и в некотором отдалении увидел батальон Мак-Иворов, двигавшийся по выгону, на который она выходила. Он также увидел какого-то человека, который изо всех сил старался догнать отряд. Он решил, что это должен быть не кто иной, как стрелявший. Действительно, ему стоило только перемахнуть через изгородь, и, срезав угол, он мог гораздо скорее добраться до колонны, чем можно было за это время проскакать на лошади. Не в силах сдержать себя, Уэверли приказал Алику немедленно отправиться к барону Брэдуордину, ехавшему во главе своего полка примерно в полумиле расстояния, и поставить его в известность о случившемся. Сам он бросился в полк к Фёргюсу. Как раз в этот момент предводитель подъезжал к своим людям: он только что вернулся от принца. Увидев, что Эдуард едет к нему, он пустил коня к нему навстречу.

— Полковник Мак-Ивор, — начал Уэверли без всяких приветствий, — должен вам сообщить, что один из ваших людей сию минуту стрелял в меня из засады.

— Поскольку это как раз то удовольствие, которое я — разумеется, не из засады — собирался себе доставить, я не прочь был бы узнать, кто из членов моего клана осмелился предвосхитить мои намерения.

— Я, конечно, к вашим услугам, когда вам угодно; а джентльмен, взявший на себя вашу роль, не кто иной, как Каллюм Бег.

— Выходи из рядов, Каллюм! Стрелял ты в мистера Уэверли?

— Нет, — отвечал, не краснея, Каллюм,

— Врешь!—воскликнул Алик Полуорт, уже успевший вернуться. (По пути ему попался кавалерист, которому он наказал уведомить барона о том, что происходило во главе колонны, а сам прискакал к своему хозяину, не жалея ни шпор, ни боков своей лошади.) — Врешь, стрелял. Я видел тебя так же ясно, как старую кирку в Кудингаме.

— Сам ты врешь, — ответил Каллюм с обычным своим невозмутимым упорством. Поединок между рыцарями, несомненно, начался бы с ратоборства оруженосцев, как водилось в старину (ведь Алик был бравым мерсийцем и боялся стрел Купидона гораздо больше, чем кинжала или палаша гайлэндца), если бы Фёргюс обычным повелительным тоном не потребовал у Каллюма его пистолета. Курок оказался спущенным, полка и дуло почернели от дыма. Ясно было, что из него только что стреляли.

— На тебе! — воскликнул Фёргюс и со всей силы ударил мальчишку тяжелой рукояткой по голове. — Вот тебе за то, что действовал без приказания и пытался прикрыться ложью. — Каллюм не стал уклоняться от удара и упал замертво.

— Смирно! Не сметь выходить из рядов! — крикнул Фёргюс остальным.— Размозжу голову первому, кто встанет между мной и мистером Уэверли! — Все стояли как вкопанные; Эван Дху один выказывал признаки досады и беспокойства. Каллюм истекал кровью на земле, но никто не осмеливался оказать ему помощь. Казалось, удар сразил его насмерть.

— А теперь рассчитаемся с вами, мистер Уэверли; потрудитесь отъехать со мною двадцать ярдов на выгон.

Уэверли повиновался. Когда они оказались на некотором расстоянии от колонны, Фёргюс повернулся к нему и с притворным хладнокровием начал:

— Я никак не мог понять, сэр, изменчивости вашего вкуса, о которой вам не так давно угодно было мне сообщить. Но, как вы справедливо заметили, даже ангел не мог бы вас пленить, если бы не имел целого царства в приданое. Теперь я в состоянии дать прекрасный комментарий к этому не слишком ясному тексту.

— Я даже отдаленно не представляю себе, куда вы клоните, полковник Мак-Ивор. Мне ясно только то, что вы во что бы то ни стало ищете предлога для ссоры.

— Не притворяйтесь непонимающим, сэр. Это вам не поможет. Принц, сам принц раскрыл мне ваши маневры. Мне и в голову не приходило, что причиной разрыва предполагаемого брака с моей сестрой является ваша помолвка с мисс Брэдуордин. По-видимому, стоило только вам узнать, что барон решил передать права наследства своей дочери, как вы сочли возможным пренебречь сестрой вашего друга и отбить у него нересту!

— Как! Принц сказал вам, что я помолвлен с мисс Брэдуордин? Быть не может!

— Именно так и сказал, — ответил Мак-Ивор.— Так вот, одно из двух: либо обнажайте палаш и защищайтесь, либо отказывайтесь от всяких намерений по отношению к этой-девице!

— Да это сплошное безумие, — воскликнул Уэверли,— или какое-то непонятное недоразумение!

— Не пытайтесь отлынивать! Обнажайте оружие! — закричал взбешенный предводитель и выхватил свой палаш.

— Не хочу я драться с сумасшедшим!

— Ну, так откажитесь сейчас и навсегда от всяких притязаний на руку мисс Брэдуордин.

— По какому праву, — воскликнул Уэверли, совершенно теряя самообладание, — по какому праву вы или кто бы там ни было предписываете мне такие условия? — И он тоже выхватил свой палаш.

В этот момент к ним подъехал барон Брэдуордин в сопровождении нескольких кавалеристов. Одних привлекло сюда любопытство, других—желание участвовать в ссоре, которая, по смутным слухам, возникла между их полком и Мак-Иворами. Видя их приближение, те двинулись на защиту своего вождя. Началось всеобщее смятение, которое, весьма вероятно, закончилось бы кровопролитием. Раздалась сразу сотня голосов. Барон отчитывал, предводитель бушевал, горцы вопили по-гэльски, всадники ругались и сыпали проклятья по нижнешотландски. Наконец дошло до того, что барон поклялся пойти в атаку на Мак-Иворов, если они не вернутся в свои ряды. Смуту тайно разжигал старый Бэлленкейрох, не сомневавшийся, что час отмщения для него наконец настал. Вдруг послышались крики: «Дорогу, посторонитесь! Place a Monseigneur! Place а Мопseigneur![206] Эти возгласы были вызваны приближением принца, который в самом деле через несколько мгновений показался в сопровождении отряда фиц-джеймсовских иноземных драгун, служивших ему личной охраной. Его появление навело какой-то порядок в этом хаосе: гайлэндцы заняли свои ряды, кавалерия построилась эскадроном, барон и предводитель умолкли.

Принц подозвал к себе барона, полковника и Уэверли. Он осведомился, с чего началась на этот раз ссора, и, узнав о подлом поступке Каллюма Бега, приказал передать его в руки начальника военной полиции и немедленно казнить, если только он переживет рану, нанесенную рукой вождя. Но тут Фёргюс обратился к принцу как человек, добивающийся своего законного права и испрашивающий вместе с тем милость. Он выразил желание, чтобы преступник был предоставлен лично ему, и обещал примерно наказать его. Отказ в такой просьбе мог показаться посягательством на патриархальный авторитет вождей, который последние весьма ревниво оберегали, а обижать их в такое время было крайне нежелательно. Поэтому Каллюм был отдан на суд своего клана.

После этого принц пожелал узнать причину нового столкновения между Мак-Ивором и Уэверли. Наступило молчание. Оба считали присутствие барона Брэдуордина (к этому времени все трое приблизились к принцу по его приказанию) непреодолимым препятствием и не решались вступать в объяснения, в которых нельзя было не упомянуть имя его дочери. Поэтому они опустили глаза со смешанным чувством неловкости, стыда и досады. Принц, воспитанный среди недовольных и мятежных умов Сен-Жерменского двора, где свергнутому монарху ежедневно приходилось разбирать распри всякого рода, с малых лет, как выразился бы старый Фридрих Прусский, был обучен королевскому ремеслу. Для него было ясно, что он должен прежде всего восстановить согласие среди своих сторонников. Поэтому он тотчас принял меры:

— Monsieur de Beaujeu![207]

— Monseigneur![208]— отозвался весьма красивый французский кавалерийский офицер из числа его телохранителей.

— Ayez la bonte d’aligner ces montagnards-la, ainsi que la cavalerie, s’il vous plait, et de les remettre en marche. Vous parlez si bien l’anglais que cela ne vous donnerait pas beaucoup de peine.[209]

— Ah! pas du tout, Monseigneur,[210] — отвечал monsieur le comte de Beaujeu,[211] склонив голову до самой шеи своего изящно гарцующего, прекрасно выдрессированного конька. Полный энергии и самоуверенности, он немедленно понесся к первым рядам Фёргюсова полка, хоть и не понимал ни звука по-гэльски и весьма слабо по-английски.

— Messieurs les sauvages ecossais,[212] то ест, жантельмени дикари, будтэ добри de vous arranger.[213]

Клан, уловивший приказание больше по жестам, чем по команде, видя перед собою принца, поспешил выстроиться.

— А, карашо, то ест fort bien,[214] — сказал граф де Божё. — Жантельменй дикари… Mais tres bien…[215] Eh bien! Qu’est-ce que vous appelez visage, monsieur?[216] — он обратился к подвернувшемуся кавалеристу, — ah oui! лисо… Je vous remercie, monsieur… Gentilshom-mes,[217] имейтэ любезност сделят de face[218] направо par file,[219] то ест радами. Марш! Mais tres bien…, encore, messieurs; il faut mettre en marche. Marchez done, au nom de Dieu, parce que j’ai oublie le mot anglais… mais vous etes de braves gens et me compre-nez tres bien.[220]

Вслед за этим граф поспешил к коннице и стал приводить и ее в движение.

— Жантильмени кавалерья, ви должни осадит кони… Ah, par та foi,[221] я нэ командоваль падат с лошадй. Боюс, маленьки тольсти жантильман сильно ушибса. Ah, mon Dieu! e’est le commissaire qui nous a apporte les premieres nouvelles de ce maudit fracas.[222] Я ошён сожалею, monsieur!

Действительно, в общей сутолоке всадников, стремившихся не ударить в грязь лицом перед принцем и поскорее построиться, беднягу Мак-Уибла, который теперь в качестве комиссара состоял при огромном палаше и кокарде величиной с оладью, сбили с ног, прежде чем он успел добраться до своей верной лошадки, и теперь, весь красный от смущения, он постарался скрыться в задних рядах под дружный хохот присутствующих.

— Eh bien, messieurs, направо кругом… А, прекрасно… Eh, monsieur de Bradwardine, ayez la bonte de vous mettre a la tete de votre regiment, car, par Dieu, je n’en puis plus.[223]

Барон был вынужден устремиться на выручку мосье де Божё, так как последний исчерпал почти весь свой запас английских командных слов. Таким образом, принц достиг уже одной из своих целей. Другая цель заключалась в том, чтобы отвлечь внимание солдат на попытки как-нибудь разобраться в столь неясно отдаваемых в его августейшем присутствии приказаниях и устремить их мысли в безопасное русло.

Как только Карл Эдуард оказался наедине с Мак-Ивором и Уэверли, так как его свита отошла в этот момент в сторону, он сказал:

— Если бы я был менее обязан вашей бескорыстной дружбе, господа, я не на шутку рассердился бы на вас за эту непонятную и беспричинную ссору, и притом ссору в такой момент, когда долг ваш по отношению к моему отцу требует от вас полнейшего единодушия. Но самое худшее в моем положении — это то, что мои лучшие друзья считают себя вправе губить как себя, так и дело, которому служат, по самому вздорному поводу.

Оба молодых человека с горячностью стали уверять принца, что они готовы представить все свои разногласия на его третейский суд.

— Собственно говоря, — сказал Эдуард, — я даже не вполне уяснил себе, в чем меня обвиняют. Я подъехал к полковнику Мак-Ивору исключительно с целью доложить, что меня чуть не застрелил его непосредственный подчиненный. Я отлично знал, что он не мог разрешить такой гнусной мести. Но почему он хочет навязать мне ссору, я совершенно не могу понять, если только он действительно не думает, и абсолютно неосновательно, будто я добился расположения одной молодой особы в ущерб его интересам.

— Если произошла ошибка, — сказал предводитель,— то только потому, что сегодня утром я беседовал по этому поводу лично с его королевским высочеством.

— Со мной? — воскликнул принц. — Как мог полковник Мак-Ивор так превратно истолковать мои речи?

Он отвел Фёргюса в сторону и после пятиминутного разговора пришпорил свою лошадь и подъехал к Эдуарду.

— Возможно ли… Нет, подъезжайте к нам, полковник, я не желаю никаких секретов… Возможно ли, мистер Уэверли, что я ошибся, считая вас помолвленным с мисс Брэдуордин — обстоятельство, в котором я, правда не с ваших слов, был так твердо уверен, что даже сослался на него нынче утром Вих Иан Вору как на причину, почему без всякой обиды для него вы не можете дольше добиваться союза, столь привлекательного, что от надежд на него не так-то легко отказаться, даже несмотря на полученный отказ?

— Ваше королевское высочество оказали мне большую честь, полагая меня помолвленным с мисс Брэдуордин, — сказал Уэверли, — но, вероятно, основывали свое мнение на совершенно неизвестных мне обстоятельствах. Я вполне сознаю, какое почетное отличие заключено в подобном предположении, но не имею на него никаких прав. Кроме того, мое мнение о своих собственных достоинствах, по справедливости, настолько невысоко, что я не допускаю и мысли об успехе у кого-либо, после того как мои притязания оказались столь решительно отвергнутыми.

Принц некоторое время молча вглядывался в обоих, а затем промолвил:

— Честное слово, мистер Уэверли, я имел основания считать вас более счастливым человеком, чем вы оказываетесь на самом деле… Ну, а теперь, джентльмены, позвольте, я рассужу вас не как принц-регент, а как Карл Стюарт, ваш собрат по оружию в этом славном деле. Забудьте о том, что вы обязаны мне повиноваться, и посудите сами, совместимо ли с честью, разумом и приличием давать нашим врагам повод торжествовать, а нашим друзьям — стыдиться, что и в наших скромных рядах существуют раздоры. И простите меня, если я добавлю еще одно: имена упомянутых вами дам требуют от нас такого уважения, что вмешивать их в наши ссоры совершенно недопустимо.

Он опять отвел Фёргюса в сторону и проговорил с ним минуты три, а потом, вернувшись к Уэверли, сказал:

— Полагаю, что я убедил полковника Мак-Ивора в том, что его гнев был вызван недоразумением, виной которого был я сам; надеюсь, мистер Уэверли слишком великодушен, чтобы хранить в себе какую-либо горечь по поводу происшедшего. Заверяю его, что все было именно так, как я ему говорю… Вы должны разъяснить все это вашему клану, Вих Иан Вор, чтобы предупредить повторение подобных покушений. — Фёргюс поклонился. — А теперь, джентльмены, доставьте мне удовольствие и пожмите друг другу руки.

Холодно, размеренным шагом подошли они друг к другу: никто не желал идти первым на уступки. Однако руки они все же пожали и расстались, почтительно склонившись перед принцем.

Покончив с этим делом, Карл Эдуард подъехал к первым рядам Мак-Иворов, соскочил с коня, попросил у старого Бэлленкейроха напиться из его фляжки и прошел вместе с ними с полмили, расспрашивая их об истории Слиохда нан Ивора, об их родне и связях, ловко вставляя немногие известные ему гэльские слова и выражая горячее желание более углубленно изучить их родной язык. Затем он опять вскочил на коня, догнал конницу Брэдуордина, шедшую в авангарде, остановил ее, осмотрел снаряжение и проверил, хорошо ли она обучена; обратил свое благосклонное внимание на всех старших офицеров и не пропустил даже младших; осведомился о здоровье их супруг, похвалил коней, проехал более часа в обществе барона и выдержал три нескончаемые истории о фельдмаршале герцоге Берикском.

— Ah, Beaujeu, mon cher ami, — сказал он, возвращаясь на свое обычное место в колонне, — que mon metier de prince errant est ennuyeux parfois, Mais courage! C’est le grand jeii, apres tout![224]

Главa LIX
СТЫЧКА

Едва ли нужно напоминать читателю, что после военного совета, собранного 5 декабря в Дарби, гайлэндцы, к великому неудовольствию их молодого и отважного вождя, отказались от своей отчаянной попытки проникнуть глубже в Англию и решили возвращаться на север. Отступать они начали сразу и благодаря своей исключительной подвижности превзошли скоростью даже герцога Камберлендского, который преследовал их с огромным отрядом кавалерии.

Это отступление было фактическим отказом от всех блестящих планов повстанцев. Среди них никто не лелеял столь пылких надежд, как Фёргюс, а потому никто не был столь жестоко разочарован такой переменой тактики. На военном совете он спорил или, скорее, протестовал с необычайным жаром, а когда его мнение было отвергнуто, расплакался от горя и возмущения. С этого момента все его поведение настолько изменилось, что в нем с трудом можно было узнать прежний восторженный и пламенный дух, для которого еще неделю назад весь мир казался тесен. Отступление продолжалось уже несколько дней, когда утром 12 декабря в небольшой деревушке на полпути от Шэпа к Пенриту на квартиру к Эдуарду неожиданно заявился предводитель.

Поскольку Эдуард не разговаривал с ним со дня их ссоры, он с некоторой тревогой ожидал от Мак-Ивора объяснения этого непредвиденного посещения. Его удивила и даже болезненно поразила перемена в наружности Фёргюса. Глаза его значительно потускнели, щеки впали, голос звучал вяло; даже походка — и та стала менее твердой и упругой; а одежда, на которую он обращал особое внимание, была наброшена как-то небрежно. Он предложил Эдуарду пройтись с ним вдоль небольшой речки, протекавшей поблизости, и грустно улыбнулся, когда заметил, что Уэверли снимает со стены палаш и застегивает свой поясной ремень.

Как только они вышли на уединенную тропинку у речки, предводитель заговорил:

— Все наше славное предприятие пошло теперь прахом, Уэверли, и я хотел бы знать, что вы намерены делать. Да не смотрите же на меня так. Я вчера получил письмо от сестры, и если бы я раньше знал его содержание, не было бы этой ссоры, о которой я не могу теперь вспомнить без стыда и досады. В письме, которое я ей послал после нашей размолвки, я объяснил, из-за чего она произошла. Теперь сестра пишет, что никогда не поощряла вас и не собиралась этого делать; так что, выходит, я действительно вел себя тогда как сумасшедший. Бедная Флора! Она еще полна бодрости; как убьет ее известие об этом несчастном отступлении!

Уэверли, искренне тронутый глубокой печалью, звучавшей в голосе его друга, от всей души просил его забыть все прошлые разногласия, и они еще раз пожали друг другу руки, но теперь с несравненно большей сердечностью. Фёргюс снова осведомился о намерениях Уэверли:

— Не лучше ли тебе бросить эту несчастную армию и раньше нас добраться до Шотландии, чтобы оттуда переправиться на континент через какой-нибудь порт, который еще остался у нас в руках? Когда ты будешь за пределами Англии, твои друзья без труда исхлопочут тебе прощение; и, по правде говоря, я очень хотел бы, чтобы ты увез отсюда Розу Брэдуордин в качестве своей жены, а Флору взял бы под свое с женой покровительство и тоже захватил с собой. — Эдуард посмотрел на него в изумлении. — Она тебя любит, и ты ее любишь, хоть, быть может, и не отдаешь себе в этом отчета, так как ты вообще не славишься способностью разбираться в своих чувствах. — Последние слова он произнес со слабым подобием улыбки.

— Как! — ответил Эдуард. — Неужели ты советуешь мне бросить предприятие, в которое мы все пустились?

— Пустились? — сказал Фёргюс. — Корабль наш течет по всем швам и идет ко дну. И всем, кто может, пора спускаться в шлюпки и отваливать.

— А что будут делать другие джентльмены? — спросил Уэверли. — И почему ваши гайлэндские вожди пошли на это отступление, если оно так гибельно?

— О, они думают, — ответил Мак-Ивор, — что, как бывало раньше, вешать, обезглавливать и лишать имущества будут преимущественно пограничных помещиков, а их бедность и крепости послужат им достаточной защитой. Они хотят отсидеться в своих горах и, по поговорке, «слушать свист ветра, пока не спадут воды». Но они жестоко ошибаются. Уж слишком часто они донимали своих соседей, чтобы им спустили и на этот раз; нынче Джон Буль слишком перетрусил, чтобы к нему так скоро вернулось его благодушие. Ганноверские министры всегда заслуживали того, чтобы их вздернули на виселицу за их пакости; но сейчас, когда они заберут власть в свои руки, что рано или поздно должно случиться, так как Англия не восстает, а Франция не шлет подкреплений, если они дадут возможность хоть одному клану опять беспокоить правительство, их следовало бы повесить за глупость. Ручаюсь, что они не только обрубят ветви, но примутся и за корни.

— Ты советуешь мне бежать? Скорее умру, чем соглашусь, — сказал Эдуард. — А ты-то сам что думаешь делать?

— О, — ответил Фёргюс уныло, — моя судьба уже решена. Еще сегодня я буду или убит, или взят в плен.

— С чего ты это взял? — сказал Эдуард. — Противник отстал от нас на целый дневной переход, а если он и подойдет к нам, то сил, чтобы дать ему отпор, у нас хватит. Вспомни Глэдсмюр.

— А все же то, что я тебе говорю, — правда, во всяком случае в том, что касается меня.

— И на чем ты основываешь такие мрачные предсказания? — спросил Уэверли.

— На том, что никогда не обманывало никого в нашем роду. Я видел, — произнес он, понизив голос, — Бодах Глас.

— Бодах Глас?

— Да. Неужели ты столько времени прожил в Гленнакуойхе — и никогда не слышал о Сером призраке? Хотя, правда, у нас об этом не очень любят говорить.

— Нет, никогда.

— Да, эту историю тебе лучше было бы выслушать от бедной Флоры. Конечно, если бы эта вершина звалась Бенмор, а то длинное голубое озеро, что доходит до гор, — Лох Тэй или было хотя бы моим собственным Лох ан Ри, местность более гармонировала бы с моим рассказом. Ну что же, присядем на этот бугор, даже Сэдлбэк и Аллзуотер более подходят к тому, что я собираюсь тебе сообщить, нежели английские стриженые изгороди, заборы и фермы. Так вот, слушай. Когда один из моих предков разорил Нортумберленд, в этом набеге он объединился со своего рода вожаком — или предводителем — банды, составленной из южан пограничной области, по имени Хэлберт-холл. На обратном, пути через Чевиотские горы они поссорились по поводу дележа огромной добычи, которую захватили, и от слов перешли к драке. Южане были перебиты все до единого, последним пал их вожак, весь израненный мечом моего предка. С этих пор его призрак всегда является старшему в роде Вих Иан Вора, когда тому угрожает какое-нибудь великое несчастье, но особенно перед смертью. Мой отец видел его дважды: раз перед тем, как попал в плен при Шериф-мюре; другой — утром того дня, когда умер.

— Как ты можешь, дорогой Фёргюс, рассказывать с серьезным видом такой вздор?

— Верить я тебя не прошу, но я говорю тебе правду, проверенную по крайней мере за триста лет; а прошлой ночью я видел этот призрак собственными глазами.

— Расскажи, ради бога, со всеми подробностями!— воскликнул Уэверли.

— Хорошо, но при условии, что ты не будешь шутить над этими вещами. Так вот, с того времени, как началось это несчастное отступление, мне почти не давали спать мысли о моем клане, о падении моего рода и об этом несчастном принце, которого они тащат за собой, как собачку на привязи, не обращая внимания на то, хочет он идти или нет. Прошлую ночь я чувствовал такое возбуждение, что решил выйти прогуляться, в надежде что свежий морозный воздух укрепит мои нервы… если бы ты знал, как неприятно мне рассказывать тебе все это, сознавая, что ты вряд ли поверишь моим словам… Но, как бы то ни было, я перешел по дощечке через соседний ручей и стал прохаживаться взад и вперед, как вдруг в ярком свете луны с удивлением заметил высокую фигуру в сером пледе, который обычно носят пастухи на юге Шотландии. Я пробовал идти то быстрее, то медленнее, но фигура держалась передо мной точно в четырех шагах.

— Тебе, вероятно, попался камберлендский крестьянин в своей обычной одежде.

— Нет. Сначала я так и подумал и изумился, что этот человек имел наглость ко мне привязаться. Я его окликнул, но ответа не последовало. Я почувствовал, что сердце у меня начинает тревожно биться, и, чтобы проверить, действительно ли передо мной то, чего я так боялся, я остановился и стал поворачиваться на все четыре стороны, и, господи, в какую бы сторону я ни смотрел, фигура немедленно оказывалась у меня перед глазами в точности на том же расстоянии! Тогда я убедился, что это Бодах Глас, Волосы у меня стали дыбом и колени затряслись. Однако я собрал все свое мужество и решил вернуться в лагерь. Мой зловещий спутник скользил передо мной (так как нельзя сказать, что он шел), пока мы не добрались до мостика. Тут он остановился и обратился ко мне лицом. Я должен был либо идти вперед, либо пройти мимо него так же близко, как я теперь от тебя. Я знал, что смерть моя все равно близка, и это придало мне отчаянную смелость: я выбрал мостик. Я перекрестился, выхватил палаш и произнес: «Заклинаю тебя именем божьим, злой дух, уступи дорогу!» — «Вих Иан Вор, — ответил призрак голосом, от которого у меня кровь застыла в жилах,— берегись завтрашнего дня!» В этот момент мне казалось, что он стоит не дальше как на шаг от конца моего меча; но не успел он произнести этих слов, как мгновенно растаял, и ничто больше не преграждало мне пути. Я вернулся домой, бросился на кровать и провел несколько часов в мучительном состоянии. Нынче утром, поскольку о близости противника никто не слышал, я сел на коня и поехал к тебе, чтобы загладить свою вину. Мне не хотелось бы умереть, не помирившись с другом, которого я обидел.

Эдуард ничуть не сомневался, что призрак был плодом физического истощения и моральной подавленности Мак-Ивора в сочетании с суеверием, свойственным решительно всем гайлэндцам. Это не мешало ему искренне жалеть его. Теперь, когда на Фёргюса посыпались несчастья, все прежние чувства снова нахлынули на него. Чтобы отвлечь друга от мрачных мыслей, он предложил ему, с разрешения барона (который, он был уверен, не откажет ему в его просьбе), не уходить от него, пока отряд Фёргюса не доберется до их деревни, а потом идти вместе, как прежде. Мак-Ивор был, по-видимому, очень доволен, но не мог решиться принять это предложение.

— Мы ведь, как ты знаешь, в арьергарде, а при отступлении это самое опасное место.

— А следовательно, и самое почетное.

— Хорошо, — ответил предводитель, — пусть Алик держит твою лошадь наготове, на случай если нас пересилят: а я буду бесконечно рад снова оказаться в твоем обществе.

Арьергард запоздал, так как был задержан в пути разными обстоятельствами и плохим состоянием дорог. Наконец он вошел в деревню. Когда Уэверли вернулся к Мак-Иворам под руку с их вождем, вся неприязнь, которую они испытывали к нему, мигом исчезла. Эван Дху приветливо осклабился, и даже Каллюм, который шнырял повсюду с прежним проворством, побледневший, правда, и с большой заплатой на голове, видимо очень обрадовался, увидав его.

— Череп у этого висельника, должно быть, тверже мрамора, — сказал Фёргюс. — Ты знаешь, что я сломал об него замок пистолета?

— Как мог ты так сильно ударить его — ведь он совсем еще юнец! — сказал Уэверли не без некоторого участия.

— Эх, если их иной раз крепко не стукнуть, эти мошенники стали бы забываться.

Теперь они снова быстро двигались вперед. Все меры предосторожности против неожиданного нападения были приняты. Люди Фёргюса и прекрасный полк горцев из Бэденоха под командой Клюни МакФерсона составляли арьергард. Они прошли большое открытое торфяное болото, поросшее вереском, и стали входить в огороженные участки, окружавшие деревню Клифтон. Зимнее солнце зашло, и Эдуард начал подшучивать над ложными предсказаниями Серого призрака. «Иды марта еще не прошли»,— промолвил Мак-Ивор с улыбкой. В этот момент он случайно взглянул назад, на болото, и увидел, что на его темной, бурой поверхности неотчетливо движется большой отряд кавалерии. Потребовалось не много времени, чтобы расставить людей вдоль загородок, обращенных в сторону болота и дороги, на которую должен был выйти противник. Пока все это выполнялось, на землю опустилась темная и мрачная ночь, хотя в это время и было полнолуние. Иногда, впрочем, неверный свет прорывался сквозь тучи и падал на место действия.

Гайлэндцам не пришлось долго занимать свою оборонительную позицию. Под покровом ночи значительное количество спешившихся драгун попыталось прорваться сквозь загородки, между тем как другая партия, столь же многочисленная, стремилась войти в деревню с дороги. Но обе они были встречены таким жестоким огнем, что смешались и остановились в нерешительности. Не довольствуясь достигнутым успехом, Фёргюс, пламенный дух которого в опасности обрел всю свою утраченную предприимчивость, выхватил палаш и с криком: «Клеймор!» — вырвался со своими людьми из-за загородок и ринулся на противника. Драгуны бросили своих коней, но гайлэндцы смешались с ними и заставили их под угрозой мечей искать спасения в открытом болоте, где многих изрубили в куски. Но луна, внезапно выглянув из-за туч, показала англичанам, как мало было нападавших и что все они в пылу победы рассеялись в разные стороны. В этот момент на помощь им бросились два эскадрона кавалерии; гайлэндцы стали отступать к своим прикрытиям. Но несколько из них, в том числе их отважный вождь, были отрезаны и окружены, прежде чем успели осуществить свое намерение. Уэверли жадно искал глазами Фёргюса; в темноте и смятении он был оттеснен как от него, так и от своего отступающего отряда. Он видел, как Фёргюс вместе с Эваном Дху и Каллюмом отчаянно отбиваются от дюжины всадников, которые рубили их громадными палашами. В это время луну снова плотно накрыли тучи, и Эдуард в темноте оказался не в состоянии ни помочь своим друзьям, ни определить, куда ему бежать, чтобы пристать к своему арьергарду. Раза два он натыкался на отряды конницы и чудом избег смерти или плена. Наконец он добрался до какой-то загородки и перелез через нее. Он уже считал себя в безопасности и надеялся скоро нагнать гайлэндцев, волынки которых слышал в отдалении. Что касается Фёргюса, то уж тут надеяться было не на что, разве на то, что он попал в плен. Полный горя и тревоги за его судьбу, Уэверли внезапно вспомнил о Сером призраке и с изумлением подумал: «Неужто дьявол может говорить правду?»

Главa LX
ГЛАВА О РАЗНЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ

Эдуард оказался в весьма неприятном и опасном положении.

Звуки волынок вскоре умолкли. Еще хуже было другое: когда, после долгих поисков, перебравшись через множество загородок, он подошел наконец к дороге, то услышал звуки труб и литавр, из чего, к своему неудовольствию, понял, что она занята английской кавалерией, которая, таким образом, расположилась между ним и гайлэндцами. Лишенный из-за этого возможности идти напрямик, он решил обойти англичан слева и пробраться к своим по тропинке, которая отходила в этом месте от дороги и, по-видимому, была проходима. Тропинка была вся в липкой грязи, ночь темная и холодная; но даже эти неприятности казались ничтожными перед естественным страхом угодить в руки королевских сил.

Пройдя примерно три мили, он добрел наконец до какой-то деревушки. Зная, что простой народ в большинстве своем не сочувствует делу, к которому он примкнул, но желая по возможности раздобыть себе лошадь и проводника до Пенрита, где он надеялся догнать хотя бы арьергард, если не основные силы принца, он подошел к местному кабачку. Внутри было очень шумно. Он остановился и стал прислушиваться. Два-три выразительных английских ругательства и припев походной песни убедили его в том, что и эта деревушка занята солдатами герцога Камберлендского. Благословляя темноту, на которую он до того роптал, он попытался скрыться как можно быстрее и неслышнее, пробираясь вдоль невысокого частокола, окружавшего какой-то крестьянский огород. Но в тот момент, когда он поравнялся с калиткой, его протянутую руку схватила какая-то женщина, которая воскликнула:

— Эдуард, это ты?

«Здесь какое-то недоразумение, вот некстати»,— подумал Эдуард, пытаясь тихонько высвободиться.

— Брось, не дури, а то услышат красные мундиры; они хватали нынче направо и налево всех, кто проходил мимо кабака, и заставляли их тащить фургоны и что-то еще для них делать. Идем к отцу, а то они тебя сцапают.

«Недурной совет», — сказал Уэверли, следуя за девушкой через сад в кухню с кирпичным полом, где она принялась запалять лучину от потухающих углей, чтобы зажечь от нее свечу. Едва она бросила взгляд на Эдуарда, как выронила подсвечник и пронзительно вскрикнула: «Батюшка, батюшка!» На этот зов соскочил с кровати и бросился на кухню отец, коренастый старый фермер в коротких кожаных штанах и сапогах на босу ногу. Остальной его костюм состоял из обычного шлафрока некрупных уэстморлендских землевладельцев, то есть попросту из рубашки. Его могучая фигура весьма картинно вырисовывалась при свете свечи, которую он держал в левой руке; в правой у него была кочерга.

— Чего тебе, дочка?

— О-о! — вопила несчастная девица, чуть не в истерике. — Я думала, что это Нед Уильямс, а это один из тех, что в пледах.

— А что у тебя за дела с Недом Уильямсом в такую пору?

На этот вопрос, принадлежащий к обширному разряду тех, про которые можно сказать: спросить легко, а ответить трудно, краснощекая дева ничего не ответила и только продолжала рыдать и ломать руки.

— А ты, парень, знаешь, что в деревне драгуны? Да вот, видно, не знал. А они, парень, того и гляди искрошат тебя, как репу.

— Я знаю, что моя жизнь в большой опасности, — сказал Уэверли, — но если вы сможете мне помочь, я вас щедро вознагражу. Я не шотландец, а английский дворянин, попавший в беду.

— Шотландец ты или нет, — сказал честный фермер,— лучше б тебя пронесло подальше; но раз уж ты здесь, знай: Джейкоб Джобсон чужой кровью не торгует. Пледы — веселые ребята и вчера не так уж наозорничали.

С этими словами фермер деловито принялся готовить нашему герою ночлег и ужин. Огонь быстро разожгли, приняв меры, чтобы его не было видно в окна. Веселый фермер отрезал кусок свинины, который Сисили вскоре поджарила. Отец добавил огромный кувшин самого лучшего эля. Было решено, что Эдуард останется на ферме до тех пор, пока войска не покинут утром деревню, а затем купит или наймет у фермера лошадь и, собрав как можно более точные сведения насчет дорог, попытается нагнать своих друзей. Ему приготовили чистую, хоть и жесткую постель, на которой он с удовольствием растянулся после этого утомительного и бедственного дня.

Утром пришло известие, что гайлэндцы очистили Пенрит и направились в Карлейл; герцог Камберлендский захватил Пенрит, и отряды его армии разошлись по дорогам во всех направлениях. Пытаться проскользнуть мимо них незамеченным было бы чистым безрассудством. Сисили и ее отец вызвали на совет Неда Уильямса (ее Эдуарда), который, вероятно не очень-то желая, чтобы его красавец тезка оставался слишком долго под одним кровом с его невестой и давал повод к новым ошибкам, предложил Уэверли следующий план: он должен сменять свою форму и плед на местную крестьянскую одежду, отправиться с ним на ферму его отца под Аллзуотером и оставаться в этом тихом убежище до тех пор, пока передвижения войск в округе не прекратятся и отъезд уже не будет представлять для него опасности. Сговорились и о плате, за которую гость мог и столоваться у фермера Уильямса, если это ему покажется удобным, пока он не сможет ехать дальше. Цена была назначена невысокая, так как эти простые и честные люди никогда не решились бы, пользуясь бедственным положением нашего героя, запросить лишнее.

Условившись с Эдуардом о дальнейших действиях, Нед раздобыл необходимую одежду и повел его окольными тропами, на которых надеялся избежать неприятных встреч. Старик Джобсон и его краснощекая дочка решительно отказались от какого-либо вознаграждения за гостеприимство; он расплатился, поцеловав одну и крепко пожав руку другому. Они беспокоились за своего гостя и провожали его наилучшими пожеланиями.

Эдуарду и его проводнику пришлось пройти через то место, где накануне вечером происходил бой. Декабрьское солнце на минуту выглянуло из-за туч и печально озарило широкое поле; там, где большая северо-западная дорога проходила через ограду поместий лорда Лонсдейла, валялись трупы людей и лошадей; над ними уже кружили обычные спутники войны: вороны и ястребы.

«Так вот оно, поле твоего последнего боя,— подумал Уэверли, и глаза его наполнились слезами при воспоминании о Фёргюсе, о его замечательных достоинствах и об их прежней дружбе — все необузданные страсти его и недостатки были в этот миг забыты. — Здесь, на безымянном поле, пал последний Вих Иан Вор, в безвестной ночной схватке угас этот пламенный дух, которому казалось так легко пробить своему монарху дорогу к британскому трону! Честолюбие, хитроумие, отвага, возросшие в тебе безгранично, познали здесь участь всех смертных! Погибла здесь и единственная опора сестры, чей дух, такой же гордый и неукротимый, как и твой, был еще более возвышен, чем у тебя! Здесь, Фёргюс, угасли все твои надежды на счастье Флоры и на славу твоего древнего рода, которую ты хотел еще умножить своей беззаветной храбростью!»

Погруженный в такие мысли, Уэверли решил выйти в открытое поле и поискать среди убитых тело своего друга, чтобы отдать ему последний христианский

501

долг. Тщетно робкий молодой человек, его проводник, твердил ему, что это опасно, Уэверли был непреклонен. Следовавшие по пятам армии мародеры уже успели содрать с мертвых все, что в состоянии были унести; сельские жители, напротив, непривычные к кровавым зрелищам, не подходили к месту битвы, хотя некоторые боязливо и посматривали издали. За ближайшей изгородью, на большой дороге и на открытом болоте лежало около семидесяти трупов драгун. Гайлэндцы потеряли не более двенадцати человек убитыми, да и то погибли лишь те, кто отважился слишком далеко углубиться в болото и не смог уже после этого добраться до твердой земли. Среди них Фёргюса он не нашел. На небольшом пригорке, в стороне от других, лежали трупы трех английских драгун, двух лошадей и пажа Каллюма Бега, крепкий череп которого рассек наконец кавалерийский палаш. Тело Фёргюса, видимо, унесли люди из его клана, но не исключена была и возможность того, что ему удалось спастись, так как Эвана Дху, который никогда не покинул бы своего вождя, не было среди мертвых; наконец, он мог быть захвачен в плен, и тогда предсказание Серого призрака оправдалось бы в менее грозном смысле. Но в этот момент на поле боя появились группы солдат; их выслали для того, чтобы заставить крестьян похоронить убитых, и они уже набрали нескольких человек для этой цели, так что Эдуарду пришлось вернуться к проводнику, который в великом страхе и тревоге ждал его в тени помещичьей рощи.

Покинув это поле смерти, они продолжали путешествие без дальнейших приключений и благополучно достигли своей цели. Уильямсы сказали соседям, что наш герой — их молодой родственник, студент богословия, готовящийся стать пастором, который приехал на ферму переждать, пока уляжется смута и он сможет безопасно проехать по дорогам. Это устраняло всякие подозрения среди приветливых и простодушных камберлендских крестьян и вполне удовлетворительно объясняло серьезный вид гостя и его склонность к уединению. Подобные меры предосторожности оказались более необходимыми, чем мог думать Уэверли, так как из-за ряда обстоятельств ему пришлось оставаться в Фастуэйте — как называлась ферма Уильямса — значительно дольше, чем он предполагал.

Началось с того, что выпало огромное количество снега, так что с отъездом пришлось задержаться более чем на десять дней. Затем, когда по дорогам уже можно было кое-как проехать, одно за другим пришли известия — что принц отступил в Шотландию; что он отошел от границы и отводит войско к Глазго; наконец, что герцог Камберлендский начал осаду Карлейла. Таким образом, проникнуть в Шотландию с этой стороны было невозможно, так как путь был закрыт его армией. На восточной границе маршал Уэйд с большим войском наступал на Эдинбург; а по всей границе отряды милиции, волонтеров и партизан подавляли мятеж и ловили всех горцев, отставших от своей армии. Сдача Карлейла и жестокая кара, угрожавшая местному гарнизону, вскоре убедили Эдуарда в том, что предпринимать одному путешествие по враждебной стране с единственной целью предложить свой меч на защиту дела явно проигранного — бессмысленно.

В своем уединении, лишенный радостей общения с образованными людьми, наш герой все чаще стал вспоминать споры с полковником Толботом и доводы, которые тот приводил, чтобы его убедить. А во сне ему являлся образ, еще более тревоживший его совесть: он видел последний взгляд и последний жест подполковника Гардинера. И теперь, всякий раз как редко приходившая в эту деревню почта приносила известия о мелких стычках, кончавшихся в пользу то той, то другой стороны, он желал только одного: никогда больше не обнажать своего меча в междоусобной войне. Затем мысли его переносились на предполагаемую гибель Фёргюса, на тяжелое положение Флоры, наконец — и с еще более нежным чувством — на судьбу Розы Брэдуордин, лишенной даже той внутренней поддержки, которую ее подруга черпала в своей фанатической преданности Стюартам, освещавшей и придававшей возвышенный характер всем ее жизненным невзгодам. Этим мечтам он мог отдаваться, не опасаясь, что кто-нибудь помешает ему или будет приставать с расспросами. Во время частых зимних прогулок у берегов Аллзуотера он гораздо лучше, чем прежде, научился владеть своим духом, смирённым испытаниями, и почувствовал себя вправе сказать с твердостью, хоть и не без вздоха сожаления, что романтический период его жизни кончен и теперь для него начинается ее подлинная история. Этот вывод ему вскоре пришлось оправдать на деле, призвав на помощь свой разум и житейскую мудрость.

Глава LXI
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЛОНДОН

На ферме в Фастуэйте вся семья вскоре привязалась к Эдуарду. Он действительно отличался мягкостью и приветливостью характера, которая почти всегда вызывает ответную приязнь. В глазах этих простодушных людей ученость придавала ему вес, а грусть вызывала живое участие. Он уклончиво приписывал свое печальное настроение гибели брата, павшего во время схватки под Клифтоном; и в этом первобытном обществе, где родственные узы ставятся очень высоко, его постоянная печаль вызывала не удивление, а сочувствие.

В конце января, по случаю счастливого бракосочетания Эдуарда Уильямса, сына его хозяина, с Сисили Джобсон, ему пришлось показать себя и с более веселой стороны. Наш герой не хотел омрачать своей грустью свадебное веселье двух существ, которым был так обязан. Поэтому он сделал все возможное— танцевал, пел, принимал участие в играх и был самым оживленным из гостей. На следующее утро, однако, он вынужден был подумать о более серьезных делах.

Мнимый студент богословия так понравился священнику, венчавшему молодую пару, что на другой день тот приехал из Пенрита с единственной целью его повидать. Наш герой очутился бы в очень затруднительном положении, если бы пастору вдруг взбрела в голову мысль проверить его предполагаемые богословские познания, но, по счастью, ему было гораздо интереснее выслушивать и рассказывать всякие новости. Он захватил с собой две-три старые газеты, и в одной из них Эдуард натолкнулся на сообщение, которое так поразило его, что он стал совершенно глух ко всему, что преподобный мистер Туигтайт рассказывал о событиях на севере и о том, что герцог Камберлендский, по всей вероятности, скоро нагонит и раздавит мятежников. В статье говорилось примерно следующее:

«Десятого сего месяца скончался в своем доме на Хилл-стрит, Баркли-сквер, Ричард Уэверли, эсквайр, второй сын сэра Джайла Уэверли из Уэверли-Онора, и т. д. и т. д. Он умер после продолжительной болезни, усилившейся из-за неприятного положения, в котором он находился в связи с подозрением в государственной измене, которое вынудило его представить за себя поручительство на очень крупную сумму. Обвинение такого же рода тяготеет и над его старшим братом, сэром Эверардом Уэверли, главой этой старинной фамилии. Насколько нам известно, суд над ним будет назначен в начале следующего месяца, если только Эдуард Уэверли, сын покойного Ричарда Уэверли и наследник баронета, не предаст себя в руки правосудия. В этом случае, как нас уверяют, его величество всемилостивейше намерен прекратить всякое судебное преследование сэра Эверарда. По достоверным сведениям, этот несчастный молодой человек сражался на стороне претендента и участвовал в походе гайлэндских войск на Англию. Но после дела под Клифтоном 18 декабря прошлого года о нем ничего не было слышно».

Таково было содержание этой статьи, совершенно сразившей Уэверли.

«Великий боже! — мысленно воскликнул он. — Так, значит, я отцеубийца? Быть не может! Отец никогда не любил меня настолько, чтобы мнимое известие о моей смерти могло ускорить его конец. Нет, этого я допустить не могу. Я был бы безумцем, если бы хоть на мгновение поверил в этот ужас. Но я был бы хуже отцеубийцы, когда бы потерпел, чтобы какая-либо опасность угрожала моему благородному и великодушному дяде, который всегда был для меня более чем отец, если только такая беда может быть отвращена ценой любой жертвы с моей стороны».

В то время как эти мысли вонзались в душу Уэверли, как жала скорпионов, достойный пастор, пустившийся в пространные рассуждения по поводу сражения при Фолкерке, вдруг заметил, что наш герой смертельно побледнел, и спросил, не сделалось ли ему дурно. По счастью, в этот момент в комнату вошла новобрачная, сияющая улыбкой и румянцем во всю щеку. Не отличаясь особенным блеском ума, миссис Уильямс была женщиной сердечной и сразу же догадалась, что Эдуарда поразило в газетах какое-нибудь неприятное известие. Поэтому она так ловко вмешалась в разговор, что, не вызывая подозрения, отвлекла внимание мистера Туигтайта вплоть до того момента, когда ему нужно было ехать. После этого Уэверли объяснил своим друзьям, что ему необходимо отправиться в Лондон без малейшего промедления.

Впрочем, с одной причиной промедления, которая до тех пор ему была неведома, он все же вынужден был столкнуться. Его кошелек, достаточно туго набитый, когда он отправлялся в Тулли-Веолан, не получая с того времени никаких подкреплений, порядочно истощился, и хотя образ жизни нашего героя за это время не способствовал быстрому расходованию средств (так как жил он по большей части у своих друзей или был в армии), однако, после окончательного расчета с любезным хозяином, Уэверли обнаружил, что ехать на почтовых ему будет не по карману. Поэтому лучше всего ему было добраться до Боробриджа, где проходила большая дорога на север, и там занять место в северном дилижансе — огромной старомодной колымаге, запряженной тройкой лошадей, которая доставляла пассажиров из Эдинбурга в Лондон (с божьей помощью, как гласило объявление) за три недели. Итак, наш герой сердечно попрощался со своими камберлендскими друзьями, обещая не забывать их доброту и надеясь про себя, что а будущем он окажется в состоянии вознаградить их более существенным образом. После целого ряда мелких затруднений и досадных проволочек, переодевшись в платье, более соответствующее его положению, хотя все-таки скромное и простое, он наконец добрался до станции и оказался в вожделенной колымаге vis-a-vis[225] миссис Ноузбэг, супруги лейтенанта Ноузбэга, служившего адъютантом и учителем верховой езды в *** драгунском полку, общительной дамы лет пятидесяти, наряженной в синее платье с красной отделкой и не выпускавшей из рук верхового хлыстика с серебряной ручкой.

Эта дама была из тех деятельных особ, которые в обществе берут на себя faire les frais de la conversation.[226] Она только что вернулась с севера и рассказала Эдуарду, как «ее полк» под Фолкерком едва не изрубил в лапшу всех этих юбочников.

— Только как-то так вышло, — продолжала достойная матрона, — что наши завязли в одном из этих противных, невозможных болот, которые в Шотландии попадаются на каждом шагу, и из-за этого, как мне объяснял муж, наш бедненький полк довольно-таки пострадал в этом несчастном деле. Вы, сэр, верно тоже служили в драгунах?

Для Уэверли этот вопрос был настолько неожиданным, что он сказал:

— Так точно.

— О, я это сразу увидела. Я мигом определила по вашему виду, что вы военный, и была уверена, что вы не из пехтуры, как ее называет мой Ноузбэг. Простите, в каком полку?

Вопрос был не из приятных. Уэверли, однако, справедливо заключил, что эта почтенная дама знает наизусть весь офицерский состав армии, и, чтобы не попасть впросак, решил говорить правду.

— Я служил в драгунах у Гардинера, сударыня,— сказал он, — но я уже некоторое время в отставке.

— A-а, это те, кто завоевал первый приз на скачках с поля боя под Престоном, как говорит мой Ноузбэг. Простите, вы участвовали в этом деле?

— Я имел несчастье, сударыня, — ответил он,— быть свидетелем этого боя.

— О, это — несчастье, сэр, которое, насколько мне известно, немногие из драгун Гардинера разделили, с вами. Ха-ха-ха! Вы уж меня простите, но жены военных любят пошутить.

«Черт бы тебя побрал! — подумал Уэверли. — Что за злой гений впихнул меня в одну коробку с этой назойливой ведьмой!»

По счастью, милейшая дама не задерживалась долго на одном предмете.

— Мы подъезжаем к Феррибриджу, — сказала она, — тут были оставлены люди из нашего полка на помощь всяким судьям, полицейским, старостам и разным существам, которые проверяют бумаги, ловят мятежников и все такое.

Не успели они остановиться в гостинице, как она потащила Уэверли к окну и воскликнула:

— А вот идет капрал Брайдун из нашего бедненького эскадрона. Он идет сюда с полицейским. Брайдун — один из моих любимых барашков, как говорит Ноузбэг. Пойдемте, мистер… э… простите, как ваша фамилия?

— Батлер, сударыня, — сказал Уэверли, решившись скорее воспользоваться именем одного из своих прежних сослуживцев, нежели выдумывать такое, которое не значилось в списках полка, и этим подвергать себя риску разоблачения.

— Ага, знаю; вы недавно получили эскадрон, когда этот подлец Уэверли перешел к мятежникам. Господи, как бы я хотела, чтобы и этот старый хрыч капитан Крамп к ним бы тоже убрался! Тогда бы и моему Ноузбэгу дали эскадрон. Боже мой! Что это Брайдун там застрял и раскачивается на мосту? Пусть меня повесят, если он не нализался, как говорит Ноузбэг. Пойдемте, сэр, мы с вами люди полковые и напомним этому мерзавцу о его обязанностях.

Уэверли, с чувствами, которые легче представить себе, нежели описать, поневоле должен был сопровождать эту бравую командиршу. Отважный кавалерист походил на ягненка не более, чем, скажем, пьяный драгунский капрал футов шести ростом, с очень широкими плечами, весьма тощими ногами и огромным шрамом на носу. Миссис Ноузбэг начала если не с ругательства, то с выражения, весьма к нему близкого, и приказала ему не забывать своих обязанностей.

— А, чтоб тебя… — отозвался бравый кавалерист; но, желая перейти от слов к делу и подобрать подходящее прилагательное к эпитету, который был у него на языке, он поднял глаза, узнал миссис Ноузбэг, приложил руку к головному убору и произнес уже другим тоном:

— Господи благослови ваше прекрасное личико, миссис Ноузбэг! Неужто это вы? Вы же не такой человек, чтобы подвести нашего брата, коли он с утра маленько перебрал?

— Ну-ну, каналья, занимайся своим делом! Этот джентльмен и я — мы люди свои, армейские, а вот ту личность, что забилась в угол дилижанса и нахлобучила шляпу, непременно проверь. Похоже, что это — переодетый мятежник.

— Черт бы тебя побрал с твоим рыжим париком! — сказал капрал, когда она не могла его услышать.— У этой старой кобылы глаза как буравчики. Право, эта мать-адъютантша, как ее зовут наши, напасть для полка похуже, чем военный судья, сержант-майор и сам командир Шаркало-хромало в придачу. Пошли, констебль, посмотрим, что это там за личность, как она его называет. (Скажем сразу, что это был квакер из Лидса, с которым миссис Ноузбэг сцепилась по вопросу о том, законно ли носить оружие.) Не поставит ли он нам чарку водки, а то ваше йоркширское пиво мне только студит желудок.

Живость характера этой милейшей дамы спасла Эдуарда от одной неприятности, но могла свободно навлечь на него другие. В каждом городе, где они останавливались, она настаивала на том, чтобы побывать в кордегардии, если таковая имелась в наличии, и один раз чуть не познакомила Уэверли с сержантом — вербовщиком рекрутов из его собственного полка. Она так часто называла его капитаном, да притом еще Батлером, что он чуть с ума не сошел от досады и тревоги. Самая счастливая минута его жизни наступила, когда дилижанс прибыл наконец в Лондон и избавил его от внимания мадам Ноузбэг.

Глава LXII
ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ?

Когда они въехали в город, уже почти смеркалось. Отделавшись от своих спутников, Эдуард нарочно прошел несколько улиц, чтобы не дать возможности проследить за ним, а потом нанял карету и поехал к полковнику Толботу на одну из главных площадей Уэст-энда. Этому джентльмену досталось после женитьбы значительное наследство от каких-то родственников, он обладал значительным политическим весом и жил, что называется, на широкую ногу.

Уэверли постучался в парадную дверь и обнаружил, что к нему не так-то просто проникнуть. Наконец его провели в зал, где он застал полковника за столом. Леди Эмили, еще бледная после недавней болезни, сидела напротив своего мужа. Едва услышав голос Эдуарда, он вскочил со своего места и бросился его обнимать:

— Фрэнк Стэнли, голубчик, как ты поживаешь? Дорогая, это молодой Стэнли.

Кровь бросилась в лицо леди Эмили, когда она здоровалась с Уэверли. Во всей манере ее чувствовалась приветливость и доброта, но рука у нее дрожала и голос то и дело прерывался — видно было, что она поражена и расстроена. Уэверли тут же поставили прибор, и, пока он ел, полковник продолжал:

— Как это ты приехал сюда, Фрэнк? Доктора говорят, что лондонским воздух очень вреден для твоей болезни. Не надо было идти на такой риск. Но я очень рад тебя видеть, и Эмили тоже, только боюсь, что тебе у нас не придется долго оставаться.

— Мне пришлось приехать по важному делу,— пробормотал Уэверли.

— Я так и думал. Но я не позволю тебе здесь задерживаться. Спонтун (обращаясь к пожилому, военного вида слуге, не носившему ливреи), убери со стола. Если я позвоню, приходи сам и смотри, чтобы другие слуги нас не беспокоили. Нам с племянником нужно поговорить о делах.

— Боже мой, милый Уэверли, — продолжал он, когда слуги ушли, — что принесло вас сюда? Ведь эта поездка может стоить вам жизни.

— Дорогой мистер Уэверли, — сказала леди Эмили,— я никогда не смогу вас отблагодарить за все, что вы сделали, но как могли вы поступить так опрометчиво?

— Отец… дядя… эта заметка… — Он протянул газету полковнику Толботу.

— Как бы я хотел, чтобы этих мерзавцев, — воскликнул Толбот, — засунули в их же печатные станки и давили их там, пока они не сдохнут! Говорят, у нас в городе выходит сейчас не меньше дюжины газет, и нет ничего удивительного, что им приходится выдумывать всякую чепуху, чтобы находить покупателей на свой товар. В этом сообщении верно лишь то, милый Эдуард, что вы потеряли своего отца. Но все, что они тут расписали, будто на его здоровье подействовало неприятное положение, в котором он находился,— сущие враки. Как ни жестоко говорить об этом именно сейчас, но, чтобы снять с вашей совести тяжелую ответственность, я скажу вам правду: мистер Ричард Уэверли во всем этом деле так же мало интересовался вашим положением, как и положением вашего дяди; когда я видел его в последний раз, он сказал мне с самым веселым видом, что, раз я настолько любезен, что беру на себя все заботы о вас, он решил хлопотать исключительно о себе и примириться с правительством, пользуясь связями, которые у него сохранились с прежних времен.

— Ну, а дядя… мой милый дядя?

— Никакая опасность ему не угрожает. Правда (взглянув, от какого числа газета), недавно по городу ходили нелепые слухи вроде того, что здесь напечатано, но они совершенно не соответствуют действительности. Сэр Эверард отправился в Уэверли-Онор, и беспокоиться ему нечего, разве что о вас, а вот вы действительно в опасности: ваше имя упоминается в каждой прокламации, ордера на арест разосланы во все концы. Как и когда вы прибыли сюда?

Эдуард рассказал все свои приключения, умолчав только о своей ссоре с Фёргюсом, так как питал слабость к гайлэндцам и не хотел давать полковнику возможность лишний раз высказать свои национальные предубеждения.

— Вы уверены, что видели труп пажа вашего друга Глена на Клифтонском поле?

— Совершенно уверен.

— Ну, тогда этому бесенку удалось увернуться от виселицы, так как на лбу у него было написано: головорез, хотя (обращаясь к леди Эмили) он был очень хорош собой. Но что касается вас, то неплохо было бы вам отправиться обратно в Камберленд, а еще лучше, если бы вы оттуда и не выезжали: все порты закрыты, сторонников претендента разыскивают самым тщательным образом, а язык этой проклятой бабы будет молоть без устали, пока она так или иначе не дознается, что «капитан Батлер» был самозванцем.

— Вы что-нибудь знаете о моей спутнице?

— Ее муж шесть лет служил у меня сержант-майором. Это была бойкая миловидная вдовушка, за которой водились кое-какие деньжата, и он женился на ней. Парень он был упорный, ну и выдвинулся, как исправный служака. Надо будет послать Спонтуна разведать, что она там делает. У него в полку осталось много старых знакомых, и он ее непременно разыщет. Завтра вы должны прикинуться больным и не выходить из своей комнаты. Лечить вас будет леди Эмили, а мы со Спонтуном будем вам прислуживать, Я дал вам имя близкого родственника, которого никто из теперешних моих слуг, кроме Спонтуна, не видел, так что непосредственная опасность вам не угрожает. Постарайтесь, чтобы у вас поскорее заболела голова и стали слипаться глаза, мы вас объявим больным. Эмили, распорядись, чтобы Фрэнку Стэнли приготовили комнату и чтобы больной ни в чем не нуждался.

Утром полковник навестил своего гостя.

— Сегодня я принес вам приятные известия, — сказал он, — ваше доброе имя джентльмена и офицера совершенно восстановлено в отношении двух обвинений: неисполнения служебного долга и подстрекательства к бунту солдат полка Гардинера. Я вел по этому поводу переписку с одним из ваших усердных друзей, этим шотландским пастором Мортоном. Первое свое письмо он отправил на имя сэра Эверарда, но я избавил добрейшего баронета от труда отвечать ему. Надо вам сказать, что ваш приятель-разбойник и пещерный житель Доналд наконец попался в руки филистимлян. Он угонял скот некоего помещика по имени Киллан… в общем, что-то в этом духе.

— Килланкьюрейт?

— Он самый. Так вот, этот джентльмен, оказывается, великий хозяин и развел у себя какую-то особо ценную породу скота. А так как он к тому же еще и трусоват, то держал в своем имении отряд солдат для защиты своей собственности. И вот Доналд, ничего не подозревая, сунул свою голову прямо в пасть ко льву: его разбили и взяли в плен. Когда его приговорили к смертной казни, на него стал с одной стороны наседать католический священник, а с другой — ваш друг Мортон. Католического священника он отверг главным образом потому, что расходился с ним во взглядах на значение предсмертного помазания елеем — этот обряд сей экономный джентльмен, видимо, считал бесполезной тратой масла. Так что вывести его из состояния нераскаянности выпало на долю мистера Мортона, который, должен сказать, блестяще справился со своими обязанностями, хоть я и полагаю, что из Доналда получился довольно сомнительный христианин. Как бы то ни было, он показал в присутствии следователя, некоего майора Мелвила, человека, по-видимому, добросовестного и доброжелательного, что всю интригу с Хотоном вел именно он, и подробно объяснил, как в точности все это делалось, так что полностью обелил вас от малейших подозрений в подстрекательстве. Он также говорил, что спас вас из рук офицера волонтеров и отправил по приказу прет… виноват, шевалье, в качестве пленника в замок Дун, откуда, насколько ему известно, вас под конвоем перевели в Эдинбург. Все эти обстоятельства не могут не говорить в вашу пользу. Он также намекнул на то, что и спас вас и укрыл от преследований по поручению одного лица и получил за это вознаграждение, но сообщить, кто это лицо, он не имеет права. Он добавил, что хоть он и согласился бы удовлетворить любопытство мистера Мортона, которому он так обязан за его духовные наставления, нарушив обычную клятву, однако в данном случае он поклялся хранить молчание на лезвии своего кинжала, что, по его мнению, сделало его клятву нерушимой.

— А какова была его судьба?

— О, его повесили в Стерлинге, после того как мятежники сняли осаду, вместе с его помощником и еще четырьмя молодцами из его шайки, только ему оказали особую честь и сделали его виселицу несколько выше.

— Что ж, у меня нет оснований ни печалиться, ни радоваться по поводу его смерти, хоть он мне сделал одновременно и очень много добра и очень много зла.

— Во всяком случае, его признания окажут вам существенную помощь, поскольку они смывают с вашего имени все подозрения, которые придавали обвинениям против вас совершенно другую окраску, если сравнить их с обвинениями, вполне справедливо предъявленными стольким несчастным джентльменам, поднявшим оружие против правительства. Их измена — надо же вещи называть своими именами, хотя и вы в этом провинились, — произошла от ложно понятого долга и поэтому не может считаться позорной, хотя и является в высшей степени преступной. Там, где столько виновных, милосердие должно распространиться на большинство из них. И я не сомневаюсь, что добьюсь для вас помилования, если только нам удастся уберечь вас от когтей правосудия, пока оно не наметило своих жертв и не насытилось их кровью; ведь и в этом случае, как и в других, все идет по поговорке: «Кто первый сел, тот первый и съел». Кроме того, правительство желает сейчас навести особенный страх на английских якобитов, а среди них ему удастся найти лишь очень немного жертв. Это — мстительное и трусливое чувство, но оно скоро выдохнется, так как из всех народов мира англичане наименее кровожадны по своей природе. Но в настоящее время оно существует, и нужно сделать все возможное, чтобы упрятать вас подальше.

В эту минуту в комнату с озабоченным видом вошел Спонтун. Через своих полковых знакомых он разыскал миссис Ноузбэг. Она вся кипела от гнева, узнав, что ехала в Лондон с самозванцем, принявшим имя Батлера, капитана драгунского полка Гардинера. Она собиралась донести об этом в полицию и требовать поимки этого агента претендента; но Спонтун — опытный служака, — делая вид, что одобряет ее решение, добился того, что она отсрочила его исполнение. Однако нельзя было терять ни минуты; эта почтенная дама могла описать мнимого капитана Батлера в таких подробностях, что нетрудно было бы установить его тождество с нашим героем. А это было чревато опасностью не только для Эдуарда, но и для его дяди и даже, возможно, для полковника Толбота. Теперь весь вопрос заключался в том, куда направиться Эдуарду.

— В Шотландию, — сказал Уэверли.

— В Шотландию! — воскликнул полковник. — Зачем? Надеюсь, не для того, чтобы опять примкнуть к мятежникам?

— Нет, я счел свое участие в этом деле оконченным с того момента, как, несмотря на все мои усилия, не смог их нагнать; а теперь, судя по всем сообщениям, они затевают зимнюю кампанию в горах, где такие сторонники, как я, окажутся для них скорее обузой, нежели помощниками. Насколько я понимаю, они продолжают войну исключительно для того, чтобы не подвергать опасности особу принца и выговорить приемлемые условия для себя. Обременять их собой значило бы только затруднить их: выдать меня они ни за что не захотят, а защищать меня не смогут. Именно потому, как мне кажется, они и оставили своих английских сторонников в Карлейлском гарнизоне; а потом, полковник, по правде говоря, хоть это и может уронить меня в ваших глазах, мне вообще надоело воевать, и, как флетчеровский Веселый лейтенант, «я битвами пресыщен».

— Битвами? Пустяки! Что вы видели, кроме одной-двух стычек? Вот если бы вам довелось увидеть войну в большом масштабе — по шестьдесят, а то и по сто тысяч человек с каждой стороны!

— Это меня не интересует, полковник. У нас есть старая пословица: «Сытого не кормят». Перья на шлемах и большие сражения восхищали меня в поэзии, но ночные переходы, ночевки под зимним небом — все эти прелести военного ремесла мне вовсе не по нутру, а что до ударов, то я их получил досыта под Клифтоном, где я с полдюжины раз был на волоске от смерти, как, впрочем, и вы… — Он осекся.

— Получили их порядком под Престоном? Вы это хотите сказать? — отвечал со смехом полковник.— Но «таково мое призванье, Галь».

— Но не мое, — сказал Уэверли, — и, благополучно отделавшись от меча, который я обнажил только в качестве добровольца, я вполне удовлетворен своим военным опытом и не спешу снова взяться за это дело.

— Я очень рад, что вы держитесь такого взгляда; но в таком случае, что вы собираетесь делать на севере?

— Во-первых, на восточном берегу Шотландии несколько морских портов все еще находятся в руках друзей шевалье; если бы я добрался до одного из них, я легко мог бы переправиться на континент.

— Так. А во-вторых?

— Если говорить всю правду, в Шотландии есть сейчас одна особа, от которой, как я теперь понял, счастье моей жизни зависит в несравненно большей мере, чем я когда-либо мог подумать. Я очень беспокоюсь о ней.

— Так, значит, Эмили была права и во всем этом замешана любовь? А которая же из двух хорошеньких шотландок, которыми вы всё хотели заставить меня восхищаться, избранница вашего сердца? Не мисс Глен… надеюсь?

— Нет.

— Ну, это еще полбеды. Простодушие еще можно исправить, но гордость и самомнение — никогда. Впрочем, я не собираюсь вас расхолаживать. Думаю, что ваш выбор придется по вкусу сэру Эверарду, судя по тому, что я от него слышал, когда раз шутил с ним на эту тему. Я только надеюсь, что этот невыносимый папаша с его невозможным шотландским акцентом, нюхательным табаком, латынью и мучительно длинными рассказами о герцоге Берикском признает необходимым поселиться в чужих краях. Что же касается его дочери, то, хотя я считаю, что в Англии вы могли бы найти партию не хуже, но раз уж ваше сердце действительно пленилось этим шотландским розовым бутоном, бог с вами, женитесь. Баронет очень высокого мнения о ее отце и обо всем семействе и будет весьма рад видеть вас женатым и остепенившимся как ради вас самого, так и ради трех горностаев passant,[227] с которыми иначе может приключиться пренеприятный казус. Но все, что он думает по этому поводу, вы узнаете через меня, так как вам писать к нему сейчас нельзя, а в Шотландию я намерен выехать вслед за вами.

— Вот как? Что же могло навести вас на мысль вернуться в этот край? Боюсь, что ваше отношение к ее горам и водам не изменилось.

— Ничуть, клянусь честью. Но здоровье Эмили теперь, слава богу, поправилось, а я, по правде сказать, мало надеюсь успешно закончить то дело, которое теперь ближе всего моему сердцу, пока не добьюсь личного свидания с его королевским высочеством главнокомандующим; ибо, как говорит Флюэллен: «Герцог меня любит, и я благодарю небо, что я в известной мере заслужил его любовь». Сейчас я уйду часа на два, чтобы все приготовить для вашего отъезда. Вам разрешается выходить не дальше следующей комнаты. Это гостиная леди Эмили: вы можете навестить ее там, если почувствуете желание помузицировать, почитать или поговорить с ней. Мы приняли меры, чтобы сюда не заходил никто из слуг, кроме Спонтуна, на которого можно положиться как на каменную стену.

Часа через два полковник Толбот вернулся и застал своего молодого друга за беседой с хозяйкой дома. Она была очарована его манерами и познаниями, а он в восторге, что возвратился, хотя бы на миг, в общество людей своего круга, которого он в последнее время был лишен.

— А теперь, — сказал полковник, — выслушайте мой план действий, время нам терять нечего. Сей юноша, Эдуард Уэверли, он же Уильямс, он же капитан Батлер, должен пока держаться своего четвертого «он же», то есть изображать моего племянника Фрэнсиса Стэнли: завтра он отправится на север и в моей карете проедет первые две станции. Дальше его будет сопровождать Спонтун, и они на почтовых доедут до Хантингдона; присутствие Спонтуна, которого все знают как моего слугу, устранит всякие расспросы. В Хантингдоне вы встретите настоящего Фрэнка Стэнли. Он учится в Кэмбриджском университете, но недавно, сомневаясь в том, что здоровье Эмили позволит мне самому проехать на север, я выправил ему пропуск в канцелярии государственного секретаря, с тем чтобы он ехал вместо меня. Так как его поездка имела целью главным образом разыскать вас, она теперь отпала. Фрэнк все про вас знает; вы вместе пообедаете в Хантингдоне и, возможно, если как следует подумаете, и выдумаете какой-нибудь способ уменьшить, если не совсем устранить риск такого путешествия. А теперь, — сказал полковник, извлекая обитую сафьяном шкатулку, — разрешите снабдить вас средствами на эту кампанию.

— Дорогой полковник, мне, право, неловко…

— Простите, — сказал полковник Толбот, — вы могли бы черпать в любое время из моего кошелька, но эти деньги принадлежат вам. Ваш отец, предвидя возможность судебного преследования против вас, предоставил мне право распоряжаться его имуществом в ваших интересах. Теперь у вас больше пятнадцати тысяч фунтов стерлингов, не считая Брирвуд-лоджа, — уверяю вас, это весьма порядочное состояние. Здесь банковых билетов на двести фунтов; более крупную сумму вы можете в любое время или получить на руки, или перевести за границу, в зависимости от обстоятельств.

Получив эти деньги, Уэверли первым долгом позаботился послать подарок честному фермеру Джобсону. Он просил его принять серебряный жбан на память от своего друга Уильямса, не забывшего ночь на 18 декабря. Он просил его также сохранить его гайлэндский костюм и снаряжение, в особенности оружие, любопытное само по себе, но особенно ценное для него как память о тех, кем оно было подарено. Леди Эмили также позаботилась о том, чтобы найти подарок, который пришелся бы по вкусу миссис Уильямс, а полковник, занимавшийся, кроме всего прочего, и сельским хозяйством, обещал послать аллзуотерскому патриарху великолепную пару лошадей, пригодную как для упряжки, так и для полевых работ.

В Лондоне Уэверли провел один очень счастливый день. На другое утро он уже отправился в путь, следуя плану полковника, и в Хантингдоне встретился с Фрэнком Стэнли. Молодые люди мгновенно подружились.

— Мне нетрудно разгадать намерения дяди,— сказал Стэнли, — старый солдат осторожен: он даже не намекнул мне, чтобы я передал вам этот пропуск, который мне не нужен. Но если бы даже впоследствии выяснилось, что вы получили пропуск от взбалмошного студента, cela ne tire a rien.[228] Итак, превратитесь во Фрэнсиса Стэнли и пользуйтесь им на здоровье.

Это предложение значительно облегчило трудности, с которыми Эдуарду пришлось бы иначе сталкиваться на каждом шагу, и он не постеснялся воспользоваться им, тем более что не собирался преследовать во время путешествия какие-либо политические цели и его никак нельзя было обвинить в том, что под прикрытием документа, выданного государственным секретарем, он учиняет действия, направленные против правительства.

День прошел весело. Молодой студент расспрашивал Уэверли о походах, о нравах и обычаях горцев, и Эдуарду пришлось, чтобы удовлетворить его любопытство, насвистать мелодию пиброха, проплясать стратспей и пропеть гэльскую песню. На следующее утро Стэнли проводил своего нового друга до ближайшей станции и расстался с ним весьма неохотно, и то лишь по настоянию Спонтуна, который, привыкнув подчиняться дисциплине, требовал этого и от других.

Глава LXIII
СЛЕДЫ ОПУСТОШЕНИЯ

Уэверли ехал на почтовых, как ездили в те времена все. На пути никаких особых приключений не было, если не считать двух-трех щекотливых вопросов, на которые вполне удовлетворительный ответ давал, как некий талисман, его пропуск, и он благополучно добрался до границы Шотландии. Здесь до него дошли слухи о решительном сражении под Каллэденом. Победы англичан уже давно следовало ожидать, хотя успех под Фолкерком и озарил на мгновение оружие Карла Эдуарда слабым предзакатным лучом. Однако эта весть так поразила нашего героя, что он некоторое время не мог прийти в себя. Итак, великодушный, вежливый и благородный принц должен был теперь скрываться как беглец, и за его голову назначена была награда; сторонники его, такие смелые, восторженные и преданные, рассеялись — кто погиб, кто попал в тюрьму, кто отправился в изгнание. Где теперь смелый духом и возвышенный душой Фёргюс, если он в самом деле пережил клифтонскую ночь? Где чистый сердцем и цельный по натуре барон Брэдуордин, слабые стороны которого лишь ярче оттеняли его бескорыстие, сердечную доброту и неколебимую храбрость? А те, кто, как вьющиеся растения, льнули к этим поверженным столпам и только в них искали свою поддержку, — Роза и Флора, — где было их искать и в какую пропасть отчаяния должна была повергнуть их утрата своих законных защитников? О Флоре он думал так, как брат может думать о сестре, о Розе — с чувством еще более глубоким и нежным. Могло случиться, что судьба еще даст ему возможность заменить этим девушкам потерянную опору. Волнуемый этими мыслями, он старался ускорить свое путешествие. Приехав в Эдинбург, с которого неизбежно должны были начаться его розыски, он почувствовал всю трудность своего положения. Многие из жителей этого города видели его раньше и знали под именем Эдуарда Уэверли; как же мог он при таких обстоятельствах пользоваться пропуском Франсиса Стэнли? Он решил поэтому избегать всякого общества и ехать возможно быстрее на север. Ему пришлось, однако, переждать день или два в ожидании письма от полковника Толбота, а также оставить свой адрес под вымышленным именем в заранее условленном месте. С этой целью он вышел в сумерки на знакомые улицы, стараясь не быть узнанным,— но тщетно: одним из первых лиц, с которыми он повстречался, оказалась миссис Флокхарт, добродушная хозяйка Мак-Ивора, которая сразу же узнала его.

— Господи, мистер Уэверли, никак это вы? Нет, не бойтесь меня… Я джентльмена в вашем положении никогда не выдам. Ай-ай-ай! ай-ай-ай! И наступили же перемены! Как веселился у нас, бывало, полковник Мак-Ивор!

Мягкосердечная вдова пролила несколько непритворных слез. Так как не признать ее нельзя было, Уэверли любезно поздоровался с ней, сообщив вместе с тем об опасности, в которой он находился.

— Скоро стемнеет, — сказала вдова. — Не зайдете ли ко мне на чашку чая? А если вам угодно будет переночевать в маленькой комнате, я уж позабочусь, чтобы вас не беспокоили, да ведь вас здесь никто и не знает. Кэйт и Мэтти, эти бездельницы, удрали с двумя драгунами из полка Холи. Теперь у меня две новые служанки.

Уэверли принял приглашение и снял комнату дня на два, считая, что в доме этой простодушной женщины он будет в большей безопасности, чем где-либо. Сердце у него горестно сжалось, когда, войдя в гостиную, он заметил рядом с зеркальцем шапочку Фёргюса с белой кокардой.

— Да, — промолвила миссис Флокхарт со вздохом, увидев, куда устремились глаза Эдуарда, — бедный полковник купил новую за день до похода, а старую я никому не позволяю снимать и чищу ее сама каждый день. И как только я взгляну на нее, мне так и кажется, что он сейчас крикнет: «Каллюм, подай шапку», как он всегда кричал, когда собирался выйти. Это очень глупо… И соседи зовут меня якобиткой… Но пусть себе говорят что хотят… Я-то знаю, что дело не в этом… Но он был такой добрый джентльмен, да и красавец в придачу! Вы не знаете, когда его будут казнить?

— Казнить? Праведный боже! Где же он?

— Боже мой! Да неужто вы не слышали? Бедняга Дугалд Махони приходил сюда не так давно без руки и с ужасным шрамом на голове… Помните Дугалда? Он всегда носил на плече алебарду; ну так он приходил сюда вроде как милостыни просить, чтоб его покормили. Так вот, он сказал нам, что вождь, как они его звали (я-то всегда звала его полковником) и прапорщик Мак-Комбих, которого вы прекрасно помните, были взяты в плен где-то неподалеку от английской границы, когда было так темно, что его люди и не заметили, куда он пропал, а когда хватились, было уже поздно, и все они с горя чуть с ума не сошли. И еще он говорил, что Каллюма Бега (очень смелый и озорной парень был) и вашу милость убили в ту же самую ночь во время схватки, да и многих еще храбрых молодцов. Но если бы вы видели, как он плакал, когда говорил о полковнике, — вы никогда ничего подобного не видели! А теперь, говорят, полковника будут судить и казнят вместе с теми, кого забрали в Карлейле.

— А его сестра?

— А, та, что звали леди Флора? Она уехала к нему в Карлейл и живет где-то там с какой-то важной папистской дамой, чтобы быть к нему поближе.

— А другая молодая леди?

— Какая другая? У полковника одна сестра.

— Да мисс Брэдуордин,— сказал Эдуард.

— А, дочь лэрда, — сказала его хозяйка. — Она была очень славная девушка, бедненькая, но куда более робкая, чем леди Флора.

— Ради бога, скажите, где она?

— Кто их знает, куда они подевались. Порядком им всем, бедняжкам, досталось за белые кокарды да за белые розы, но она, видно, поехала на север, в Пертшир, к отцу, когда правительственные войска вернулись в Эдинбург. Среди них были красавцы, и один из них, майор Уэккер, был у меня расквартирован, очень вежливый джентльмен, но, о мистер Уэверли, далеко ему до нашего бедного полковника!

— А вы не знаете, что сталось с отцом мисс Брэдуордин?

— Со старым лэрдом? Нет, этого никто не знает, но, говорят, он здорово дрался в этой кровавой схватке под Инвернессом, и старшина Клэнк, жестяник, говорит, что правительственные взбешены на него за то, что он второй раз выступает, и, право, мог бы он на этот-то раз не соваться, но, видно, нет большего дурака, чем старый дурак,— наш бедный полковник выступил только в первый раз.

Из этого разговора Уэверли почерпнул почти все то, что добродушная вдова знала о судьбе своих прежних жильцов и знакомых, но и этого было достаточно, чтобы Эдуард решился, невзирая ни на какие опасности, немедленно ехать в Тулли-Веолан, где он, как ему казалось, непременно должен был узнать что-нибудь о Розе, если не увидеть ее. Поэтому он оставил в условленном месте записку для полковника Толбота, подписал ее именем Стэнли и просил направлять ему письма в город, расположенный ближе всего к резиденции барона.

От Эдинбурга до Перта он проехал на почтовых, решив пройти остальную часть пути пешком — способ передвижения, который был ему особенно по душе и позволял сойти с дороги всякий раз, как он замечал вдали военные отряды. За кампанию он очень окреп и стал гораздо выносливее. Багаж он отправлял вперед всякий раз, как представлялся удобный случай.

По мере продвижения на север следы войны становились все заметнее. Разбитые повозки, убитые лошади, хижины без кровли, деревья, поваленные поперек дороги, разрушенные или пока лишь частично восстановленные мосты — все говорило о том, что здесь прошли враждующие армии. В тех местах, где помещики выступали на стороне Стюартов, их усадьбы были разгромлены или заброшены, обычные работы по поддержанию порядка в усадьбах и украшению их совершенно прекращены, а жители бродили среди всего этого опустошения со страхом, печалью и отчаянием на лицах.

Уже вечерело, когда он добрался до деревни Тулли-Веолан, но как несходны были его теперешние впечатления и чувства с теми, когда он впервые в нее въезжал! Тогда жизнь была для него еще такой новой, что величайшим несчастьем, которое он мог себе представить, был скучно или неприятно проведенный день. В ту пору ему казалось, что все время он должен посвящать изящным или занимательным предметам, перемежая более серьезные занятия пребыванием в веселом обществе и юношескими забавами. Боже, как он изменился! Насколько серьезнее и умнее он стал за эти немногие месяцы! Опасность и невзгоды дают суровую, но быструю выучку. Но «ставши скорбней и мудрей», он находил возмещение за веселые мечты своей юности, столь быстро рассеянные опытом, в возросшей уверенности в своих внутренних силах и нравственном достоинстве.

Когда он подошел к деревне, он с тревогой и удивлением заметил, что поблизости расположился отряд солдат, и притом, что было хуже, по всем признакам, надолго. К этому выводу он пришел, увидев ряд палаток, белевших там и сям на так называемом общем выгоне. Желая пройти незамеченным и не подвергаться расспросам в таком месте, где его легко могли бы узнать, он сделал большой крюк и, не заглядывая в деревню, прошел прямо к наружным воротам, ведущим в аллею, знакомой обходной тропинкой. С первого взгляда он уже мог оценить размеры происшедших перемен. Одна створка ворот была совершенно уничтожена, расколота на дрова и сложена в вязанки, другая бесполезно раскачивалась на ослабевших петлях. Зубцы над воротами были выломаны и сброшены вниз, а высеченные из камня медведи, простоявшие здесь на страже в течение многих веков, низвергнуты в мусор со своих постов. Аллея жестоко пострадала. Несколько крупных деревьев было повалено поперек дороги, а крестьянский скот и грубые копыта драгунских лошадей втоптали в черную грязь зеленые газоны, которыми в свое время так любовался Уэверли.

Войдя во двор, Эдуард убедился, что все опасения, которые вызвали в нем эти первые впечатления, вполне оправданы. Все строения были разгромлены королевскими войсками, которые в бессильной жажде опустошения пытались даже их сжечь; и хотя толстые стены поддались огню лишь частично, конюшни и пристройки были совершенно уничтожены. Башни и надстройки главного здания обгорели и почернели от дыма; плиты во дворе были выворочены и разломаны; двери либо совершенно сорваны, либо болтались на одной петле, окна всажены внутрь и разбиты; весь двор усеян обломками мебели. Все предметы, связанные с древней славой рода Брэдуординов, которым барон в своей фамильной гордости придавал такое значение, подверглись особым надругательствам. Фонтан был разрушен, и подведенный к нему источник залил весь двор. Каменный бассейн, судя по новому месту, которое ему отвели, использовался, видимо, для того, чтобы поить скот. С о всем племенем медведей, как больших, так и малых, обошлись здесь не лучше, чем с их сородичами на воротах, а два-три семейных портрета, служивших, по всей вероятности, мишенями для солдат, лежали на земле в клочьях. Легко себе представить, с каким мучительным чувством глядел Эдуард на опустошение столь почитаемого жилища. Он все более жадно стремился узнать, что случилось с его владельцами, и опасения за их судьбу возрастали у него с каждым шагом. На террасе перед его глазами открылись новые грустные зрелища. Балюстрада была поломана, стены разрушены, цветочные бордюры заросли сорняком, а плодовые деревья были либо срублены, либо вырваны с корнем. На одном из участков этого старомодного сада росли два огромных конских каштана, которыми барон особенно гордился. Разрушители, поленившись, очевидно, срубить их, проявили злостную изобретательность и заложили пороху в их дупла. Одно дерево было разорвано на куски, и обломки его разлетелись во все стороны, усевая землю, которую оно так долго покрывало своею тенью. Другая мина оказалась менее действенной. Около четверти ствола было оторвано от главной массы; покалеченная и обезображенная с одной стороны, она все еще простирала с другой свои могучие раскидистые ветви.[229]

Среди всех этих признаков опустошения иные особенно болезненно отозвались в сердце Уэверли. Глядя на фасад здания, так страшно почерневшего и обезображенного, он, естественно, стал искать маленький балкон, тянувшийся вдоль Розиного troisieme или, вернее, cinquieme etage.[230] Его легко можно было узнать, так как под ним валялись сброшенные вниз горшки и ящики с цветами, которыми она его так заботливо украшала и которыми так гордилась. Кое-какие из ее книг лежали среди черепков и прочего мусора. Среди них Уэверли нашел одну из своих — карманное издание Ариосто. Хотя книжка и сильно пострадала от дождя и ветра, он поднял ее и благоговейна припрятал как сокровище.

В то время как Эдуард, погруженный в невеселые думы, внушаемые этим зрелищем, искал кого-нибудь, кто мот бы рассказать ему о судьбе обитателей замка, он услышал изнутри здания знакомый голос, напевавший старинную шотландскую песню:

Они вломились ночью в дом,
Мой рыцарь был пронзен клинком;
Они крушили все вокруг
И в бегство обратили слуг.
Любимый мой вчера убит,
Любимый мой в гробу лежит,
И солнца луч навек погас:
Мой рыцарь не откроет глаз.

«Увы, — подумал Уэверли, — неужели это ты? Бедное, беспо-мощное существо, неужели ты один остался в этом доме, -который служил тебе некогда приютом, чтобы своей невнятной речью, стонами и обрывками песен наполнить его опустевшие залы?» И он позвал его сначала тихо, потом громче:

— Дэви, Дэви Геллатли!

Бедный юродивый показался из развалин оранжереи, в которую прежде упиралась аллея террасы, но при виде незнакомого человека в ужасе отступил. Уэверли, вспомнив его привычки, стал насвистывать один из своих любимых напевов, который так нравился Дэви, что он даже перенял его на слух. Как музыкант, нам герой не больше походил на Блонделя, чем Дэви — на Ричарда Львиное Сердце, но язык музыки привел к такому же результату: Дэви узнал его. Он снова выбрался из своего укрытия, но нерешительно, между тем как Уэверли, боясь спугнуть его, делал самые приветливые знаки, какие только мог измыслить.

— Это его дух, — пробормотал Дэви, но, подойдя ближе, видимо признал в нем живого и знакомого человека. Бедный дурачок и сам казался собственным призраком. Своеобразная одежда, которую он носил в лучшие времена, превратилась в лохмотья прежней причудливой пышности; отсутствие ее он пытался возместить кусочками шпалер, оконных занавесок и картин, которыми и украсил свое рубище. Его лицо также утратило свое прежнее рассеянное и беззаботное выражение; у бедняги ввалились глаза, он страшно отощал, выглядел полумертвым от голода и измученным до крайности. После долгих колебаний он наконец набрался доверия, приблизился к Уэверли, пристально посмотрел ему в глаза и промолвил:

— Все кончено… умерли…

— Кто умер? — спросил Эдуард, забыв, что Дэви не способен отчетливо излагать свои мысли.

— И барон… и приказчик… и Сондерс Сондерсон… и леди Роза, что так хорошо пела… Все кончено… умерли… умерли…

Пойдем со мною, брат.
Там светлячки горят —
Увидишь ты, где мертвые лежат.

Уж ветер затрубил
В свой рог среди могил,
И бледный свет луны средь туч застыл.

Туда идем мы, брат,
Где мертвые лежат,
И пусть они тебя не устрашат.

С этими словами, пропетыми на какую-то дикую унылую мелодию, он подал Уэверли знак идти за ним, быстро направился в глубь сада и пошел по берегу речки, которая, если вспомнит читатель, окаймляла его с востока. Наш герой, невольно содрогаясь при мысли о том, что могли означать слова этой мрачной песни, последовал за ним в надежде добиться какого-то разъяснения. Найти более толкового собеседника среди развалин заброшенного дома он рассчитывать не мог.

Дэви шагал очень быстро и вскоре дошел до нижней границы сада. Он перелез через полуразрушенную стену, отделявшую его некогда от заросшей лесом лощины, в которой стояла древняя башня Тулли-Веолана, и спрыгнул в самое ложе реки. Уэверли последовал за ним, и оба пошли еще быстрее вперед, то перелезая через обломки скал, то с трудом обходя их. Вскоре они миновали развалины замка. Эдуард шел все дальше, стараясь не отставать от своего проводника, так как сумерки начали сгущаться. Но, спускаясь все ниже по руслу речки, он неожиданно потерял Дэви из вида; впрочем, мерцающий свет, показавшийся в чаще кустов и подлеска, показался ему более надежным путеводителем. Вскоре он заметил едва пробитую тропинку и, следуя по ней, наконец добрался до двери убогой лачуги. Сначала раздался свирепый лай собак, умолкнувший при его приближении. Внутри хижины послышался чей-то голос, и он почел за благо прислушаться, прежде чем идти дальше.

— Кого ты еще сюда привел, проклятый дурак? — воскликнул старушечий голос, очевидно в сильном негодовании. Он услышал, как Геллатли насвистал в ответ отрывок мелодии, при помощи которой Эдуард напомнил о себе юродивому, и теперь он уже смело постучался в дверь. В хижине немедленно воцарилось мертвое молчание, только собаки продолжали глухо рычать. Потом ему показалось, что к двери подошла хозяйка, но, вероятно, не для того, чтобы отпереть, а чтобы задвинуть засов. Предупредив ее, Эдуард сам приподнял щеколду.

Перед ним показалась нищенского вида старуха, встретившая его окриком: «Кто это лезет без спросу в чужие дома в такой поздний час?» Стоявшие сбоку от нее две свирепые на вид и отощавшие борзые, видимо, узнали Эдуарда и притихли. С другого бока, наполовину заслоненная распахнутой дверью, однако с видимой неохотой прибегая к этому прикрытию, держа в правой руке взведенный пистолет, а левой доставая из-за пояса другой, стояла высокая, обросшая трехнедельной бородой костлявая фигура в остатка выцветшей военной формы.

Это был барон Брэдуордин. Нет надобности говорить, что он немедленно отшвырнул оружие и бросился в объятия Уэверли.

Глава LXIV
ОБМЕН ВПЕЧАТЛЕНИЯМИ

Рассказ барона был краток, если выкинуть из него изречения и поговорки на латинском, английском и шотландском языках, которыми он его уснастил. Он все повторял, какое великое горе было для него лишиться Эдуарда и Гленнакуойха, снова пережил сражения на полях Фолкерка и Каллодена и рассказал, что, после того как все было потеряно в последнем бою, он вернулся домой, полагая, что среди собственных арендаторов и в собственных владениях ему легче, чем в другом месте, удастся найти убежище. В Тулли-Веолан был направлен отряд солдат, чтобы разорить его поместье, так как милосердие отнюдь не стояло в порядке дня. Их действия были, однако, прекращены постановлением гражданского суда. Имение, как выяснилось, не подлежало конфискации, так как существовал законный наследник мужского пола — Малколм Брэдуордин из Инч-Грэббита. Осуждение барона не могло повлиять на права Малколма, так как они происходили не от барона, и поэтому Малколм мог вступить во владение на законном основании. Но, в отличие от многих лиц, получавших наследство при подобных же обстоятельствах, новый лэрд быстро показал, что он не намерен предоставить своему предшественнику ни какого-либо дохода, ни иных преимуществ от имения и что его цель — в полной мере воспользоваться несчастьем, выпавшим на долю его родственника. Все это было весьма неблаговидно, ибо всем решительно было известно, что барон из чисто рыцарских побуждений, не желая ущемлять прав наследника мужского пола, не перевел наследства на свою дочь.

Эта несправедливость и себялюбие восстановили против него всех крестьян; они были привязаны к своему прежнему хозяину и возмущены действиями его преемника.

— Все это пришлось не по вкусу нашему народу в Брэдуордине, мистер Уэверли, — продолжал барон,— арендаторы нехотя и с опозданием выплачивали аренду и сборы; а когда мой родственник приехал в деревню с новым приказчиком мистером Джеймсом Хоуи собирать аренду, какой-то недоброжелатель — я подозреваю, что это был Джон Хедерблаттер, старый лесник, который выступал со мной в пятнадцатом году, — стрелял в него в сумерках и так напугал его, что я могу выразиться, как Цицерон в речи против Катилины: Abiit, evasit, erupit, effugit.[231] Он бежал, сэр, если так можно выразиться, без малейшего промедления до Стерлинга. А теперь он в качестве последнего владельца по акту о наследовании объявил о продаже имения. И если приходится о чем-либо сожалеть, именно это огорчает меня больше, чем даже переход имения из моего непосредственного владения, что все равно должно было произойти через несколько лет. А теперь оно уходит из рода, который должен был владеть им in saecula saeculorum.[232] Но да свершится воля господня! Humana perpessi sumus.[233] Сэр Джон из Брэдуордина — Черный сэр Джон, как его прозвали, наш общий предок с домом Инч-Грэббитов, — не представлял себе, что из лона его произойдет такая личность. Тем временем он обвинял меня перед некоторыми primates,[234] правителями сегодняшнего дня, в том, что я душегубец и подстрекатель всяких брави — наемных убийц и разбойников. Они прислали сюда солдат, которые расположились в имении и охотятся на меня, словно на куропатку по горам, как говорится в писании о кротком царе Давиде, или как на нашего доблестного сэра Уильяма Уоллеса — не подумайте, что я приравниваю себя к ним. А когда я услышал вас за дверью, я решил, что они выследили старого оленя в самом его логовище, и готовился уже умереть, защищаясь, как подобает старому матерому самцу. А что, Дженнет, можешь ты нам дать чего-нибудь на ужин?

— Как же, сэр. Я изжарю вам куропатку, которую Джон Хедерблаттер принес нынче утром; и, видите, бедный Дэви печет в золе яйца от черной курицы. Вы, верно, и не знали, мистер Уэверли, что в замке все яйца, которые бывали так вкусно приготовлены к ужину, пек наш Дэви? Никто не умеет, как он, копаться пальцами в горячей торфяной золе и печь яйца.

В самом деле, Дэви лежал на полу, уткнувшись в огонь почти самым носом, что-то вынюхивая, болтал ногами, бормотал про себя и переворачивал яйца в горячей золе, как бы в опровержение пословицы: «Без ума и яйца не спечешь», и в оправдание похвал, расточаемых бедной Дженнет ему,

Любимому сыночку-дурачку.

— Дэви не такой уж дурачок, как люди думают, мистер Уэверли, он бы вас сюда не привел, если бы не знал, что вы друг его милости. Даже собаки — и те вас признали, мистер Уэверли, вы ведь всегда и скотов и людей миловали. Я могу вам кое-что рассказать о Дэви, с разрешения его милости. Видите ли, его милость, к сожалению, вынужден был в эти грустные времена скрываться. Целый день, а то и целую ночь случалось ему пролежать в пещере Черной ведьмы. Место-то оно уютное, старик хозяин Корс-Клефа постлал там чуть не сорок снопов соломы, а все-таки, когда кругом спокойно, а ночь очень холодная, его милости иной раз случалось вылезать оттуда, чтобы погреться здесь у камелька и поспать под одеялом. На рассвете он уходил обратно. И вот однажды утром и натерпелись же мы страху! Как на горе, два красных мундира ходили,. верно, бить ночью лососей острогой или что-нибудь такое делать, — они всегда готовы нашкодить, — и как раз увидели, как его милость вышел в лес, и пальнули в него из ружья. А я как наброшусь на них соколом: «Что это вы в юродивого стреляете, в сына честной женщины?» И ругаю их и говорю, что это мой сын; а они меня к черту посылают и клянутся, что это старый бунтовщик, как эти злодеи зовут его милость; а Дэви был в лесу, и слышал перебранку, и из своей головы выдумал накинуть на себя старый плащ, который его милость сбросил, чтобы быстрее идти, и вышел из того самого места, куда они стреляли, да и ступает так важно, совсем как его милость… Начисто обманул их — они подумали, что и впрямь палили по моему дурачку Сашке, как они его называют. И они дали мне шестипенсовик и двух лососей, чтобы я только никому не жаловалась. Нет, нет, Дэви, правда, не такой, как другие, бедняга, но он не так уж глуп, как о нем говорят. Но посудите сами, как мы можем отплатить его милости за все его добро, когда все мы и отцы наши живем на его землях двести лет, и он содержал моего бедного Джейми и в школе и в университете, да и в замке он у него жил, пока в лучший мир не отправился. А меня таки просто спас, когда меня хотели отправить как ведьму в Перт — прости, господи, тем, кто наговорил на меня, глупую старуху! А бедного моего Дэви кормил и поил почти всю жизнь!

Уэверли удалось наконец прервать рассказ Дженнет и спросить о мисс Брэдуордин.

— Слава богу, жива и здорова, — ответил барон,— она в Духране. Тамошний лэрд состоит в дальнем родстве со мной, а в более близком — с мистером Рубриком, и хотя по взглядам он виг, однако в такие времена старой дружбы не забывает. Приказчик делает все, что может, чтобы спасти кое-какие крохи для Розы, но боюсь, очень боюсь, что мне никогда больше не удастся с ней увидеться. Придется мне, видно, сложить свои кости где-нибудь в далекой земле.

— Что вы, ваша милость, — сказала старая Дженнет, в пятнадцатом году ведь то же было, а земли-то и все свое добро вы обратно получили. Ну вот, яйца готовы и куропатка поджарилась. И есть тарелка на каждого, и соль, и остатки белого хлеба, что принесли от приказчика, а в глиняном кувшине от Люки Мак-Лири сколько угодно водки. Не хуже принцев, пожалуй, поужинаете.

— Я желал бы, чтобы по крайней мере одному принцу, нам с вами знакомому, жилось сейчас не хуже нашего, — сказал барон Уэверли, и они оба от всей души пожелали благополучия несчастному Карлу Эдуарду.

После этого разговор коснулся планов на будущее. У барона они были весьма несложны: бежать во Францию, где, при содействии старых друзей, он рассчитывал попасть на какую-нибудь военную должность, на которую он все еще считал себя способным. Он пригласил Уэверли поехать с ним, на что тот дал согласие, в случае если хлопоты полковника Толбота о его помиловании не увенчаются успехом. Втайне он надеялся, что барон не будет возражать против его намерения просить руки Розы и даст ему таким образом право поддерживать его в изгнании. Но он не хотел затрагивать эту тему до тех пор, пока не решится его собственная участь. Затем он заговорил о Гленнакуойхе, судьба которого внушала барону большие опасения, хотя, как он заметил, он был прямо как Ахилл у Горация Флакка:

Impiger, iracundus, inexorabilis, асег,

что, — продолжал он,— было передано на шотландском языке Струаном Робертсоном:

Язвителен, капризен, горд,
Горяч и как железо тверд.

Вспомнили и Флору, и добрый старик отозвался о ней с безграничным сочувствием.

Становилось поздно. Старая Дженнет забралась в какую-то собачью конуру за перегородкой. Дэви уже давно спал и похрапывал между Бэном и Баскаром. Эти собаки последовали за ним после разорения усадьбы и так и остались в хижине его матери. Слава об их свирепости вместе с молвой о том, что старуха причастна к колдовству, немало способствовала тому, что посторонние держались вдали от этой лощины. Благодаря этому Мак-Уибл украдкой снабжал Дженнет мукой для их пропитания, а также кое-какими мелочами, которые в теперешнем положении барона были для него роскошью; но для этого нужна была большая осторожность. Пожелав друг другу покойной ночи, барон и Уэверли легли спать — барон на своем обычном ложе, а Уэверли на ободранном бархатном кресле, украшавшем некогда парадную спальню в Тулли-Веолане (мебель из замка была теперь рассеяна по всем о-крестным коттеджам), и уснул так же крепко, как если бы он покоился на перине.

Глава LXV
ДАЛЬНЕЙШИЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ

Едва забрезжило утро, как старая Дженнет принялась возиться в хижине, чтобы разбудить барона, который обычно спал крепким и тяжелым сном.

— Мне нужно возвращаться в пещеру, — сказал он Уэверли, — не хотите ли пройтись со мною по лощине?

Они вышли вместе и направились по узкой полу-заросшей тропинке, протоптанной рыболовами и дровосеками по берегу речки. Дорогой барон объяснил Уэверли, что остаться на день или два в Тулли-Веолане не представляет для него никакой опасности, даже если увидят, как он разгуливает по поместью. Для этого ему нужно было принять только одну меру предосторожности, а именно, выдать себя за агента или землемера, высланного каким-нибудь английским джентльменом, собирающимся приобрести имение. Он посоветовал ему с этой целью навестить Мак-Уибла, который по-прежнему проживал в четырех милях от деревни, в домике Малый Веолан, хотя на следующий год ему предстояло переехать в другое место. Офицеру, командующему военным отрядом, можно было предъявить пропуск Стэнли, а если бы Уэверли повстречался кто-либо из крестьян и узнал его, он мог быть уверен, что никто из них его не выдаст.

— Я уверен, что половина народа на моих землях знает, что их бедный старый лэрд скрывается где-то здесь. Я заметил, что они не пускают сюда ни одного мальчишку разорять гнезда, а раньше, когда я располагал еще своей баронской властью, мне никогда не удавалось этого полностью добиться. Мало того — я то и дело наталкиваюсь на разные вещи, которые эти добрые люди, дай им бог здоровья, подкладывают мне, думая, что я могу в них нуждаться. Я надеюсь, что им попадется такой же добрый хозяин, только помудрее меня.

Последние слова, естественно, вызвали у барона глубокий вздох. Но спокойствие и терпение, с которым он выносил свои невзгоды, имели в себе что-то необыкновенно благородное и даже возвышенное. Не слышалось от него бесплодных жалоб, не было в нем угрюмой меланхолии. Участь свою со всеми ее тяготами он переносил с благодушным, хоть и серьезным самообладанием и не осыпал бранью торжествующих врагов.

— Я сделал то, что считал своим долгом, — говорил добрый старик, — и, без сомнения, они тоже считают, что выполнили свой. Иной раз меня берет тоска при виде почерневших стен жилища моих предков, но, без сомнения, не всегда офицерам удается удержать солдат от грабежа и разрушений, и даже сам Густав Адольф нередко допускал их, как вы можете убедиться, прочитав реляцию Манро, который участвовал в его кампаниях в рядах шотландского отряда, называвшегося Мак-Кэевым полком. Я и сам бывал свидетелем не менее печальных картин, чем та, что представляет собой сейчас Тулли-Веолан, когда служил под началом маршала герцога Берикского. Да, мы можем, подобно Вергилию Марону, воскликнуть: «Fuimus Troes!»[235] — и наша песенка спета. Но и дома, и целые роды, и люди могут сказать, что они довольно пожили, если им довелось погибнуть с честью. А теперь я нашел себе убежище, весьма похожее на domus ultima.[236]

В эту минуту они подошли к подножию крутой скалы.

— Мы, несчастные якобиты, похожи на кроликов в священном писании (которых великий путешественник Покок называет jerboa), мы — слабые существа, ютящиеся в скалах. Итак, всего лучшего, мой добрый друг, вечером мы встретимся у Дженнет, ибо я должен забраться в мой Патмос, а это нелегкое дело для моих старых костей.

С этими словами он начал карабкаться на скалу, перебираясь с помощью рук от одной неверной опоры до другой, пока не добрался до половины, где два-три куста заслоняли вход в пещеру, напоминавший отверстие в печи. Барон просунул в него сначала голову и плечи, а затем постепенно и все свое длинное тело. Последними исчезли ноги, и он скрылся в пещере, подобно змее, вползающей в нору, или длинному родословному списку, который с трудом втискивают в узкую клетку старинного шкафа. Уэверли из любопытства тоже полез взглянуть, как выглядит это логово, ибо это было наиболее подходящим названием для баронова убежища. В общем, оно до известной степени смахивало на остроумную игрушку, именуемую катушка в бутылке, неизменно приводящую в восторг всех детей (да и кое-кого из взрослых, меня в том числе), потому что никак нельзя понять, каким таинственным образом она туда попала и как ее можно оттуда извлечь. Пещера была очень узкая, слишком низкая, чтобы барон мог в ней выпрямиться и, собственно, даже сидеть, хотя он и предпринимал некоторые неловкие попытки принять это положение. Единственным развлечением было чтение его старого друга Тита Ливия. Для разнообразия он иногда выцарапывал на стенах и потолке своей крепости (это был мягкий песчаник) различные латинские изречения и тексты из священного писания.

— Пещера не сырая и выстлана чистой соломой и сухим папоротником, так что представляет весьма сносное gite[237] для старого солдата, — сказал барон, уютно сворачиваясь калачиком, с видом человека, вполне довольного своей судьбой, что было достаточно странно, если принять во внимание окружающую обстановку, — если только ветер не дует прямо с севера. Кроме того, у меня нет недостатка ни в часовых, ни в дозорных. Дэви и его мать постоянно начеку. Они замечают и устраняют малейшую опасность. Прямо удивляешься, какую хитрость внушает этому бедному юродивому его привязанность ко мне!

Теперь Эдуард постарался свидеться с Дженнет с глазу на глаз. Он с первого взгляда узнал в ней ту самую старуху, которая ухаживала за ним во время болезни, когда его вырвали из рук Одаренного Гилфиллана. Хижина, хотя ее немножко починили и получше обставили, была, несомненно, то самое место, где он тогда содержался. Кроме этого, он узнал на общинном выгоне в Тулли-Веолане большое высохшее дерево, называемое деревом сходок, которое, он уже теперь не сомневался, послужило местом встречи для горцев в ту памятную ночь. Все эти обстоятельства он уже накануне сопоставил в уме; но причины, вероятно достаточно очевидные для читателя, помешали ему расспрашивать старуху в присутствии барона.

Теперь он занялся этим делом со всей обстоятельностью и пёрвым долгом спросил, кто была молодая особа, навещавшая его во время болезни. Дженнет на мгновение задумалась, а потом сказала, что соблюдать тайну теперь уже нет смысла: это не принесет никому ни добра, ни зла.

— Это была леди, равной которой нет во всем мире, — мисс Роза Брэдуордин.

— Тогда, вероятно, мисс Розе я обязан и своим спасением,— заключил Уэверли, чрезвычайно довольный, что догадки, основанные на совпадении места, подтвердились.

— Ну конечно, мистер Уэверли, а то кому же? Но, сэр, как бы она рассердилась и расстроилась, бедняжка, если бы подумала, что вы когда-нибудь узнаете хоть слово обо всем этом деле. Она заставляла меня все время говорить по-гэльски, когда вы могли меня услышать, и все для того, чтобы вы думали, что вы еще в горах. А я порядочно говорю на этом языке, моя мать из тех мест.

Еще несколько вопросов — и полностью разъяснилась вся тайна, связанная с освобождением Уэверли из рук конвоиров на пути из Кернврекана в Стерлинг. Никогда еще музыка не ласкала так слуха пламенного ее любителя, как ласкала слух Уэверли сонная, полная повторений речь старой Дженнет, во всех подробностях изложившей ему обстоятельства дела. Но читатель мой — не влюбленный, и я должен щадить его терпение. Поэтому я постараюсь сократить до разумных пределов рассказ, который старуха ухитрилась растянуть почти на два часа.

Читатель помнит, что Роза Брэдуордин послала нашему герою через Дэвида Геллатли письмо, в котором сообщала, что Тулли-Веолан занят небольшим отрядом солдат. Когда Уэверли показал его Фёргюсу, тот обратил особое внимание на это обстоятельство, которое запомнилось этому деятельному и предприимчивому человеку. Он решил послать кое-кого из своих людей в Тулли-Веолан, чтобы прогнать оттуда красные мундиры и вывезти Розу. Он хотел уменьшить количество постов противника, помешав ему расположиться в его соседстве гарнизоном, и оказать услугу барону, так как у него начинала мелькать мысль о женитьбе на Розе. Но не успел он приказать Эвану выступить в Тулли-Веолан с небольшим отрядом, как пришло известие, что Коуп двинулся в Верхнюю Шотландию с целью дать бой силам принца и рассеять их, прежде чем они успеют сосредоточиться, и Фёргюсу пришлось со всем своим кланом стать под знамена Карла Эдуарда.

Он послал человека к Доналду Бину с приказом присоединиться к его отряду, но осторожный разбойник, прекрасно понимая, как выгодно ему действовать самостоятельно, вместо того чтобы идти на соединение с Мак-Иворами, медлил, ссылаясь на ряд причин, которые Фёргюс под давлением обстоятельств вынужден был признать уважительными, хотя про себя решил отомстить за это промедление, как только позволит время и обстановка. Однако, поскольку он не мог изменить положение вещей, он приказал Доналду спуститься в Нижнюю Шотландию и, ничего не трогая в замке барона, расположиться где-нибудь поблизости для защиты его дочери и домочадцев, одновременно всячески донимая вооруженных добровольцев и небольшие военные отряды, которые могли оказаться в окрестностях.

Поскольку это поручение придавало его шайке до известной степени характер партизанского отряда, Доналд решил истолковать его наиболее выгодным для себя образом. Теперь он был избавлен от страха перед Фёргюсом, рассчитывая, что его прежние тайные заслуги обеспечат ему некоторое заступничество перед принцем, и решил ковать железо, пока горячо. Он без особого труда очистил Тулли-Веолан от солдат и, хотя не решился тревожить обитателей замка и беспокоить мисс Розу из боязни нажить себе сильного врага в армии принца, так как он прекрасно знал,

Что в гневе беспощаден был барон,

начал взимать контрибуции, пустился на всякие вымогательства у арендаторов и вообще принялся использовать войну в свою пользу. Тем временем он нацепил белую кокарду и явился к Розе, изъявляя всяческую преданность делу, которому служил ее отец, и рассыпаясь в извинениях за действия, которые вынужден предпринимать для того, чтобы поддерживать свой отряд. Как раз в это время молва донесла до Розы со всевозможными преувеличениями слух, что Уэверли убил в Кернврекане кузнеца, когда тот пытался его арестовать, засажен там в тюрьму по приказу майора Мелвила и через трое суток будет казнен по приговору военно-полевого суда. Потрясенная до глубины души этими известиями, Роза предложила Бин Лину попытаться освободить арестованного. Как раз такого рода поручение он готов был охотнее всего принять, так как считал, что заслуга в подобном деле сможет загладить все его провинности в округе. Однако у него хватило хитрости долгое время не соглашаться, ссылаясь на долг службы и дисциплину, тюка несчастная Роза, дойдя до последних пределов отчаяния, не обещала ему некоторые драгоценности, принадлежавшие ее матери.

Доналд Бин служил в свое время во Франции и знал, а может быть, преувеличивал ценность этих безделушек. Но он также догадался, что Роза боится, как бы не открылось, что она рассталась с ними ради того, чтобы освободить Уэверли. Разбойник, опасаясь лишиться вожделенного сокровища, по собственному почину заявил, что готов поклясться никому не говорить о ее участии в этом деле. Видя, что ему прямой расчет сдержать эту клятву, а нарушение ее никакой выгоды не принесет, он принял это обязательство (для того, как он объяснил своему помощнику, чтобы поступить вполне добросовестно в отношении молодой особы) в той единственной форме, которую, по мысленному соглашению с самим собой, он считал нерушимой, а именно, поклялся хранить молчание на собственном кинжале. К этому благородному поступку его побудило, в частности, и внимание, проявленное мисс Брэдуордин к его дочери Алисе, — оно завоевало сердце горной девы и весьма польстило ее отцу. Алиса тем временем научилась немного говорить по-английски и отплачивала Розе за ее доброе отношение большой откровенностью. Она охотно передала ей все бумаги, относившиеся к интриге в полку Гардинера, которые ей поручено было хранить, и столь же охотно согласилась по ее настоянию вручить их Уэверли без ведома ее отца.

— Это будет приятно милой барышне и красивому молодому барину, — рассуждала она, — а какая польза отцу от каких-то исписанных клочков бумаги?

Читатель помнит, что она выполнила это поручение, воспользовавшись последним вечером пребывания Уэверли в лощине.

Читателю также известно, что Доналд успешно справился со своей задачей. Но изгнание военного отряда из Тулли-Веолана встревожило военные власти. В то время как Бин Лин ожидал в засаде Гилфиллака, в Тулли-Веолан был направлен значительный отряд, с которым он не имел никакого желания помериться силами. Этому отряду было поручено вытеснить мятежников, стать лагерем в Тулли-Веолане и охранять край от дальнейших посягательств разбойника. Командир его, человек порядочный и строгий блюститель дисциплины, понимая беззащитное положение мисс Брэдуордин, не беспокоил ее своим обществом и не позволял солдатам ни малейшей вольности. Он раскинул небольшой лагерь на возвышенности, неподалеку от замка, и расставил посты по всем окрестным горным проходам. Эти неприятные известия дошли до Доналда Бин Лина на обратном пути в Тулли-Веолан. Решившись, однако, во что бы то ни стало получить за свои труды ожидаемое вознаграждение, он счел наиболее разумным, поскольку путь к замку был для него отрезан, оставить пленника в хижине Дженнет. О существовании этого убежища не подозревали даже те, кто давно уже жил в этих местах, добраться до него без проводника было невозможно, и Уэверли о нем ничего не знал. Выполнив свою задачу, Доналд явился за вознаграждением и получил его. Болезнь Уэверли, однако, расстроила все его планы. Доналд был вынужден покинуть край со всеми своими людьми, чтобы в иных местах искать более свободного поприща для своей деятельности. По настоянию Розы, он все же оставил при Уэверли старика, который собирал лекарственные травы и считался немного сведущим в медицине, чтобы ухаживать за ним во время его болезни.

Тем временем у Розы зародились новые и страшные опасения. Навела ее на эти мысли старуха Дженнет. Она утверждала, что, поскольку за поимку Уэверли назначено большое вознаграждение, а личные вещи его представляют значительную ценность, нельзя поручиться, что Доналд не поддастся соблазну и не выдаст Уэверли. Терзаемая отчаянием и страхом, Роза приняла смелое решение написать лично принцу и сообщить ему об опасности, угрожавшей мистеру Уэверли, считая, что Карл Эдуард как дальновидный политик и благородный и сострадательный человек не допустит того, чтобы он попал в руки противника. Сначала она хотела послать письмо анонимно, но потом испугалась, что в этом случае ему могут не поверить. Поэтому она с великой неохотой и трепетом подписалась под ним и поручила отвезти его одному юноше, который бросил свою ферму, чтобы вступить в армию принца. Молодой человек, в свою очередь, упросил ее походатайствовать за него перед претендентом, от которого он надеялся получить таким образом офицерский патент.

Письмо попало в руки принца в то время, когда он покинул горы и начал опускаться в Нижнюю Шотландию. Он прекрасно понимал, как важно создать впечатление, что он находится в сношениях с английскими якобитами. Поэтому он самым решительным образом приказал Доналду Бин Лину доставить Уэверли со всем его имуществом целым и невредимым в распоряжение коменданта крепости Дун. Разбойник не посмел ослушаться, так как армия принца находилась слишком близко, чтобы неподчинение осталось безнаказанным. Кроме того, он был не только разбойником, но и политиком, и не пожелал испортить репутацию, добытую прежними тайными услугами, уклонившись от выполнения этого поручения. Комендант Дуна получил, в свою очередь, приказ переправить нашего героя в Эдинбург под конвоем. Принц опасался, что Уэверли, если его освободить, снова пожелает вернуться в Англию, не дав ему возможности с ним лично повидаться. К этой мере он склонился по совету вождя Гленнакуойха, с которым, как припомнит читатель, принц совещался о том, как использовать Эдуарда, хоть и не сообщил Мак-Ивору, как он узнал место, где содержался наш герой.

Это принц считал женской тайной; ибо, хотя письмо Розы и было написано в самых общих и осторожных выражениях и единственной причиной, побудившей написать его, выставлялись соображения человеколюбия и усердия к делу принца, однако она выражала такое сильное желание, чтобы ее вмешательство в это дело осталось неизвестным, что принц догадался о весьма глубоком характере интереса, который Роза испытывает к судьбе Уэверли. Это предположение, будучи вполне правильной посылкой, привело, однако, к ошибочному выводу. Волнение, изобразившееся на лице Уэверли, когда он подошел к Флоре и Розе на балу в Холируде, принц отнес за счет Розы и заключил, что преградой для их взаимной склонности служат взгляды барона на судьбу его наследства или какое-нибудь другое препятствие. Правда, молва прочила Уэверли в женихи мисс Мак-Ивор, но принц прекрасно знал, что молва бывает весьма расточительна на подобные дары, и, внимательно понаблюдав за поведением обеих девушек, пришел к убеждению, что у Флоры молодой человек успехом не пользуется, а Роза Брэдуордин его любит. Желая крепче привязать Уэверли к себе и оказать ему вместе с тем дружескую услугу, он стал убеждать барона перевести права наследования на дочь и добился его согласия. После этого Фёргюс немедленно стал добиваться двойной цели: руки мисс Брэдуордин и графского титула, на что принц, как мы уже раньше видели, ответил отказом. Карл Эдуард, постоянно занятый самыми различными делами, все не находил возможности объясниться по этому поводу с Уэверли, хотя не раз собирался с ним поговорить. Но после того как Фёргюс заявил свои претензии, он счел необходимым не принимать стороны ни одного из соперников, в тайной надежде, что это дело, чреватое семенами раздора, будет отложено до окончания экспедиции. Когда во время перехода в Дарби принц спросил Фёргюса, почему в их отношениях с Уэверли появилась холодность, Мак-Ивор ответил, что Эдуард хочет взять назад предложение, сделанное его сестре. Тогда принц прямо объявил ему, что лично наблюдал за обращением мисс Мак-Ивор с его другом и уверен, что Фёргюс заблуждается относительно истинной причины поведения Уэверли, так как он имеет все основания считать, его уже помолвленным с мисс Брэдуордин. Ссора, происшедшая затем между Эдуардом и вождем Мак-Иворов, надеюсь, еще сохранилась в памяти читателя. Эти обстоятельства объясняют те части нашего повествования, которые мы, по обычаю романистов, сочли нужным оставить неразгаданными, чтобы усилить любопытство читателя.

Когда Дженнет сообщила нашему герою основные факты этого рассказа, ему уже не стоило большого труда использовать эту путеводную нить, чтобы выбраться из лабиринта, в котором он до тех пор блуждал. Итак, не кому другому, как Розе Брэдуордин, был он обязан жизнью, которой теперь охотно пожертвовал бы ради нее. Немного подумав, он, впрочем,пришел к убеждению, что жить для нее будет куда удобнее и приятнее. Кроме того, он располагал теперь собственные независимым состоянием, которое мог разделить с ней либо за границей, либо у себя на родине. Удовольствие породниться с таким благородным человеком, как барон, которого дядя Уэверли, сэр Эверард, столь высоко ценил, было также немаловажным соображением, если бы для доказательства целесообразности этого брака вообще нужны были какие-либо соображения. Чудачества старика, казавшиеся нелепыми и смешными в дни его благополучия, теперь, в дни его заката, лучше вязались и гармонировали с благородными чертами его характера, придавая им своеобразие, но не вызывая смеха. Поглощенный этими мечтами о будущем счастье, Эдуард направился в Малый Веолан, резиденцию мистера Дункана Мак-Уибла.

Глава LXVI

Теперь Купидон стал совестливым
мальчиком — он возвращает отнятое.

Шекспир

Мистер Дункан Мак-Уибл, бывший комиссар по продовольствию и бывший приказчик, хотя его продолжали величать последним, ничему реальному не соответствующим званием, избежал преследований благодаря тому, что своевременно отстал от мятежников, а также благодаря незначительности своей персоны.

Эдуард застал его в конторе погруженным в бумаги и счета. Перед ним была порядочная миска овсяной каши, роговая ложка и бутылка двухпенсового пива. Он жадно пробегал глазами какое-то объемистое тяжебное дело и время от времени внедрял в свой поместительный рот огромную дозу этой питательной снеди. Стоявшая неподалеку пузатая голландская бутылка водки говорила о том, что этот почтенный законовед либо пропустил уже утреннюю, либо собирается приправить свою кашу этой живительной влагой, столь способствующей пищеварению. Впрочем, справедливыми могли оказаться и оба предположения одновременно. Его ночной колпак и халат некогда были сшиты из тартана, но, проявляя в такой же мере осторожность, как и бережливость, честный приказчик перекрасил их в черный цвет, дабы их зловещая первоначальная окраска не напомнила посетителям о его несчастной экспедиции в Дарби. В довершение всего, лицо его было вымазано нюхательным табаком до самых глаз, а пальцы были все в чернилах. Когда Уэверли подошел к небольшой зеленой загородке, ограждавшей его конторку и табурет от вторжения посторонних смертных, Мак-Уибл взглянул на него в нерешительности. С одной стороны, ничто не могло быть неприятнее для приказчика, чем возобновлять знакомство с кем-либо из тех злополучных джентльменов, которые в теперешнем своем положении вероятно скорее нуждались в помощи, чем могли служить источником выгоды. С другой — это был все же богатый молодой англичанин… Кто знает, в каком он мог быть положении?.. К тому же он был другом барона… Как тут быть?

В то время как все эти размышления придавали лицу бедного Мак-Уибла выражение нелепой растерянности, Уэверли, пораженный забавным противоречием между сообщением, которое он собирался сделать приказчику, и его испуганным видом, не мог удержаться от смеха, насилу подавляя в себе желание воскликнуть вместе с Сифаксом:

Катону лишь наперсником и быть
В делах любовных.

Так как мистеру Мак-Уиблу и в голову не могло прийти, что человек, окруженный со всех сторон опасностями или подавленный нуждой, может искренне смеяться, веселое выражение лица Уэверли в значительной степени вывело его из смущения. Он даже не без радушия поздравил Эдуарда с прибытием в Малый Веолан и осведомился, что он пожелал бы получить на завтрак. Но посетитель прежде всего заявил, что имеет сообщить ему нечто с глазу на глаз, и попросил разрешения запереть дверь. Эти меры предосторожности, внушавшие мысль об опасности, не вызвали у Дункана ни малейшего восторга, но отступать было поздно.

Эдуард был убежден, что может довериться Мак-Уиблу, так как не в интересах приказчика было выдавать его, и открыл ему свое нынешнее положение и планы на будущее. Хитрый делец внимал Уэверли со страхом, пока тот говорил ему, что он все еще вне закона; несколько успокоился, узнав, что у него есть пропуск; стал радостно потирать руки, когда Эдуард упомянул о размерах своего теперешнего состояния; широко раскрыл глаза, когда услышал о блистательных перспективах, ожидавших его; но когда он выразил свое намерение разделить этот блеск с мисс Розой Брэдуордин, приказчик чуть не лишился рассудка от восторга. Он сорвался со своей трехногой табуретки, как пифия с треножника, выкинул в окно свой лучший парик, потому что подставка, на которую он был напялен, стесняла буйство его движений; швырнул свой колпак в потолок; поймал его на лету; стал насвистывать мотив туллохгорум; пустился в гайлэндскую пляску с неподражаемой грацией и проворством и упал наконец в изнеможении на стул, восклицая:

— Леди Уэверли! Десять тысяч в год по меньшей мере! Господи, не дай мне сойти с ума!

— Аминь, от всей души, — произнес Уэверли.— Но теперь, мистер Мак-Уибл, давайте-ка займемтесь делами.

Эти слова оказали несколько отрезвляющее действие на приказчика, хотя у него в голове, по его собственному выражению, продолжало еще шуметь, как в улье. Все же он очинил перо, схватил полдюжины листов бумаги, отогнул у них широкие поля, достал «Формы» Дэлласа из Сент-Мартина с полки, где это почтенное сочинение гнездилось вместе со Стэровым «Обычным правом», Дерлтоновыми «Сомнительными случаями», Бэлфуровой «Практикой» и кучей приходо-расходных книг, открыл его на разделе «Брачные договоры» и приготовился составить «небольшой протокольчик, чтобы стороны потом не пошли на попятную».

Уэверли не без, труда втолковал приказчику, что тот проявляет чрезмерную прыть. Эдуард объяснил, что в помощи Мак-Уибла он нуждается первым долгом, чтобы обеспечить себе безопасное пребывание в Тулли-Веолане, для чего мистер Мак-Уибл должен написать находящемуся там офицеру, что к нему приехал по делам английский джентльмен — близкий родственник полковника Толбота, по имени Стэнли, который, зная положение в стране, посылает свой пропуск на просмотр капитану Фостеру. На это со стороны офицера последовал самый вежливый ответ и приглашение мистеру Стэнли отобедать у него. Как легко можно себе представить, Эдуард уклонился от приглашения, ссылаясь на занятость.

Уэверли затем попросил мистера Мак-Уибла направить верхового в почтовую контору городка ***, куда полковник Толбот должен был ему написать, наказав ему ждать там до тех пор, пока не придет письмо на имя мистера Стэнли, а затем доставить его как можно быстрее в Малый Веолан. В следующую минуту приказчик уже бросился разыскивать Джока Скривера, своего ученика, или, как их называли шестьдесят лет назад, слугу, и примерно через столько же времени упомянутый Джок сидел уже на белом пони своего хозяина.

— Смотри береги его, Джок,— говорил Мак-Уибл в напутствие, — он малость страдает запалом с того дня… кхе, кхе… господи помилуй! — понизив голос: — Чуть не проговорился… с того самого дня, как я разодрал ему бока хлыстом и шпорами, когда скакал за принцем, чтобы он примирил мистера Уэверли с Вих Иан Вором. И пренеприятная штука приключилась тогда со мной в награду за все мои труды! Бог вам прости! Чуть шею не сломал… Правда, время было такое, что всякое могло приключиться… Но теперь все в порядке… Леди Уэверли! Десять тысяч в год! Господи помилуй!

— Но вы забываете, что мы не получили еще согласия барона и самой молодой девицы…

— Нечего вам бояться, я за них ручаюсь… собственной головой поручился бы… десять тысяч в год! Что перед этим Балмауоплл… Весь Балмауоппл со всеми своими землями и доходами больше этого не стоил… Слава богу! Слава богу!

Чтобы направить чувства Мак-Уибла в иное русло, Эдуард осведомился, не слышал ли он за последнее время чего-либо о Гленнакуойхе.

— Ничего решительно, — ответил приказчик,— кроме того, что он все еще сидит в замке Карлейл и скоро предстанет перед судом по обвинению в преступлении, которое карается смертной казнью. Я этому молодому джентльмену зла не желаю, — оказал он, — но надеюсь, что те, кто его забрал, теперь уж его не выпустят и не дадут ему вернуться в горы и мучить нас своими поборами и всякими насильственными, несправедливыми и деспотическими действиями, притеснениями и грабежами, как самому, так и через посредство других, подстрекаемых, высылаемых и направляемых им личностей. Да и деньги-то набранные он беречь не умел… Бросил их в подол той никчемной девке, в Эдинбурге… Те, что легко достались, с теми легко и расстались. Что до меня, то дай боже мне в жизнь не видеть в наших местах ни одной гайлэндской юбки, да и ни одного красного мундира, ни ружья… Разве чтобы подстрелить куропатку… Все они одним миром мазаны. А когда они вас обчистят, даже если вы и добьетесь решения, чтобы они заплатили за все грабежи, притеснения и насилия, вы с этого богаче не станете… У них и гроша нет, чтобы рассчитаться. С этого народа взятки гладки.

В таких разговорах вперемежку с делами прошло время до обеда. Мак-Уибл обещался тем временем придумать какую-нибудь комбинацию, чтобы Эдуард мог посетить Духран (где находилась в этот момент Роза), не возбуждая ничьих подозрений и не подвергая себя опасности. Дело это было нелегкое, так как лэрд был ревностным сторонником правительства.

На птичий двор Мак-Уибла была наложена контрибуция, и вскоре в небольшой столовой приказчика разнеслись ароматы супа из курицы с пореем и тушеного мяса по-шотландски. Штопор хозяина уже проник в пробку пинтовой бутылки бордоского вина (похищенной, возможно, из подвалов Тулли-Веолана), когда вид серого пони, который промчался рысью мимо окон столовой, побудил хозяина отставить ее с должными предосторожностями в сторону. Но вот входит Джок Скривер с пакетом для мистера Стэнли; печать на нем полковника Толбота; пальцы у Эдуарда дрожат, когда он ее вскрывает. Из конверта выскальзывают две официального вида бумаги, сложенные, подписанные и скрепленные печатями по всей форме. На них стремительно набрасывается приказчик, отроду питавший уважение ко всему тому, что напоминает документ. Взгляд его скользит украдкой по заголовкам, и глазам или, вернее, очкам его представляется радующий сердце текст: «Охранная грамота, данная его королевским высочеством Козмо Комину Брэдуордину, эсквайру из Брэдуордина, известному под именем барона Брэдуордина, лишенному прав за участие в недавнем мятеже». Другой документ оказывается охранной грамотой на имя Эдуарда Уэверли, эсквайра. Письмо полковника Толбота гласит следующее:

Любезный Эдуард,

Я только что приехал сюда, но уже успел покончить со всеми делами. Впрочем, не обошлось без затруднений, как вы сейчас увидите. Сразу же по прибытии я испросил аудиенцию у его высочества и нашел его в настроении, не слишком благоприятном для моих целей. От него только что вышли трое или четверо шотландских джентльменов. Герцог принял меня очень любезно и сразу же начал: «Представьте, Толбот, здесь побывало с полдюжины самых уважаемых дворян и лучших друзей правительства к северу от Форта — майор Мелвил из Кернврекана, Рубрик из Духрана и другие — и они прямо вынудили меня обещать охранную грамоту, а в будущем и помилование, этому упрямому старому бунтовщику, которого они называют бароном Брэдуордином. В качестве довода в его пользу они приводят его высокие нравственные качества, а также его мягкость по отношению к тем из наших, которые попали в руки мятежников, говоря, что он уже достаточно сурово наказан конфискацией имущества. Рубрик взялся приютить его у себя в доме до тех пор, пока в стране не установится порядок. Но согласитесь, что не очень-то приятно оказаться в какой-то мере вынужденным простить такому смертельному врагу Брауншвейгского дома». Все это звучало не слишком обнадеживающе для того, чтобы приступить к моему делу, однако я выразил свою радость по поводу того, что его королевское высочество удовлетворяет подобного рода ходатайства, так как это дает мне смелость обратиться к нему с подобной же просьбой от своего имени. Он очень рассердился, но я был настойчив. Я упомянул о том, что наши три голоса в парламенте неизменно поддерживают правительство, слегка коснулся своей службы за границей, заслуживающей внимания лишь постольку, поскольку его королевскому высочеству было угодно положительно ее расценить, и основывался главным образом на его собственных изъявлениях расположения и дружеских чувств ко мне. Ему стало неловко, но он не сдавался. Я намекнул на то, что здравая политика требует раз навсегда отстранить наследника такого состояния, как состояние вашего дяди, от махинаций недовольных, но не произвел никакого впечатления. Тогда я сказал, что считаю себя в долгу перед сэром Эверардом и перед вами лично и в качестве единственной награды за мою службу просил бы его высочество всемилостивейше дать мне возможность доказать вам свою признательность. Я заметил, что он все еще непоколебим, и тогда в качестве последнего средства вынул из кармана свой патент полковника и заявил, что, поскольку его королевское высочество не считает меня даже при настоящих крайних обстоятельствах достойным той милости, которую он счел возможным оказать другим джентльменам, заслуги коих были вряд ли значительнее моих, я вынужден со всем смирением испросить разрешения передать мой патент в руки его высочества и просить об увольнении со службы. К этому он не был подготовлен. Он предложил мне взять свой патент обратно, сказал несколько лестных слов о моей службе и согласился выполнить мою просьбу. Итак, вы снова свободный человек, и я поручился, что впредь вы будете пай-мальчиком и не забудете, чем вы обязаны мягкости правительства. Теперь вы видите, что мой принц может быть столь же великодушным, как и ваш. Я не стану утверждать, что милости свои он оказывает с такой же изысканной любезностью в заграничном духе, как ваш странствующий рыцарь; манеры у него простые, английские, а явная неохота, с которой он выполняет вашу просьбу, показывает, какую жертву он приносит, идя против собственных желаний. Один из моих друзей, адъютант главнокомандующего, снял для меня копию с охранной грамоты на имя барона (подлинник находится у майора Мелвила), которую я вам и посылаю, так как знаю, что, если вам удастся разыскать вашего старого друга, вам доставит особенное удовольствие сообщить ему это радостное известие первым. Он, конечно, немедленно отправится в Духран и там в течение нескольких недель отсидит свой карантин. Что касается вас, то разрешаю вам сопроводить его туда и пробыть с ним неделю, поскольку до меня дошли сведения, что в этих местах пребывает некая очаровательная девица. Имею также удовольствие сообщить, что все успехи, которых вам удастся достигнуть в ее благосклонности, будут весьма приятны сэру Эверарду и миссис Рэчел. Они не будут считать ваше положение упроченным и судьбы трех горностаев passant обеспеченными, пока вы не познакомите, их с миссис Эдуард Уэверли. Мои собственные любовные дела — много лет тому назад— помешали некоторым планам, долженствовавшим обеспечить благополучие этих трех горностаев passant, так что я считаю себя в долгу перед ними и чувствую, что обязан вознаградить их за понесенный ущерб. Поэтому не теряйте времени, так как по прошествии этой недели вам необходимо будет направиться в Лондон, дабы выхлопотать в судебных инстанциях свое помилование.

Остаюсь, любезный Уэверли, всегда искренне преданный вам

Филипп Толбот.

Глава LXVII

Счастлива помолвка,
Коль тянут с ней недолго.

Когда первый порыв восторга, вызванный этими радостными известиями, несколько улегся, Эдуард предложил немедленно же отправиться в лощину и сообщить все барону. Но осторожный приказчик заметил, что, если его бывший патрон сразу же появится на людях, арендаторы и поселяне могут выразить свою радость так буйно, что это оскорбит «власти предержащие» — категорию людей, к которым мистер Мак-Уибл питал безграничное уважение. Поэтому он предложил Уэверли отправиться к Дженнет Геллатли и под покровом ночи привести барона в Малый Веолан, где он мог бы насладиться роскошью хорошей постели. Тем временем сам он пройдет к капитану Фостеру, покажет ему охранную грамоту и получит разрешение приютить барона на ночь у себя, а утром приготовит лошадей и отправит его в Духран в обществе мистера Стэнли, «каковое наименование, как мне кажется, вашей милости следует до поры до времени сохранить», — добавил приказчик.

— Ну конечно, мистер Мак-Уибл; но не хотите ли вы сами вечером пройти в лощину, чтобы повидаться с вашим патроном?

— Я бы с превеликим удовольствием, и я вам очень обязан, что вы мне напомнили о моем долге. Но когда я вернусь от капитана, солнце уже зайдет, а в такую пору лощина пользуется дурной славой; со старой-то Дженнет Геллатли ведь не все чисто. Лэрд ни во что такое не верит, но он всегда был слишком прытким и смелым, ни людей, ни чертей не боится и говорит, что ему на все наплевать. Но я прекрасно помню, что у сэра Джорджа Мэкеньи написано, что ни одно духовное лицо не должно сомневаться в существовании ведьм, поскольку в библии оказано, что их нужно истреблять. Не должен сомневаться в них и шотландский юрист: по нашим законам колдовство карается смертью. Так что за это говорит и закон и писание. И если его милость не верит Левиту, он может поверить Книге статутов; но, впрочем, пусть делает как знает, для Дункана Мак-Уибла это все одно. Однако я все же пошлю сегодня за старухой Дженнет, пускай приходит сюда вечерком; нельзя с пренебрежением относиться к таким, за которыми кое-что водится, а потом ведь и Дэви нам понадобится, чтобы крутить вертел, — я ведь прикажу Эппи зажарить для ваших милостей жирного гуся.

Когда солнце близилось к закату, Уэверли поспешил в хижину и вынужден был признать, что суеверие местных жителей нашло здесь как нельзя более подходящее место и достойный предмет, чтобы питать ими свои фантастические страхи. Хижина старухи в точности напоминала описание Спенсера:

Она в ущелье мрачном набрела
На хижину убогую, в которой
Колдунья одинокая жила
Вдали от человеческого взора;
О ней ходили в селах разговоры,
Что, дескать, ведьма по ночам не спит,
А у огня, замкнувши все запоры,
Отвары адских снадобий варит,
Наводит порчу, мор и с чертом говорит.

Входя в хижину, он повторял на память эти строки. Несчастная старуха, согнутая в три погибели годами и полуослепшая от торфяного дыма, дрожащей походкой бродила с березовым веником по хижине, бормотала себе что-то под нос и старалась навести хоть какой-нибудь порядок в очаге и на полу, чтобы достойно принять гостей. Услышав шаги Уэверли, она вздрогнула, оглянулась и вся затряслась, так издерганы были ее нервы вечной тревогой за своего покровителя. С трудом удалось Эдуарду объяснить ей, что барону не угрожает больше никакая опасность, и когда это радостное известие дошло до нее, ей столь же трудно было втолковать, что он не будет больше владеть своим имением.

— Не может быть, — твердила она, — ему следует получить все обратно. Ни у кого не хватит жадности забрать его имущество, после того как его помиловали. А что до этого Инч-Грэббита, я, право, иной раз из-за него жалею, что я действительно не колдунья, но боюсь, как бы враг рода человеческого не поймал меня на слове.

Уэверли дал ей денег и обещал, что ее преданность будет щедро вознаграждена.

— Не может для меня быть лучшей награды, как увидеть, что мой старый хозяин и мисс Роза вернулись и получили свое.

Уэверли простился с ней и вскоре стоял уже под Патмосом барона. Он тихо свистнул. Старик услышал его, осторожно высунул голову из пещеры и стал осматриваться, словно старый барсук, выглянувший из норы.

— Что-то вы сегодня рановато пришли, мой славный друг,— сказал он спускаясь,— сдается мне, красные мундиры не били еще зори, и мы пока не в безопасности.

— Чем раньше узнаешь добрую весть, тем лучше! — воскликнул Уэверли и с восторгом сообщил барону счастливые вести. Старик на мгновение замер в безмолвной молитве, а затем воскликнул:

— Слава богу! Я еще увижу свою дочку!

— И, надеюсь, вам никогда больше не придется с ней расставаться, — сказал Уэверли.

— Уповаю в этом на бога, если только мне не придется добывать ей пропитание, — мои дела ведь в очень шатком положении; но что значат земные блага!

— А если бы, — скромно произнес Уэверли,— нашлось средство оградить мисс Брэдуордин от превратностей судьбы и обеспечить ее положение в обществе, к которому она принадлежит по рождению, разрешили ли бы вы вашей дочери занять его, дорогой барон, сделав таким образом одного из ваших друзей счастливейшим из смертных?

Барон повернулся и посмотрел на него очень серьезно.

— Да,— продолжал Эдуард, — я только тогда перестану считать себя изгнанником, когда вы разрешите проводить вас в Духран и…

Барон, казалось, призвал на помощь все свое достоинство, чтобы подобающим образом ответить на то, что он в былое время назвал бы предложением союзного договора между домами Брэдуординов и Уэверли. Но все его усилия ни к чему не привели: отец взял верх над бароном; родовая гордость и титул — все было сметено: от радостного удивления лицо его даже слегка передернулось. Он всецело отдался своим чувствам и бросился на шею Уэверли, восклицая сквозь рыдания:

— Сын мой! Сын мой! Если бы мне пришлось обыскать весь свет, я выбрал бы именно вас!

Эдуард обнял его также с большой теплотой, и некоторое время они не говорили ни слова. Наконец молчание нарушил Эдуард:

— А мисс Брэдуордин?

— У нее никогда не было другой воли, кроме воли ее отца; а кроме того, вы приятный молодой человек, честных правил и хорошего рода; нет, она никогда не выходила из моей воли, но и в лучшие свои времена я не мог бы желать ей более подходящего жениха, чем племянник моего доброго старого друга сэра Эверарда. Но я надеюсь, мой милый друг, что в этом деле вы поступаете вполне обдуманно? Надеюсь, вы заручились согласием ваших друзей и родственников, в особенности дяди, который для вас in loco parentis.[238] А мы должны с этим считаться.

Эдуард заверил его, что сэр Эверард почтет за честь тот лестный прием, который встретило его предложение, и что оно имеет полнейшее его одобрение, в доказательство чего вручил барону письмо полковника Толбота. Барон прочел его с большим вниманием.

— Сэр Эверард, — сказал он, — всегда отдавал предпочтение чести и благородному происхождению перед богатством; но ему, собственно, никогда не приходилось домогаться благосклонности Diva Pecunia.[239] Однако сейчас я жалею, раз уж этот Малколм оказался отцеубийцей, ибо лучшего названия я ему не подберу, что вздумал отчуждать родовое наследство… Я жалею (он обратил глаза на уголок крыши, видневшийся из-за деревьев), что не оставил Розе эту старую развалину с прилегающими землями. А между тем,— продолжал он более веселым тоном, — может быть, так и лучше; ибо в качестве барона Брэдуордина я мог бы счесть своим долгом настаивать на некоторых условиях в отношении имени и герба, между тем как теперь, когда я безземельный лэрд с дочерью-бесприданницей, никто не бросит мне в упрек, что я от них отступился.

«Хвала небу, — подумал Эдуард, — что сэр Эверард не слышит этих рассуждений! Нет сомнения, что три горностая passant и медведь rampant вцепились бы друг в друга!» После чего он со всей горячностью влюбленного юноши заверил барона, что собственное счастье он ищет только в руке и сердце Розы и столь же доволен согласием ее отца, как если бы тот пообещал за дочерью графский титул.

К этому времени они дошли до Малого Веолана. Гусь уже дымился на столе, а приказчик размахивал ножом и вилкой. Между ним и его патроном произошла радостная встреча. На кухне тоже собрались гости. Старая Дженнет заняла место у камелька, Дэви состоял при вертеле и завоевал своим искусством бессмертную славу. Даже Бэна и Баскара приказчик на радостях накормил до отвала, и теперь они лежали на полу и храпели.

На следующее утро старый лэрд и его юный друг отправились в Духран, где барона уже ждали, так как почти единодушное заступничество всех его шотландских друзей, которые ходатайствовали за него перед правительством, увенчалось успехом. Симпатии к нему носили столь сильный и всеобщий характер, что, пожалуй, удалось бы отстоять и его имение, если бы оно не перешло в хищные руки его недостойного родича, который воспользовался своим наследственным правом после осуждения лэрда и не мог его лишиться даже в случае помилования прежнего владельца. Старый джентльмен, однако, с обычным присутствием духа заявил, что он гораздо больше ценит доброе мнение своих соседей, нежели восстановление в своих правах in integrum,[240] если бы даже оно могло осуществиться.

Мы не будем пытаться описывать встречу отца с дочерью, так горячо любивших друг друга и разлученных при таких жестоких обстоятельствах. Еще меньше будем мы доискиваться причин, заставивших щеки Розы так густо покраснеть в тот момент, когда с ней поздоровался Уэверли. Не будем также стараться выяснить, проявила ли она любопытство по поводу причин, побудивших нашего героя приехать в Шотландию в такую пору. Мы даже не станем докучать читателю описанием довольно обыденных подробностей ритуала предложения, как он практиковался шестьдесят лет назад. Достаточно сказать, что под наблюдением такого строгого педанта, каким был барон, все произошло по форме. О намерении Уэверли он взялся объявить своей дочери на следующее утро. Роза выслушала его с подобающей степенью девичьего смущения. Молва, впрочем, утверждает, что Эдуард накануне вечером, в то время как общество любовалось тремя перевитыми змеями, из которых бил садовый фонтан, нашел пять минут, чтобы уведомить ее о предстоящих событиях.

Пусть мои прелестные читательницы решают сами, но лично я никак .не могу себе .представить, как о таком важном деле можно было переговорить за столь короткий срок; подобный разговор при обычной манере барона излагать свои мысли занял бы не менее часа.

Теперь Уэверли уже официально считался женихом. Когда садились обедать, хозяйка кивками и улыбками указывала ему на место рядом с мисс Брэдуордан, а когда распределяли игроков за карточным столом, он всегда был ее партнером. Если он входил в комнату, та из четырех мисс Рубрик, которая сидела рядом с Розой, желая освободить ему место около нее, внезапно вспоминала, что оставила свой наперсток или ножницы в другом конце комнаты. А иной раз, когда по соседству не было ни мамаши, ни папаши и некому было их одернуть, девицы позволяли себе исподтишка немножко похихикать. Старый лэрд Духран время от времени также отпускал насчет жениха с невестой какую-нибудь шутку, а старая леди — замечание. Даже барон — и тот не оставался в долгу, но тут Розу могла смутить лишь непонятность высказывания, так как остроумие свое барон облекал в какую-нибудь подходящую к случаю латинскую цитату. Даже у лакеев лица расплывались в слишком широкой улыбке; горничные хихикали, пожалуй, слишком громко; и все в доме, казалось, были проникнуты несколько назойливым сочувствием к происходящему. Алиса Бин Лин, прелестная дева из пещеры, после несчастья, как она выражалась, с ее отцом поступившая к Розе горничной, улыбалась и подмигивала не хуже других. Роза и Эдуард, однако, выносили все эти мелкие неприятности точно так, как выносили их все влюбленные и до и после них, и, вероятно, находили себе какое-то вознаграждение, поскольку никто не слышал, чтобы в конечном счете они чувствовали себя особенно несчастными за те шесть дней, которые Эдуард провел в Духране.

Наконец было решено, что Эдуард отправится сначала в Уэверли-Онор, чтобы подготовить все для свадьбы, затем оттуда — в Лондон, хлопотать о своем помиловании, и как можно быстрее вернется в Духран за невестой. По дороге он собирался заехать к полковнику Толботу, но самой его главной целью было узнать о судьбе несчастного вождя Мак-Иворов, посетить его в Карлейле и попытаться выхлопотать ему если не прощение, то хоть замену или смягчение наказания, к которому его почти наверно должны были присудить; а если уж ничего не удастся сделать, предложить несчастной Флоре убежище у Розы или каким-либо другим образом помочь ей в выполнении ее планов. Судьба Фёргюса казалась предрешенной. Эдуард пытался уже заинтересовать в его пользу своего друга полковника Толбота, но тот достаточно ясно дал ему понять, что в этих делах он уже исчерпал весь свой кредит.

Полковник все еще не выезжал из Эдинбурга и намерен был оставаться там еще несколько месяцев, выполняя какие-то поручения герцога Камберлендского. К «ему собиралась приехать леди Эмили, которой врачи посоветовали совершать неутомительные путешествия и пить сыворотку из-под квашеного козьего молока. Отправиться на север она должна была в сопровождении Фрэнсиса Стэнли. Эдуард поэтому решил заехать к Толботу в Эдинбург. Полковник выразил ему самым искренним образом свои наилучшие пожелания по поводу предстоящей свадьбы и с большой готовностью принял на себя ряд поручений, которые наш герой не в состоянии был выполнить сам. Но относительно Фёргюса он был неумолим. Правда, он убедил Эдуарда в том, что его вмешательство ни к чему бы не привело; но, кроме этого, он признался, что совесть не позволяет ему использовать свое влияние в пользу этого несчастного человека.

— Правосудие, — сказал он, — требующее наказания для тех, кто поверг всю страну в ужас и траур, не могло, пожалуй, избрать более подходящей жертвы. Он вышел на поле битвы, вполне сознавая, на что он идет. Свой предмет он досконально изучил и прекрасно в нем разбирался. Его не устрашила судьба его отца; сердца его не тронула мягкость законов, возвративших ему отцовское имущество и права. То, что он был храбрым и великодушным и обладал многими прекрасными качествами, сделало его лишь более опасным; просвещенность и образование только усугубляют непростительность его преступления; а восторженная приверженность неправому делу говорит исключительно за то, что он более всего достоин претерпеть за него мученичество. А главное, из-за него взялись за оружие многие сотни людей, которые без его побуждения никогда бы не нарушили мира в стране.

— Повторяю, — сказал полковник,— небу известно, как скорбит мое сердце о нем как о человеке, но этот юноша изучил и вполне понимал ту отчаянную игру, в которую пустился. Он бросал кости на жизнь или смерть, на графскую корону или гроб; и теперь справедливость и интересы страны не дозволяют брать ставку назад лишь потому, что счастье от него отвернулось.

Так в отношении побежденного врага рассуждали в те времена даже храбрые и человечные люди. Будем от всей души надеяться, что хотя бы в этом отношении мы никогда больше не увидим таких сцен и не испытаем таких чувств, которые шестьдесят лет тому назад считались вполне естественными.

Глава LXVIII

Как, завтра? О, как скоро! Пощадите!

Шекспир

Эдуард в сопровождении своего бывшего слуги Алика Полуорта, вновь поступившего к нему на службу в Эдинбурге, прибыл в Карлейл в то время, когда комиссия Ойера и Терминера еще продолжала судить его злополучных товарищей по оружию. Он старался ехать возможно быстрее, но — увы! — не в надежде спасти Фёргюса, а лишь для того, чтобы успеть еще раз увидеть его. Мне следовало упомянуть, что, как только он узнал о дне суда, ой щедро отпустил значительную сумму денег на оплату защитников. Благодаря этому на суде присутствовали и присяжный стряпчий и главный адвокат. Впрочем, они в этом случае играли примерно ту же роль, что и прекрасные врачи, npизванные к изголовью какого-нибудь умирающего вельможи. Врачи стремятся использовать все непредвиденные проявления природы, а юристам оставалось придираться к малейшим погрешностям судопроизводства. Эдуард пробрался в переполненный до отказа зал суда. Его пропустили вперед, так как узнали, что он прибыл с севера, а по его взволнованному и расстроенному виду решили, что он приходится родственником кому-нибудь из обвиняемых. Шло уже третье заседание суда. На скамье подсудимых сидели двое. Только что был оглашен приговор: виновны. Воцарилась напряженная тишина. Эдуард взглянул на осужденных, Фёргюса он узнал сразу по его полной достоинства осанке и благородным чертам, хотя одежда его была вся в пыли и в грязи, а на болезненно-бледном лице можно было прочесть следы длительного строгого заключения. Рядом с ним сидел Эван Мак-Комбих. Увидев их, Эдуард почувствовал, что у него кружится голова и ему становится дурно, но голос прокурора привел его опять в чувство.

— Фёргюс Мак-Ивор из Гленнакуойха,— торжественно произнес прокурор, — иначе называемый Вих Иан Вор, и Эван Мак-Ивор из Дху, что в Терра-склефе, иначе называемый Эван Дху, Эван Мак-Комбих или Эван Дху Мак-Комбих, оба вы и каждый из вас в отдельности признаны виновными в государственной измене. Что можете вы сказать в свою пользу, чтобы суд не применил к вам смертной казни согласно закону?

Когда при этих словах председатель суда надел на себя роковую шапку, Фёргюс тоже надел свою, пристально и сурово взглянул на него и ответил твердым голосом:

— Я не хочу, чтобы это многочисленное собрание думало, что на такое обращение мне нечего ответить. Но то, что я мог бы сказать, вы не стали бы слушать, так как, защищая себя, я осудил бы вас. Продолжайте же делать во имя божие то, что вам дозволено. И вчера и позавчера, осуждая на смерть многих благородных и честных людей, вы проливали их кровь, как воду. Не щадите же и моей. Если бы даже в моих жилах текла кровь всех моих предков, я все равно не побоялся бы подвергнуть ее опасности в этом смертельном опоре. — Он сел и не захотел больше вставать.

Эван Мак-Комбих взглянул на него очень серьезно и поднялся в свою очередь. Он хотел что-то оказать, но, смущенный обстановкой суда и затрудняясь говорить на языке, на котором ему не приходилось думать, ничего не мог выговорить. По залу пронесся сочувственный шепот. Считали, что несчастный сошлется в свое оправдание на то, что он действовал под влиянием своего начальника. Судья водворил тишину и постарался ободрить Эвана.

— Я только хотел сказать, милорд,—произнес Эван тоном, который он считал вкрадчивым, — что если бы ваша милость и почтенный суд отпустили сейчас Вих Иан Вора на свободу и дали ему уехать обратно во Францию, с тем чтобы он больше не беспокоил правительство короля Георга, любые шесть человек из его клана согласились бы пойти на казнь вместо него, и если вы меня пустите съездить в Гленнакуойх, я вам их сам доставлю, а там делайте с ними что хотите — вешайте их или рубите им головы, а начать можете с меня.

Несмотря на торжественность минуты, при столь необычном предложении в зале послышалось что-то вроде смеха. Судья прекратил неуместную веселость, и Эван, когда все стихло, сурово оглядевшись, продолжал:

— Если саксонские джентльмены смеются, — оказал он, — потому, что такой бедняк, как я, считает, что его жизнь или жизнь шести таких же бедняков стоит жизни Вих Иан Вора, возможно они и правы; но если они смеются, считая, что я не сдержу слова и не вернусь, чтобы выкупить своего вождя, я скажу им, что они не знают ни сердца горца, ни чести джентльмена.

Тут уж больше никому не пришло в голову смеяться, и воцарилось гробовое молчание.

Тогда судья произнес обоим подсудимым приговор по закону о государственной измене, со всеми сопровождающими его ужасными подробностями. Казнь была назначена на следующий день.

— Для вас, Фёргюс Мак-Ивор, — продолжал председатель,— я не могу надеяться на помилование. Приготовьтесь поэтому завтра претерпеть ваши последние земные страдания и предстать перед верховным судиею.

— Это мое единственное желание, милорд, — ответил Фёргюс тем же мужественным и твердым тоном.

Пристальный взгляд Эвана, до тех пор непрерывно обращенный на вождя, затуманился слезой.

— А вы,— продолжал председатель, — бедный, невежественный человек, который, следуя идеям, внедренным в вас с детства, дал нам сегодня разительный пример того, как верность, являющаяся нашей обязанностью лишь по отношению к королю и государству, из-за ваших несчастных представлений о кланах перенесена была на честолюбца, превратившего вас в конечном счете в орудие своих преступлений,— вы, говорю я, внушаете мне такое сострадание, что, если вы решитесь просить о помиловании, я постараюсь его вам выхлопотать. Иначе…

— Не нужно мне вашего помилования, — сказал Эван, — раз вы собираетесь пролить кровь Вих Иан Вора. Я мог бы принять от вас только одну милость: прикажите развязать мне руки и дайте мне мой палаш, да посидите с минутку на своем месте.

— Уведите осужденных, — сказал председатель,— и пусть его кровь падет на его собственную голову.

Почти отупев от переживаний, Уэверли очнулся только тогда, когда людской поток вынес его на улицу. У него оставалось одно желание: еще раз увидеться и поговорить с Фёргюсом. Он пошел в замок, где содержался его несчастный друг, но его не впустили.

— Верховный шериф, — сказал ему один унтер-офицер,— приказал коменданту никого не допускать к осужденному, кроме его сестры и духовника.

— А где мисс Мак-Ивор?

Ему дали адрес. Это был дом почтенного католического семейства, жившего под Карлейлом.

Не допущенный в замок и не решаясь лично от себя обратиться ни к верховному шерифу, ни к судьям из-за своего одиозного имени, он прибегнул к адвокату, защищавшему Фёргюса. Этот джентльмен сообщил ему, что власти опасались впечатления, которое могли произвести на публику рассказы о последних минутах осужденных, особенно пройдя через уста сторонников претендента, и поэтому решили не пускать в тюрьму никого, кроме тех, кто мог бы сослаться на близкое родство. Однако, желая угодить наследнику Уэверли-Онора, он обещал добиться для него пропуска на следующее утро, прежде чем с Фёргюса снимут кандалы, чтобы вести его на казнь.

«Неужели это действительно говорят о Фергюсе Мак-Иворе,— подумал Уэверли, — и это не сон? О Фергюсе, смелом, рыцарственном, великодушном, гордом вожде преданного ему племени? Неужели его, которого я видел впереди всех на охоте и в минуту атаки, его, доблестного, деятельного, молодого, благородного, любимца женщин, воспетого бардами, неужели его заковали в кандалы, как злодея… и повезут на телеге вешать… и умрет он медленной и мучительной смертью от руки презреннейшего из негодяев?.. Поистине, злым был дух, предсказавший такой конец отважному вождю Мак-Иворов!»

Дрожащим голосом просил он адвоката найти какую-нибудь возможность предупредить Фёргюса о своем посещении, если только удастся его добиться. Потом он пошел в гостиницу и написал Флоре несколько едва разборчивых строк, предупреждая, что намерен посетить ее вечером. Посланный вернулся с письмом, написанным обычным прекрасным итальянским почерком, почти не утратившим своей твердости даже под бременем невзгод. «Мисс Флора Мак-Ивор, — гласило письмо, — не может отказать самому близкому другу ее любимого брата в дозволении посетить ее даже при настоящих невыразимо тяжелых обстоятельствах».

Когда Эдуард явился к ней в дом, его немедленно приняли. В большой и мрачной комнате, обитой шпалерами, Флора сидела у решетчатого окна и шила из белой фланели что-то напоминавшее одежду. На некотором расстоянии от нее сидела пожилая женщина в монашеском платье, по виду иностранка. Она читала католический молитвенник, но при появлении Уэверли положила его на стол и вышла из комнаты. Флора встала, чтобы приветствовать его, и протянула ему руку, но никто не решался заговорить первым. Яркие краски ее лица совершенно поблекли; она сильно похудела; цвет ее кожи напоминал чистейший мрамор и резко отделялся от траурного платья и черных как смоль волос. Однако и среди всех этих признаков скорби в ее одежде нельзя было заметить ни малейшей неряшливости или небрежности, даже волосы, лишенные каких-либо украшений, были причесаны с обычной заботой и тщательностью. Первые же ее слова были:

— Вы его видели?

— Увы, нет, — отвечал Уэверли, — меня не допустили.

— Это на них похоже. Но нам приходится подчиняться. Как вы думаете, вам удастся добиться пропуска?

— Да… на завтра… — сказал Уэверли, но произнес последние слова так тихо, что его едва можно было расслышать.

— Да… завтра или никогда, — промолвила Флора и, подняв глаза к небу, добавила: — пока все мы, как я уповаю, не встретимся там. Но я надеюсь, вы еще увидите его в этом мире. Он всегда сердечно любил вас, хотя… но к чему говорить о прошлом?

— Да, к чему! — эхом отозвался Уэверли.

— И даже о будущем, мой славный друг, — сказала Флора, — если речь идет о мирских событиях. Как часто рисовала я себе в воображении вероятность этого ужасного исхода и старалась представить себе, как я переживу свою долю. И все же каким беспомощным оказалось воображение перед невыразимой горечью этого часа!

— Дорогая Флора, если твердость вашего духа…

— В том-то и дело, — ответила она с каким-то диким воодушевлением, — в моем сердце, мистер Уэверли, в моем сердце гнездится вечно бодрствующий демон и шепчет мне… — но было бы безумием прислушиваться к нему —… что твердость духа, которой Флора так гордилась, именно и погубила ее брата!

— Боже мой! Как можете вы высказывать такие ужасные мысли?

— А разве не так? Эта мысль преследует меня, как призрак. Я знаю, что привидений нет, что они плод нашего воображения, но этот призрак не отстает от меня, навязывает свои ужасы моему разуму, шепчет мне, что брат мой, такой же горячий, как и непостоянный, рассеял бы свою энергию на сотню предметов, если бы не я. Но это я, именно я научила его сосредоточить все свои силы на одной-единственной цели и поставить все на одну отчаянную ставку. О, если бы я могла припомнить, чтобы я хоть раз сказала ему: «Подъявший меч от меча да погибнет», или: «Останься дома, побереги себя, вассалов своих и свою жизнь для предприятия, достижимого для человека». О, мистер Уэверли, это я разжигала пламя в его душе, и сестра Фёргюса по меньшей мере наполовину виновна в его гибели!

Эдуард старался опровергнуть эту ужасную мысль всеми несвязными доводами, какие приходили ему на ум. Он напомнил ей принципы, в которых они оба были воспитаны и которые оба считали долгом положить в основу своего поведения.

— Не думайте, что я их забыла,— сказала она, с живостью взглянув на него, — я сожалею об этой попытке не потому, чтобы считала ее преступной, — о нет! в этом я совершенно тверда, — а потому, что она была неосуществимой и не могла окончиться иначе.

— Но она ведь не всегда казалась такой отчаянной и рискованной, какой была на самом деле, и смелый дух Фёргюса непременно бы на ней остановился, независимо от того, одобрили ли бы вы его или нет; ваши советы придали только некое единство и последовательность его поступкам, благородный оттенок его решениям, но не побуждали его так действовать…

Но Флора уже не слушала Эдуарда и снова погрузилась в свое шитье.

— А помните, — сказала она с мертвенной улыбкой,— как вы однажды застали меня, когда я связывала для Фёргюса свадебные банты? Теперь я шью ему брачную одежду. Наши здешние друзья, — продолжала она, подавляя свое волнение, — решили предать освященной земле в их часовне кровавые останки последнего Вих Иан Вора. Но не все они будут покоиться вместе… Его голова! Мне не дадут последнего жалкого утешения поцеловать губы моего бедного, дорогого Фёргюса!

Несчастная Флора истерически зарыдала и опустилась без чувств на свое кресло. Пожилая леди, которая оставалась в прихожей, поспешила войти и попросила Эдуарда удалиться, но не уходить совсем.

Когда примерно через полчаса его опять пригласили, он увидел, что мисс Мак-Ивор страшным усилием воли овладела собой. Тогда он решился передать Флоре желание мисс Брэдуордин видеть в ней свою приемную сестру и помочь ей в осуществлении ее будущих планов.

— Недавно я получила письмо от Розы, — ответила она, — она пишет о том же. Но горе себялюбиво и всепоглощающе, иначе я написала бы ей, что даже в моем отчаянии я почувствовала какой-то проблеск радости, узнав о ее предстоящем счастье и о том, что добрый старый барон уцелел среди общего крушения. А это передайте моей дорогой Розе; это единственное ценное украшение, которое было у бедной Флоры, и подарено оно ей было принцессой. — Она положила ему в руку футляр с бриллиантовой цепью, которой обычно украшала свои волосы. — Мне она в будущем не понадобится. Заботы моих друзей обеспечили мне место в монастыре шотландских бенедиктинок в Париже. Завтра, — если у меня только хватит сил пережить завтрашний день, — я отправляюсь в путь с этой почтенной монахиней. А теперь, мистер Уэверли, прощайте! Будьте счастливы с Розой, как этого заслуживает ваше доброе сердце!.. И вспоминайте иногда о друзьях, которых вы потеряли. Не пытайтесь меня больше видеть. Здесь ваша доброта не достигнет цели.

Она протянула ему руку, которую Уэверли оросил потокам слез. Неверной поступью вышел он из ее комнаты и вернулся в Карлейл. В гостинице его ожидало письмо от приятеля-юриста, сообщавшего, что на следующее утро, как только откроют крепостные ворота, его допустят к Фёргюсу и позволят оставаться с ним до той минуты, когда прибытие шерифа подаст сигнал к роковому шествию.

Глава LXIX

И скоро уйду я из мира грехов;
Смерть бьет в барабаны, и гроб
мой готов.

Кембелл

Уэверли в эту ночь не спал ни минуты. Едва забрезжил рассвет, он был уже на площадке перед старинными готическими воротами замка Карлейл. Он долго бродил по ней во всех направлениях, пока наконец не наступил час, когда, по установленным для гарнизона правилам, отворяли ворота и спускали подъемный мост. Эдуард предъявил свой пропуск, и ему дали пройти.

Место, где содержался Фёргюс, представляло собой мрачное сводчатое помещение в центральной части замка, огромной башне, как говорили — весьма древней постройки, окруженной еще наружными укреплениями, относящимися по виду ко времени Генриха VIII или немного позже. Стали раскрывать двери, чтобы впустить Эдуарда. На скрежет старинных засовов и брусьев, которыми она закладывалась, ответил звон цепей, когда несчастный вождь проволочил по полу свои тяжелые и прочные кандалы, чтобы скорее броситься в объятия своего друга.

— Дорогой Эдуард, — оказал он твердым и даже веселым голосом, — ты истинный друг! Я узнал о вашем счастье с величайшим удовольствием. А как поживает Роза? А как наш чудаковатый друг барон? Полагаю — хорошо, раз я вижу тебя на свободе. А как вы собираетесь разрешить вопрос о первенстве между тремя горностаями passant и медведем с разувайкой?

— Дорогой мой Фёргюс, как можешь ты говорить о подобных вещах в такую минуту?

— Да, что и говорить, шестнадцатого ноября прошлого года мы вступали в Карлейл под более счастливым знаменьем. Тогда мы шагали с тобою рядом и подняли на этих древних башнях наш белый флаг. Но я не мальчик, чтобы хныкать из-за того, что счастье отвернулось от меня. Я знал, чем рискую; мы вели смелую игру, и я намерен мужественно расплатиться. А теперь, раз времени остается мало, я задам тебе несколько вопросов, которые меня больше всего интересуют. Как принц? Удалось ему спастись от ищеек?

— Да, он теперь в безопасности.

— Слава богу! Расскажи мне все подробности его бегства.

Уэверли передал своему другу все, что было тогда известно об этой замечательной истории, и Фёргюс слушал его с глубоким интересом. Затем он осведомился о некоторых других друзьях и подробнейшим образом расспросил о судьбе людей своего клана. Они пострадали меньше, чем другие племена, замешанные в восстании, так как в большинстве своем рассеялись и вернулись по домам, как только их предводитель, был захвачен в плен, следуя в этом распространенному среди горцев обычаю. Таким образом, когда мятеж был окончательно подавлен, у них не оказалось оружия, и с ними обошлись менее сурово. Это Фёргюс услышал с большим удовлетворением.

— Ты богат, Уэверли, и щедр. Когда ты услышишь, что на жалкие владения этих несчастных Мак-Иворов покушается какой-нибудь жестокий надзиратель или агент правительства, вспомни, что когда-то и ты носил тартан их цветов и что ты приемный сын их племени. Барон, который знает наши нравы и обычаи и живет неподалеку от нас, научит тебя, как и когда оказать им покровительство. Обещаешь ли ты это последнему Вих Иан Вору?

Эдуард, как легко можно поверить, дал слово. Обещание свое он выполнил с лихвой, и память о нем и поныне живет в этих долинах, где его зовут не иначе, как Другом Сынов Ивора.

— О, если бы я мог, — продолжал предводитель,— завещать тебе мои права на любовь и преданность этих первобытных и храбрых людей или по крайней мере убедить бедного Эвана согласиться на их условия, спасти свою жизнь и стать для тебя тем, кем он был для меня, — самым любящим… самым храбрым… самым преданным…

Слезы, которых не могла исторгнуть у Фёргюса мысль о собственной участи, обильно полились, когда он подумал о судьбе своего молочного брата.

— Но, — сказал он, утирая их, — это невозможно. Ты не можешь быть для них Вих Иан Вором, а эти три магических слова, — продолжал он со слабой улыбкой, — единственный Сезам, откройся к их чувствам и симпатиям, и бедный Эван должен последовать за своим молочным братом в последний путь с такой же верностью, с какой он не покидал его всю свою жизнь.

— И я уверен, — сказал Мак-Комбих, поднимаясь с пола, на котором, из боязни прервать их разговор, он лежал так тихо, что в темноте Эдуард даже не заметил его присутствия, — я уверен, что Эван Дху никогда не желал и не заслуживал лучшего конца, чем смерть вместе со своим вождем.

— А теперь, — сказал Фёргюс, — раз мы уже заговорили о кланах, что ты думаешь о предсказаниях Бодаха Гласа? — И, не дав Эдуарду ответить, продолжал:— Я опять его видел прошлой ночью… Он стоял в луче луны, который падал из этого высокого и узкого окна на мою постель. «Чего мне бояться,— подумал я, — завтра, задолго до этого времени, я буду таким же бесплотным, как и он». «Обманчивый дух, — сказал я, — пришел ли ты в последний раз на землю, чтобы порадоваться падению последнего потомка твоего врага?» Призрак, как мне показалось, поманил меня, улыбнулся и исчез из виду. Что ты об этом думаешь? Я задал этот вопрос моему духовнику; он славный и неглупый человек. Ему пришлось признать, что церковь допускает возможность таких видений, но он советовал мне не сосредоточиваться на этих мыслях, так как воображение иной раз играет с нами странные шутки. Что ты об этом думаешь?

— То же, что и твой духовник, — сказал Уэверли, не желая в такую минуту вступать по этому поводу в спор. В этот момент стук в дверь возвестил о приходе достойного священника, и Эдуард удалился на то время, пока он совершал над обоими осужденными последние обряды по ритуалу, предписанному римской церковью. Примерно через час Уэверли снова впустили. Вскоре после этого в темницу вошел отряд солдат с кузнецом, который сбил кандалы с ног заключенных.

— Ты видишь, какого высокого мнения здесь о силе и смелости наших горцев. Мы пролежали здесь в цепях, как дикие звери, пока у нас ноги не отнялись от судорог, а когда с нас сбили оковы, к нам выслали шестерых солдат с заряженными мушкетами, чтобы мы, чего доброго, не захватили замок штурмом!

Впоследствии Эдуард узнал, что эти строгие меры предосторожности были приняты после отчаянной попытки заключенных совершить побег, в чем они едва не добились успеха.

Вскоре после этого барабаны гарнизона пробили сигнал «к оружию».

— Это последний сигнал на построение, который я услышу и выполню,— сказал Фёргюс. — А теперь, мой милый, милый Эдуард, прежде чем мы расстанемся, поговорим о Флоре — это такой предмет, который способен расшевелить в моей душе всю нежность, какая у меня осталась.

— Но мы же не расстанемся здесь? — воскликнул Уэверли.

— Нет, именно здесь. Не сопровождай меня дальше. Меня не страшит то, что меня ожидает,— сказал он гордо. — Природа иной раз беспощадней палача. Каким счастливцем мы считали бы человека, который мог бы пройти все муки жестокой смертельной болезни за полчаса? А это дело, как бы с ним ни тянули, дольше не продлится. Умирающий может встретить смерть бестрепетно, но зрелище его последних мук способно убить живого друга. Этот закон о государственной измене, — продолжал он с удивительной твердостью и хладнокровием, — одно из тех благодеяний, Эдуард, которыми ваша свободная страна наградила бедную старую Шотландию: ее законодательство, как я слышал, было намного мягче. Но я предполагаю, что когда-нибудь, рано или поздно, когда уже не останется ни одного дикого гайлэндца, чтобы воспользоваться их милостями, англичане вычеркнут из своих законов эту статью, которая ставит их на одну доску с каннибалами. И что за комедия — выставлять на всеобщее обозрение отрубленные головы? У них даже не хватит остроумия украсить мою бумажной короной; в этом по крайней мере заключался бы сатирический намек. Все же я надеюсь, что ее выставят на Шотландских воротах, чтобы я и после смерти мог смотреть на голубые горы моей родной страны, которые я так люблю. Барон бы тут обязательно прибавил:

Moritur, et moriens dulces reminiscitur Argos.[241]

В эту минуту со двора замка донеслась какая-то суетня, грохот колес и конский топот.

— Я объяснил тебе, почему ты не должен меня сопровождать, а эти звуки говорят, что минуты мои сочтены. Скажи мне только, как ты нашел бедную Флору?

Уэверли прерывающимся голосом рассказал ему о ее душевном состоянии.

— Бедная Флора! — ответил предводитель. — Она могла бы вынести смертный приговор себе самой, но не мне. Ты, Уэверли, скоро узнаешь в супружеской жизни все радости взаимной любви — наслаждайся же с Розой этим счастьем долго-долго. Но ты никогда не сможешь испытать всю чистоту чувства, соединяющего двух сирот, как Флора и я; мы были брошены одинокими в жизнь, и с самого детства каждый из нас был для другого всем на свете. Но у Флоры такое сильное сознание долга и она так поглощена своей преданностью королевским изгнанникам, что в этих чувствах она почерпнет новые душевные силы, лишь только притупится острота разлуки. Фёргюса она будет вспоминать тогда как одного из героев нашего рода — она так любила говорить об их славных делах.

— Значит, она тебя больше не увидит? — спросил Уэверли. — Она, кажется, на это рассчитывала?

— Нет, ее обманули, и это было необходимо. Надо было избавить ее от мук последнего ужасного расставания. Я не смог бы проститься с ней и не расплакаться, а мне не хотелось, чтобы эти люди подумали, что в их власти исторгнуть у меня слезы. Ее уверили, что она увидит меня позже, но это письмо, которое ей передаст мой духовник, сообщит, что все уже кончено.

В этот момент вошел офицер и объявил, что верховный шериф со своей свитой ожидает осужденных у ворот замка и требует выдачи Фёргюса Мак-Ивора и Эвана Мак-Комбиха.

— Иду,— сказал Фёргюс и, поддерживая под руку Узверли, стал спускаться по лестнице; за ним шли Эван Дху и священник, а замыкали шествие солдаты. Двор был занят эскадроном драгун и батальоном пехоты, которых выстроили вдоль стены четырехугольником. Посредине стояла повозка в виде саней, на ней осужденных должны были отвезти к месту казни, находившемуся в полумиле от Карлейла. Она была выкрашена в черный цвет и запряжена белой лошадью. На заднем конце саней сидел палач, отталкивающий вид которого вполне соответствовал его ремеслу, и держал в руках широкую секиру; спереди было два свободных места. По ту сторону длинной и темной арки готических ворот, выходивших на подъемный мост, стояли всадники — верховный шериф и его свита, которым этикет, разграничивающий права гражданских и военных властей, запрещал доступ в крепость.

— Недурно обставлено для заключительной сцены, — промолвил Фёргюс, с презрительной улыбкой оглядывая всю эту бутафорию устрашения.

— Э, да это те самые парни, — воскликнул с живостью Эван Дху, всматриваясь в драгун, — которые так улепетывали от нас под Глэдсмюром, что мы и дюжины их не успели убить! Сейчас-то они куда как храбры!

Священник попросил его молчать.

Но вот сани приблизились; Фёргюс обернулся, поцеловал Эдуарда в обе щеки и легко вскочил на свое место. Эван сел рядом с ним. Священник должен был следовать позади в карете своего патрона — того самого католического дворянина, в доме которого остановилась Флора. Фёргюс успел только помахать рукой Эдуарду, как ряды солдат окружили сани со всех сторон, и процессия тронулась с места. У ворот она на мгновение задержалась, пока комендант крепости и верховный шериф выполняли известные формальности по передаче преступников из рук военных властей в руки гражданским.

— Да здравствует король Георг! — воскликнул верховный шериф, когда церемония окончилась. В ответ на это Фёргюс встал в санях во весь рост и, в свою очередь, твердым и спокойным голосом воскликнул: «Да здравствует король Иаков!» Это были последние слова, которые слышал от него Уэверли.

Процессия снова двинулась вперед, сани выехали из-под портала, под сводами которого они на мгновение остановились. Раздался похоронный марш, и его мрачные звуки слились с приглушенным звонок колоколов, который доносился из соседнего собора. Но процессия уходила все дальше, звуки марша замирали, и вскоре слышен был один лишь мрачный колокольный звон. Последний солдат исчез под сводами ворот, через которые шествие тянулось в течение нескольких минут; двор совершенно опустел, а Уэверли все еще стоял недвижимый, устремив глаза на черный проход, где еще несколько мгновений до этого он в последний раз видел своего друга. Наконец какая-то служанка коменданта, увидев этого молодого человека с окаменевшим от муки лицом, сжалилась над ним и спросила, не хочет ли он зайти отдохнуть к ее хозяину. Он не сразу понял, чего она хочет, и ей пришлось повторить свое приглашение. Только тогда он очнулся. Торопливым жестом отклонив ее любезность, он надвинул шляпу на глаза и, выйдя из замка, пустился почти бегом по опустевшим улицам, добрался до гостиницы, бросился в свою комнату и запер дверь на ключ.

Часа через полтора невыразимо мучительного ожидания, которое показалось ему целой вечностью, по звукам барабанов и флейт, игравших веселый мотив, и по смутному говору толпы, снова заполнившей улицы, он узнал, что все кончено и солдаты и горожане возвращаются с места казни. Не беремся описывать его душевное состояние.

Вечером его посетил священник и сказал, что пришел по поручению его покойного друга. Он сообщил, что Фёргюс Мак-Ивор умер так же, как и жил, и до последнего мгновения помнил их дружбу. Он добавил, что был также у Флоры и что она как будто несколько успокоилась, когда узнала, что все кончено. Сам он собирался вместе с ней и с сестрой Терезой выехать на следующий день из Карлейла, чтобы из ближайшего порта отправиться во Францию. Уэверли заставил этого достойного человека принять от него на память ценный перстень, а также некоторую сумму денег на поминовение души усопшего, по обычаю католической церкви. Этим он думал доставить некоторое утешение Флоре.

— Fungarque inani munere,[242] — произнес он про себя, когда удалился священник. — Но почему не отнести это поминовение к другим почестям, которыми любящие души всех вероисповеданий чтят память мертвых?

На следующее утро, еще до восхода солнца, он распрощался с Карлейлом, дав себе зарок никогда больше не возвращаться в его стены. Он едва осмеливался взглянуть в сторону готических зубцов на вершине укрепленных ворот, под которыми он проезжал (город со всех сторон окружает старинная стена).

— Они не тут, — сказал Алик Полуорт, угадавший, почему Уэверли так нерешительно посмотрел на верх стены. По свойственному всем простолюдинам пристрастию к ужасному, он, разумеется, знал малейшие подробности этого зверского зрелища, — головы там, над Шотландскими воротами, как их здесь зовут. Как жалко, что Эван Дху, такой славный, приветливый парень, был горец. Да, собственно, и лэрд из Гленнакуойха тоже был ничего себе человек, когда на него не находило.

Глава LХХ
DULCE DOMUM…[243]

Ощущение ужаса, которое испытывал Уэверли, покидая Карлейл, понемногу смягчилось и превратилось в тихую грусть. Этот переход ускорила тягостная, но вместе с тем и успокаивающая обязанность написать письмо Розе. Не будучи в состоянии скрыть собственные чувства по поводу ужасного события, он постарался представить его в таком свете, который мог тронуть ее сердце, не оскорбив воображения. К этой картине, которую он нарисовал для нее, он стал понемногу привыкать и сам. Следующие письма его были уже более радостными и относились к их будущей мирной и счастливой жизни. Однако и теперь, когда первые ужасные впечатления превратились в грусть, Эдуард добрался до родных мест раньше, чем смог, как это было с ним прежде, наслаждаться окружающими его картинами.

Лишь тогда, впервые после отъезда своего из Эдинбурга, стал он испытывать ту радость, которую чувствует почти всякий, возвращающийся в цветущую, населенную и прекрасно обработанную страну после сцен разорения, или покидающий пустынные и бесплодные, хоть и величественные края. Но как усилилось это впечатление, когда он вступил на родную землю, которой так долго владели его предки: узнал старые дубы Уэверли-Чейса; подумал, как радостно будет он знакомить Розу со своими любимыми уголками; увидел башни древнего замка, возвышающиеся над окрестными лесами, и бросился наконец в объятия своих почтенных родственников, которым он был стольким обязан!

Ни одно слово упрека не омрачило радости свидания. Напротив того, какие бы тревоги ни пришлось переживать сэру Эверарду и миссис Рэчел во время опасной службы Уэверли у принца, поведение его настолько согласовалось со взглядами, в которых они были воспитаны с детства, что они не только не бранили его, но даже не высказали ни одного слова сожаления. Полковник Толбот также очень умело подготовил момент этой встречи, подчеркнув в своих рассказах воинскую отвагу Уэверли и в особенности храбрость и великодушие, проявленные им во время боя под Престоном, так что в воображении баронета и его сестры поединок их племянника с таким выдающимся офицером английской армии, каков был полковник, его пленение и спасение выросли в подвиг, достойный Уилиберта, Хилдебранда и Найджела— прославленных героев их рода.

Внешний вид Уэверли, который приобрел за это время воинскую выправку, загорел, окреп и закалился, не только подтвердил рассказ полковника, но даже привел в удивление всех обитателей Уэверли-Онора. Они собрались толпой, чтобы поглядеть на него, послушать его рёчи и осыпать его похвалами. Мистер Пемброк втайне был очень горд, что его воспитанник так мужественно вступился за дело истинной англиканской церкви, но все же слегка пожурил его за то, что он так беззаботно отнесся к его рукописям, что, как он выразился, причинило ему некоторые личные неудобства, поскольку, после ареста баронета королевским эмиссаром, он почел за благо удалиться в потайное место, носившее название Поповой норы, так как использовалось с тою же целью и в былые времена. Туда, как он сообщил нашему герою, дворецкий отваживался носить ему пищу только раз в день, так что ему неоднократно приходилось довольствоваться совершенно остывшими блюдами, или, что было еще хуже, тепловатыми, не говоря уже о том, что его постель не перестилали по два дня сряду. Уэверли мысленно обратился к патмосу барона Брэдуордина, который довольствовался стряпней Дженнет и несколькими пучками соломы, брошенными в расселину скалы из песчаника, но воздержался от каких-либо замечаний, которые могли только обидеть его достойного воспитателя.

В Уэверли-Оноре все теперь были поглощены хлопотами к предстоящей свадьбе Эдуарда — событию, которое для доброго старого баронета и миссис Рэчел было как бы возвращением их собственной молодости. Этот брак, как уже писал полковник Толбот, представлялся им в высшей степени подходящим, ибо, если не считать того, что у невесты не было приданого, она отличалась всеми решительно достоинствами, а богатства у них и без того было более чем достаточно. По этому поводу мистер Клипперс был вызван в Уэверли-Онор под более благоприятными знамениями, чем в начале нашего повествования. Но мистер Клипперс на этот раз появился не один, ибо, согбенный под бременем годов, он принял к себе на службу племянника, коршуна помоложе (как мог бы его назвать наш английский Ювенал — автор повести о стряпчем Суолоу), и они вели теперь дело под фирмой «Господа Клипперс и Хукем». Этим почтенным личностям были даны инструкции составить брачный договор на столь широкую ногу, словно Уэверли вступал в брак с дочерью пэра, имеющей за собой еще и родовое имение в придачу к отцовским горностаям.

Но перед тем как коснуться предмета юриспруденции, где волокита вошла в пословицу, я должен напомнить читателю о том, что происходит с камнем, если его скатывает с горы какой-нибудь юный бездельник (развлечение, которому предавался и я в более юные годы); он движется сначала медленно, отклоняясь в сторону при малейшем препятствии, но когда набирает скорость и уже недалек от конца пути, летит, как пущенный из пращи, гремя и вздымая пыль, проносясь по нескольку сажен за прыжок, перемахивая через канавы и изгороди, подобно какому-нибудь йоркширскому охотнику, и несется с особенно бешеной быстротой как раз перед тем, как успокоиться навеки. Таково и течение повествования, которое ты сейчас читаешь. На ранних событиях мы останавливались подолгу с единственной целью, чтобы ты, любезный читатель, познакомился с действующими лицами скорее по их поступкам, нежели на основании голой характеристики, что гораздо скучнее; но когда повесть наша подходит к концу, мы перескакиваем через ряд событий, как бы важны они ни были, если ты мог их себе заранее мысленно нарисовать, и предоставляем твоему воображению вещи, излагать которые во всех подробностях значило бы злоупотреблять твоим терпением.

Поэтому мы нисколько не намерены расписывать ни нудные деяния господ Клипперса и Хукема, ни действия их достойных собратьев по профессии, которым поручено было выхлопотать помилование Эдуарду Уэверли и его будущему тестю, и остановимся на вещах более привлекательных. Послания, например, которыми обменялись по этому поводу сэр Эверард и барон, хотя и представляли собою своего рода образцы несравненного красноречия, должны быть безжалостно преданы забвению. Я также не могу подробно рассказывать, как достойная тетушка Рэчел, ласково и деликатно намекнув на обстоятельства, вызвавшие переход бриллиантов Розы в руки Доналда Бин Лина, наполнила ее шкатулку драгоценностями, которым могла бы позавидовать герцогиня. Более того — я попрошу читателя представить себе, что Джоб Хотон и его жена получили весьма приличное обеспечение, хотя им так и не удалось втолковать, что сын их погиб не в рядах тех войск, в которых сражался молодой сквайр; так что Алику, который безуспешно пытался из любви к истине изложить настоящие обстоятельства дела, было наконец приказано не говорить о нем больше ни слова. Впрочем, он вознаградил себя, не щадя красок при описании отчаянных битв, леденящих казней и прочих ужасов, которым прислуга замка внимала разинув рты.

Но хотя все эти важные дела могут занять в романе столь же мало места, как в газете — сообщение о каком-нибудь процессе, протекавшем в суде лорда-канцлера, однако действительное время, ушедшее на них, было весьма немалым. Несмотря на все старания Уэверли побыстрее протолкнуть свое дело через суды, он смог вернуться к лэрду Духрану за невестой лишь через два месяца с лишним, в чем были, разумеется, повинны и проволочки, связанные с тогдашними способами передвижения.

Свадьба была назначена на шестой день после его приезда. Барон Брэдуордин, для которого бракосочетания, крестины и похороны являлись событиями особо знаменательными и торжественными, почувствовал некоторую обиду, когда вместе с семьей лэрда и всеми ближайшими соседями, которых по такому поводу необходимо было пригласить, удалось набрать не более тридцати гостей.

Впрочем, гордость его несколько утешалась мыслью, что, поскольку он и его зять еще так недавно участвовали в мятеже против правительства, последнее могло оскорбиться и даже испытать вполне оправданные опасения, если бы собрались все родственники, друзья и приближенные обеих фамилий в их воинских доспехах, как этого требовал в подобных случаях шотландский этикет.

— Да,— закончил он со вздохом, — многие из тех, кто так бы ликовал этом торжестве, либо отошли в лучший мир, либо изгнанниками покинули свое отечество.

Свадьба состоялась в назначенный день. Достопочтенный мистер Рубрик, родственник гостеприимного хозяина дома, где она справлялась, и капеллан барона Брэдуордина, имел удовольствие соединить руки жениха и невесты.

Обязанности шафера невесты исполнял Фрэнк Стэнли, приехавший в Духран вслед за Эдуардом. Предполагал приехать и полковник Толбот с супругой, но оказалось, что здоровье леди Эмили не позволяет ей совершить подобную поездку. Их отсутствие решили возместить тем, что Эдуард Уэверли с женой, вместо того чтобы ехать прямо в Уэверли-Онор, заедут по пути на несколько дней в имение, которое полковник Толбот соблазнился купить на очень выгодных условиях в Шотландии и где он собирался прожить некоторое время.

Глава LХХI

То не дом мой родимый, его я узнать
не могу.

Старинная песня

Свадебный поезд был великолепен. Сэр Эверард подарил своему племяннику карету новейшего образца с шестеркой лошадей, ослеплявшую своим блеском глаза половины Шотландии; кроме этого, была еще фамильная карета мистера Рубрика. Обе были заполнены дамами, между тем как мужчины ехали верхом, а за ними скакали на конях добрых два десятка слуг. Несмотря на столь значительное количество гостей, приказчик Мак-Уибл не испугался истощения своих запасов и вышел к ним на дорогу с покорнейшей просьбой заехать к нему в Малый Веолан. Барон взглянул на него с изумлением и сказал, что, разумеется, проезжая мимо Малого Веолана, не преминет навестить с зятем своего старого приятеля, но приводить к нему весь comitatus nuptialis, или свадебный поезд немыслимо.

— Я слышал, — добавил он, — что мой недостойный преемник продал свое имение, и я очень рад, что мой старый друг Дункан и при новом dominus’e, или владельце, сохранил свое прежнее место.

Приказчик кивал, кланялся, проявлял всяческие признаки беспокойства и снова упорно повторял свое приглашение, пока барон, хоть и несколько раздосадованный его настойчивостью, не вынужден был согласиться, дабы не выказать чувств, которые он предпочитал скрывать.

Подъезжая к началу аллеи, он погрузился в глубокую задумчивость, из которой вышел только тогда, когда заметил, что зубцы на стенах восстановлены, обломки убраны и — самое удивительное — два каменных медведя, эти поверженные Дагоны его идолопоклоннических чувств, обрели свое прежнее место на воротах.

— А знаете, — заметил он Эдуарду,—этот новый владелец проявил больше gusto,[244] как говорят итальянцы, за то короткое время, что он здесь хозяйничает, чем эта собака Малколм vita adhuc durante,[245] хотя я и сам водворил его сюда. А раз речь пошла о собаках, это не Бэн ли и Баскар несутся к нам по аллее вместе с Дэви Геллатли?

— Я предлагаю проехать к ним навстречу, сэр, — сказал Уэверли, — ибо, насколько мне известно, теперешний хозяин дома — полковник Толбот, а он, несомненно, ждет нас к себе. Мы сначала не решались сообщить вам, что он приобрел вашу вотчину, но даже и теперь, если вы не испытываете желания навестить его, мы можем проехать прямо к приказчику.

Тут барону пришлось призвать на помощь всю свою выдержку. Он глубоко вздохнул, медленно понюхал табаку и наконец заметил, что раз уж они почти добрались до замка, не заехать к полковнику было бы неприлично, и он будет рад повидать нового хозяина своих прежних арендаторов. После этого он слез с лошади, мужчины последовали его примеру, дамы вышли из карет, и он под руку с дочерью пошел вперед по аллее, обращая ее внимание на то, как быстро Diva Pecunia — богиня покровительница южан, как ее могли бы назвать, уничтожила все следы разрушений.

И действительно, поваленные деревья не только были убраны, но были выкорчеваны и пни, а земля вокруг них выровнена и засеяна травой, так что лишь глаз, знакомый с малейшими подробностями этих мест, мог заметить, что чего-то тут недостает. Такое же благотворное влияние сказалось и на наружности выбежавшего им навстречу Дэви Геллатли, который то и дело останавливался, чтобы полюбоваться на украшавшее его особу новое платье, выдержанное в тех же красках, что и раньше, но разукрашенное так пестро, что его не стыдно было бы надеть и самому Оселку. Приплясывая со своими обычными странными ужимками, он подскочил сначала к барону, а затем и Розе, все время ощупывая себя и восклицая: «Красавчик, красавчик Дэви». От перехвативших его дыхание чувств он почти не в состоянии был пропеть и такта своей тысяча и одной песни. Собаки тоже на тысячу ладов выражали свой восторг при виде старого хозяина.

— Клянусь честью, Роза, — воскликнул барон, — благодарность этих бессловесных тварей и этого несчастного дурачка растрогала меня, старика, до слез, между тем как этот мерзавец Малколм… Однако я премного обязан полковнику Толботу за то, что он привел в такое прекрасное состояние моих псов и бедного Дэви. Но, Роза, голубушка, не следует допускать, чтобы они всю жизнь оставались у него нахлебниками.

В эту минуту леди Эмили, опираясь на руку своего мужа, вышла из внутренних ворот навстречу гостям и самым приветливым образом поздоровалась с ними. Как только закончилась церемония взаимных представлений, которая не заняла слишком много времени благодаря светским навыкам и прекрасному воспитанию леди Эмили, она извинилась, за то, что прибегла к небольшой хитрости, чтобы заманить их в такое место, которое могло навеять им грустные воспоминания.

— Но так как этому дому суждено переменить владельца, мы очень хотели, чтобы барон…

— Мистер Брэдуордин, сударыня, — поправил старик.

— Хорошо было бы, чтобы мистер Брэдуордин и мистер Уэверли посудили лично, насколько нам удалось придать жилищу ваших предков его прежний вид.

Барон ответил глубоким поклоном. Действительно, выйдя во двор, он увидел, что всему, за исключением тяжеловесных конюшен, совершенно уничтоженных огнем и замененных более изящной и легкой постройкой, был по возможности возвращен тот же вид, как несколько месяцев назад, когда барон ушел воевать. Голубятня снова наполнилась своими обычными обитателями; фонтан бил с прежней резвостью, и не только медведь, возвышавшийся над его бассейном, но и все решительно медведи были водружены на положенные места, и подновлены, и подправлены с такой заботой, что не носили и следа недавних насилий. Если столько внимания было уделено мелочам, излишне говорить, что сам дом был совершенно восстановлен, а сад приведен в порядок, причем во всем чувствовалось стремление сохранить прежний вид и удалить все следы разрушений. Барон осматривался в немом удивлении. Наконец он обратился к полковнику Толботу:

— Премного обязан вам, сэр, за восстановление нашей фамильной эмблемы, но не могу не подивиться, как вы нигде не установили знака своего нашлемника, который, если не ошибаюсь, представляет собой мастифа, которого некогда называли толботом. Как говорит поэт,

Отважный толбот — мощный пес.

По крайней мере такой пес изображен на гербе воинственных и знаменитых графов Шрусбери, с которыми вы, вероятно, состоите в кровном родстве.

Я полагаю, — сказал полковник с улыбкой, — что наши псы одного помета. Что касается меня, то, если бы нашим эмблемам пришлось тягаться за первенство, я предоставил бы им решать этот спор самим, по пословице: на хорошую собаку добрый и медведь.

Пока продолжался этот разговор, во время которого барон задумчиво набивал себе нос табаком, собеседники вместе с Розой, леди Эмили, молодым Стэнли и приказчиком вошли в дом. Уэверли и другие гости остались на террасе и затем отправились осматривать новую оранжерею, наполненную самыми прекрасными растениями. Барон снова сел на любимого конька:

— Хоть вам и угодно пренебрегать нашлемником вашего герба, полковник Толбот, в чем вы, безусловно, вольны и что мне не раз приходилось видеть и у других уважаемых и знатных ваших соотечественников, я все же скажу, что это очень древняя и почтенная эмблема, равно как и эмблема моего юного друга Фрэнсиса Стэнли — орел и младенец.

— У нас в Дарбишире ее называют «мальчишкой с птицей», — сказал Стэнли.

— Вы легкомысленный юноша, сэр! — воскликнул барон, который очень полюбил этого молодого человека, возможно потому, что последний иной раз его слегка дразнил. — Вы легкомысленный юноша, и я должен буду вас когда-нибудь проучить, — и он потряс перед ним своим большим загорелым кулаком.— Но вот что я хотел вам сказать, полковник Толбот: ваш род весьма древнего prosapia, или происхождения, и, поскольку вы законно и справедливо приобрели себе и своему дому это имение, которое я утратил для себя и своих потомков, я хотел пожелать вам, чтобы оно продержалось в вашем роду столько же веков, сколько оно оставалось во владении моего рода.

— Это очень великодушно, — ответил полковник, — великодушно и благородно, мистер Брэдуордин.

— Но все-таки я никак не возьму в толк, полковник, как это вы, питающий, как я мог заметить, когда мы встретились с вами в Эдинбурге, столь сильную amor patriae,[246] что склонны бывали даже поносить другие страны, — как это вы решились обосновать своих ларов, или домашних богов, procul a patriae finibus[247] и в некотором роде отправиться в добровольное изгнание?

— Ну, барон, я не вижу, почему, для того только, чтобы хранить секрет этих глупых мальчиков Уэверли и Стэнли и моей жены, которая не умнее их, один старый солдат должен морочить другого. Итак, знайте, что это предубеждение в пользу родной страны у меня так сильно, что на ту сумму, за которую продано это обширное баронское поместье, я купил себе домишко в*** шире, называемый Брирвудлодж, с примерно двустами пятидесятью акрами земли, главное достоинство которого заключается в том, что он расположен очень недалеко от Уэверли-Онора.

— Но кто же, скажите на милость, купил имение?

— Объяснения даст вам этот джентльмен. Это по его части.

Приказчик, которого имел в виду полковник, все это время переминался с ноги на ногу, сгорая от нетерпения, «точно курица, — признавался он потом, — на горячей сковороде», и клохча, мог бы он прибавить, как помянутая курица, торжествующая по поводу снесенного яйца.

— О, это я могу, это я могу, ваша милость! — воскликнул он, извлекая из кармана целую кипу бумаг и дрожащей от нетерпения рукой развязывая красную тесьму, которой они были перехвачены. — Вот акт о передаче и уступке, согласно которому Малколм Брэдуордин из Инч-Грэббита за своею собственноручной подписью, засвидетельствованной по всем требованиям закона, продал, передал и уступил за некоторую сумму, ныне отсчитанную и выплаченную ему в фунтах стерлингов, все поместья и баронские владения Брэдуордина, Тулли-Веолана и иные, вместе с крепостцой и замком…

— Ради бога, ближе к делу, сэр, все это я уже знаю наизусть, — сказал полковник.

— Козмо Комину Брэдуордину, эсквайру,— продолжал управляющий, — его вотчичам и наследникам в полное и не подлежащее выкупу владение, осуществляемое a me vel de me…[248]

— Пожалуйста, покороче, сэр.

— Клянусь совестью честного человека, полковник, я читаю так коротко, как только возможно, не нарушая слога… С обязательством и непременным условием всегда…

— Мистер Мак-Уибл, это будет длиннее русской зимы, позвольте уж мне… Короче говоря, мистер Брэдуордин, ваше родовое имение снова в ваших руках в полной и безраздельной собственности, обремененное лишь той суммой, которая пошла на его выкуп, каковая, насколько мне известно, абсолютно не соответствует его действительной стоимости.

— Совершенный пустяк… совершенный пустяк, позвольте сказать, — воскликнул управляющий, потирая руки, — взгляните на приходные книги.

— Каковая сумма, будучи выплачена мистером Уэверли главным образом за счет продажи имения его отца, которое я у него приобрел, закреплена за вашей дочерью и ее семьей по бранному договору.

— Это — всеобъемлющее пожизненное обеспечение, — уже почти кричал приказчик, — Розе Комин Брэдуордин, alias[249] Уэверли, наследуемое детьми ее от упомянутого брака без каких-либо ограничений. Кроме того, я составил касательно этого небольшой документец до вступления супругов в брак, intuitu matrimonii, так что впоследствии оно не подлежит сокращению, как может быть, когда передача происходит уже между супругами, inter virum et uxo-rem…[250]

Трудно сказать, что более восхитило достойного барона — возвращение ли ему фамильной собственности или деликатность и великодушие, с которыми ему была предоставлена полная свобода завещать ее кому угодно после своей смерти, не налагая на него даже видимости денежных обязательств. Когда прошли первые минуты изумления и радости, его мысли обратились прежде всего к недостойному «наследнику мужского пола», который, как он выразился, подобно Исаву продал свои права первородства за чечевичную похлебку.

— А знаете, кто сварил ему эту похлебку? — воскликнул приказчик. — Хотел бы я знать, кто бы это сделал, кроме нижайшего слуги вашей милости — Дункана Мак-Уибла. Его милость молодой сквайр Уэверли поручил мне все это дело с самого что ни на есть начала: с первого же вызова в суд, если так можно выразиться, я обвел его вокруг пальца — и припугнул кое-чем и умасливал… Да, здоровую штуку я сыграл с Инч-Грэббитом и Джейми Хоуи, будьте уверены! Они вам скажут. Что он понимает в составлении бумаг! Я не напустил на них с бухты-барахты нашего славного молодого жениха, чтобы они, чего доброго, цены не набавили… Н-нет, мы не из таковских! Я всего только настращал их нашими зверскими арендаторами и Мак-Иворами, которые до сих пор еще не успокоились, так что они не решались и нос высовывать за порог после захода солнца, из боязни, как бы Джон Хедерблаттер или какой-нибудь другой головорез их не пристукнул. А с другой — я морочил им голову полковником Толботом: неужто они будут запрашивать с друга самого герцога? Разве они не знают, кто сейчас заправляет? Разве не видят того, что случалось с иной несчастной заблудшей душой?

Которая, например, отправилась в Дарби, мистер Мак-Уибл? — шепнул ему полковник.

— Тише, полковник, ради бога! Кто прошлое помянет… Мало ли было добрых людей в Дарби? Да и в доме повешенного негоже говорить о веревке,— сказал Мак-Уибл, бросив хитрый взгляд в сторону барона, погруженного в глубокую задумчивость.

Но, очнувшись от своих мыслей, старик схватил Мак-Уибла за пуговицу и увлек его в одну из глубоких оконных ниш, откуда до остального общества доносились лишь обрывки их разговора. Речь, несомненно, шла о гербовой бумаге и пергаменте, ибо никакой другой предмет, даже исходящий из уст его патрона, не мог так глубоко захватить почтительного и напряженного внимания приказчика.

Я вполне понимаю вашу милость; это так же легко сделать, как составить заочное решение за неявкой.

— Ей и ему после моей смерти, а также их наследникам мужского пола, — говорил барон, — но с оказанием предпочтения второму сыну, если господь благословит их двумя, с тем чтобы он носил имя и принял герб Брэдуординов из Брэдуордина, без каких-либо добавлений к имени или гербу.

— Все ясно, ваша милость! — прошептал управляющий. — Я утром набросаю предварительную запись, за это с вас возьмут как за дарственную грамоту in favorem,[251] не больше; я заготовлю ее к следующей сессии казначейства.

По окончании этого разговора барона позвали встречать новых гостей. Это были майор Мелвил из Кернврекана и достопочтенный мистер Мортон с несколькими знакомыми барона, узнавшими, что к нему вернулось его родовое имение. Во дворе между тем раздавались радостные крики селян; ибо Сондерс Сондерсон, с похвальным благоразумием в течение нескольких дней свято соблюдавший тайну, развязал свой язык, как только увидел приближающиеся кареты.

Но в то время как Эдуард принимал майора Мелвила с учтивостью, а священнику выражал свою самую горячую любовь и признательность, его тесть начал выказывать растущие признаки беспокойства, не зная, как ему достойным образом выполнить свой долг хозяина по отношению к гостям и отблагодарить крестьян, пришедших его поздравить. Леди Эмили успокоила его, сообщив, что, хотя она и не считает себя достойной заменить миссис Эдуард Уэверли во многих отношениях, но все же она надеется, что барон одобрит угощение, которое она заказала в предвидении множества гостей, и что им будут предоставлены все необходимые удобства, так что былая слава о гостеприимстве Тулли-Веолана будет в какой-то мере поддержана. Радость, которую испытал барон при этом известии, не поддается описанию. С галантным видом, в котором чопорность шотландского лэрда сочеталась с любезностью офицера на французской службе, он подал руку своей прелестной собеседнице и не то церемониальным маршем, не то каким-то па менуэта повел ее в обширную столовую, куда за ними последовало и все уважаемое общество.

Благодаря указаниям и усилиям Сондерсона все здесь, равно как и в других помещениях, было по мере возможности обставлено и расположено по-прежнему, а там, где понадобилась новая мебель, ее подобрали под стиль старой. Впрочем, в этом замечательном старинном зале было некоторое нововведение, вызвавшее слезы на глазах у барона. Это была большая, мастерски выполненная картина, представлявшая Фёргюса Мак-Ивора и Уэверли в гайлэндских костюмах; фон изображал дикое скалистое ущелье между высоких гор, по которому на заднем плане спускался клан. Картина была написана с рисунка, сделанного в Эдинбурге одним необыкновенно одаренным молодым художником, и выполнена в человеческий рост видным лондонским живописцем. Сам Рэйберн (его гайлэндские вожди, кажется, вот-вот сойдут с полотна) не мог бы лучше справиться с этим сюжетом. Гордый, пламенный и неистовый характер несчастного вождя из Гленнакуойха был прекрасно противопоставлен мечтательному и восторженному выражению его счастливого друга. Рядом с картиной было развешено оружие, которое Уэверли носил во время злополучной междоусобной войны. На все это гости смотрели с восхищением, а некоторые и с более глубоким чувством.

Но людям, как бы чувствительны и восприимчивы к искусствам они ни были, все же приходится есть и пить. Итак, барон занял нижний конец стола, настояв на том, чтобы леди Эмили взяла на себя роль хозяйки и показала таким образом должный пример молодежи. После небольшой паузы, посвященной обдумыванию вопроса, кому отдать предпочтение, пресвитерианскому ли пастору или представителю епископальной шотландской церкви, барон предложил мистеру Мортону в качестве гостя испросить у всевышнего благословения на трапезу, добавив, что мистер Рубрик, который здесь свой человек, вознесет, в свою очередь, благодарственную молитву за все великие милости, выпавшие на долю хозяина дома. Обед был превосходный. Сондерсон прислуживал в полной парадной форме со всеми прежними слугами, которых удалось собрать, за исключением одного или двух, пропавших без вести после битвы при Каллодене. Погреба были наполнены винами, которые все признали превосходными. А для услаждения низших сословий фонтан с медведем, расположенный во дворе, бил (только этот вечер) превосходным пуншем на водке.

По окончании обеда барон, собираясь произнести тост, бросил несколько тоскливый взгляд на буфет, где, однако, красовалась изрядная доля его посуды, припрятанной от солдат или выкупленной у них соседними помещиками и охотно возвращенной первоначальному владельцу.

— В нынешнее время, — начал он, — тот, кому удалось спасти свою жизнь и землю, уже должен чувствовать себя счастливым человеком, однако, собираясь произнести настоящий тост, я не могу удержаться от сожаления по поводу утраты одной фамильной драгоценности, леди Эмили… некоей poculum potatorium,[252] полковник Толбот…

В этот момент до локтя барона почтительно дотронулся его мажордом, и, обернувшись, он заметил в руках Alexander ab Alexandro знаменитый кубок святого Дутака — Благословенного Медведя Брэдуординов! Мне кажется, что даже возвращение имения не привело барона в такой восторг.

— Клянусь честью, — воскликнул он, — можно было бы в вашем присутствии, леди Эмили, поверить в духов-хранителей моего дома и в благодетельных фей!

— Очень рад, — сказал полковник Толбот, — что, отыскав эту фамильную драгоценность, я смог доказать вам в какой-то мере мое живейшее участие во всем, что касается моего молодого друга Эдуарда. Но, чтобы вы не заподозрили леди Эмили в колдовстве, а меня в волхвовании, с чем в Шотландии не шутят, расскажу вам, что ваш друг Фрэнк Стэнли, прямо помешавшийся на всем шотландском, с тех пор как он услышал от Эдуарда описание старинных шотландских обычаев и нравов, как-то описал нам с его слов эту замечательную чашу. Мой слуга Спонтун, который, как подобает истинному солдату, мало говорит и все примечает, сказал мне, что он, как ему кажется, видел точно такой серебряный кубок у некоей миссис Ноузбэг. Эта дама была в свое время замужем за человеком, дававшим деньги под залог, и во время последних прискорбных событий в Шотландии нашла возможность перенять занятие своего супруга. У нее таким образом оказалась наиболее ценная часть вещей, награбленных солдатами половины армии. Вы, конечно, догадываетесь, что эта чаша была немедленно же выкуплена, и мне доставит особенное удовольствие надеяться, что ценность ее для вас не умалилась от того, что она вернулась к вам через мои руки.

Слеза смешалась с вином, которым барон наполнил древний кубок, предлагая благодарственный тост за полковника Толбота и «за процветание соединенных домов Уэверли-Онора и Брэдуординов».

Нам остается лишь сказать, что редко пожелания произносились с большей искренностью, и мало найдется таких, которые, если принять во внимание бренность всего земного, не осуществились бы в этом мире столь благополучно.

Глава LXXII
ПОСЛЕСЛОВИЕ, КОТОРОМУ СЛЕДОВАЛО БЫ БЫТЬ
ПРЕДИСЛОВИЕМ

Итак, любезный читатель, путь наш окончен, и, если терпение не изменило тебе во время путешествия по этим страницам, договор, заключенный между нами, с твоей стороны строго выполнен. Однако, подобно вознице, получившему сполна всю плату за проезд, я никак не могу расстаться с тобой и робко прошу тебя проявить еще немного свое благодушие и тороватость. Впрочем, ты волен на этом месте захлопнуть книгу одного просителя, как можешь закрыть свою дверь перед носом другого.

Собственно говоря, эта глава должна была, бы служить предисловием, если бы не два обстоятельства: первое — большинство читателей романов, как мне подсказывает моя собственная совесть, повинны в грехе упущения, каковой в отношении этих самых предисловий заключается в том, что они их попросту пропускают, и второе — эти же самые читатели приняли за правило в первую очередь читать последнюю главу сочинения, так что, в конечном счете, эти заметки, будучи помещены в конце, имеют наибольшие шансы быть прочитанными в надлежащем порядке. Не найдется в Европе страны, которая бы за каких-нибудь полвека с небольшим так совершенно изменилась, как шотландское королевство. Последствия восстания 1745 года, а именно, уничтожение патриархальной власти в горных областях; упразднение наследственной юрисдикции дворян и баронов в Нижней Шотландии; полное искоренение якобитов, которые, не желая смешиваться с англичанами и принять их образ жизни, долго гордились тем, что сохраняют старинные шотландские нравы и обычаи, — все это послужило началом этих нововведений. Постепенный прилив богатства и расширение торговли также позднее объединились и превратили современное население Шотландии в людей, столь же отличных от их дедов, как современные англичане не похожи на своих соотечественников времен королевы Елизаветы. Политические и экономические последствия этих изменений были очень пристально и тщательно прослежены лордом Селкерком. Но эти изменения, хотя и были непрерывными и быстрыми, не произошли все сразу. Подобно людям, плывущим вниз по течению глубокой, тихой реки, мы не замечаем пройденного расстояния, пока не взглянем на ставшую уже далекой точку, откуда мы начинали свой путь. Те представители современного поколения, которые могут еще припомнить последние двадцать — двадцать пять лет восемнадцатого века, вполне оценят справедливость моего замечания, в особенности если их родственники и знакомые принадлежали к тому разряду людей, которые в дни моей юности шутливо назывались «людьми старой закваски», так как они всё еще питали живучую, хоть и безнадежную приверженность к дому Стюартов. Эта порода людей почти совершенно исчезла с лица земли, а с ней, вероятно, исчезли и многие нелепые политические предрассудки, но также и много живых примеров исключительной и бескорыстной преданности легитимистским принципам, перенятым от отцов, а также стойкой привязанности к старинной шотландской верности, гостеприимству, достоинству и благородству.

Я не уроженец горной Шотландии (чем объясняются многие мои ошибки в гэльском языке), но в детстве и в юности я много вращался в кругу подобных лиц, и теперь, для того чтобы сохранить хоть некоторое представление о старинных нравах, почти полностью исчезнувших на моих глазах, то, что я почерпнул от участников описываемых событий, я воплотил в воображаемой обстановке и приписал вымышленным героям. Мало того — самые романтические эпизоды настоящего повествования основаны именно на фактах. В частности, взаимное покровительство гайлэндского джентльмена и офицера, занимавшего видный пост в королевской армии, а также смелый способ, избранный последним, чтобы утвердить свое право отплатить за услугу, буквально списаны с действительности. Случай с выстрелом из мушкета и геройский ответ, вложенный мною в уста Флоры, относятся к даме, не так давно скончавшейся. И, пожалуй, многие джентльмены, спасавшиеся от преследований после битвы при Каллодене, могли бы рассказать, в каких странных местах им порою приходилось прятаться и как часто им удавалось избежать смертельной опасности при обстоятельствах столь же необычайных, как и те приключения, которые я приписал своим героям. Из всех этих случаев история спасения самого Карла Эдуарда как личности наиболее выдающейся представляет самый разительный пример. Описания сражения при Престоне и схватки под Клифтоном основаны на рассказах толковых очевидцев и проверены по «Истории мятежа», написанной покойным высокочтимым автором «Дугласа». Фигуры пограничных шотландских помещиков и второстепенных персонажей не преподносятся в качестве индивидуальных портретов, а основаны на господствовавших в то время нравах (пережитки которых я еще застал в дни моей юности), частью же почерпнуты из чужих воспоминаний.

Охарактеризовать этих лиц я старался не путем преувеличенного и карикатурного употребления шотландского диалекта, а рисуя их привычки, нравы и переживания так, чтобы хоть в слабой степени сравниться с изумительными ирландскими портретами, написанными мисс Эджуорт, столь отличными от схожих друг с другом, как две капли воды, шаблонов, так долго наполнявших нашу драму и наш роман.

Все же я не уверен, что свою задачу я выполнил правильно. По правде сказать, я был так недоволен своим сочинением, что отложил его в незаконченном состоянии и, лишь перебирая ящики старой конторки, чтобы найти для одного приятеля рыболовные принадлежности, обнаружил, что оно случайно попало туда вместе с ненужными бумагами и пролежало там несколько лет. Тем временем появилось еще два сочинения на сходные темы, принадлежавших перу двух писательниц, делающих честь своей родине. Я говорю о «Гленбёрни» миссис Гамилтон и о недавно появившемся сочинении «Шотландские суеверия». Но первое ограничивается сельскими нравами Шотландии, картину которых оно, правда, живописует с разительной и впечатляющей точностью; а описание преданий, данное многоуважаемой и остроумной миссис Грант из Лаггана, по характеру своему коренным образом отличается от вымышленного повествования, которое я пытался создать.

Мне очень хотелось бы уверить себя, что предлагаемое сочинение представит все же некоторый интерес для читателя. Более пожилым оно напомнит места и лица, знакомые им с юности, а подрастающему поколению сможет дать некоторое представление о нравах его предков.

Однако я от всей души желаю, чтобы задача запечатлеть исчезающие нравы нашей родины соблазнила перо единственного человека в Шотландии, который смог бы выполнить ее с честью, — автора, столь прославившего себя в изящной литературе, в чьи зарисовки полковника Костика и Умфравилла так замечательно вплетаются изображения самых благородных черт национального характера. В этом случае я испытал бы больше радости как читатель, нежели когда-либо испытаю в гордом сознании своей удачи, если настоящим страницам случится принести мне такую завидную славу. И, поскольку я уже отступил от обычных правил, поместив эти замечания в конце сочинения, к которому они относятся, я дерзну еще раз не посчитаться с ними и закончу свою книгу посвящением:

Эту книгу
почтительно посвящает
НАШЕМУ ШОТЛАНДСКОМУ АДДИСОНУ
ГЕНРИ МАКЕНЗИ
неизвестный почитатель
его высокого дарования.

Примечания

1
В прежних русских переводах это имя писалось «Веверлей».

2
Предисловие к роману «Приключения Найджела».

3
Введение к «Роб Рою».

4
Скотт в то время печатал свои романы анонимно.

5
Джеймс Макферсон — автор «Поэм Оссиана».

6
Могавки и ирокезы — индейские племена, которые принимали участие в англо-американской войне на стороне англичан.

7
Предисловие к «Айвенго».

8
Скотт имеет в виду героя своего романа «Роб Рой».

9
Предисловие к «Айвенго».

10
Там же..

11
Перевод М. Донского.

12
Сокровища Англии (англосакс.).

13
В настоящем издании все упоминаемые в этом предисловии приложения не публикуются. (Прим. ред.)

14
Письма об авторе «Уэверли». Родуэлл и Мартин, Лондон, 1822. (Прим. автора.)

15
Горелыми (франц.) — название племени индейцев.

16
Ужасаюсь, сообщая (лат.).

17
Это относится к изданию 1829 года в сорока восьми томах с девяносто шестью иллюстрациями. (Прим. автора.)

18
Увы! Этот костюм, считавшийся щегольским и подобающим джентльмену восьмисотых годов, теперь столь же устарел, как и автор «Уэверли». Элегантному читателю предоставляется возможность заменить его жилетом с вышивкой по пурпурному атласу или бархату и фраком любого угодного ему цвета. (Прим, автора.)

19
Стихотворные переводы, кроме особо оговоренных, выполнены Г. Беном.

20
Где шевалье Сен-Жорж, или, как он назывался, старый претендент на престол, держал свой двор изгнанника, по мере того .как обстоятельства вынуждали его менять свою резиденцию. (Прим. автора.)

21
Это был в течение долгого времени оракул деревенских джентльменов из крайних тори. Первоначально «Еженедельный вестник» размножался от руки и высылался в таком виде подписчикам. Составитель его собирал свои сведения по кофейням и часто домогался дополнительного пособия, ссылаясь на чрезвычайные расходы, связанные с посещением этих фешенебельных заведений. (Прим. автора.)

22
Без пятна (франц.).

23
См. повесть Хоппнера «Семь влюбленных». (Прим. автора.)

24
Эти вводные главы порядочно бранили за то, что они скучны и ненужны. Однако в них упоминаются такие обстоятельства, которые автор не мог убедить себя выбросить. (Прим. автора.)

25
Фактический (лат.).

26
По закону (лат.).

27
Первопечатным (лат.).

28
Оправданным перед законом (лат.).

29
Достаточным количеством (лат.).

30
Описание Тулли-Веолана не соответствует какому-либо определенному замку, но отдельные черты его встречаются в различных старинных шотландских усадьбах. Так, замок Уоррендера на брантсфилдских дюнах, равно как и старый Рэзелстонский замок, принадлежащие: первый — сэру Джорджу Уоррендеру, а второй — сэру Александру Кийту, дали кое-какие свои черты описанию в романе. Замок Дина под Эдинбургом имеет также кое-что общее с Тулли-Веоланом. Впрочем, автору сообщили, что больше всего на него похож замок Грэндтулли. (Прим. автора.)

31
Такой сад можно видеть в Рэвелстоне. Он сохранился благодаря просвещенному вкусу его владельца, сэра Александра Кийта, управляющего королевскими уделами. Впрочем, этот сад, равно как и дом, меньше по своим размерам, нежели сад и замок барона Брэдуордина, как он изображен в романе. (Прим. автора.)

32
Две болтливые девицы (итал.).

33
Это — отрывок из подлинной старинной песни с некоторыми изменениями в последних двух строчках. (Прим. автора.)

34
По французской моде (франц.).

35
Объятий (франц.).

36
Другая (новая) надежда (лат.).

37
Но со временем это придет (франц.).

38
Нравственности своей супруги (франц.).

39
И годы берут свое (лат.).

40
Роскошный пир (лат.).

41
Еда (лат.).

42
Сенату приличествуют пиры, а простая еда — народу (лат.).

43
Собственно, должно было бы быть «C’est d’une oreille» — выражение, употребляемое для того, чтобы похвалить хорошее вино (франц.).

44
Вино высшего качества (лат.).

45
Получает удовольствие от лошадей и собак (лат.).

46
Сосуд будет долго хранить запах (лат.).

47
Договор; отдельная статья договора (франц.)..

48
Я едва могу назвать эти вещи своими (лат.).

49
Александр, сын Александра (лат.).

50
В наиболее свирепом его действии (лат.).

51
Обменяемся щитами и присвоим себе эмблемы данайцев (лат.).

52

53
Старушечьим сказкам (лат.).

54
Это вызвало критику как анахронизм, и следует признать, что сельское хозяйство такого рода было незнакомо шотландцам шестьдесят лет назад. (Прим. автора.)

55
Маршал герцог Берикский (франц.).

56
Suum cuique (отдадим каждому то, что ему причитается). Этот отрывок баллады был сочинен Эндрю Мак-Доналдом, остроумным и несчастным автором «Вимонды». (Прим. автора.)

57
Как частного лица (лат.).

58
Своего права (лат.).

59
Как бы (лат.).

60
Вместо родителя (лат.).

61
Своей вины (франц.).

62
Господин ле Бретаёр (фамилия значит «забияка», «дуэлянт») (франц.).

63
Воинственными сердцами (лат.).

64
Говорило вино (лат.).

65
Отца Либера (лат.).

66
«Естественной истории» (лат.).

67
Принимая друга (лат.).

68
Сведущие в кулинарном деле не согласны с бароном Брэдуордином и считают мясо косули жестким и невкусным, если только из него не делать супа или мяса по-шотландски. (Прим. автора.)

69
Ни идиот от рождения (лат.).

70
Сбирайтесь на охоту, садитесь на коней! Рога трубят призывно! Помчимся в путь скорей! (франц.).

71
Босоногий гайлэндский парень называется gillie-wet-foot. Gillie — вообще значит слуга или служитель. (Прим. автора.)

72
Охотничьим ножом (франц.).

73
Охотники (франц.).

74
Отдавать кожу и внутренности убитого животного собакам (франц.).

75
«Услады шотландских поэтов» (лат.).

76
Барону следовало бы, конечно, помнить, что веселый Аллан был кровно — не в силу профессионального кровопускания — связан с домом благородного графа, о котором он говорит; Он древнего происхожденья, Он — честь моя и украшенье!

77
Как небо от земли (лат.).

78
Отрока (юношу), подающего большие надежды и высокой нравственности (лат.).

79
Третий этаж (франц.), соответствующий нашему четвертому.

80
Святая святых (лат.).

81
Богородице, дево, радуйся (лат.).

82
Смехом изгоняется обвинение (лат.).

83
Приведенный выше случай, по рассказам, произошел в Южной Шотландии; но cedant arma togae (пусть оружие уступит тоге (гражданской одежде)) —отдадим должное рясе. В данном случае не поддался панике, охватившей его братьев, старый священник, у которого хватило ума и твердости, чтобы спасти несчастную сумасшедшую от жестокой участи, которая ее ожидала. Отчеты о процессах по обвинению в колдовстве представляют собой одну из прискорбнейших страниц истории Шотландии. (Прим. автора.)

84
Избежать (франц.).

85
Отказа от своих слов (франц.).

86
«Символике животных» (лат.).

87
Сторож медведей (англ.).

88
Гласный герб (франц.).

89
В пол-листа (лат.).

90
(Согласно) норманским обычаям, сражается и участвует в совете мужчина (старофранц.).

91
За услугой разувания или стягивания сапог короля после боя (лат.).

92
Без сомнения (лат.).

93
Слово «сорнер» можно перевести как крепкий, здоровый нищий, в частности имея в виду тех нежеланных посетителей, которые силой или как-либо иначе добиваются стола и жилища. (Прим. автора.)

94
Полностью (лат.).

95
Негоднейших мерзавцев (лат.).

96
С выдавленными глазами и горлом, лишенным крови (лат.).

97
Высокомерие (франц.).

98
Городская стража в Эдинбурге, выполняя свои полицейские функции, до недавнего времени носила это оружие. На обратной стороне топора был крюк, которым древние горцы пользовались, когда им нужно было перелезать через стены. Этим крюком они цеплялись за камни, подтягиваясь затем за рукоятку. Алебарда, широко известная и ирландскому коренному населению, по предположениям, была ввезена в обе страны из Скандинавии. (Прим. автора.)

99
Ароматом отличается не плакучая береза, чаще всего встречающаяся в горах Шотландии, а равнинная, с шерстистым листом, (Прим. автора.)

100
Это было угощение, поданное Роб Роем лэрду Туллибодийскому. (Прим. автора.)

101
Саксонца, то есть англичанина (гэльск.).

102
Шотландцы при измерении земель и вина весьма размашисты. Шотландская пинта соответствует двум английским квартам. Что же касается их монеты, то всем известно двустишие: С чего бы плутам зазнаваться? В их фунте пенсов только двадцать (Прим. автора.)

103
Что он знает, с кем имеет дело (франц.).

104
Плутовка Хустина Диэс (исп.).

105
Торжественном приеме (франц.).

106
Гайлэндский поэт был почти всегда импровизатором. Капитан Бёрт встретил одного такого за столом у Ловата (Прим, автора.)

107
Милочка! (кельт.)

108
Молодой и отважный авантюрист Карл Эдуард высадился в Гленаладейле в Мойдарте и водрузил свое знамя в долине Гленфиннана, собрав вокруг него Мак-Доналдов, Камеронов и другие менее численные кланы, которые он убедил последовать за ним. В этом месте был поставлен памятник с латинской надписью, сочиненной покойным доктором Грегори. (Прим. автора.)

109
Старший брат маркиза Туллибардина, который после долгого изгнания возвратился с Карлом Эдуардом в 1745 году в Шотландию. (Прим. автора.)

110
А ну, смелей! (франц.).

111
О вы, кого струею пенной

Поит сей ключ благословенный,

Где жалкие стада блуждают

На берегу среди цветов

И всюду их сопровождает

Рой сельских нимф без башмаков, (франц.).

112
Пастушеского посоха и свирели (франц.).

113
Прекрасная дева (франц.).

114
Клянусь, я Геликон ни в грош не ставлю.

Питайся всяк, кто хочет, влагой дивной,

А мне вода всегда была противна (итал.)

115
Эта старинная гэльская песня все еще пользуется популярностью как в Верхней Шотландии, так и в Ирландии. Она была переведена на английский язык и издана, если не ошибаюсь, по настоянию шутника Тома д’Эрфи под названием «Колли, моя корова». (Прим. автора.)

116
Пока что (франц.).

117
Прекрасной страсти (франц.).

118
Удар, нанесенный рогами оленя, считался гораздо более опасным, чем удар от клыка кабана:

Готовься к смерти, коль тебя олений рог пронзил.

Но костоправ спасет того, кто вепрем ранен был.

119
Эта рубаха, смахивающая на полоний (от слова «польский»), в которую часто в Шотландии наряжают детей, — очень древнее видоизменение шотландской одежды. Собственно говоря, она представляет собой кольчугу, только из сукна, а не из железных колец. (Прим. автора.)

120
Старики в горной Шотландии и по сей день производят дэасил по отношению к тем, кому желают добра. Обойти человека в обратном направлении, или уидершинз (выражение германского происхождения), значит накликать на него беду. (Прим. автора.)

121
Наутро были готовы носилки

Из березы и серой лещины (Чеви Чейс). (Прим. автора.)

122
Автора иной раз обвиняют в том, что он мешает вымысел с действительными событиями. Поэтому он считает нужным заявить, что никакой охоты, служившей подготовкой к восстанию 1745 года, насколько ему известно, не было. Но все знают, что такая охота в Брэмарском лесу, организованная графом Маром, послужила прелюдией к мятежу 1715 года и что в ней участвовало большинство гайлэндских вождей, замешанных впоследствии в этих гражданских распрях. (Прим. автора.)

123
Что соответствует нижнешотландской поговорке: «Многие спрашивают ворота, которые они прекрасно знают», (Прим. автора.)

124
В четвертую долю листа (лат.).

125
Добавлений, сокращений и исправлений (лат.).

126
На жизнь и на смерть (франц.).

127
По-мушкетерски (франц.).

128
Предоставьте действовать дону Антонио (франц.).

129
Безусловно (франц.).

130
Живей на стены! (франц.).

131
Эти строчки составляют припев старинной песни, к которой Бернс присочинил несколько дополнительных стихов, (Прим. автора.) (Перевод С. Маршака.)

132
Эти стихи тоже старинные, и поются они на мелодию «Как Джейми вернется, узнаем покой»; к ним Бернс также приписал несколько строф. (Прим. автора.)

133
В шотландском стихотворении о походе Гленкерна в 1650 году есть такие строки:

В краю туманов и ворон

Наш лук натянут и меч обнажен.

134
Оггамские письмена — разновидность древнеирландских букв. Мысль о соответствии между кельтским и финикийским, основанная на одной сцене из Плавта, была высказана лишь генералом Вэлланси много позже Фёргюса Мак-Ивора. (Прим. автора.)

135
Хорошеньком небольшом повешенье (франц.).

136
Оптимистически настроенные якобиты в чреватые событиями 1745—1746 годы поддерживали дух своей партии слухами о высадке французов для поддержки шевалье де Сен-Жоржа. (Прим. автора.)

137
Гайлэндцы в былые времена имели высокое понятие о своей родовитости и стремились произвести соответственное впечатление на своих собеседников. Язык их изобиловал учтивыми оборотами и комплиментами. Привычка носить при себе оружие и вращаться в обществе вооруженных людей делала эту настороженную вежливость настоятельно необходимой в их взаимном общении. (Прим. автора.)

138
Полный сбор (франц.).

139
Пастор Джон Эрскин, видный шотландский богослов и отличнейший человек, возглавлял в шотландской церкви евангелическую партию, в то время как доктор Робертсон, знаменитый историк, был лидером умеренной. Эти два видных деятеля служили в одной и той же старой церкви Серых Монахов в Эдинбурге и, как бы они ни расходились в вопросах церковной политики, жили в полном мире и согласии как в частной жизни, так и в качестве священников, обслуживающих один и тот же приход. (Прим. автора.)

140
Хартию вольностей (лат.).

141
Внутренностей (лат.).

142
Военная хитрость (франц.).

143
Судьи верховного суда Шотландии известны у деревенских жителей под названием пятнадцати. (Прим. автора.)

144
Сказать в Шотландии о человеке, что он выступил, означало то же, что сказать про него в Ирландии, что он поднялся. И то и другое означало участие в восстании. Сорок лет тому назад выражения мятеж и мятежник в разговоре не употреблялись, так как могли быть приняты кем-либо из присутствующих за личное оскорбление. Даже среди завзятых вигов считалось более вежливым называть Карла Эдуарда шевалье, а не претендентом. Эта всепримиряющая учтивость соблюдалась обычно в обществах, где представители обеих партий встречались на дружеской ноге. (Прим. автора.)

145
Новичком (лат.).

146
В темнице (частной), как противопоставление in сагсеге — тюрьме государственной (лат.).

147
Воинской присяги (лат.).

148
Аксиому права (франц.).

149
О присяге (лат.).

150
Memnonia lex… Lex Rhemnia — правильнее: Lex Remmia, существовавший в древнем Риме закон об ответственности за клевету; согласно этому закону, на лбу у клеветника выжигалась буква (по-видимому, начальная буква латинского слова — calumnia — клевета).

151
Против Берреса (лат.).

152
Дать сигнал для сборов (лат.).

153
Хорошенько попировать (франц.).

154
Военную кассу (франц.).

155
«Дутелла» была военным судном, доставившим из Франции небольшое количество денег и оружия для повстанцев (Прим. автора.)

156
Собственность (лат.).

157
Старухи, которым полагалось оплакивать покойников; ирландцы звали их кинингами. (Прим. автора.)

158
Военное завещание (лат.).

159
По случаю смерти (лат.).

160
Со всем примыкающим и связанным с ними (лат.).

161
Эти стихи или нечто похожее на них можно найти в старых журналах того времени, (Прим. автора.)

162
В первую очередь (лат.).

163
Они встречаются в прекрасном стихотворении мисс Сьюард, начинающемся строкой: Бурный Лэнноу, прощай навсегда. (Прим. автора.)

164
Ложный стыд (франц.).

165
В этих случаях исполняется, или по крайней мере исполнялся, мотив старинной песни: «Счастья и доброй ночи всем». (Прим. автора.)

166
Главная часть гайлэндских войск стояла лагерем, или, вернее, на биваке, в той части Королевского парка, которая обращена к деревне Даддингстон. (Прим. автора.)

167
Торжествующий под конец (лат.).

168
Бран — знаменитый пес Фингала, часто упоминаемый в гайлэндских песнях и поговорках. (Прим. автора.)

169
Помещение, где овец смазывают особой мазью для защиты от холода (англ.).

170
Помощники аптекарей (франц.).

171
Сто тысяч проклятий (гэльск.).

172
В военных делах самое могущественное — счастье (лат.).

173
Гилакс (собака) лает у порога (лат.).

174
Белое (старофр. и лат.).

175
Освобожденное «от повинностей», привилегированное (лат.).

176
Дословно (лат.).

177
Другого «я» (лат.).

178
Дань уважения (лат.).

179
От калигул, или легких сандалий, которые он носил юношей в армии своего отца Гепманика (лат.).

180
Они называются калигами; оттого что завязываются, тогда как туфли не завязываются, а только надеваются (лат.).

181
В том, что касается одежды (лат.).

182
Предметы одежды (лат.).

183
Только если она потребуется (лат.).

184
Против (лат.).

185
За невыполнение правил или условий (лат.).

186
Некстати (франц.).

187
До свидания (франц.).

188
После боя под Престоном Карл Эдуард поселился в Пинки-хаусе, под Масселбургом. (Прим. автора.)

189
Бывшие (франц.).

190
Доблестный рыцарь (франц.).

191
На худой конец (франц.).

192
По ритуалу и торжественно сделаны и выполнены (лат.).

193
Девиз имеет двойной смысл: первый — тяни и стягивай; второй — обнажай <меч> и отгоняй (врага) (англ.).

194
Фамилия этою пастора была Мак-Викар. В то время как гайлэндцы держали Эдинбург в своих руках, он под защитой пушек замка каждое воскресенье читал проповедь в Западной кирке и молился за принца буквально в тех выражениях, которые приведены в тексте, не стесняясь присутствием некоторых якобитов. (Прим. автора.)

195
Принести извинения (франц.).

196
Выдвигать, расхваливать (франц.).

197
Неприятностей (франц ).

198
Рассеченного (старофранц.)

199
На месте (франц.).

200
Следует закрыться, сударь (итал. Термин в фехтовании).

201
Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

202
Будь что будет (франц.).

203
Берегитесь воды! (франц. Так кричали, выливая помои из окна.)

204
Кой черт понес его на эту галеру? (франц.).

205
Среди слепых одноглазый — король (франц.).

206
Дорогу его высочеству! (франц.).

207
Господин де Божё! (франц.).

208
Ваше высочество! (франц.).

209
Будьте так добры построить этих горцев, равно как и кавалерию, пожалуйста, и прикажите ИхМ двинуться вперед. Вы так хорошо говорите по-английски, что это не составит для вас особого затруднения (франц.).

210
О, нисколько, ваше высочество (франц.).

211
Господин граф де Божё (франц.).

212
Господа шотландские дикари (франц.).

213
Построиться (франц.).

214
Очень хорошо (франц.).

215
Прямо превосходно (франц.).

216
А как по-вашему будет лицо, сударь? (франц.).

217
Ну конечно!.. Благодарю вас, сударь… Господа дворяне (франц.).

218
Лицом (франц.).

219
Рядами (франц.).

220
Превосходно… Еще, господа; вам надо идти вперед. Так марш вперед, черт побери, так как я забыл английское слово.., но вы славные ребята и прекрасно меня понимаете (франц.).

221
Клянусь честью (франц.).

222
Ах, господи, это комиссар, который первый сообщил нам об этой проклятой свалке (франц.).

223
Так вот, господа… Эй, господин Брэдуордин, будьте любезны встать во главе вашего полка, так как ей-богу, я выбился из сил (франц.).

224
Ах, Боже, мой дорогой друг… как мое ремесло странствующего принца бывает порою скучно. Но надо крепиться! В конце концов, мы ведем большую игру! (франц.).

225
Напротив (франц.).

226

227
Идущих (франц. Геральдический термин).

228
Это не имело бы последствий (франц.).

229
Два таких конских каштана, уничтоженных бессмысленной местью, один полностью, а другой частично, росли в Инвернессе, крепости Мак-Доналда из Гленгерри. (Прим. автора.)

230
Третьего (четвертого) или, вернее, пятого этажа.

231
У Цицерона: Abiit, excessit, evasit, erupit — ушел, скрылся, спасся, бежал (лат.).

232
Во веки веков (лат.).

233
Мы претерпели все то, что может навлечь на нас человек (лат.).

234
Важными лицами (лат.).

235
Мы были троянцами (лат.).

236
Последний дом (лат.).

237
Убежище (франц ).

238
Вместо отца (лат.).

239
Богини богатства (лат.).

240
Полностью (лат.).

241
Умирает и, умирая, вспоминает милый Аргос (лат.).

242
Я окажу бесполезную услугу (лат.).

243
Сладостно домой… (лат.).

244
Вкуса (итал.).

245
За всю его жизнь (лат.).

246
Любовь к отчизне (лат.).

247
Далеко от границ родины (лат.).

248
Мною или от моего имени (лат.).

249
Иначе (лат.).

250
Между мужем и женой (лат.).

251
В пользу (лат.).

252
Чаши для возлияний (лат.).