Тополята. Владислав Крапивин

Первая часть Прозрачные паруса
Вторая часть Лиска
Третья часть Кабул
Четвертая часть Тополята бетонного города

Четвертая часть
Тополята бетонного города

Сражение

Всемогущий и всезнающий Виталя быстренько разузнал все про омбудсмена Спарина: и номер его телефона (который Кабул не помнил), и когда Игорь Игнатьевич вернется из Штатов. Оказалось, что он задерживается. Впрочем, это было не столь уж важно. Потому что у Витали быстро созрел свой план. Оказалось, что Институт нетрадиционной физики и топологии, у которого открывался в этих краях большой филиал, собирается устроить здесь школу-интернат для ребят со склонностями к этим наукам. Владику Переметову (или Иванову?) там наверняка найдется место.

– Но у меня же никаких склонностей…

– Да? – с ехидцей сказал Виталя. – А кто здесь распространялся о Конфигурациях пространств? Это и есть нетрадиционная топология. Не исключено, что за ней будущее нашей цивилизации…

– Если рассуждать философски, – вставил Жох и ловко увернулся от кулака Эвки Полянской.

Кабул действительно рассказывал Витале и ребятам про Конфигурации. И вообще про все. Про свои невеселые приключения, про планету Землянику, про маленького коня Свира… И было сперва удивительно, а потом уже привычно, как хорошо слушают его самые разные ребята – от Жоха, который почему-то считался у взрослых отпетым субъектом, до маленького Егорки Лесова – бесстрашной личности с неулыбчивыми глазами…

Здесь, в компании Виталиного Кокпита, у Кабула словно распахивалась душа. Потому что он понимал: никто не засмеется, никто не предаст. Он раньше и не знал, что есть на свете такие ребята…

И все же про маму он им не сказал. Вернее, сказал только Теньке.

Однажды вечером они сидели на оконечности Косы, у развалин водной станции. Оранжевый от солнца хребет Сити отражался в синей воде. Засигналил Тенькин телефон.

– Мама, наверно, домой зовет? – понимающе сказал Кабул.

– Ага… – бормотнул Тенька.

Ему каждый раз было неловко, что у него есть мама, а Кабул – полный сирота. Но Кабул вдруг откинулся спиной к бетонной стенке, натянул на колени разлохмаченные края бриджей и, глядя перед собой, проговорил:

– Тень… а у меня тоже есть мама…

– Где? – осторожно спросил Тенька.

– Не знаю… Но точно есть… – И он рассказал.

Теньке это можно было рассказать. Он был не просто один из друзей, а человек, «знающий о Свире». Это оказалось их общей тайной. Тенька однажды поведал Кабулу свои сны о красной игрушечной лошадке, и оба пришли к согласию, что эта лошадка – Свир.

– Только все так запутано, – подосадовал Тенька. – Непонятно, где он теперь? Или остался в рюкзаке, или был рядом с Зубом, когда мы повстречались…

– Наверно, рядом с Зубом. Похоже, что старался увести меня подальше от опасности… Но непонятно, почему не дался мне в руки. Обиделся на что-то?

– Наверно, он еще вернется…

– Хорошо бы… А то без него иногда такая грусть…

Но это была в те дни единственная грусть Владика Переметова. Он верил, что дальше у него не будет несчастий. А пока он жил у Витали, там «приглядывала за ребенком» Алена. Видимо, от хорошей жизни, Владькины волосы начали быстро отрастать и превратились из арестантской стрижки в симпатичную золотистую щетку.

Вернулся Спарин, пообещал уберечь Кабула от неприятностей, когда его начнут разыскивать приемные родители и «всякие опекунские деятели». Но пока никто не разыскивал. Похоже, что «слегка потрепыхались для порядка» (по словам Витали) и забыли. Потому что мало ли таких мальчишек в Империи…

Впрочем, про Империю Кабул никогда не думал – как и она про него. Но был случай, когда в одну из хороших минут он сказал:

– Тень, а я знаю теперь, где моя родина…

– Где?

– В этих дворах…

Здесь, в этом кусочке зеленого мира, жили «дру́ги», за которых можно было положить «душу своя».

Потому-то он, Владька Переметов, там, на Косе, упал сверху на Теньку Ресницына, пытаясь защитить его своим телом от шнурованного ментухайского башмака.

Но это было потом…

Тенька, Шурик Черепанов, Кабул, Данька Сверчок и Эвка Полянская купались на оконечности Косы. И был с ними Дед-Сергей, только он не купался, а сидел под солнышком у фундамента водной станции. Щурился с усмешкой, поглядывая на «брызги-визги». Наконец купальщики выбрались на травку, попрыгали, вытряхивая воду из ушей, обсыхая и натягивая одежду. И вдруг ударил звон!

Тревожно гудел сигнальный рельс. Потом отозвались другие рельсы и колокола.

Оказалось, что у въезда на Косу остановился пыльный фургон с надписью «Зелентрест». От него шли вразвалку несколько мужичков с бензопилами на плечах, с приставной лестницей и веревками.

Далеко не прошли. На пути встала шеренга. Беззаботные такие ребята, улыбчивые и… решительные. И откуда взялись? Вроде бы за минуту до того студентов на Косе было всего человек пять…

– Вы куда, работнички топора? – сказал паренек с рыжей курчавой шевелюрой и в такой же рыжей футболке. Артур.

– Вы ошиблись адресом, – поддержал его худой очкастый юноша (в школе был, наверно, «ботаником»). – Фронт работ у вас не здесь, а в саду у мэра…

– Ты нам нашу работу не указывай, глиста очкастая, – добродушно отозвался небритый дядька в брезентовой куртке с той же надписью, что на фургоне (похоже, что бригадир). – У нас производственный наряд: спилить, разделать, сложить в штабеля…

– В другом месте, пожалуйста, – улыбчиво попросил рыжий.

– Ну-ка, посторонитесь, школяры, – с ноткой угрозы попросил бригадир.

«Школяры» не посторонились. Они сплели руки на уровне плеч. Бригадир оглянулся на фургон.

– Эй, защитнички! Здесь проблема! Как и ожидали!..

Два дюжих попзоповца в сизо-пятнистых робах прыгнули из машины и не спеша двинулись к шеренге. Тихо позвякивали наручники, пристегнутые к поясам. Качались подвешенные к запястьям дубинки.

За первой шеренгой студентов появилась вторая. Это повыскакивали парни из трех подлетевших к берегу моторок. Тоже сплели руки.

Мальчишки и Эвка оказались между двумя шеренгами. Сунули головы сквозь строй первого ряда. Здесь же оказался и Дед-Сергей. Он вежливо раздвинул двух студентов и встал впереди. Вскинул острый подбородок.

– Приказываю разойтись! – потребовал попзоповец с одинокой звездочкой на офицерском погоне.

Дед-Сергей поднял руку, она слегка тряслась.

– Товарищи, что вы делаете! Эти тополя посадили ветераны! Это наша история!..

Бригадир пояснил с ухмылкой:

– Дед, история кончилась вместе с военными юбилеями. Ветеранам пора на печку, а люди должны работать. Как там в вашей старой песне: «Трудовые будни – праздники для нас…»

У Дед-Сергея покраснела тощая морщинистая шея.

– Ты наших песен не пел! И наших деревьев не сажал! И не суйся к ним… лесоруб ушибленный!..

Бригадир, видать, любитель был поспорить.

– Такая жизнь, дедуля! Сажают одни, пилят другие…

– А взятки за это получают третьи. Ваши начальнички, – отбрил «ботаник». – С вами-то поделились? И с доблестным ПОПЗОПом?

– Еще раз требую разойтись! – тонким голосом завопил попзоповский командир. – Вы оказываете сопротивление сотрудникам правопорядка!

– Сопротивление беспределу! – так же громко ответил рыжий Артур. – На это каждый имеет право!

Командир и его помощник-старшина взяли дубинки на изготовку. Быстро, почти рысцой, двинулись к шеренге. Лица у них были никакие – как деревянные плашки. Будто у теток из «ювеналки»… Попзоповцы успели замахнуться…

Студенты были, видать, парни не промах. Сначала полетели от шеренги дубинки, затем их владельцы. Старшина даже сделал кувырок назад. Затем оба вскочили. Командир поднес к губам рацию:

– Пост! Вызываю наряд!

«Ботаник» оглянулся.

– Шли бы вы, ребятки, отсюда.

– Шпарьте к моторкам, пусть вас отвезут подальше, – посоветовал Артур. – И вы, Сергей Сергеич…

Дед-Сергей упрямо шевельнул плечами и умело крутнул в руках трость. А мальчишек и Эвку те, кто стояли сзади, ловко взяли за плечи и отодвинули за себя. Студент в ковбойской шляпе и малиновых шортах посоветовал:

– Мотайте к лодкам, сейчас тут может быть всякое…

Конечно, к лодкам они не «умотали». Эвка первая подала пример: взлетела по наклонному стволу до нижних сучьев и уселась там, нахально болтая ногами в кружевных желтых гольфах. Мальчишки тоже полезли на тополя. Шурик вскарабкался по бугристому стволу, протянул руку Теньке. Они оказались в развилке. Тенька уселся в ней, а Шурик забрался повыше…

Сквозь листья Тенька видел на соседних деревьях Кабула, Сверчка, Эвку. И… вдруг его сжало тоскливым воспоминанием. Словно такое уже было! Где, когда?.. И он вспомнил. Дед-Сергей рассказывал! Как сыпались, «будто груши» с деревьев, подстреленные мальчишки. Полвека назад, в городе Новочеркасске…

Страшно не стало, нет. Но Тенька почувствовал всей душой, что сейчас такое может случиться и здесь. Он встал в развилке и взялся левой рукой за горизонтальный сук. Было почему-то очень тихо. И Тенька вдруг услышал отдаленный звон гитары. Наверно, это лишь чудилось, но он различил и слова:

Тополек – тонкий очень,
Кто срубил – не поймешь.
Он лежит на обочине,
Как убитый Гаврош…

Защипало в глазах и тепло стало в груди. Он понял, что ни за что в жизни не отдаст врагам эти тополя, Косу, зеленые дворы, весь мир, где живут он и его друзья…

…В дымном мареве улиц,
В злой ружейной грозе
Собирал мальчик пули
Для повстанцев-друзей.

Рядом с фургоном «лесорубов» остановился еще один, только не серый, а тускло-синий, с костляво-крылатой эмблемой. Из него повыскакивали фигуры, похожие на роботов или крестоносцев – в круглых шлемах и с большущими серебристыми щитами. Встали в линию. К ним подскочил помятый попзоповский командир, показал на студенческий строй дубинкой (успел подобрать). У роботов тоже появились дубинки – у каждого сбоку от щита. Металлические существа ударили дубинками о щиты. Сделали шаг. И снова ударили, и снова шагнули. Дружно так. Эти удары заглушили в Тенькином сознании гитарную песню. Но зато… зато вдруг пришла мысль: наверно, это все-таки не роботы! Если с них стряхнуть доспехи, покажутся на солнце обыкновенные люди. Пускай вроде попзоповцев, но живые же! Вдруг им что-то можно объяснить?

По крайней мере, он должен был попытаться!

Из развилки уходила железная труба – к тополю на другом краю Косы. Толщиной со взрослую руку. К ней когда-то подвешивали качели. До земли было метра четыре. Тенька ступил на трубу и пошел по ней. Мало кто решился бы на такое, но для него – легонького, не боящегося высоты – это было ничуть не трудно. Он дошел до середины трубы, встал очень прямо. Со стороны казалось, что щуплый мальчишка затрепетал на ветру, как сиреневый флажок.

Щиты надвигались.

Тенька вскинул руки.

– Послушайте! – сказал он сквозь жестяные удары и шум в ушах. – Ну, вы же, наверно, все-таки люди! Послушайте! Зачем вы на других людей…

И в тот же миг он раз и навсегда понял: они не люди.

Щиты врезались в шеренгу студентов, замелькали дубинки, взлетели крики над сумятицей шлемов и волосатых студенческих голов. Тенька увидел, как на блестящий шлем опустилась трость Дед-Сергея, как два робота выкручивают руки рыжему Артуру. Потом Дед-Сергея сбили с ног, он исчез в гуще тел. Тенька услышал над собой вскрик Шурика и бросился в схватку.

…Нет, он даже не бросился, а сначала взмыл над головами и, раскинув руки, стал планировать вниз, целясь на край щита, которым был сбит Дед-Сергей. Планировал неторопливо и в тишине – так ему казалось. И наконец ухватился за край щита. Рванул. А подошвами ударил в круглый стеклянно-металлический шлем. Тут же крепкий удар выбросил его из свалки, чем-то острым ободрало ногу. Следом вылетел Шурик, он держался за окровавленный локоть. Шурик сразу вскочил, кинулся назад, туда, где оставался его дед. Тенька бросился за ним, запнулся, упал, на миг увидел над собой Кабула… Ударили выстрелы. Один, второй…

И замерло все. Даже дубинки застыли в воздухе…

Нет, стреляли не попзоповцы, не роботы. В стороне от схватки, вскочив на дощатый ящик, стоял со вскинутой рукой подпоручик внутренней службы Куликов. Над рукой подпоручика вился синий дымок. Тенька не сразу сообразил, что в кулаке Михаила Аркадьевича – пистолет. К участковому подскочил встрепанный командир-попзоповец. Его нарукавная нашивка была полуоторвана.

– Вы кто?! Почему стрельба?!

– Уведи своих костоломов, – ровным голосом велел Куликов. В тишине это было слышно отчетливо.

– Кто вы такой?!

– Я участковый уполномоченный этих кварталов. Здесь частная территория. Она куплена Обществом «Эксперимент» Института НФТ. Лишь их представители имеют право здесь распоряжаться. И рубить деревья…

– Какой к чертям НФТ?

– Вот такой. Вадим Вадимыч, покажите этому… вояке документы.

Неизвестно откуда возник низенький человек в белом костюме. Протянул листы.

– Вот свидетельства и договор. Уже целые сутки, как это владения института. А то, что совершили вы, называется рейдерство и бандитизм.

– Фильтруй базар-то, доцент, – неуверенно сказал попзоповский командир. – У нас был приказ.

– Точно так же говорили пленные эсэсовцы, когда отправлялись на виселицу, – разъяснил Михаил Аркадьевич. Спрятал в кобуру пистолет и шагнул с яшика. – За пострадавших ответите сполна.

– Это ты ответишь за стрельбу!

– Не тыкай, когда говоришь со старшим по званию!..

Роботы, пятясь, отходили к фургону. Куликов проводил их глазами. И пообещал:

– А за ребятишек с вас спросится вдвое…

– Их кто просил соваться?! – завопил «однозвездный» командир.

Но участковый уже не смотрел на него. Спросил у кого-то:

– «Скорая» пришла?

Оказалось, что пришла. Длинная машина с красными крестами стояла за фургоном «лесорубов». Два санитара понесли к ней на носилках Дед-Сергея. Шурик бросился следом. Тенька за ним. И увидел, что сбоку плывут еще одни носилки, и на них… Кабул! С запрокинутой головой, с белым лицом и закрытыми глазами. Носилки с Кабулом вдвинули в машину первыми. Потом – с дедом. Шурик рванулся за ними. Высокий черноусый дядька в белом халате ухватил его за плечо:

– А ты куда?

– Это мой дедушка!

– А! Ну, поехали…

Рванулся и Тенька:

– Я тоже с ними!

Усатый медик быстро пригляделся:

– Можешь и сам по себе. Вон как изукрасил конечность…

По Тенькиной левой ноге сбоку тянулась широкая кровавая полоса. С нее капало. Висели кусочки кожи. «А почему-то не больно…»

Мамино сердце

Пока ехали, девушка в халате наскоро забинтовала Теньке ногу. А Шурику – локоть. А Тенька все смотрел то на Дед-Сергея, то на Кабула. У обоих были закрыты глаза. Но дед недовольно сводил брови и шевелил губами, а Кабул выглядел неживым…

Путь оказался недолгим. В километре от Карпухинского и Макарьевского дворов сохранилось еще одно старинное место: укрытый в саду белый особняк с колоннами. Там располагался Госпиталь ветеранов войны и труда. Усатый врач на «Скорой» решил, что раз пострадавший старик – ветеран труда, в этот госпиталь ему и дорога. А мальчишек – туда же заодно. Не возить же их по разным больницам. Поколесили по переулкам и въехали в решетчатые ворота сада. Подкатили к самому крыльцу. Носилки сразу понесли по длинному коридору. А ребят не пустили.

– Но как мы узнаем, что с ними?! – дернулся Шурик.

– Узнаете, когда надо, – пообещала строгая дежурная медсестра. – Ну-ка, пошли со мной, герои…

Она привела их в пахнувший йодом кабинет. Там уже другая медсестра, молодая и жизнерадостная, заново и капитально перебинтовала Теньке ногу, получилась обмотка от «выше колена» до косточки. А Шурику снова обработала локоть. Затем она вздернула на Теньке и без того куцую штанину и воткнула ему укол против столбняка. И Шурику.

– Посидите здесь, на кушетке, надо посмотреть, не будет ли какой-нибудь реакции на прививку.

Они сели рядышком. Шприцы и сыворотка их ничуть не испугали, последствий укола они тоже не опасались. Отчаянно тревожило другое: что там с дедом и Кабулом.

– Нету никакой реакции! Можно мы пойдем? – не выдержал Тенька.

– Ну, гуляйте, гладиаторы…

Они выскочили в коридор и – вот удача-то! – увидели Виталю! Когда рядом Виталя, многие трудности становятся пустяками. Надо же – все узнал и успел куда следует!

Рядом с Виталей стояла обширная медноволосая дама с толстым носом и пушком на подбородке. В белом халате, конечно.

– А, вот они! Кто здесь внук профессора Черепанова?

– Я! Он живой?

– Вполне. Полежит у нас денька три. У него несколько ушибов и небольшая аритмия… Пройдет…

– А Кабул? – сказал Тенька. – То есть Владик Переметов?

Женщина посмотрела на мальчишек, потом на Виталю.

– Владик, Владик… Я вот уже объясняла вашему другу… Дело не в потасовке, куда он угодил. Он и без того мог оказаться в больнице в любой момент. Чудовищное нервное истощение. Как он вообще держался на ногах… Следовало бы его в детский стационар, но… учитывая то, что рассказал Виталий, я оставлю мальчика у нас.

– А он пришел в себя? – выговорил Тенька.

– Пришел. Но пока очень слаб…

– Повидаться нельзя? – без надежды спросил Тенька.

– Пока нельзя. Может быть, через несколько дней. Узнавайте в справочном… И марш домой. Вам надо залечивать собственные раны. Виталий, попросите их родителей, чтобы выдрали добрых молодцев за излишнее геройство…

– Обязательно.

Когда вышли на крыльцо, Виталий объяснил:

– Это Эсфирь Львовна Голубец, заведующая отделением. Боевая тетка. Ее боятся все чиновники в мэрии и сам Блондаренко. И даже начальник госпиталя. Никакие менты и ювенальщики Владьку у нее не получат, не бойтесь…

– Был бы жив… – сумрачно отозвался Тенька.

У Витали на поясе затренькал мобильник. Виталя послушал, оглянулся на Теньку.

– У тебя что, не работает телефон?

– Я… не знаю… – Тенька выдернул мобильник из кармашка на бедре. Тот был раздавлен. – Ой… вот…

– Ясно… Мать разыскивает тебя по всему свету. Что-то у нее с сердцем…

– Что?! Это она звонила?

– Какой-то мужчина…Оборвалась связь… Шурик, доберешься пешком. А я отвезу Теньку.

У ворот стоял обшарпанный, известный всем ребятам Виталин «мотозавр». Коляска была забита каким-то барахлом.

– Садись сзади…

Тенька вскочил на седло, вцепился в кожаное кольцо. Рванулись, понеслись. Ветер ударил по ногам, откинул волосы.

«Скорее, скорее, скорее! Ну, скорее же!!»

Вот подъезд! Лифт, конечно, отключен… Кто придумал это громадное количество ступеней? Слава богу, дверь не заперта…

Мама полулежала, откинувшись на подушки. А у постели сидел… кто?

Отец…

Что это? Значит, в самом деле так плохо, если он примчался?

– Мамочка, что с тобой?!

Она слабо улыбнулась навстречу.

– Да все уже прошло… Где тебя носило, непутевая голова? Я чуть с ума не сошла…

– Это ты из-за меня?

– Из-за всего понемножку… Господи, что у тебя с ногой?

– С которой? А!.. Ободрал маленько…

– Это называется «маленько»… И рубашка будто с мусорной кучи… Надеюсь, это не там, где тополя? Соседи прибежали с новостями…

– Конечно, не там!

Мама стала прежней мамой. Приподнялась.

– Степан! Не ври…

– Ну… маленько «там». Чуть-чуть… Ничего же не случилось, только царапина…

– Я надеюсь, что ты возьмешься за него всерьез, – сказала мама отцу.

– Обязательно, – ответил отец. Так же, как недавно Виталя.

Тенька смотрел и… чувствовал, что нет у него ни обиды на отца, ни досады, ни горечи. Наоборот. Чувство, похожее на то, какое было во время давнего путешествия на озеро…

– Па-а… А ты нарочно приехал? Из-за мамы?

– Глупыш ты, Тень, – устало сказал папа и потер виски. – Как бы я успел, если приступ случился час назад… Нечаянно получилось. Приехал по делам, решил навестить вас… А тут такая история. Ну, вызвал неотложку, они сказали: ничего серьезного… Поволновалась, пока пыталась вызвонить тебя…

– Гад я… – искренне сказал Тенька.

– Не смей так выражаться!.. – привычно возмутилась мама. – Сходи на кухню, принеси из холодильника минералку.

– А что?! Тебе опять плохо?

Мама засмеялась:

– Ох и паникер. Просто хочется пить…

Тенька, сверкая забинтованной ногой, ускакал, сунулся по плечи в холодильник, отыскал откупоренную бутылку, глотнул из нее и вернулся. Встал на пороге. Мама опять полулежала на подушках, а отец пальцем гладил на ее щеке ветвистый коричневатый шрам.

Оба посмотрели на Теньку.

Тогда он, скрутив неловкость, стукнул холодной бутылкой по колену, глянул исподлобья.

– Па… А ты к нам просто так, мимоходом, или… теперь будешь приходить почаще?

Стараясь говорить сердито, отец объяснил:

– Не буду я приходить… потому что больше не уйду. Вас опасно оставлять без присмотра…

Тенька подошел. Дал маме бутылку. Она глотнула из горлышка, улыбнулась, глянула на Теньку поверх стекла. Тенька постоял рядом с отцом. Положил на его плечо ладони. Лег на кисти рук щекой…

Палата на первом этаже

Через два дня после событий на Косе Шурик навестил в госпитале Дед-Сергея. И сказал ребятам, что дед чувствует себя неплохо, скоро его выпишут. Это была хорошая новость. Но была и плохая. Дед-Сергей сообщил, что у Кабула состояние скверное. Не было у него никаких серьезных травм, но не было и желания подняться на ноги. «Этакое безразличие к окружающему. Или дремлет, или просто смотрит в потолок. И молчит…» Это Дед-Сергей узнал от Эсфири Львовны. Она призналась, «что мальчик у меня вызывает опасение». Мол, «нестандартная ситуация».

Еще через два дня Дед-Сергея отпустили из госпиталя. Про Кабула Эсфирь Львовна сказала ему, что «состояние прежнее» и что его перевели в палату первого этажа, там спокойнее. Из соседей там лишь один старичок, его скоро должны отправить в санаторий…

Дед-Сергей почти сразу уехал к себе в Заводоохтинск.

Тенька сказал Шурику, что на первом этаже госпиталя, конечно же, есть окна. В том числе и в палате, где Кабул.

– Два окна, – невозмутимо уточнил Шурик. – Я уже разузнал, где они.

– Шурка, ты герой!

– Ага, – дурашливо сказал он.

А вообще-то он и по правде был герой. Когда Дед-Сергея сбили с ног, он бросился вниз, чтобы защитить его от дубинок В этой свалке он и Тенька оказались рядом, хотя потом не сразу вспомнили, где кто был… «Значит, я тоже герой?» – иногда думал Тенька, но мысль эта была опасливая и стыдливая. Быть героем не хотелось. А то, что Шурка узнал, где окна, это и правда заслуживало медали. «За ловкость и находчивость»!

Старинное здание госпиталя фасадом выходило в парк, а задние стены подымались над овражком, где бормотала речка Решетка. Похоже было, что это желтый старинный замок навис над пятиметровым склоном оборонительного рва. Склон – препятствие одолимое, но он порос такой дремучей крапивой, что при одном взгляде на нее брала оторопь.

– Ты что сразу-то не сказал! – шепотом взвыл Тенька (если это возможно – выть шепотом).

– Я знал, что над оврагом, но не знал про джунгли…

– Пошли, наденем джинсы и куртки!

– Сваримся…

– А без них сожжемся…

– Ты не очень сожжешься. У тебя одна нога вся замотана.

– Другой от этого не легче…

– Возвращаться – плохая примета, – решил Шурик. – Прорубим дорогу…

В самом деле герой, елки-палки…

В осоке у Решетки нашли они ржавый обруч, разломали на куски, получились сабли. С ними Тенька и Шурик двинулись на приступ.

Крапива почти не оказывала сопротивления. Получалась широкая просека. Но понятно, что в такой войне полностью уцелеть все равно не удается. Оба взвизгивали. Шурик рубился храбрее и потому взвизгивал чаще.

– Это нам за нарушение больничного режима… Ай! – сказал Тенька.

– Ой… За нарушение будет отдельно, если поймают… Мама! Да здесь еще и крысы!

– Это не крыса (ой-я!). Это Лиска просочилась за нами. У нее последнее время привычка появилась: не отставать от меня. Даже на рынок увязывается, когда мы с мамой ходим за картошкой. И лупит там незнакомых шавок…

Не боящаяся кусачей травы Лиска скользнула вперед, к узкому окну, и поставила передние лапы на низкий кирпичный подоконник. Оглянулась: «Нам сюда?»

– Она в самом деле зверь из нездешних пространств, – сказал Шурик, шипя от укусов.

– Само собой… Смотри-ка, окошко не заперто…

Оно было не только не заперто, а даже приоткрыто. Тенька отвел наружу правую створку. Шурик – левую. Лиска прыгнула на подоконник и села, будто у себя дома. Тенька на всякий случай взял ее за шиворот и пригляделся.

Кабул, положив руки под голову, смотрел в потолок. Не двигался. Непонятно было, спит или просто ему все равно.

– Кабул… – выдохнул Тенька. Тот стал медленно поворачивать голову. Лиска вдруг вырвалась и сиганула в палату.

– Куда! Назад, дура! – перепугался Тенька. А она прыгнула на кровать и легла на укрытую простыней грудь Кабула. Тогда он заулыбался. И не слабенько, не как тяжело больной, а счастливой такой улыбкой.

– Ой, ребята!.. Ой, Лиска… – Лиску он прижал к груди двумя ладонями, стал гладить рыжую спину. Лиска сказала «мрлмр» и принялась урчать, как закипающий чайник. Будто они с Кабулом были давними крепкими друзьями. «Может, ему показалось, что это Свир?» – мелькнуло у Теньки.

– Владик, ты тут это… как? – осторожно спросил Шурик. – Говорили, что ты все дни лежал и… ну, ничего не хотел…

Кабул посмотрел на него и на Теньку веселыми глазами, чмокнул Лиску в розовый нос и объяснил:

– Я не просто лежал. Это им казалось, что я просто, а я думал. И вспоминал.

– Что? – шепотом сказал Тенька. Ему почудилось, что, несмотря на веселье в глазах, Кабул может заплакать.

– Все… – глубоко вздохнул он (Лиска покачнулась на груди). – И еще я понял…

Тенька и Шурик молчали с мысленным вопросом: «Что?»

– Понял, что теперь могу… «за други своя»… Помнишь, когда этот гад замахнулся на тебя ботинком… над головой… Я сразу понял, что могу… и сверху на тебя. А его за ногу… Он свалился…

Ничего такого Тенька не помнил. Но раз Кабул сказал – это, конечно же, было!

Очень серьезно Тенька потребовал:

– Ты теперь «смоги» еще раз…

– Что? – стрельнул глазами Кабул.

– Прогони из себя… всякую кислость. Пора подыматься.

– Я теперь… да… А то Эсфирь Львовна пообещала: «Если не вылезешь из унылости, сорву за окном крапиву и выдеру. Старательно и по-матерински».

– Не бойся, – утешил Тенька. – Если по-матерински, это терпимо. Даже полезно.

– Наверно. Только теперь уже не надо… Кыса моя хорошая… – Он мизинцем погладил урчащей Лиске переносицу. И вдруг дернулся: – Ой! Она идет…

– Кто? – подскочили Тенька и Шурик.

– Эсфирь Львовна. Шаги…

Шурик тут же летучей рыбкой ускользнул в окно. Тенька дернул к себе Лиску – не оставлять же! Какой будет скандал! Лиска вцепилась в простыню. Кабул в Лиску:

– Тенька, не уноси!

Все это и усмотрела Эсфирь Львовна Голубец, возникшая в дверях вместе с двумя молодыми дамами в белых халатах. У дам от изумления встали дыбом накрахмаленные шапочки.

– Ой… – сказал Тенька. Отпустил кошку и замер с видом пойманного за курением первоклассника.

– Мрлмр, – сказала Лиска.

– Здрасте, – безбоязненно приветствовал заведующую отделением и ее спутниц Владик Переметов (или уже не Переметов? Неважно…).

– Здрасте… Что мы видим в этой выразительной мизансцене, коллеги?

Коллеги почтительно внимали.

– Мы видим, – сообщила Эсфирь Львовна с высоты могучего роста, – нашего недавнего пациента Степана Ресницына, который решил навестить своего друга Владика, выбрав для этого несколько упрощенный путь, ибо крапива менее опасна, чем вахтеры. Так?..

Тенька молчал. Очень хотелось почесать ногу и локти, но он не смел.

– Чешись, чешись, – разрешила доктор Голубец. – А что мы видим еще? Неизменную спутницу Степана кошку Лисавету, которая обрадовала своим появлением Владика… Владик, так?

– Ага!

– Ой… Откуда вы знаете про Лиску? – пробормотал Тенька. Он понял, что большой грозы не будет.

– В силу своих научных званий и должностей я обязана знать все… Даже то, что за окном укрывается неумело сиганувший из палаты внук профессора Черепанова Александр… Проникни обратно, друг мой, твоя конспирация потеряла смысл.

Шурик виновато проник и сразу зачесался пуще Теньки. Видимо, вылетая из окна, он угодил мимо просеки. Эсфирь Львовна покивала.

– Рассуждаем далее. Лисавета дала нашему пациенту толчок хорошего настроения…

– Но, Эсфирь Львовна, – заволновалась левая дама в шапочке. – Теперь кошку следует убрать. Она…

– Не трогать… – Доктор Голубец сказала это мягко, но с такой ноткой, что обе спутницы… нет, они остались стоять, как стояли, но похоже, что внутри вытянулись по стойке «смирно».

Кабул вскинул голову:

– Можно, она побудет со мной? До завтра…

– Гм… Кажется, Лисавета желает того же…

Правая дама с прической все же осмелилась возразить:

– Но, Эсфирь Львовна! Кошка с улицы, она септическая. Если мальчик подхватит инфекцию…

– Мальчик Степан Ресницын общался с ней гораздо дольше и ничего не подхватил. Ситуация неординарная и достойна риска… Роза Викторовна, скажите санитарке, чтобы поставила у двери склянку с молоком… Надеюсь, Лисавета цивилизованная особа и в туалет будет ходить за окно… Уважаемый Тенька не возражает, чтобы его любимица погостила здесь?

– Будто она меня спрашивает! Гуляет, где хочет…

– Отлично… А теперь оба выметайтесь тем же путем, каким пришли. И не возникайте до завтра… А завтра я скажу вахтеру, чтобы пропустил вас…

Кабула и Лиску навещали каждый день. А иногда и дважды в день. Вахтеры у главного входа смотрели подозрительно и угрюмо, поэтому Тенька и Шурик обычно пользовались прежним путем – прямо к окну. Просека была теперь утоптанной и неопасной.

Все чаще увязывался за Тенькой и Шуриком Егорка Лесов. Хотя что значит «увязывался»? Просто шел с ними вместе. Молчаливый и серьезный.

Кабул улыбался им навстречу. Бодро так улыбался, но был все еще слаб. Эсфирь Львовна сказала, что «мальчику пока следует быть под наблюдением». Лиска это, видимо, понимала. Обычно она лежала на Кабуле поперек груди и вроде бы дремала, но чутко шевелила ушами. Теньке иногда казалось, что Лиска щуплым своим тельцем, как губкой, вытягивает из Владьки все его хвори (наверно, человеческие болезни для кошек неопасны).

Кабулу приносили яблоки и виноград. Кабул говорил:

– Куда мне столько! Давайте есть вместе…

И ели вместе.

Никто им не мешал беседовать, соседняя койка была пуста. Иногда вспоминали «бой» на Косе. Радовались, что все тополя уцелели. Только Егорка сокрушался:

– Жалко, что меня там не было…

– Чего жалеть-то? – сказал благоразумный Шурик. – Был бы еще один пациент…

– Ну и что!.. Там же было как восстание… А еще Жох жалеет, что он тоже там не оказался. Родители отправили его к деду на озеро Алтын-Куль. Для перевоспитания. Там у деда рыбачья артель…

– А зачем его перевоспитывать? – удивился Кабул.

Шурик объяснил:

– Так уж повелось, что Жох считается хулиганом. В первом классе он привязал к хвосту Изи-Кузинова кота консервную банку. Кот был такой стервец… Ну и пошло: трудный ребенок, бесконтрольная личность…

– Он долго не проживет на озере, – заметил Тенька. – Эвка по нему сохнет и звонит каждый день… – При этом он слегка опечалился, потому что Эвка по-прежнему жила в его сердце.

– А Изольда перевоспиталась, – вспомнил Егорка. – Она вместе с другими жильцами подписала письмо в газету, против полицейского беззакония. Мама говорила…

Лиска не все время жила на кровати у Кабула. Иногда она заглядывала домой. Лиске нравилась жареная рыба, которую искусно готовил Тенькин папа. Поэтому она появлялась в обеденное время.

Но однажды Лиска пришла рано утром. Прыгнула к спящему Теньке и заскребла его по бинту на торчащей ноге…

– Брысь, чудовище… Ой, Лиска, что случилось?

Она смотрела требовательно. Потом соскочила на пол, оглянулась. Ясно, что звала за собой. Тенька прыгнул в шорты и босиком побежал за Лиской. Мама едва успела крикнуть вслед: «Куда в такую рань!..»

Лиска ровной рысцой пересекла Макарьевский двор и привела Теньку в тенистый промежуток между забором и сосновой поленницей.

Там лежал в траве Сима.

Он обрадовался гостям, особенно Лиске. Начал вылизывать ее.

– Сима, привет, – машинально сказал Тенька. Но смотрел не на пса. Он смотрел на игрушечную красную лошадку – та лежала в двух шагах от Симы, среди мятых лопухов.

– Сима! Ты где его взял?

«Его» – значит, Свира. В том, что это Свир, не было сомнения…

Когда Кабул и Тенька вспоминали Свира, Тенька утверждал, что Свир спасся от похитителей рюкзака и вернулся в Зуб, а там стал стучать копытцами и звать Кабула за собой – потому что чуял: небоскреб долго не устоит. Что-то похожее вертелось и в голове у Кабула.

– Только я почему-то его не разглядел, не догнал… А может, он обиделся на меня?

– За что ему обижаться?!

– Тогда, наверно, сместились Конфигурации. И развели нас…

– Ты не горюй. Может, они еще сместятся обратно…

И вот сместились обратно…

– Сима, где ты его нашел?

Сима, конечно, ответить не умел. Возможно, отыскал он Свира среди мусора на берегу, а может быть, и внутри необъятного Зуба, куда привел его удивительный собачий нюх – чтобы выручить заплутавшую там лошадку… Сима, конечно же, понимал, как важна эта находка для мальчишек, вот и послал к Теньке Лиску. А теперь лизал подружку и помахивал хвостом. Свир его больше не интересовал.

– Сима, я его возьму, да?

Сима помахал хвостом сильнее.

На полпути к госпиталю Тенька спохватился: надо было позвать с собой Шурика. Но возвращаться не хотелось. «Все равно он еще, наверно, спит…»

Кабул тоже спал. Тенька увидел это сквозь приоткрытое окно. Владька лежал на спине и держал на груди ладони, словно под ними привычно дремала Лиска.

Тенька бесшумно проник в палату. Сел на край койки. Приподнял Владькину ладонь, положил под нее Свира (у того, как у живого, блестел черный глаз).

Кабул улыбнулся во сне. Потом шевельнул веками. Приподнял их. Распахнул. Дернулся и обхватил Свира двумя руками. И лишь тогда глянул на Теньку.

– Тень… он откуда?

– Сима нашел. Я его спрашиваю: где нашел, а он только машет хвостом…

Кабул прижал мордашку Свира к губам.

– А может, он снится?

– Нет, – увесисто сказал Тенька. И как бы в подтверждение, что все это наяву, за дверью раздались крепкие шаги. С утренним обходом двигалась Эсфирь Львовна.

– Владька, я побежал!

– Подожди! Она тебя знает, не прогонит.

– Но я же босиком и с голым пузом…

Это была отговорка. Голопузый вид Теньки вполне объяснялся небывалой жарой, которая в эти дни свалилась на Айзенверкенбаум. Но Теньке не хотелось лишних расспросов про находку. Ему казалось, что Кабул будет стесняться. И он удрал в окно…

Вечером он, вместе с Шуриком и Егоркой, навестил Кабула снова. Тенька звал с собой Лиску, но та осталась дрыхнуть дома на подоконнике: видимо, решила, что Кабулу теперь хватит красной лошадки.

Кабул по-турецки сидел на заправленной постели и заставлял Свира прыгать с колена на колено. Было в этой игре что-то детсадовское, но Кабул не смутился, когда увидел ребят. Заулыбался.

– Меня скоро пустят «в увольнение». Сразу прибегу в Кокпит…

– Дед-Сергей звонил из Заводоохтинска. Передает привет, – сказал Шурик. – Он вчера дописал свою книгу…

– А мама написала статью, – сказал Егорка. – Про то, что случилось на Косе. И как ребята воевали… Только Владика называть не стала, чтобы всякие опекунские тетки про него не узнали. А то начнут искать…

– Они могут… – сразу помрачнел Кабул.

– Фиг им, – сказал Тенька. – Виталя обещал, что Институт Владика не отдаст…

Приоткрылась дверь, тетенька с высокой прической под накрахмаленной шапочкой (кажется, Роза Викторовна) строго спросила:

– Кто здесь Ресницын?

Тенька вскочил, одернул майку.

– Идем. Тебя хочет видеть Эсфирь Львовна…

«А че я сделал?» – чуть не сказал Тенька. Растерянно глянул на приятелей и пошел, хлопая растоптанными босоножками.

Эсфирь Львовна в своем кабинете сидела в кресле под лопухастым деревом. На другое такое же кресло показала оробевшему гостю:

– Садись… Тень…

Он сел на мягкий краешек, боязливо скрестил ноги (одна – ободранная, другая все еще в белой обмотке). «Что случилось-то?»

– Я хочу спросить… Вспомни. Тебе ничего не говорит фамилия Свирелкин?

– Не-е…

– Владик никогда не упоминал ее? Хотя бы мимоходом?

– Н… нет. Я не помню… Нет, при мне он точно не упоминал… А что?

– Такое дело… Мне кажется, фамилия может иметь отношение к его давнему детству…

– Ну… а вы спросили бы у него самого, – осторожно посоветовал Тенька.

– Спрашивала. Не помнит. Но… младенческая память, она такая… Что-то мелькнет в ней, и ребенок может даже это высказать, а потом забывает начисто… Вот я и собираю крупицы. На всякий случай…

«А зачем?» – хотел спросить Тенька, но не посмел.

Эсфирь Львовна постукала толстыми пальцами по кадке дерева.

– Я тебе объясню… Когда Владик рассказывал про Свира, он упомянул, что это имя у него вспомнилось, как буквы на розовой ленте… А я вспомнила, что новорожденным детям иногда надевают клеенчатые браслетики с их именем и фамилией… Такое могло застрять в памяти малыша… как говорится, на уровне подсознания…

Тенька не выдержал:

– А почему именно Свирелкин? А не по-другому как-нибудь?

– Это, Тень, отдельный разговор… потом…

– А почему вы про это… мне?

Она сказала то ли в шутку, то ли по правде:

– Потому что ты касался Колеса Гироскопа…

– Ой… А откуда вы знаете?

– «Оттуда», – улыбнулась она. – Тенька Ресницын, ты пока никому не говори про наш разговор. Хорошо? А ребятам скажи, что беседовали о здоровье Владика…

Тенька старательно покивал. А Шурику, Егорке и Кабулу объяснил:

– Она просила, чтобы мы не утомляли больного. Потому что дело идет на поправку, но еще заметна слабость…

Свирелкин

Ночью Теньке снова приснился небоскреб. Сон был похож на тот, прежний, когда Тенька гонялся за красным коньком, выбрался на верхнюю площадку и прыгнул. Теньке казалось, что нынче Свир удрал от Кабула, из палаты, и тот может снова тяжко заболеть. Надо было догнать лошадку и вернуть хозяину. Однако Свир оказался неуловим. А Тенька опять попал на верхнюю площадку небоскреба.

Синее пространство виделось громадным и размытым – и город, и небо. Некогда было любоваться просторами. Тенька догадался, что Свир ускакал вниз и теперь бродит где-то в окрестностях Зуба. И Теньке тоже надо было спешить вниз. И не требовался никакой парашют! Можно было раскинуть руки и достичь земли в ровном безбоязненном планировании.

И Тенька раскинул. И прыгнул с перил.

…Не было полета! Теньку охватила жуть стремительного падения! Он закричал, но встречный воздух забил его крик в горло, как деревянную затычку. И не было спасительных пузырей с парусами. А земля неслась навстречу – беспощадная, неживая. Асфальт и бетон…

Тенька проснулся до удара о землю. И с минуту лежал, часто дыша и всхлипывая. Потом заставил себя подняться, на дрожащих ногах выбрался на балкон.

Воздух все еще не остыл от зноя, Теньку облепила духота. Середина лета прошла, небо теперь было темным. Звезды в нем торчали, как тусклые гвоздики. А в городе – ни одного огонька. Тенька взялся за перила и глянул вниз. Пустота оттолкнула его, не было безбоязненной готовности поиграть с широким пространством, сделаться его частичкой.

Тенька понял, что бесстрашие перед высотой ушло от него…

Почему?

«За что? – спросил он сам не зная кого. – Я же ничего плохого не сделал!»

Он не спал до утра. Утром снова вышел на балкон, и высота опять отгородилась от него тугой боязнью.

Тенька сказал, что ему нездоровится (наверно, от жары) и весь день пролежал в комнате с самодельным вентилятором, который быстренько соорудил отец. Позвонил Кабулу, что сегодня не придет, потому что «совсем сварился».

Да, теперь у них была постоянная связь. Для Кабула отыскал в своем хозяйстве простенькую «Нокию» Виталя. Теньке отдал свой старый мобильник отец – вместо раздавленного, – а «симку» вставили прежнюю… Но сейчас не хотелось ни с кем говорить.

На следующее утро Тенька опять вышел на балкон и понял, что прежнего бесстрашия лишился навсегда.

Мама и отец ушли на работу. «Не вздумай болтаться где-то целый день, а то снова влипнешь в историю. И не забудь пообедать». Тенька машинально сказал «ага», посидел с полчаса за компьютером. Посмотрел фоторепортаж, как под столицей, в районе Речного порта, неизвестные типы в масках вырубают заповедный лес, а доблестные ментухаи хватают и тащат за решетку защитников этого леса. «Все везде одинаково», – подумал он. И вышел из дома.

У подъезда он заметил кучку мусора, до которой еще не добрался бдительный Виталя. Сверху валялась плоская щепка, а на ней…

На щепке лежал кверху брюхом рыжий, чудовищно усатый таракан и шевелил скрюченными лапами. Похоже, что издыхал.

Теньку толчком ужаса отнесло на два метра. Он поднялся с четверенек и приготовился дать стрекача. И… не дал.

Если он стал бояться высоты, то нельзя давать волю и другим страхам. Следовало найти другую щепку и прихлопнуть ею чудовище. Чтобы зловредные твари не плодились на планете! Но…

Они ведь и не плодились. Наоборот, исчезали. Об этом даже телепередача была. Исчезала целая порода существ, которые гораздо древнее человечества. И, может быть, этот бедняга был одним из последних…

Дальше Тенька стал делать то, что, с точки зрения здравого смысла, было бредом.

Он скрутил в себе ужас и отвращение. Нашел обрывок газеты и щепкой передвинул на него полудохлое насекомое. Загнул края обрывка так, что получился конвертик.

Оттопыривая руку с конвертиком, Тенька поспешил в Кокпит. Боязливой рысцой. Дверь была открыта, но Витали в дворницкой не оказалось – видать, вышел на минуту. Может, и к лучшему! Тенька положил конвертик на пол, оттянул на себя тяжеленную крышку люка, ведущего в подвалы, подпер ее поленом. Ухватил завернутого таракана двумя пальчиками (жуть все-таки!) и свалился через люк в зябкость подземелья. И пошел туда, где тихо и неумолимо двигался обод Колеса.

Горел зеленоватый плафон.

Тенька встал коленками на металлическую полоску там, где она втягивалась в стену. Металл был очень холодным. Тенька ощутил кожей его чуть заметное шевеление.

Потом он развернул газетный клок (это было самое большое испытание) и вытряхнул чудовище на металл, к самой стене…

И никакое не чудовище. Просто полудохлое насекомое… Тенька пересилил себя и тронул пальцем шевелящуюся лапку. Лапка задергалась быстрее. Тенька стал смотреть, как чугунная полоса тихо-тихо вдвигает тельце таракана в бетон. И наконец оно исчезло совсем. Последним втянулся в серую толщу и пропал длинный ус.

Вот и все. И некого стало бояться.

Тенька понял, что сделал все, как надо. И за это он имел, наверно, право попросить милости у судьбы (или у кого там еще?). Он положил ладони на металл.

«Колесо! Пожалуйста, помоги мне избавиться от страха высоты. Пусть я стану такой, как раньше…»

Потом он выбрался в Кокпит.

Виталя был там.

– Тэк-с, – произнес он тоном следователя. – Что мы искали в подвалах?

Тенька сказал почти правду:

– Вить, я просил помощи у Колеса… Я почему-то вдруг стал бояться высоты и хотел, чтобы оно… вылечило меня…

И, кажется, намокли ресницы…

Хорошо, когда тебя понимают с первых слов. Виталя не стал упрекать Теньку за самовольство. Растрепал толстой пятерней его волосы и объяснил:

– В таких случаях лучше просить помощи у медицины. Посоветуйся с Эсфирью Львовной, она спец…

Это была мысль!

Тенька помчался в госпиталь.

Вахтер был сговорчивый, пропустил без спора. И Эсфирь Львовна оказалась у себя в кабинете. Сразу сказала «да» в ответ на слабенький стук. И обрадовалась!

– Голубчик! Вот хорошо! А я уже хотела тебе звонить! – Она сидела в своем кресле.

– Значит… вы догадались? – пробормотал он у порога.

– Ну… не просто догадалась, а выяснила с известной степенью вероятности…

– Значит… это навсегда?

– Что значит «навсегда»? Подожди, ты о чем?

– Я теперь не смогу забраться на самое маленькое дерево?

– При чем здесь дерево? Ну-ка, друг Ресницын, объясни, в чем дело?

И Тенька, запинаясь, рассказал про свою беду.

Эсфирь Львовна помолчала. Взяла Теньку за локти, придвинула к себе. Пригладила на нем выцветший сиреневый костюмчик с корабликами – словно на юном артисте, которого пора выпускать на сцену. Значительно сказала:

– Степан Ресницын. Твоя беда – не беда. Это просто начинаются первые подступы к переходному возрасту. Впереди у тебя еще много страхов и тревог. А этот страх – временный, он пройдет через некоторое время…

– Правда?

– Доктор медицинских наук Голубец всегда говорит правду… за некоторыми исключениями. Но тебя эти исключения не касаются… Все вернется на круги своя… А с тобой я хотела поговорить про другое.

– Про что? – шевельнул губами Тенька. Он понял, что разговор очень серьезный, и незаметно встал навытяжку. Будто юнга перед адмиралом.

– Недавно я звонила в город Юхту, на Севере. Там работает моя знакомая, хирург Ольга Михайловна Свирелкина…

У Теньки екнуло под сердцем, но он не дрогнул.

– Мы с ней когда-то учились вместе… Я знала, что у Ольги была сестра, Вера. Не просто сестра, а близнец. Она двенадцать лет назад погибла во время последних кровавых событий в Саида-харе… Ты о них, конечно, не знаешь, но это было… А вместе с ней… так сказали тогда… погиб ее новорожденный сын. Машина взорвалась на дороге… Было записано в акте, что их похоронили вместе…

– А на самом деле он не погиб, да?!

– Понимаешь, Тенек… Генетические экспертизы вообще-то очень длинная процедура. Но есть новые, пока еще почти неизвестные методы. Бинты с пятнами крови Владика позавчера ушли военным самолетом в Юхту. Вчера вечером пришел ответ: «Да… Родная кровь…»

«Вот, повезло Владьке», – толкнулась у Теньки мысль. А Эсфирь Львовна спросила:

– Наверно, ты думаешь: «Почему она рассказывает это именно мне?»

– Потому что я касался Колеса, да?

– Да… И просто потому, что это должен знать кто-то еще, кроме нас, медиков. На всякий случай… Я непонятно говорю?

– Понятно, – сказал Тенька. – Значит, у Владьки теперь все хорошо?

– Будем надеяться…

– Одно только плохо…

– Что, Тенек?

– Значит, теперь он уедет в Юхту…

Эсфирь Львовна не успела ответить. Раздались за дверью деревянные (такие знакомые Теньке!) шаги, и одна за другой возникли в кабинете две ювенальные дамы-колоды. Тенька сразу узнал их! Эсфирь Львовна подняла голову. Видимо, она не удивилась, а просто рассердилась.

– В чем дело, сударыни? Кто вас сюда впустил?

– Мы представители имперских учреждений опеки и Международной ювенальной юстиции.

– И что же?

– Нам известно, что здесь укрывается подросток, который бежал из детского учреждения и разыскивается теперь сразу несколькими полномочными органами…

Эсфирь Львовна как бы выросла над креслом. Казалось, она обретает льдистую твердость айсберга. Именно таким, льдистым, голосом она произнесла:

– Уважаемые представители органов. Здесь никто не укрывается. Здесь лечатся. И ваше вторжение сюда есть нарушение всех юридических и этических норм…

– Но мы имеем полномочия…

– У вас одно полномочие: немедленно покинуть Госпиталь… – Эсфирь Львовна резко надавила кнопку на краешке стола, и сразу возник в дверях грузный седоватый дядя в белой куртке с погончиками.

– Михаил Михайлович! Как эти дамы проникли сюда?

– Но, Эсфирь Львовна, я… У них бумаги из муниципалитета…

– Михаил Михайлович! При всем уважении к вашему стажу и заслугам я вынуждена предупредить, что, если подобное повторится, вы будете уволены незамедлительно… А теперь проводите дам к выходу.

– Слушаюсь…

Дамы-колоды одинаково вскинули головы, и одна из них возгласила:

– Вы не имеете права! Мы подчиняемся непосредственно ООН!

Эсфирь Львовна царственно кивнула:

– «ООН» прекрасно рифмуется со словом «Вон!». Этим указанием вам и следует руководствоваться… Михаил Михайлович…

Вахтер в дверях отодвинулся и сделал приглашающий жест. Ювенальные дамы телами-колодами изобразили возмущение и двинулись к выходу. Одна из них (та, что раньше носила шарфик) обернулась.

– Это вам так не пройдет! Мы вернемся с полицией! И вам не поможет даже квартальный надзиратель, который недавно палил из пистолета в сотрудников правопорядка. Тем более что он уже за решеткой…

– Пистолет есть и у меня. Именной, – сообщила доктор Голубец. – Я полковник медицинской службы…

Михаил Михайлович аккуратно прикрыл за дамами и за собой дверь.

Тенька перепуганно спросил:

– А разве Михаила Аркадьевича арестовали?

– Что за чушь! Подпоручик Куликов на своем посту… Тень Ресницын! Забудь безобразную сцену, невольным свидетелем которой ты стал.

– Ладно, – сказал Тенька, хотя знал, что не забудет. – А у вас… правда есть пистолет?

– Разумеется… Надеюсь, он никогда не пригодится…

Прошло еще несколько дней. Страх высоты не оставлял Теньку. Но сейчас Тенька уже не очень страдал из-за этого. Надеялся: «Может, и правда все это пройдет…» Более серьезной была другая забота. Вернее, печаль. Никуда не денешься – скоро Кабул уедет в северный город Юхту.

Конечно, сейчас не прежние времена. Есть мобильная связь, можно видеть друг друга на экране. Но все равно это не то, когда сидишь рядом в Кокпите, когда тянутся от одного к другому теплые струнки…

Впрочем, сам Владька не очень грустил. Или, по крайней мере, не показывал грусти. Ведь радость его была больше печали. Он почти не говорил об отъезде: может быть, боялся сглазить подкатившее счастье. Только однажды он спросил:

– А когда сестры – не просто сестры, а близнецы, они ведь совсем одинаковы, да?

В тот момент были в палате у Кабула несколько человек. Не только Тенька, Шурик и Егорка, а еще Эвелина Полянская и Данька Сверчок. Все поняли осторожный вопрос Владика Свирелкина. А ответила Эвка:

– Конечно. Они очень похожи…

«Мы не умрем…»

Еще через несколько суток на Косе спилили тополя. Ночью. При свете фонарей. Случайные свидетели говорили, что работало два десятка дюжих мужиков в масках и охраняли их другие мужики – в камуфляже и с погонами.

Наутро поднялся большой шум. На Косе собрался митинг. Днем об этом сообщили в передаче городских новостей, и выступил даже сам Блондаренко – глава Айзенверкенбаума. Он утверждал, что не знает, чьих это рук дело.

– Возможно, это сделали те, кто рассчитывал прибрать себе Косу и не сумел. Так сказать, акт мести…

– А почему там была полиция? – спросил ведущий.

Мэр вскинул ухоженную седую шевелюру:

– Попрошу не задавать провокационных вопросов!

Вскоре на Косе, среди поваленных тополей, появились пикеты студентов. Казалось бы, откуда они в дни каникул? Но собрались. Зачем? Чтобы выплеснуть возмущение против городской власти и одуревших собственников? Не только. Сразу кто-то сказал, что Аллея Ветеранов должна быть посажена вновь. Немедленно. Здесь были студенты Сельхозакадемии. Они объяснили, что если крупные сучья только что спиленных тополей вкопать в почву, они пустят корни и вскоре выбросят ветки.

Нашлись спорщики. Стали объяснять, что сучья отрастают, если их посадить весной, а сейчас… сами понимаете…

Но спорщиков отодвинули.

– Отрастут… – с непривычной ноткой сказал Виталя. – Назло всем гадам.

– Потому что рядом Колесо Гироскопа? – шепотом спросил Тенька.

– Не только… Потому что мы все вместе.

Теньке мама заявила категорически:

– Не вздумай соваться на Косу! С тебя только вчера бинт сняли.

Тенька сказал:

– Все равно пойду. Можешь выдрать как сидорову козу…

– Заранее? Или потом?

– Лучше потом…

– Хорошо… К ужину чтобы был дома!

– Мам, я тебя люблю!

– Убирайся…

На Косе шли споры: зачем властям понадобилось спиливать тополя теперь? Ведь Коса уже принадлежала Институту. Одни говорили, что это месть. Другие объясняли, что у властей такая «фобия»: чиновникам за каждым большим деревом чудится террорист с автоматом и взрывчаткой. Но говорили и о посадках. Посадками распоряжался рыжий студент Артур. Всем желающим раздавали ножовки и лопаты. Пришли ребята из Карпухинского и Макарьевского дворов (кто никуда не укатил на лето). Пришла Изольда Кузьминична – в розовых брючках и кокетливой косыночке. Попросила Артура:

– Лопаточку, пожалуйста. У меня есть опыт огородной работы.

– Извольте, сударыня…

– Гы… – сказал стоявший неподалеку ее недруг Жох. Но не громко и не сердито…

Пришел даже Кабул. То есть Владик Свирелкин. Эсфирь Львовна отпустила его на полчасика, только позвонила Витале и просила «присмотреть». Владик и Тенька вместе подошли к Артуру за лопатами.

– Работайте, тополята, – очень серьезно сказал тот. – Делайте будущее…

Копать было трудно, особенно маленьким, вроде Егорки. Однако находились помощники. Парни с крепкими мускулами перехватывали лопаты у «тополят». Скоро между разлапистых пней темнели узкие ямы для стволов-саженцев. Стволы были высотою метра два, а толщиной с тонкое бревнышко. Между ними ходили Сима, Лиска и песий подросток Бумс. Одобряли работу…

Вновь посаженных топольков оказалось больше, чем прежних деревьев. Некоторые студенты и ребята вкопали еще саженцы от себя. Отрастут – будет аллея гуще прежней…

– А это вот дерево деда… – Шурик Черепанов похлопал по тонкому серо-зеленому стволу. – Я его отпилил от того, которое тоже было его… Пускай дед больше не расстраивается. А то он чуть не плакал, когда звонил сегодня. Ему кто-то из друзей сообщил утром, и он… прямо весь не в себе…

– Позвони ему сегодня же, – посоветовал Тенька.

– Конечно…

– И передай привет, – попросил Владик Свирелкин.

Студенты говорили, что придется снова оставлять здесь дежурные группы.

– Институт наймет охрану, – сообщил Виталя.

– Хорошо бы с берданками, – сказал рыжий Артур.

– Лучше с пулеметом, – посоветовал неулыбчивый Егорка Лесов. Оказавшийся рядом подпоручик Куликов показал ему кулак.

Прошло еще два дня. Утром у Теньки появился Шурик. У него были красные глаза. Шурик встал в дверях, прислонился плечом к косяку. Хрипловато проговорил:

– Дед умер…

– Господи… – сказал Тенька. Так говорила мама в тяжкие моменты. Помолчали. Тенька спросил:

– Почему?

– Сердце, наверно… Когда узнал про тополя, оно не выдержало… А может, просто возраст…

«Да, против возраста не попрешь…» – подумал Тенька. Но сказал:

– Нет, это из-за тополей…

Шурик шевельнул плечом.

– Хорошо, что книгу успел закончить… Мы сейчас с мамой едем в Заводоохтинск…

– Шур…

– Что?

– Я не знаю, что сказать…

– А что тут говорить? Ничем не поможешь… Ты расскажи ребятам. Они были его друзья…

– Да…

Днем ребята понуро сидели в Кокпите. Виталя иногда трогал гитарные струны.

Тополек – тонкий очень,
Кто срубил – не поймешь.
Он лежит на обочине,
Как убитый Гаврош… —

угадывались слова.

Тенька подумал, что слова не очень подходящие. Дед-Сергей был совсем пожилой и седой, а Гаврош – мальчишка. Но Данька Сверчок вдруг сказал:

– Я как-то заходил к Черепановым, книжку Шурику относил. Он мне показал фотографию в рамке. На ней мальчик – маленький и худой, вроде Егорки. На турнике. Одной рукой держится за перекладину, а другой ухватился за трусы, чтобы не съехали. Смешно так. И дырка на майке…

Семилетняя Женька Черепанова (ее не взяли в Заводоохтинск) насупленно объяснила:

– Папа говорит, что это ужасно старая фотография. Тогда не было еще даже спутников и космонавтов… А дедушка там, будто мальчик сегодня…

– С ума сойти… – сказала Эвка Полянская.

– Ничего не сойти, – сердито возразил Игорь Лампионов. – Это закон природы. Сначала человек – ребенок, потом – взрослый, потом – старик, потом умирает. Так бывает со всеми…

– Фиг! – вскинулся Егорка Лесов.

Все разом глянули на него. Егорка сидел на краю верстака и смотрел прищуренно, как сигнальщик на торпедном катере. В дальнее пространство.

– Мы не умрем, – сказал он этому пространству. – Или… по крайней мере, будем жить до ста лет. Назло им…

Все одобрительно молчали. В самом деле, живут же некоторые люди до ста лет. А это все равно что вечность…

Ночью рухнул небоскреб Зуб. Рокот прошел по измученному жарой бетонному городу. Конечно, не все сразу поняли, что случилось, но утром Айзенверкенбаум ахнул.

Зуб обрушился аккуратно, словно не хотел нанести вред окружающим кварталам. Он как бы ушел в себя, втянул внутрь обвалившиеся стены и перекрытия. Днем над развалинами висело седое облако цементной пыли. Высоченное, как атомный взрыв. По берегам пруда стояли толпы. Выли пожарные сирены, хотя огня не было. Кричали в мегафоны ментухаи – требовали разойтись (а что еще они могли требовать?).

Тенька пришел на Косу вместе с Кабулом – забежал в Госпиталь и упросил отпустить Владика Свирелкина с ним хоть на полчасика. Посмотреть! Ведь не каждый день рушатся в городах дома-гиганты! На полчасика отпустили. Тенька и Владик стояли среди множества людей и рассуждали: отчего такое произошло?

– Я же говорил: это должно было случиться, – с некоторой важностью сказал Тенька.

– Тектонический сдвиг?

– Может быть…

– Или террористы?

– Вот уж нет! Никто не слышал ни одного взрыва. Только такой звук… будто урчание в брюхе у чудовища… Владька, да Зубу просто незачем было стоять!

– Как это незачем?

– Ну, он же был не нужен ни городу, ни себе! Никто в нем не жил. Только сперва мой Народец, а потом ты и Свир. Народец улетел, Свир пропал, ты ушел. Такие громадные дома, наверно, не приспособлены к пустоте.

– В них смещаются Конфигурации пространств! – сообразил Кабул. Вообще-то он в последнее время не думал о Конфигурациях, он думал о тете Оле Свирелкиной. («Мама, вы правда похожи?» – «Как две капли!») Но сейчас опять вспомнил о Пространствах, потому что было в этом объяснение.

– Наверно, – согласился Тенька. Хотя у него зрело еще одно понимание причины.

Тенька проводил Владика в госпиталь и вернулся на Косу. И пробыл там долго.

Цементное облако выглядело седым лишь с утра. Потом оно сделалось желтым от солнца, словно излучало зной. А затем стало сизым. Потому что появилось другое облако – тоже сизое, кучевое, громадное. Оно закрыло солнце. В облачных провалах проскакивали бесшумные молнии. Никто не испугался подкатившей грозы, она обещала прохладу. Но когда грянул отвесный ливень, все бросились кто куда. Даже храбрая полиция…

На Косе было много знакомых и незнакомых ребят, и теперь все кинулись во дворы, а оттуда в свои подъезды или под навесы. Тенька помчался не домой и не в мамину вахтерку. Ближним укрытием был Кокпит. Дверь стояла раскрытой – спасайтесь, люди. И Тенька думал увидеть в дворницкой немало народу, но оказалось – никого, кроме Витали. Он хладнокровно ремонтировал автоматический мусоросборщик собственной конструкции. Торчать на берегу и долго разглядывать рухнувший Зуб он, видимо, считал пустым занятием, поэтому не попал под ливень. Известно, что Виталя ко всему относился философски и промокшему до нитки Теньке сказал:

– Ты немножко сырой. Скидывай фрак и панталоны, пусть высохнут. А тебя надо прогреть изнутри…

Тенька постукивал зубами. Он вынул из кармана мобильник, подышал на него. Тот (мокрый, но «живой») отозвался трезвоном.

– Да, я… Ну, ничего не случилось! Я у Витали, он отогревает меня изнутри…

– Скажи, чтобы отогрел и снаружи. Подзатыльником.

– Вить, мама просит дать мне подзатыльник…

– Обязательно.

– Мам, он говорит, что обязательно!

– Высохнешь и марш ко мне в вахтерку! Я отогрею тебя окончательно.

– Ладно!

Гроза постепенно утихала.

Тенька стащил с себя облепивший его костюмчик с корабликами, развесил на протянутой вдоль стены веревке. Снова стукнул зубами. Виталя набросил на него свою куртку с надписью «Чистота – путь к социализму». Налил в глиняную кружку горячий чай. Тенька закутался, обнял кружку ладонями, сел на верстаке по-турецки и благодарно задышал. И сказал между глотками:

– Мы с Владиком говорили про причины. Из-за которых рухнул Зуб.

Виталя отозвался (опять же философски):

– Все про это говорят…

– Но никто не знает настоящих причин…

– А ты знаешь? Изложи.

Тенька изложил. Про тектонический сдвиг. Про безнадежную пустоту, когда исчезли Народец, Свир и Кабул. Про сдвиг Конфигураций…

– Наверно, все это вместе… Но я знаю еще одну причину.

– Давай, говори, – потребовал Виталя. Не поймешь, с капелькой насмешки или совсем всерьез.

– Мне кажется, дело в Колесе…

– Это как?

– Ну, смотри… Если прикинуть, куда направлено ребро Колеса, оно ведь идет как раз к Зубу. Невидимое, но все равно… оно где-то там… Я думаю, что Зуб незаметно оседал и наконец коснулся колесного края нижней частью. Ну и вот…

Виталя сказал совсем уже серьезно:

– Объяснение не хуже других… А Шурик бы еще добавил…

– Что добавил? – встревожился Тенька.

– Он сказал бы, что Зуб осел в землю, когда умер дед…

Тенька поставил кружку. Осторожно спросил:

– А может, и правда?

– Может… Земля все сильнее реагирует на всякое зло, которое творят люди.

– Дед-Сергей ничего плохого не творил!

– С ним сотворили. Довели человека…

– Гады…

– Да… Кстати, в Институте решили открыть новую кафедру. Для изучения горьких взаимосвязей.

– Чего? – почему-то испугался Тенька.

– Ну, я же объяснял столько раз! Вот смотри. Под столицей рубят старинный лес, а на шоссе – свалка из десятков автомобилей. Завод спускает в заповедное озеро отходы, а на Транссибе летит с откоса состав – дрогнула насыпь. Менты разгоняют студенческий митинг, а в Белом море гибнет сухогруз… Еще одна страна испытала атомную бомбу, а над Европой дикая жара… Кстати, в это же время в Южной Америке жители мрут от небывалых морозов… И никто не понимает взаимосвязей таких событий. А это вздрагивает матушка-планета. Может, надеется, что люди очнутся…

Тенька скинул куртку. Покачал ногами. Допил теплый чай.

– Вить… но мы же посадили тополя. Это хоть что-то… против вырубки леса…

– Если смотреть философски, то да… Дед-Сергей говорил, что на вас вся надежда.

– На кого на нас?.. – Тенька смущенно съежил голые плечи.

– Он сказал, на «тополят». Вроде тех, кто в здешних дворах.

– Ну и на тебя тоже, – буркнул Тенька, чтобы скрыть смущение.

– Ну да! Алена говорит, что я все еще дитя…

– А когда вы поженитесь?

– Она сказала: «Когда поумнеешь».

– Ей мало, что ли?! – возмутился Тенька. – Ты и так…

– А она говорит: «Пока еще не так…»

– Женская логика!

– Да. Ужас… Кстати, об ужасах. Тень, я должен тебя предупредить…

– Чего еще? – опасливо спросил Тенька.

– У меня тут появился жилец. Когда увидишь, не верещи и не падай в обморок… Подожди, я сейчас.

Виталя сходил за перегородку и вернулся с тарелкой. На ней стояла перевернутая литровая банка. Виталя поставил тарелку в метре от Теньки. Под банкой, среди хлебных крошек… «Ма-ма-а..!» – Тенька слетел в верстака. И… замер на четвереньках. И медленно встал. Таракан под банкой самодовольно шевелил усами. Он был крупный, солидный, сытый…

– Ну, не могу же я прогнать его на все четыре стороны, – виновато сказал Виталя. – Я нашел его у входа в подвал… Он ведет себя как ручной…

В первый миг Теньке показалось, что он сделался голый и его облепила сразу тысяча тараканов. Он дернул кожей, как корова, прогоняющая слепней. Но… не завизжал. Тараканы осы́пались. Остался лишь тот, под банкой. Он, в общем-то, был не страшнее жука, которого однажды на Косе показал Теньке Шурик. Какая разница?

Тенька поднял банку (так саперы снимают крышку с откопанной мины). Таракан – подумать только! – сел на задние лапки и насторожил усы. Как антенны! И Тенька… да, он отставил банку и положил мизинец на край тарелки.

Таракан подумал, подошел и влез на мизинец. Каждая клеточка организма замерла в Теньке. Но это было последнее замирание. Почти сразу Тенька понял, что не боится. Так же, как никогда не боялся бабочек, гусениц и божьих коровок.

Таракан щекочуще перешел с мизинца на тыльную сторону ладони. Потом на запястье. И еще выше. Двинулся к локтевому сгибу.

– Глазам не верю… – выдохнул Виталя.

– Это мой таракан, – с легкой гордостью сообщил Тенька.

– Почему твой?!

Краем глаза наблюдая, как таракан подбирается к плечу, Тенька рассказал про спасение «этого зверя».

– Ушам не верю. И глазам… – повторил Виталя. – Слушай, а ты правда не боишься?

– Не-а… – Таракан устроился у Теньки на плече с видом альпиниста, покорившего вершину.

– Его зовут Трешкин, – вдруг сказал Тенька.

– Почему Трешкин?!

– Понятия не имею… Так придумалось… Виталь, у меня еще одна мысль… не отвязывается…

– Излагай, – суховато сказал Виталя.

– Про Колесо…

– Я догадался.

– Раз оно такое… волшебное… и могучее… Нельзя ли его приспособить для медицины? Чтобы лечило все болезни у всех людей? А то вон сколько всяких несчастий…

– Великое Колесо Мироздания приспособить… – хмыкнул Виталя.

– Ну, я не так сказал… но…

– Нельзя, Теньчик, – устало выговорил Виталя.

– Почему?!

– Оно здесь перестало работать…

– Как? – обмер Тенька. – Не движется?!

– Полоса движется. Но стена ничего не пускает в себя… Я пробовал недавно. Несколько раз…

– Что пробовал? – потерянно переспросил Тенька, хотя сразу все понял.

– Ну, например… положил монетку, потом карандашный огрызок. А еще – стручок от акации… и даже полудохлого комара. Все это подъезжает к бетону и остается на месте…

– Почему?

– Тень, ну откуда я знаю?.. Кто может понять, о чем думает Великое Колесо… Может, спохватилось и решило, что не его это дело – заниматься лечением всяких мелких тварей на планете Земля. У него сверхкосмическая задача: хранить устойчивость Всемирной Оси…

– Разве одно другому мешает? – обиженно спросил Тенька.

– Кто знает… Вдруг втянется на Колесе в другое пространство семечко от клена, а там – бац, и вспышка сверхновой звезды! Или «черная дыра», в которую провалятся несколько галактик…

– Ну и фиг с ними, – сумрачно подвел итог Тенька. Но, кажется, с некоторой опаской.

– Тебе «фиг», а тем, кто в них обитает…

Тенька подумал:

– А тогда зачем оно спасло Лиску?

Виталя развел руками:

– Опять же – кто его знает? Может, решило сделать подарок.

– Кому?

– Ну, не мне же! Жителю Земли по имени Тенька Ресницын…

– С какой стати? – не поверил Тенька.

– Наверно, возникли особые условия. Колесо решило, что Тенькина радость укрепит Всемирную Стабильность…

– Ну тебя… – выдохнул Тенька.

– Такая у меня гипотеза… Знаешь, что такое гипотеза?

– Знаю… А почему тогда Колесо спасло еще и Трешкина?

– Трудно сказать. Может быть, просто по инерции…

«Повезло Трешкину», – подумал Тенька. Он двумя пальчиками снял таракана с плеча и посадил на тарелку. Сердито спросил Виталю:

– Ты так и будешь держать его под банкой?

– Нет, конечно. Выпущу. Пусть живет, где хочет… Может, он изменит развитие цивилизации на Земле…

– Как это?

– Вдруг найдет себе пару, и они положат начало новому тараканьему племени.

– Ну и что?

– Ну и то… Ты же знаешь, тараканий род в тыщу раз древнее человеческого. Вот проявит свои способности и захватит на планете все ключевые посты.

Тенька поразмышлял.

– Может, и хорошо, что захватит. Наверно, тараканы не станут вырубать леса…

– Тень…

– Что?

– Все-таки не надо так мрачно смотреть на мир… – попросил Виталя.

– Я не мрачно. Я философски…

– Ты должен верить, что человечество бессмертно…

– А я верю. Егорка же сказал: «Мы не умрем»…

Еще кораблики…

Из Кокпита Тенька пошел в вахтерку. Штаны и рубашонка не просохли полностью, и было зябко. Ливень прогнал жару, на дворы легла влажная прохлада. В воздухе мерцали крохотные искорки, они покалывали кожу.

От мамы Теньке слегка попало (словесно).

– Ты хочешь схватить чахотку?! Марш домой и ложись в постель! Я сейчас приду, сделаю тебе чай с медом.

– Ладно. Только меду побольше…

…В постели Тенька лежал до вечера. Облизывал с чайной ложки мед и читал книгу «В стране дремучих трав». Про приключения в мире насекомых. Вспоминал Трешкина. Интересно, как он там, в Кокпите, устроился?

Пришел папа, неумело потрогал Тенькин лоб, покачал головой:

– Любитель приключений…

– Ага… – сказал Тенька.

Ему было хорошо. Слегка царапалось в гландах, зато по телу растекалась приятная, сладкая такая усталость.

За окном шумел вечерний Айзенверкенбаум. Он шумел так же, как днем. Время от времени гудели сирены, кто-то кричал через динамики об аварийном положении. Но звуки эти не имели отношения к Теньке Ресницыну. Они долетали как бы из другого пространства.

Вошла мама и тоже потрогала Тенькин лоб.

– Несчастье мое… А у нас градусник разбился. Сейчас попрошу у тети Таси…

– Не на-адо!

– Если завтра будет жар, пойдем в поликлинику…

– Ага! В больших лаптях по Ямскому спуску… – Так иногда говорил Виталя.

– Ты мне еще порассуждай… Там тебе мигом собьют температуру. Хорошим уколом…

У Теньки сразу перестало скрести в гландах, а на лбу выступили капельки.

– Мама, я поправился!.. Можно еще меду?..

Потом Тенька, вылизав блюдце, снова нежился в постели. Усталость в мышцах стала еще приятнее и… нет, она уже не была усталостью. Теперь это была невесомость. Такая, словно Тенька стал мыльным пузырем с корабликом внутри. Кто-нибудь дунет на тебя, и взмоешь в воздух. По Теньке пробежали чуть заметные искорки – вроде тех, что покалывали его днем во дворе. И… что? Неужели это вернулось к нему?

Родители о чем-то говорили на кухне.

Тенька на цыпочках вышел на балкон. Влажный воздух сразу ухватил его в мягкие ладони. Над городом висели облака, на них дрожали оранжевые отблески огней. Тенька вскочил на перила и раскинул руки. Он стал прежним Тенькой, хозяином воздушных пространств. Не осталось в нем ни капельки недавнего страха…

«Захочу – полечу…»

– Тенька, ты где?! – Мама, как всегда, начеку.

Тенька слетел с перил, проскочил через комнату, прыгнул в постель.

– Где ты был?!

– Нельзя, что ли, в туалет сходить?

– Через балкон?

– Вышел на минутку подышать…

– Ты еще не надышался под дождем? Сил моих нет… Дай укутаю!

Мама не успела укутать Теньку. Рядом с подушкой затрещал мобильник:

– Тень, спустись к своему крыльцу! Пожалуйста. Мы подъехали на машине! Тень, я сейчас уезжаю!..

Не было времени одеваться как следует. Тенька прыгнул в шорты и ринулся из квартиры. И по лестнице. Ступени крепко били по босым ступням. Тенька вылетел из подъезда. Неподалеку под фонарем поблескивала вишневая иномарка. Владик Свирелкин шагнул к Теньке.

– Тень, так вот получилось, неожиданно. За мной приехала тетя Оля…

Из-за машины вышла женщина. Высокая, темноволосая… а в общем, не разберешь, какая. Да и не все ли равно? Дело не в ней, а в том, что Владька уезжает…

Понятно, что он должен был уехать, но ведь не так стремительно!..

Тенька беспомощно затоптался на теплом бугристом асфальте. Что сказать? Владька оглянулся на тетю Олю.

– Это сестра моей мамы…

– Я понял… – прошептал Тенька.

– Она со своим шофером приехала прямо из Юхты…

Тенька глянул на женщину.

– Здравствуйте… – пробормотал он.

– Здравствуй… – У тети Оли оказался глуховатый, будто издалека долетающий голос. – Ты Тенька, да?

– Да…

– Владик говорил… Понимаешь, Тенька, надо уезжать скорее. Так посоветовал Игорь Игнатьевич Спарин. Здесь чересчур много всяких чиновников интересуются Владиком. В Юхте будет легче оформить усыновление…

– Я понимаю, – выдохнул Тенька.

Владик взял его за локти холодными пальцами.

– Жалко, ни с кем больше не успел попрощаться… Тень, ты передай ребятам…

– Конечно…

– Я потом позвоню…

– Конечно, – опять сказал Тенька. И подумал: надо бы что-то подарить Владику на прощание. Но что?

Была у него трубочка с остатками мыльного раствора, запускатель! Иногда они с Владькой отправляли в полет пузыри с корабликами из госпитального окна. Но теперь запускатель остался дома, в кармане рубашки.

– Владь, ты купи там где-нибудь трубку для пузырей. Пустишь кораблик и вспомнишь…

– Наверно, не выйдет, – тихо сказал Владик. – Это получалось, только если ты рядом…

– Подожди… – Тенька ногтем зацепил на кромке штанов нашивку с парусником. Рванул. – Вот… Пришей где-нибудь. С этим корабликом обязательно получится. Проверено…

Владик понятливо закивал и спрятал нашивку в нагрудный карман серебристой курточки. Потом опять взял Теньку за локти. А Тенька – его. Не обниматься же, как девчонки на перроне…

Из машины послышался мужской голос:

– Ольга Юрьевна… Из-за чрезвычайного положения к полуночи перекроют выезд…

Владик и Тенька рывком опустили руки.

– Передай привет Свиру…

– Да! А ты Лиске!..

Владик, согнувшись, нырнул в машину. Из открытого окна махнул рукой в серебристом рукаве, и вишневая иномарка покатила к воротам. Тенька хотел помахать вслед, но тут его ухватила за майку выскочившая из дверей мама. И повела в подъезд. И по лестнице (потому что лифт опять не работал). Тенька был готов к упрекам и грозным обещаниям. Но мама вдруг отпустила майку и положила руку на Тенькино плечо. Спросила негромко:

– Уехал, значит? Насовсем?

Тенька закусил губу и не стал плакать.

Через несколько дней вернулся Шурик. Похудевший и какой-то слишком большеглазый. Пришел к Теньке. Позвал:

– Пойдем на Косу…

Они пошли. Было утро, стояло мягкое тепло. На сурепке после ночного дождика горели капли. Сурепка чиркала по ногам и оставляла на пыльном загаре блестящие полоски. Надо было что-то сказать: от печальной темы все равно не уйдешь. Тенька спросил:

– У него был инфаркт, да?

– Да. И сразу… Не успели даже довести до больницы…

– А Владик уехал… За ним на машине примчалась сестра его мамы, прямо из Юхты…

– Я знаю, Женька сказала… Только непонятно, почему так срочно…

– За ним охотились ювенальные тетки…

– Понятно…

– Он позвонил с дороги, сказал, что скоро будут на месте. Всем привет. И тебе…

Шурик Черепанов кивнул.

На дальнем берегу пруда громоздились развалины Зуба, но Тенька и Шурик на них не смотрели, будто по уговору. Тенька рассказал про свой прощальный подарок Владику. Шурик снова кивнул.

Пришли на Косу. Спиленные тополя, как зеленые груды, лежали на двух берегах. Листва на них не увядала, сопротивлялась гибели. И от нее пахло, как после майского дождя. А между упавшими великанами стояли навытяжку их дети. Недавно вкопанные тополята.

Шурик безошибочно привел Теньку к тонкому двухметровому стволу.

– Вот… дедушкин… Ой, смотри-ка.

На серо-зеленой коре проклюнулся крохотный листик.

– Значит, будет жить! – обрадовался Тенька.

– Они все будут жить. К весне пустят побеги…

Постояли, потом сели на могучий ствол упавшего тополя.

Ясно синело небо, обещало, что впереди еще недели две теплого лета. Плыли в воздухе невесомые пушистые семена белоцвета. «Если очень постараюсь, я смогу так же», – подумал Тенька. И вдруг увидел среди семян прозрачный кораблик с круглыми, как пузыри, парусами.

– Шурик, смотри! Видишь?

– Вижу… Будто привет от Владьки. Да?

Тенька подумал. Едва ли кораблик так быстро долетел бы сюда от Юхты.

– А может быть, от Танюшки Юковой… – неуверенно выговорил он.

Шурик медленно посмотрел на него сбоку и ничего не ответил.

Тенька подтянул на ствол ноги, уперся подбородком в колени. Сказал, глядя перед собой в «никуда»:

– Несправедливо это…

– Что несправедливо?

– Только подружишься с человеком, а он – раз, и уехал в дальние дали…

Шурик помолчал. Отвалился спиной к торчащему отростку ствола. И сказал, будто между прочим:

– Бывает… А я вот никуда не уезжаю.

Тенька уткнулся в колени носом и сидел так с минуту. Потом попросил:

– Шурик, ты на меня не злись. Я иногда бываю такая деревяшка…

Шурик умудренно сказал:

– Все мы бываем деревяшками… – И вскочил. – Тень, смотри! Еще один кораблик!

Тенька никуда не поедет

Соседка тетя Тася отдала Ресницыным старое кресло (сказала, что оно занимает в ее тесной квартирке много места). Кресло Теньке пришлось по душе (вернее, по известной части тела) – немного пыльное, но мягкое, широкое, просторное. Теньке нравилось погружаться в него и сидеть, отвалившись к спинке и закинув ноги на пухлые подлокотники.

Так и сидел он, когда мама и отец вошли в комнату и встали против сына со значительными лицами. Тенька посмотрел вопросительно: что у вас?

– Степан Васильич, есть сюрприз, – сказал папа.

– Хороший?

– Ага… – ребячливо сказал папа.

– Какой? – спросил Тенька. К любым сюрпризам (даже хорошим) он относился осторожно.

Мама сказала:

– У папы в Гурзуфе, в Крыму, есть знакомые. Зовут в гости. И случилось так, что можно быстро и со скидкой купить билеты на самолет. Туда и обратно…

– Скоро школа… – заметил Тенька.

– Успеем, – успокоил папа. – А если и опоздаешь на пару дней, велик ли грех… Ты ведь никогда не бывал на море…

Тенька никогда не бывал на море. Но сейчас, поразмыслив полминуты, он стукнул пятками по креслу и сказал:

– Не-е…

Видимо, отец и мать ожидали чего-то такого – непростой он, Тенька, человек. Но все же спросили вдвоем:

– Почему?

Тенька снова подумал. Спустил ноги с подлокотников, поставил на пол.

– А можно не объяснять?

Отец посмотрел на маму и согласился:

– Можно… Только я тогда, в свою очередь, выскажу догадку. Не обижайся… Боишься лететь? Многие сперва боятся, а через пятнадцать минут привыкают…

– Я не боюсь лететь… – отозвался Тенька. Сгреб со спинки кресла Лиску и посадил на колени («Мрлмр…»).

– Понятно, – сказала мама. – Ты боишься оставить без присмотра этого зверя. Но… Тень… она ведь все равно целыми днями шастает одна. А, когда надо, друзья присмотрят за ней. И Виталя, и ребята, и тетя Тася…

Тенька не боялся оставить Лиску (в самом деле, есть кому за ней присмотреть).

– Не в ней дело…

– Ну… так в чем все-таки? – спросил отец с очень глубоко спрятанной досадой.

Рассказывать было неловко. Но и обижать молчанием отца и маму (особенно маму) тоже не хотелось.

– Ну… это из-за Шурки…

Мама и отец посмотрели друг на друга и снова глянули на Теньку.

– Из-за Шурика Черепанова, – выговорил Тенька. – Вы же его знаете…

Мама подергала кончики волос на левой щеке.

– Да, знаем… А что с ним случилось?

– Да ничего не случилось! – Тенька порвал неловкость, словно пробил телом тугую пленку. – Просто он… то есть я… когда уехал Кабул, я сказал: «Только успеешь подружиться с человеком, а он уезжает…» А Шурик сказал: «Я-то никуда не уезжаю…» И я понял, какая я скотина…

– Не выражайся, – машинально сказала мама.

– Да, скотина… Потому что он все лето со мной, в самые трудные дни… А я к нему… будто он просто так… И теперь, если уеду, получится, что я его бросил… А он все еще тоскует из-за деда…

Мама и отец опять посмотрели друг на друга. И не стали уговаривать сына. Только развели руками и ушли из комнаты. А Тенька остался в кресле. Сидел и гладил урчащую Лиску. Она слегка шевелила кончиком хвоста и лапами. Теньке было грустно, однако он ни о чем не жалел.

Мама и отец вернулись через четверть часа.

– Есть выход, – сказал отец.

– Можно взять Шурика с собой, – сказала мама. – Поговорим с его родителями… Раз уж вам так надо быть вместе…

– У них нет денег, – хмуро объяснил Тенька. – Все высадили на похороны деда…

– Наскребем как-нибудь, – пообещал отец.

Тенька подумал опять.

– Не…

– Да почему «не»?! – начала досадовать мама.

– Не понимаете, да? Получится, будто мы наградили его… за то, что не бросал меня… Как путевкой к морю…

– Дурень… – сказала мама неуверенно. Но папа почесал щетинистый подбородок и возразил:

– Да нет, похоже, что не дурень…

– Вы не обижайтесь, – тихонько попросил Тенька. – Вы можете поехать без меня. Я поживу с тетей Тасей…

– Все-таки дурень, – подвел итог папа. И решительно сменил тему: – Тогда можно сделать так. Я попрошу на работе моторку, и мы съездим на пару дней в Кулаково, там отличные места. Поживем дикарями. И Шурика возьмем. Это годится?

– Это очень даже годится! – Тенька дрыгнул ногами, и Лиска осуждающе мявкнула. – А то Виталина лодка точно уж не будет готова этим летом. Он окончательно решил жениться… Ай!

– Что? – испугалась мама.

– Да Лиска взяла привычку когти выпускать. Раньше никогда так не делала… Брысь! – Он столкнул ее с коленей и ребром ладони потер на загаре белые царапины.

– Бессовестная, – сказала мама.

– Мам, она не виновата. Надо смотреть философски, это природа такая…

– Что за природа? – не поверила мама.

– Виталя говорил. Когда в кошке появляется беременность, у нее быстрее растут и начинают чесаться когти. И она царапается, если даже раньше не была такая…

– Хм… – сказал отец. А мама незаметно спрятала под мышки пальцы с недавно сделанным маникюром. И спросила с притворным недовольством:

– Интересно, куда мы денем ораву котят?

– Я уже договорился! Шурик возьмет, Егорка возьмет, а Эвелина сразу двух, себе и бабушке.

– Бывает и по семь котят, – заметил отец.

– Ну, найдем кому… Кыса, иди ко мне.

Но Лиска независимо дернула хвостом и ушла из комнаты.

– Фиг с тобой, беспризорница, – сказал ей вслед Тенька. Снова закинул ноги на подлокотники и отвалился к спинке. Сидел и неулыбчиво смотрел перед собой. Шевелил потрескавшимися губами – или повторял про себя имена будущих владельцев котят, или думал уже совсем о другом.

А мама и отец смотрели на Теньку. Стало заметно, что он сделался взрослее. Нет, по размерам он почти не изменился. Разве что льняные волосы опять отросли до плеч, да покрытые засохшими ссадинами ноги, длиннее, чем прежде, торчали из полинялых коротеньких штанов. Но глаза… Их окружала чуть заметная тень, а в серо-зеленой радужной оболочке ярче проступили изумрудные пятнышки.

«Господи, а я ведь раньше даже не помнил, какого цвета у него глаза…» – ахнул про себя инженер Василий Михайлович Ресницын.

След стрелы

В последние дни августа напротив Макарьевского двора открылся книжный магазин. И сразу в нем случился скандал. Поступила в продажу книжка писателя Н. Минищукина «Дыхание сизых льдов». Судя по обложке – полная всяких приключений и стрельбы. Известно, что многим нравится такая литература. Покупатели брали книжки с полок и откидывали обложки. И… видели непонятное: каждый экземпляр внутри был пробит до половины чем-то круглым. Будто книгу предварительно открыли и всадили в нее то ли пулю, то ли дротик. Мало того! Когда книжку «Дыхание сизых льдов» закрывали, оказывалось, что и в обложке появилась круглая дыра, хотя до той минуты ее не было! Скоро не осталось в магазине ни одной целой книги с таким названием.

Отец, который заходил в магазин, рассказал эту историю дома. Тенька подскочил:

– Папа, купи! Или дай денег, я куплю сам!

– Такую дрянь! Это дешевое чтиво!

– Папа, все равно! Я пошлю Владьке, на память. Он знает, откуда дыры!

Они с Шуриком сбегали в магазин и выпросили у продавщицы книжку, хотя там было уже велено все экземпляры вернуть на склад…

Потом они позвонили Свирелкину. Тот развеселился:

– Пришлите скорее! Я покажу тете Оле! Она обожает загадочные истории!

Книжку послала в Юхту мама – у детей на почте не принимали бандероли. Тенька весело пританцовывал рядом.

Через неделю позвонил Владик. С восхищенными словами:

– Вот это да…

Наступила осень. Есть у нее такое подлое свойство – приходить каждый год и вытеснять оробевшее лето. И заставлять мальчишек втискиваться в школьные штаны и пиджаки. Мама выпустила Тенькины рукава и брючины. Не потому, что на новый костюм не было денег, а потому, что Тенька его не хотел: новая форма всегда твердая и колючая.

– Дамы-опекунши увидят тебя в старье и поднимут крик: «Ребенок живет в немыслимой бедности! Надо его в приют!» – припугнула мама.

– Обкакаются, – отозвался Тенька тоном хулигана-семиклассника Жоха. – Ой!.. Я хотел сказать «фиг им»…

Вернувшись из школы, Тенька снова натягивал выгоревший костюм с корабликами – чтобы продлить лето. Прибегал из соседнего подъезда Шурик – тоже летний и загорелый. Иногда они играли на компьютере в «Легенды Мексиканского залива». Не столько ради пиратов и кладов, сколько из-за того, что на экране была тропическая жара и зелень. А бывало, что вдвоем садились в кресло и по очереди читали вслух – «Наследника из Калькутты» или «Властелина колец». Иногда делали перерыв, шли на кухню, где на подстилке резвилось или дрыхло Лискино потомство: два рыжих «зверя», два серо-полосатых и один черно-белый. Потом пришла пора «зверей» раздавать. Делали это постепенно, чтобы Лиска не очень пугалась и грустила. Рыжих забрала Эвелина. Одного серого – Егорка Лесов, а другого – Данька Сверчок. Родители его и бабушка сначала ворчали – мол, хватит нам в доме и Бумса! – но Данька победил их в шумной дискуссии…

Черно-белого кота Марса взял Шурик. Потом он часто приносил его к Теньке, чтобы Лиска не сильно скучала по сыну. Да она и не скучала. Ведь в любое время она могла пойти в гости к хозяевам котят, повидаться с детками.

А еще она часто навещала Симу. Сима жил теперь в большом ящике рядом с дворницкой. Никуда не уходил. Виталя сделал ему ошейник, и стал Сима совсем домашним псом. Он был тихим и грустным, постарел, появилось на морде много седых волосков. Правда, когда приходила Лиска, он веселел, принимался вылизывать ее, а Лиска осторожно цапала его за нос растопыренной пятерней. А еще Сима радовался, когда прибегал Бумс…

Виталя женился в сентябре. Взрослые жители дворов подарили ему и Алене на свадьбу старинные часы с кукушкой, а ребята – громадного надувного слона.

– Совсем, как я! – радовался Виталя.

Алена же охлаждала его пыл:

– Он займет полквартиры. – Но это она так, не всерьез.

У Витали была недалеко от дворов однокомнатная квартирка (еще бабушкина), у Алены – двухкомнатная. Они объединили жилплощадь путем хитрых обменов и оказались в трех комнатах с кухней. Нашлось место и молодоженам, и слону.

Однако все дни Виталя проводил или в Кокпите, или в Макарьевском особняке. Конторы Торгового института из особняка выехали, и там обосновались лаборатории Института аномальной физики и топологии. Виталя был зачислен туда на какую-то должность, но обязанности дворника не оставил (тем более что именно из Кокпита был выход в подвал с ободом Всемирного Колеса).

Эвелина Полянская записала Жоха в драматический кружок Дворца «Юность». Во Дворце никто не знал, что Юрий Жегалин – хулиган, и он стал делать успехи. Даже получил грамоту за роль вредного мага в пьесе «Все наоборот».

Подпоручика Куликова уволили из полиции за выстрелы во время свалки на Косе. Он (и не только он) считал себя правым и мог бы восстановиться в должности через суд. Но сказал: «Только презренные бледнолицые дважды наступают на одни грабли» (есть такой анекдот про Чапаева, Петьку и Чингачгука). И стал водителем такси…

Поваленные тополя на Косе распилили и отбуксировали за мост. А пни выкорчевывать не стали. Корни у них были здоровые, и все ждали, что весной вокруг пней вырастут густые побеги. Будут зеленеть вместе с тонкими тополятами. Забегая вперед, скажем, что так и случилось… Но пока речь об осени. Студенческая бригада построила вдоль Косы дощатые причалы, чтобы в новом сезоне было место для гребных лодок и для яхт. Старую водную станцию разобрали, а на ее месте поставили башню, похожую на маяк. В ней обосновалась какая-то таинственная лаборатория. Внутрь никого не пускали, но подходить вплотную не запрещалось. Даже соорудили за башней, у самой воды площадку с лежаками для загоральщиков и с лягушатником для малышей. Правда, время уже было холодное и никто не купался. Но зато рядом с площадкой поставили небольшого, ростом около метра, деревянного коня. Красного, с бело-черной гривой и цветастой росписью на боках. Многие думали – просто конь, для красоты. Но те, кто знал про Кабула, понимали – это в память о нем и его Свире. На коне любили сидеть малыши. И чаще всех устраивался там Егорка Лесов (хотя и не совсем уже малыш). Он подолгу сидел неподвижно, прямо, с поднятой головой, и смотрел вдаль. Словно что-то хотел рассмотреть впереди. Никто не приставал к нему с расспросами. Он будто что-то предчувствовал…

Еще летом, вскоре после того, как рухнул Зуб, рассыпались за ним следом две боковые высотки, но это уже ни на кого не произвело впечатления. Развалины подымались на берегу, словно гигантские декорации для фильма о Третьей мировой войне. Ходили разные слухи: кто-то говорил, что руины разберут и устроят на этом месте парк вроде заморского Диснейленда. Кто-то сообщал, что Сити станут строить заново. Но здравомыслящие люди понимали: в ближайшие времена не будет ни того, ни другого. Ни у каких властей не хватит на это сил и денег, если даже все чиновники сговорятся и дружно перестанут воровать…

Скоро жители Айзенверкенбаума привыкли к руинному пейзажу, а некоторые даже стали им гордиться – как местной достопримечательностью. Начали наведываться туда операторы и режиссеры всяких студий – снимать кино-ужастики. А потом дружно потянулись бездомные жители города, взялись обживать уцелевшие этажи (те больше не рушились). Дошло до того, что кое-кто стал даже требовать там для себя прописку. (Снова головная боль у местного начальства; но в то же время и какое-то решение квартирного вопроса.) Мэра Блондаренко не посадили. Он сумел доказать, что строил Сити по законно купленным зарубежным проектам, а если проекты оказались паршивыми, то виноваты в этом агенты мирового империализма. Ведущие губернского ТВ мэру сочувствовали, а империалистов клеймили…

Короче говоря, осенью все встало на свои места – и во всем Айзенверкенбауме, и в районе Карпухинского и Макарьевского дворов. Только с Егоркой Лесовым чуть не случилась беда. Вернее, она случилась, но не такая большая, какой могла быть.

Егоркина мама работала в газете «Старый Колыбельцев». Там она печатала статьи, которые не очень-то нравились начальству. Написала она и про то, почему рухнул Зуб и рушатся другие многоэтажки. Галина Лесова объясняла, что причина не только в сдвигах тектонических плит. Непрочность фундамента – во всем. В политике правительства, которое забывает о простых людях. В чиновниках, которые разворовывают страну. В беззаконии полицейских служб. В беззащитности детей… Несколько раз ей звонили неизвестные люди: не пишите больше, а то будет худо вам, вашему сыну и дочери. Однажды явились ювенальные тети, чтобы проверить «условия проживания». Сказали:

– У вас в квартире печное отопление. Детям здесь жить нельзя. Опасно.

– Где мы возьмем другую квартиру? – спросила Егоркина мама.

– Где хотите. Даем вам две недели, а потом дети поедут в детский дом.

Егоркин папа был в геологической партии на Севере.

Галина Петровна Лесова отправила четырехлетнюю дочку Свету в деревню Кулаково к своей сестре. Собралась отправить и Егорку, но сперва надо было решить вопрос со школой… Однажды она пошла в соседний магазин, всего-то на пятнадцать минут. За квартирой, видимо, следили. Раздался звонок в дверь.

– Кто? – спросил Егорка. Он готов был к провокациям.

– Мальчик, это соседка из второго подъезда. Твоя мама у магазина подвернула ногу, просит тебя спуститься, помочь ей…

Когда с мамой беда, кто помнит об осторожности? Егорка открыл дверь. Тут же она распахнулась настежь. Две обширные тетки и два крепких мужика – один в штатском, другой в полицейских погонах – ломанулись в комнату. Тетка, похожая на бомбовоз, приказала:

– Мальчик, сейчас поедешь с нами…

– В центр детской реабилитации. У нас есть на тебя документ, – добавила другая.

– А мама?..

– С мамой все в порядке. Она приедет туда позже…

Егорка Лесов был не из тех, кто делает две ошибки подряд.

– А… можно, я только возьму альбом и краски?

Тетки, довольные, что мальчик не спорит, закивали:

– Да, да. Только поскорее…

– И возьми еще зубную щетку.

Егорка спиной вперед шагнул в другую комнату. Захлопнул дверь. Услышав, как щелкнул замок, незваные гости всполошились.

– Мальчик! Не делай глупостей!

– Мы выставим дверь, – пообещал дядька в штатском.

– Не надо, – отозвался Егорка. – Я сейчас открою… – И открыл.

Только в руках у него были не альбом и краски, а старая отцовская «тулка» двенадцатого калибра.

– Ах ты вша… – выдохнул тот, что в погонах, и сделал шаг. И замер. Восьмилетний Егорка Лесов оттянул два курка – те были смазаны и отводились легко. Егорка с трудом, но быстро поднял к плечу приклад.

– Убирайтесь, – велел он.

Дядька в штатском посинел и просипел:

– В колонию поедешь, бандит. – Он качнулся в сторону, чтобы ухватить мальчишку сбоку…

Егорка не хотел стрелять в людей. Даже в таких, которые вот такие, как эти (не совсем люди). Он поднял «тулку», и густая дробь из двух стволов ударила в стену над окном, сорвала подвесной карниз. Егорку отнесло назад, к шкафу, а дядек и теток раскидало по углам.

Почти тут же ворвались соседи. Сразу из двух квартир.

Соседи бывают разные. У Лесовых они были хорошие. Штурман авиации Дмитрий Евгеньевич и токарь с завода «Маяк» дядя Костя. И жена дяди Кости тетя Ира. Тетя Ира кинулась к Егорке. А штурман и токарь занялись гостями. Тетушки побежали по лестнице своим ходом, мужчины же – покатились. «Сопротивление власти!» – голосил тот, что в погонах. Дмитрий Евгеньевич сказал ему вслед, где он видел такую власть…

Впрочем, Егорка ничего этого не запомнил. Не помнил и того, как его везли в машине с красными крестами и как над ним всхлипывала мама…

В общем-то, все закончилось хорошо. Потому что случай стал широко известен в городе, и Айзенверкенбаум (бывший Колыбельцев) тряхнули митинги. Тем более что неделю назад, прыгая из школьного окна, повредил позвоночник ученик пятого класса (за ним «комиссия» пришла прямо на уроки). Выступил по губернскому каналу настоятель кафедрального собора. Доколе, мол, будет твориться богопротивное дело, когда детей лишают родительской привязанности. Опомнитесь, православные… Едва ли «православные» чиновники опомнились, но похоже, что на время струхнули. Только к Егоркиному папе придрались, когда он срочно прилетел с Севера. Почему, мол, тот держал огнестрельное оружие в месте, доступном ребенку. Папа объяснил, что потому и держал. Иначе где бы теперь был его сын? Выписали штраф, а ружье отобрали. Папа махнул рукой. У геолога Лесова были еще карабин «Вепрь» и швейцарская трехствольная «Терра».

Короче говоря, события завершились благополучно. Только Егорка почти месяц был в гипсовом жилете, потому что при двойном выстреле ему отдачей приклада перебило ключицу…

Кошка Лиска часто приходила в гости к Лесовым и подолгу сидела на загипсованном Егоркином плече. Поэтому плечо не болело.

2 апреля – 9 ноября 2010 г.

Тюмень.