Тополята. Владислав Крапивин

Первая часть Прозрачные паруса
Вторая часть Лиска
Третья часть Кабул
Четвертая часть Тополята бетонного города

Вторая часть
Лиска

Сделка

На стыке бульвара и рынка Тенька купил то, что хотел. Новенькая «пузырчатая запускалка» сработала не хуже прежней. Прозрачные кораблики полетели над верхушками цветущей сирени – к радостному удивлению прохожих. Тенька поскакал обратно и в таком вот прыгучем ритме вернулся к своим дворам. Хотел побежать под балкон Черепановых, кликнуть Шурика. Но у кованых ворот, ведущих в Макарьевский двор, наткнулся на двух парней.

Парни были такие, что лучше бы их обходить сторонкой, но не всегда получается. Кажется, девятиклассники. Одного звали Трафик, второго Спица. Трафик – это что-то связанное с компьютерами. А Спица – ну это понятно. Непонятно только, почему он, круглый, будто мяч, получил такую кличку. Наверно, по принципу «наоборот». Кстати, воткни в такой «мяч» спицу, и он зашипит, выпуская воздух. А Трафик, он был длинный и тощий. Однако такой, будто его не просто вытянули в высоту, а в последний момент слегка хлопнули по макушке. Голова ушла в плечи, на туловище образовались поперечные складки, а джинсы стали похожи на противогазные трубки (Тенька видел такие в кино про войну).

Жили Трафик и Спица не во Дворах, а по соседству, на улице Карла Либкнехта (кто такой этот Карл, Тенька не знал). Но во Дворы заходили нередко: там попадались уютные уголки, где можно было посидеть, беззаботно потягивая пиво. Правда, на этой почве у них в прошлом сентябре вышел спор с Виталей. Дворник Виталя встретил их у арки между дворами и миролюбиво сказал:

– Парни, вы там, у сараев, слегка намусорили. Идите, подберите свои пивные банки, их целая груда…

Спица замигал, икнул и старательно удивился:

– Ты че, родимый? Кто из нас дворник, чтобы какашки по углам подбирать?

Виталя неуловимо шагнул к Спице и ласково так взял его за руку. Оба круглые, плотные, они были похожи друг на друга. Но… непохожи. Потому что Виталя – это Виталя, без которого невозможно представить Дворы, а Спица – мелкая шпана (хотя и большая в поперечнике).

– Ай! – Спица присел. – Пусти! Ой… Ну ты че в натуре… А-а!!

Трафик смотрел, далеко выдвинув голову на складчатой, как у черепахи Тортилы, шее.

Виталя ласково попросил:

– Спица, скажи Трафику, чтобы сходил к дворницкой и принес большой черный пакет…

– Офонарел, да? Сам иди!.. А-а-а!! Трафик, принеси!

– И бегом, – посоветовал Виталя.

– А-а!.. Трафик, бегом! Уй-я…

Тот рысью затрусил через Макарьевский двор и вернулся с пакетом.

– Пошли, – велел Виталя. И они пошли к сараям – приседающий и шипящий Спица и ничего не понимающий Трафик (он ломался на ходу, как складной метр). За всем этим делом с безопасного расстояния наблюдали Егорка Лесов и Тенька. У спрятанной за сараями скамейки Трафик и Спица собрали в пакет все банки и бумажки (Спица – одной рукой, потому что другую не отпускал Виталя). Потом отнесли упакованный мусор в контейнер у ворот (Тенька и Егорка, понятливо переглядываясь, шли следом в некотором отдалении). Лишь там, у ворот, Виталя погладил Спицу по головке пухлой ладонью и отпустил.

– Больше не сори…

Спица, подвывая, отскочил. А до Трафика наконец дошло (как до динозавра с длинной шеей), что надо заступаться за товарища и отстаивать свое достоинство.

– Шкура! Убью! – завопил он, согнулся и кинулся на Виталю, целясь тому головой в живот. Промахнуться было мудрено, однако Виталя неуловимо качнулся в сторону, и Трафик застрял в контейнере. Виталя вынул его за джинсы, дал аккуратного пинка (Трафик метров пять бежал на четвереньках). Потом отряхнул пальцы о куртку с надписью «Чистота – путь к социализму»…

Когда двое нарушителей исчезли, Егорка уважительно спросил:

– Виталя, ты был спецназовцем, да?

– Че-во-о? – изумился Виталя. – Сроду никем таким я не был. Меня в армию не взяли, потому что неправильный обмен веществ…

Тенька подумал, что обмен, судя по всему, очень даже правильный. И храбро сказал:

– Виталя, ты, наверно, врешь. Ты, наверно, все же где-то служил…

– Служил полгода рулевым на речном теплоходе «Папанин». Да потом врачи списали…

– А почему у тебя ухватки такие… десантные?

Виталя сказал серьезно:

– Тень, дело не в десантных ухватках. Гораздо важнее философский подход к жизненным явлениям. Понял?

– Ага… – соврал Тенька.

…Как ни странно, Трафик и Спица продолжали наведываться во Дворы. Видать, была в этих местах притягательная сила. Но мусор за собой всегда прибирали старательно…

А теперь они оказались на пути у Теньки – не обойдешь. И смотрели на него… ну, скажем, как на пестрое насекомое.

– Какое сиреневое дитя, – выдохнул Спица. Почти доброжелательно.

– Ага, – согласился Трафик. – Давай наломаем с него веточек. Поставим в банку…

– Не надо, – возразил Спица. – Дети – наше будущее… Проходи, ребенок, мы добрые…

Насупленный Тенька хотел обойти Спицу, но у того задергалась повисшая в руке холщовая сумка. Из дыры высунулась рыжая лапа. Кошачья. И сразу все сделалось по-другому. Тенька почуял, что это – судьба.

– Т… там кто? – выговорил он.

Спица за шиворот выдернул из сумки апельсиновую кошку.

– Вот! Нравится?

Кошка не понравилась Теньке. Она была тощая и грязная. Суетливо дергала ногами и перепуганно жмурилась. А когда перестала жмуриться, стало ясно, что у нее один глаз. Вместо другого была слезящаяся щелка. Подзаборное животное. Но… Тенька понял: нельзя признаваться, что не нравится. Судьба – она просто дышала рядом с ухом.

Тенька притворился безразличным и задал «нейтральный» вопрос:

– Это кто? Кот или кошка?

– Девица. Хе-хе… – разъяснил Трафик. – Если вовремя не постараться, наплодит котят по всей местности…

«Как это постараться?» – охнуло в Теньке. И он спросил, уже не пряча испуга:

– А она вам зачем?

Спице, видимо, нравилось быть снисходительным к малявке в сиреневом костюмчике.

– Имеется проект под названием «Баллиста»… Знаешь, что это такое?

Тенька знал – из компьютерной игры «Осада Карфагена».

– Машина такая. Камни метать…

– Умница. Наверно, отличник… Но метать мы будем не камни, а эту зверюгу. На берегу пруда в бетонных блоках зажата доска для прыганья. Сажаешь животную на свободный конец, оттягиваешь и – «фойер фрай!», как говорили артиллеристы вермахта…

– Зачем?! – вырвалось к Теньки.

– Опыт… – сумрачно объяснил Трафик. – Много ли кошка пролетит над прудом. И как поведет себя в воде после полета…

– Она же потонет!

– Ну так что? – зевнул Трафик. – Может, и потонет. Но не сразу. Сперва побарахтается…

– Не надо…

– Мальчик переживает, – разъяснил Спица. – Не страдай, мальчик. Может быть, кыса перелетит через пруд и окажется на суше…

Это были, конечно, издевательские слова. Ширина пруда – двести метров. Как большая река. Так он и хотел сказать! Но они же только хихикнут!.. Тенька возразил деловито:

– Если упадет на землю – разобьется.

– Вот тогда и будет решен вопрос о котятах, – разъяснил Трафик.

А Спица посадил кошку себе на грудь, и она притихла. Может, поверила, дура, что он с ней по-хорошему?

– Ребята… ну, не надо… – попросил Тенька.

Спица и Трафик смотрели с интересом. Видимо, любопытно было, как мается чувствительный малек в рубашечке с корабликом.

Трафик наклонил голову.

– А что надо? – спросил он с высоты.

Тенька ощутил надежду.

– Отдайте мне… – выдохнул он.

Они переглянулись. Одинаково гоготнули. Спица объяснил:

– Мальчик забыл, в какое время живет. Даром сейчас ничего не дается…

– Чего у тебя есть? – поинтересовался Трафик и гоготнул снова.

– Да. Что ты можешь дать за это четвероногое? – поддержал приятеля Спица.

– Все, что хотите, – от души пообещал Тенька.

Спица хмыкнул:

– И даже собственную жизнь?

Тенька съежился. Кошку было жаль. Но собственную жизнь было жаль все-таки больше. Да и треп это все. Как они заберут его жизнь? Кирпичом по темечку, что ли?

Тенька нашел ответ:

– Если у меня не будет жизни, зачем тогда мне кошка?

Спица глянул на Трафика, тот замигал.

– Я же сказал – мальчик умница, – сделал вывод Спица. – Но без выкупа нельзя. Что еще у тебя есть… кроме жизни? – И он рывком пересадил кошку с правой стороны груди на левую. А там, где она только что сидела, Тенька разглядел (лишь сейчас) значок: маленький штурвал, а внутри его белый кораблик.

И сразу же Теньку осенило:

– У меня есть вот что!.. Летучие кораблики! Смотрите! – Он выхватил из кармана запускатель (не новый, а с остатками раствора), выдернул колечко, дунул вверх. Несколько пузырей сразу превратились в прозрачные паруса!

Трафик и Спица с полминуты молчали, приоткрыв рты.

– Клево… – наконец изрек Трафик.

– Откуда такой товар? – хмыкнул Спица, когда последний кораблик рассыпался в отдалении на искорки.

– Из Японии, – храбро сочинил Тенька. – Мамина знакомая привезла, из Токио.

– Дай посмотреть, – сказал Спица.

Тенька дал. Конечно, был риск: Спица и Трафик могли уйти прочь вместе с запускателем и кошкой. И ничего не вернешь, хоть реви во все горло. Однако Тенька чувствовал, что на такое вероломство эти двое все-таки не решатся. Речь шла о сделке, а в сделках кой-какие правила среди парней еще сохранялись. При нынешней, в общем-то, бессовестной жизни… Ну и на крайний случай был еще Виталя…

Спица запустил кораблики. Получилось! Он опять хмыкнул, с удовольствием.

– Годится, – решил он. И переложил замершую кошку животом на Тенькино плечо. Тенька был готов, что она вцепится когтями, но рыжая «животная» когти не выпустила, только ухватилась за плечо подушечками лап и прижалась к Теньке сквозь рубашку. Теплая и костлявая. Тенька подхватил ее двумя руками.

– Зачем она тебе? – с ехидцей спросил Трафик. – Больная и паршивая…

«Сам ты…» – чуть не ответил Тенька, но решил не рисковать. И сказал угрюмо:

– «Зачем-зачем»… Чтобы рожать котят… – Он обогнул Спицу и Трафика и оказался на Макарьевском дворе. Кошка вдруг потерлась головой о Тенькин подбородок и тихо муркнула. Тенька почесал ей бок. Теперь не имело значения, какая она. Выбор был сделан…

Про Виталю, Лисавету и Танюшку

Хорошо, когда есть понимающие люди. Такие, к которым придешь со своими заботами и сразу встретишь сочувствие.

Конечно, Тенька пошел к Витале. Того не оказалось в дворницкой. Но поблизости слышался стрекот бензиновой косилки. Тенька обогнул пристройку. Там, на лужайке у поленницы, занимались работой Виталя и братья Лампионовы. То есть работали Игорь и Витька, а Виталя руководил. Взмахивал руками, будто дирижер.

Братья трескучей машиной на колесиках скашивали проросшую в щелях между плитками траву.

– Зачем это вы?! – громко удивился Тенька.

– Имитируем трудовую деятельность, – разъяснил Виталя.

– Чего им… мит… делаете?

– Изображаем работу. Чтобы общественность не клеймила меня, как тунеядца. А то Изольда все время зудит, что я не ликвидирую сорную растительность. В ней, мол, энцефалитные клещи.

– Ей-то что? Зараза к заразе не клеится, – рассудил Тенька.

– Зато эта зараза ко мне клеится: «Что вы за дворник, если у вас весь двор, как пампасы!..»

– Виталя, не надо косить! – взмолился Тенька.

– Да мы чуть-чуть, для вида! – отозвался сквозь треск младший Лампионов. Похоже, что братьям интересно было управлять трясущимся агрегатом.

– Да. Звуковой эффект, – сказал Виталя. – Пампасы не пострадают.

Дворник Виталий Самохвалов, как и ребята в здешних дворах, любил зелень. Траву почти нигде не трогал. Сам не выкашивал и прогонял дядек с косилками, которых присылала контора по благоустройству. Впрочем, дядьки не очень-то и совались, уважали Виталю. Поэтому лопухи, репейники, белоцвет, осот, кусты «венериного башмачка» и даже роскошная крапива безбоязненно разрастались вдоль фундаментов и заборов. Не то что в других дворах и ближних переулках, где «коммунальная служба» выбривала на газонах и обочинах каждый квадратный сантиметр. Жителям Карпухинского и Макарьевского дворов большая трава нравилась. Всем, кроме Изольды Кузьминичны. Та жаловалась в домоуправление, и ей обещали, что сделают дворнику Самохвалову внушение. Но если и делали, то не сильное, для порядка. Потому что в домоуправлении Виталю ценили. Он один «тащил на своем хребте» хозяйство двух дворов, и везде там был (если не придираться к траве) образцовый порядок. Наружные чердачные лестницы – исправные и прочные. Качели и песочницы на площадках – в лучшем виде. Пожарные щиты с ведрами и баграми – все на своих местах. Дорожки подметены, мусора нигде не увидишь. Даже удивительно было: как он один со своими тележками, граблями и метлами управляется на таких территориях? Но удивлялись те, кто не знали: у здешнего дворника десятки помощников. Все пацаны и девчонки – и тонко воспитанные модницы, вроде Эвелины Полянской, и совсем не воспитанные личности, вроде Жоха, и народ Тенькиного возраста, и мелкие «кузнечики» вроде Егорки – кидались на помощь «нашему Витале» по первому зову. Виталя доступно объяснял: «Люди! Если мы не сохраним родную территорию среди блондаренковского бетона, в городе не останется места, где можно жить и дышать». Его понимали, ему верили…

Игорь и Витька выключили косилку. В наступившей тишине подошел Егорка, спросил:

– Тень, а что у тебя за кыса?

Рыжая кошка во время беседы спокойно лежала грудью и лапами на Тенькином плече и трогала усами его щеку. Иногда тихо муркала…

– У Спицы и Трафика выменял… – И Тенька рассказал про все, как оно было. Про проект «Баллиста».

– Ну, поймаю я этих «легионеров»… – задумчиво сказал Виталя.

А Игорь Лампионов спросил Теньку:

– Запускатель-то не жалко?

– Недавно еще один купил. Они у меня все работают, без отказа…

– А куда несешь зверя? – спросил Виталя.

– К тебе…

– Ни фига себе, – сказал Виталя. Без особого, впрочем, удивления. – Что я с ним буду делать?

– Я не насовсем. Только на денек. А потом заберу. Надо только маму подготовить. Морально…

– Думаешь, одного дня хватит? – усомнился Виталя.

– Ну… она уже готова наполовину. Я давно ей капаю, что нужна кошка. Почти уговорил, только, наверно, мама сперва удивится: почему тощая и одноглазая?

– Удивится – не то слово, – заметил Игорь. И погладил кошку. Следом за ним погладили Витька и Егорка.

Виталя дотянулся, взял кошку, осмотрел, посадил на колени.

– Молодая совсем, – заметил Виталя. – А уже потертая жизнью… Где ты глаз-то потеряла, бедняга?

Кошка муркнула снова, потерлась щекой о Виталину штанину. Но единственным глазом глянула на Теньку: ты отдал меня не насовсем?

– А как ее будешь звать? – спросил Егорка.

– Не знаю… Хотел Ю-ю, как у писателя Куприна, а вчера оказалось, что так называются эти… которые отбирают ребят у родителей. Их поганая контора… – Тенька украдкой сцепил пальцы, чтобы не прицепилась беда.

– А, «ювеналка» – сумрачно сказал Виталя. – Изгадили кошкино имя…

– Назови ее Лисаветой. С буквой «эс» посередине, – предложил Игорь Лампионов. – А сокращенно будет Лиска. Она же рыжая, как лиса.

– Да, правильно, – сразу согласился Тенька. Ему показалось, что это имя понравится маме.

Пришел кудлатый Сима, сел рядом с косилкой, издалека принюхался к Лиске. Та взъерошила хвост, сердито распушилась и стала даже красивая. Недружелюбно заурчала. Виталя ладонью прижал ее к коленям.

– Сиди, глупая. Сима не трогает кошек.

Лиска поверила, перестала урчать. Пожилой Сима умудренно поглядывал с пяти шагов. Понимал, что не надо спешить со знакомством.

По дороге от дворницкой Тенька думал об одном: как мама завтра встретит рыжую «дохлятину»? Самому Теньке Лиска уже не казалась дохлятиной и уродиной. Кошка как кошка, надо только подкормить. Ну, а то, что одноглазая, кто виноват? Видать, ей так на роду написано…

Тенька привыкал к мысли, что Лиска теперь его кошка. И даже чувствовал к ней этакую ласковую привязанность. Пока не очень сильную, но… все-таки так хорошо она мурлыкала на плече…

Он постоял под балконом Черепановых, покричал «Шурик, Шурик!» Не докричался, пошел к маме на вахту. Он вспомнил, что там на книжной полке есть диск с игрой «Коты-мушкетеры». Игра муровая, для детсадовцев, но вдруг захотелось посмотреть на экране, как резвится кошачий народ. Там, кстати, участвует рыжая кошка, которая изображает возлюбленную хвостатого мушкетера…

Но как вошел, сразу забыл про игру. Мама, подбоченившись, спросила:

– Ну-с, молодой человек, где твоя Лисавета?

– Какая Ли… А ты откуда знаешь?!

– Слухами земля полнится… – Мамин левый глаз блестел сквозь волосы. Хитровато и не сердито.

– Виталя звякнул, – догадался Тенька.

Оказалось, что так и есть. Виталя умудренно рассудил, что незачем Теньке томиться неизвестностью и осторожно подъезжать к маме (а ему, Витале, возиться с бродячей Лисаветой). Такие вопросы надо решать быстро. «Матвеевна, все равно ведь приютишь кошку, поэтому не мотай нервы ребенку, возьми сразу. И будет в доме мировая гармония…» – Виталя умел убеждать интонацией и словами.

– Злодеи вы с Виталей… Неси животное, – велела мама.

Тенька ускакал, забрал в дворницкой Лиску («Виталя, спасибо!»), примчался опять в вахтерку.

– М-да… – Мама аккуратно взяла Лиску за шкирку. Лиска не сопротивлялась, обвисла апельсиновой тряпицей и прикрыла единственный глаз. Потом вопросительно мявкнула.

– Терпи, подруга… – Мама посадила Лиску на табурет и достала из-под скамейки жестяной тазик. – Тенька, слетай домой, принеси шампунь…

Тенька помчался снова и вернулся через пять минут. Во время купания Лиска не дергалась, не пищала, не царапалась. Будто понимала, что в ее жизни наступает новая пора и надо подчиняться счастливым переменам. Тенька смотрел, как летят клочья пены, и думал: почему мама сказала «подруга»? Может быть, увидела в беспризорной кошке такую же пострадавшую, как она сама? У Лиски нет глаза, у мамы изуродовано лицо… В этих мыслях была и печаль, и жалость, и осторожная радость, потому что стало ясно: теперь-то уж мама ни за что не прогонит Лиску.

Мама вытерла Лиску старым халатом, закутала, помазала ей слипшуюся щелку выбитого глаза светлой жидкостью из флакончика (Лиска и здесь не дернулась).

– Держи свое сокровище…

Сокровище представляло промокший сверток с розовым носом и усами. Тенька прижал его к животу. Снизу торчал из синего сатина удивительно тощий хвост. Он, сырой и прохладный, осторожно стегал Теньку по ногам.

…Поздно вечером Лиска, сухая и распушившаяся, лежала на постели с Тенькой. Она устроилась у него под мышкой, прижималась к торчащим под майкой ребрам, а щекочущий подбородок положила рядом с ключицей. Мурлыканье Лиски было ровным и спокойным: все хорошо…

Нет, Лиска не стала совсем ручной и домашней. Видимо, прежняя жизнь сказалась на ее характере. Лиска часто уходила из дома. Деловито сбега́ла по лестнице с шестого этажа и шла гулять по окрестностям. Тенька скоро понял, что ничего здесь не поделаешь. И Виталя подтвердил:

– Такая натура…

Лиска бродила по Дворам, грелась на поленницах, навещала в вахтерке Тенькину маму, а иногда путалась под ногами у студентов, которые спешили от калитки у вахты к входу в «карпухинское» общежитие. Студенты ее гладили и угощали чем придется. Иногда Лиска приходила в дворницкую. Любила сидеть там вместе с ребятами…

Но вечером она обязательно возвращалась домой. И сразу шла в уголок на кухне, где стояли плошки с кошачьим кормом и водой. Мама сочинила стихи:

Погуляв по белу свету,
В дом вернулась Лисавета.
«Подавайте мне еду,
А не то совсем уйду»…

Тенька показывал Лиске кулак:

– Я вот тебе уйду…

Но Лиска и не собиралась уходить. Поужинав, ждала, когда Тенька сядет на кровать. Потом прыгала ему на колени. Она никогда не выпускала когти, и на Тенькиных ногах не было ни одной царапины (то есть не было от когтей, а вообще-то хватало). Тенька переворачивал ее на спину, укладывал между ног, будто в люльку, и щекотал кошачье брюхо с белым пятном. Лиска радостно махала растопыренными лапами – делала вид, что хочет цапнуть Теньку. Но опять же не показывала когтей, лишь колотила по Тенькиным пальцам кожаными подушечками.

Правда, один коготь иногда Тенька ощущал. Это был коготь-мутант. Он вырос у Лиски между пальцев на левой задней лапе. Большущий, согнутый в кольцо. Этакий костяной калачик диаметром в сантиметр. «Калачик» постукивал по обшарпанным половицам, когда Лиска ходила по квартире. Но, поскольку он был загнутый и гладкий, ссадинами Теньке не грозил.

Про кошку Ресницына узнали ребята в классе. И про то, как она к нему попала. И одобряли Теньку. Иногда интересовались: как поживает Трущобная кошка (некоторые читали книжку с таким названием). А Танюшка Юкова однажды увидела коричневые царапины на подзагоревших Тенькиных ногах и тихонько спросила:

– Это тебя Лиска поцапала?

– Ты что! Она никогда… Это мы с Шуркой Черепановым вчера на велике по старым репейникам проехали…

Последние дни мая – последние дни учебы. Никто теперь не ходил в школьной форме – жара на улице. Третий «Б» своей пестротой напоминал группу детсадовцев, которые вдруг подросли в одну минуту. Тенькин костюм за две недели пообмялся и слегка выгорел, но вышитые кораблики оставались яркими, разноцветными. Только на левой штанине матерчатый квадратик с вышивкой немного отпоролся, торчал оторванным уголком («Мама, пришей, а?» – «Ты разве маленький? Сам не можешь?» Но самому охота ли…)

Начинался урок, Тенька и Танюшка сели рядом за стол, и она вдруг спросила:

– Шурик твой друг?

– Ну… сосед. Играем иногда вдвоем… Он хороший…

Тенька стеснялся слова «друг». Оно – как признание в сокровенном. Юковой вот тоже не скажешь: «Ты моя подружка»…

Танюшка скользнула мизинцем по засохшей царапине над Тенькиным коленом. Шепнула:

– Больно было?

Она, конечно, знала, что больно не было. Ей просто вздумалось пожалеть его. И Тенька это понял. Хотел сказать «фигня какая» и дернуть ногой. Но… вместо этого положил свою ладонь на Танюшкины пальцы.

– Тань, а ты когда уезжаешь? Сразу, как начнутся каникулы?

– Сразу…

– Жалко…

Она чуть улыбнулась:

– Знаешь что? Мы будем пускать кораблики и вспоминать друг дружку. Ладно?

– Ага… – выдохнул Тенька. И вдруг догадался: – Подожди… вот! – Он дернул уголок нашивки с корабликом. Нашивка оторвалась легко, словно ждала этого. На штанах с краю остался не выцветший квадратик. Сразу ясно стало, каким ярким был Тенькин костюм две недели назад. – Тань, держи. У тебя будет кораблик, как у меня. Ты пришей… Тогда, если даже не станут работать запускатели, мы все равно… ну, как за одной партой… – Он тут же застеснялся, засопел, но Танюшка осторожно взяла лоскуток, подержала у щеки.

– Тень, спасибо… Ой, а тебе не попадет?

– Ни капельки!

Теньке не попало. Потому что он сразу показал маме след от споротого лоскутка:

– Вот… Подарил Таньке Юковой. Пусть у нее будет такой же…

Мама не успела ничего понять – он всхлипнул.

– Господи, да что случилось?

– Ничего не случилось. Только… почему так? Еле-еле успеешь подружиться, и – в разные стороны. Эта заср… ювеналка. Из-за нее…

Мама не рассердилась на Теньку за нехорошее слово.

– Ну-ка, расскажи…

Он всхлипнул снова и рассказал.

Мама пригладила ему недавно подстриженные волосы.

– Что поделаешь. Такая жизнь. Кабы все было гладко на свете…

Тенька улыбнулся сквозь слезинки:

– Виталя говорит: была бы полная гармония во вселенной. Только ее не добиться никогда…

– Ну, давай я хоть чуточку заделаю пробоину в гармонии. Вышью тебе новый кораблик. Такой же…

И вышила. За пару дней. Для нее всякие вышивки и аппликации были «отдыхом души».

В последний понедельник мая Тенька пришел на уроки с новой нашивкой на штанах. Похвастался перед Танюшкой (слезинок теперь не было):

– Вот, мама сделала ре-став-ра-цию…

– Она молодец…

– Да!.. Эй, Запал!

– Че? – остановился пробегавший по классу конопатый Лех Семейкин, у которого было такое прозвище.

– У тебя ведь мобильник с фотиком, да?

– Козе понятно, – с удовольствием отозвался Лех.

– А у нас с Юковой… с Танюшкой то есть – без. Слушай, сними нас вместе. А потом пришли мне по е-мейлу. А я ей. А то ведь она уедет скоро насовсем… Можешь?

Это была храбрая и честная просьба. Ни для каких «тили-тили» после нее ни у кого не повернулся бы язык.

– О чем базар, – сказал Лех. – Становись. На первый-второй рассчитайсь…

И они встали рядом. Танюшка Юкова в синем платьице с вышитым корабликом у плеча и Тенька Ресницын с такими же корабликами на костюме. И Лех несколько раз мигнул аппаратиком. В этот момент подошла Анна Евсеевна.

– Сними меня с Таней и Теньчиком! Пусть у меня будет память о Танюшке. А у нее обо мне…

…Забегая вперед, надо сказать, что Семейкин добросовестно переслал Теньке снимки. На казенный компьютер, что стоял в вахтерке. У Юковых компьютера не было, и Тенька попросил маму отпечатать несколько фотографий в институтской лаборатории и отправить Танюшке в большом конверте. А еще один снимок – на котором они с Анной Евсеевной – он приклеил над кроватью. Но это случилось лишь в середине лета. А пока заканчивался май, доцветала сирень…

Тополиная коса

Тенька и Шурик мотались на качелях недалеко от Виталиной дворницкой. Было это в начале июня. Стояла жара.

– Свариться можно, – сказал Шурик. – Тень, пройдем на Косу, искупнемся.

– Не…

– Да ты чего? Простыть боишься? Вода уже прогретая, как молоко в духовке…

Тенька помолчал и признался:

– Мне мама не велит…

– Она не узнает.

– Шурка, я ей честное слово дал, что не буду купаться без взрослых. Слово лучше уж не нарушать, а то хуже будет… В прошлом году попробовал, и потом несколько ночей жуть снилась.

– Какая? – сочувственно спросил Шурик.

– Всякая…

Тенька не стал рассказывать, что приснилось, будто мама умерла. Это было ужасно само по себе. И еще ужаснее от того, что умерла из-за нарушенного Тенькиного слова. И ничего (ну совершенно н и ч-е г о!) нельзя поправить. Хоть заберись на самый высокий балкон и грохнись оттуда головой об асфальт – маме это не поможет… Нет уж, на фиг такие купанья. Проще попросить, чтобы мама сходила с ним к разрушенной водной станции и посидела на берегу, пока Тенька плещется на мелководье (пловец-то он был так себе). Но сейчас мама была на дежурстве…

Шурик, видать, что-то понял. Помолчал. И нашел выход!

– А мы не будем без взрослых! Позовем с собой Дед-Сергея! Он любит гулять у тополей. И за нами понаблюдает, как мы бултыхаемся! Полная техника безопасности…

Это была мысль!

Дед-Сергей – это дед Шурика, он приехал к Черепановым в мае три недели назад. Встречался со старыми друзьями. Друзей осталось немного. Они вспоминали молодые годы и бывало, что участвовали в студенческих пикетах, которые охраняли тополя. Блондаренко по телику пообещал, что зеленстроевские деятели не тронут деревья, но веры ему не было, и пикеты с Косы не уходили. И рельсы между тополями висели. Весь окрестный люд – и взрослые, и ребята – знал, что зря колотить по рельсам нельзя: получится ложная тревога. Никто и не колотил. Только однажды компания, в которой были Трафик и Спица, попробовали поднять звон. Студенты их напинали и обещали в следующий раз выпороть при стечении публики…

По ночам на Косе горели костры. Бывало, что Дед-Сергей приходил сюда в такое вот позднее время. Подсаживался то к одному, то к другому костру, заводил беседы, рассказывал о прежних временах и о том, кто какой посадил тополь. Иногда он путался, забывал имена, однако его все равно слушали почтительно и с пониманием. Два раза Дед-Сергей брал с собой внука Шурика…

А гулять по Айзенверкенбауму Дед-Сергей не любил. Говорил, что от прежнего Колыбельцева не осталось ничего…

– Испоганили город чиновничьи души. Только и сохранилось, что наша аллея…

На приглашение Шурика и Теньки Дед-Сергей отозвался охотно. Украсил себя старомодной панамой, облачился в просторную белую рубаху и прихватил отполированную клюку. Ну, настоящий старый профессор на отдыхе (каким он и был в самом деле).

Вышли на Косу. Дед-Сергей – высокий, костлявый, длинноносый – шагал бодро и широко. Рубаха болталась на нем, как повисший вдоль мачты парус. Дед клюкой показывал то на одно, то на другое дерево.

– Это вот – мой одноклассник Матвей Кокошкин. Летчиком стал. А в семьдесят втором испытывали новую машину и не дотянули до посадочной полосы. Как в песне про Серегу Санина. Слышали такую?

Шурик и Тенька покивали.

– …Вот Галка Соломчук. Известная журналистка в матушке-столице, виделись в прошлом году. Рассказывала, как на митинге подралась с помзоповцами, которые хотели отобрать у нее фотокамеру…

– Сейчас надо говорить «с попзоповцами», – хихикнул Шурик. И был прав. Год назад имперскую милицию переименовали в полицию. Поэтому Подразделения Особой Милиции для Защиты Общественного Порядка – ПОМЗОП превратились в ПОПЗОП.

– Хрен редьки не слаще, – сказал Дед-Сергей.

– А камеру не отобрали? – спросил Тенька.

– У Галки-то? Ха… А вот Мишка Звонарев. Он был третьеклассником, когда мы уже кончали школу. На концертах выступал, пел, как жаворонок. Потом стал скрипачом…

– Наверно, известным? – почтительно уточнил Шурик.

– Может, стал бы известным, талант ведь. Да водка сгубила. Жена его бросила, уехала с каким-то вертихвостом, он и сорвался…

В Теньке напряглись тревожные жилки.

– А вон того великана посадил Дмитрий Ворошенко. Тоже был из нашей школы, только гораздо старше. Воевал, четыре ордена Славы принес домой…

Чтобы погасить дрожанье тревожных струнок, Тенька быстро спросил:

– Сергей Сергеич, а почему тополя сажали разные люди? Ну, из разных классов. Как они вместе-то собрались?

– Не только из разных классов, а даже из разных школ. И техникумов… Да ведь мы тогда уже были не школьниками, даже не студентами, я за год до того защитил диплом… Случился в Колыбельцеве субботник в честь двадцатилетия Победы. Победу тогда снова начали праздновать после долгого перерыва. Народу высыпало на улицы… Я уже не жил здесь, но приехал к родителям в гости. Пошел к своей школе, а там людей полно – и знакомые, и незнакомые. Но в тот момент все сделались как друзья. Накануне прокатилась по улицам могучая гроза (все говорили – «отголосок войны»). Тополей наломало столько, что везде груды сучьев. Мы и решили – пойдем на Косу, посадим аллею. Тополиные сучья, они ведь легко пускают корни, превращаются в деревья… Ну вот, взяли у школьного завхоза лопаты (поклялись, что вернем) и пошли. Человек двадцать. А по дороге к нам прибилось еще столько же. Вырыли ямы, вкопали сучья, которые потолще, попрямее. Постояли, вспомнили друзей…

– Хлебнули небось из горлышек… – храбро вставил Шурик.

– Александр, ухи надеру… Ну, может, кто и хлебнул маленько ради праздника. Потом кто-то раздобыл картонки, сделали таблички со своими именами, привязали к тополятам, которые посадили. Обещали приходить сюда в каждом году, в майские дни… Ну и приходили, кто мог. Я тоже был несколько раз… Картонки, конечно, пообветшали, пообрывались, но кто-то, говорят, сделал полный список тополей. Только вот не знаю, кто… А сам я уже все не помню, лишь некоторые…

Он подошел к тополю, который был в двойной обхват – Шурика и Тенькин…

– Мой…

С тополя слетали пушинки. И с других – тоже густых и высоких – летел пух. Он щекотал Теньке переносицу. Тенька сморщился и засмеялся. Тревога улетела. По аллее Ветеранов пробежал ветерок, пух закружился, взмыл.

– Уф… – Шурик помахал руками. – Можно стало дышать. А то как в кочегарке…

Дед-Сергей скользнул по нему и по Теньке бледно-коричневыми глазами.

– В годы моего пионерского детства, когда я гулял в таких штанишках, как на вас, мне в голову не приходило жаловаться на жару. Мы впитывали солнце, как Божью награду…

– Пионеры не верили в Бога, – заметил Шурик.

– А награду впитывали…

– Ну и сейчас гулял бы и впитывал, – посоветовал Шурик. – Нынче взрослых дядек в шортах не меньше, чем пацанов…

– Гулял бы, да только… вы не видели мои ноги. На венах синие узлы величиной с кулак… Нет уж, братцы, каждому овощу свой маринад…

Они прошли мимо тополя, под которым устроились с бутылкой кока-колы длинноволосые парень и девушка. Они проводили старика (а заодно и мальчишек) уважительными взглядами. Дед-Сергей вдруг оглянулся:

– Скажите, юные коллеги, нельзя ли где-нибудь поблизости раздобыть мороженое?

«Юные коллеги» не удивились.

– Маша, дай мобильник! – И парень весело закричал в телефон: – Валентин, ты где?.. Ты на колесах? Раздобудь немедленно три пломбира или эскимо и жми на Косу!.. Да не нам, а Сергею Сергеичу Черепанову и его внукам!.. Давай!

Дед-Сергей, кажется, смутился.

– Не ожидал такой популярности. Мы с вами встречались, молодые люди?

– Зимой. Вы приезжали на семинар в Институт связи…

– Весьма признателен… Мы будем вон там, на оконечности Косы…

Пришли к станции. Никого поблизости не было. Любители купания, даже ребята, предпочитали ездить на Верх-Сарайское озеро: там и песок на пляже, и вода почище, и будочки для переодевания. Да к тому же народ школьного возраста с папами-мамами разъезжался на лето из бетонного Айзенверкенбаума. Кто побогаче – в Турцию, в Таиланд и на Багамы, кто «так себе» – на дачи к бабушкам-дедушкам. Те, кому совсем не повезло, томились в городских и загородных лагерях. Даже на Макарьевском и Карпухинском дворах детское население сократилось раза в два, хотя там народ летом не скучал…

Дед-Сергей, покряхтывая, устроился у кирпичной стены.

– В прежние времена здесь берега были усыпаны загорелой ребятней, – вспомнил он.

– Ага! – подтвердил Тенька, стряхивая штаны и рубашку. – Анна Евсеевна рассказывала, как она плавала на плоту с пацанами… – И с разбега плюхнулся в воду…

Песни давних лет

В этом году купался Тенька первый раз. Несмотря на жару, вода вовсе не казалась прогретой. По крайней мере, не «как молоко в духовке». С непривычки Тенька даже задрожал. Но через минуту привык, и они с Шуриком долго барахтались, брызгались, кувыркались и верещали. Тенька наглотался воды. У него щекотало в горле и щипало в носу – так же, как в давние времена, когда…

Да, когда они с отцом два года назад купались на дальнем пляже Верх-Сарайского озера, на полуострове Болтун, рядом с которым были широкие отмели, поросшие рогозом. Здесь, у Косы, рогоза не было, но Теньке вдруг показалось, что он чувствует сладковатый запах узких листьев.

«Папа, давай наломаем стебли с головками! Будут копья!..»

Они нарвали десяток упругих стержней с тяжелыми бархатными наконечниками, начали метать их друг в друга. Тенька попал отцу в живот, папа согнулся, сделал вид, что пробит насквозь, свалился на песок, дрыгнул ногами и замер. Тенька малость испугался:

– Папа, ты чего?..

Отец ухватил его в охапку, зашел в озеро по пояс и кинул завизжавшего Теньку в воду…

Неужели такое когда-то в самом деле было?..

Случались такие веселые моменты нечасто. Отец пропадал на работе. Жил отгороженный от всех своими заботами. Бывало, что Тенька сутками не видел его, а если и видел, то усталого и молчаливого… Но ведь случалось и хорошее! В зоопарк ходили, в лес ездили вместе с мамой, устраивали борьбу на ковре. Отец рассказывал про самолеты, про парашютные прыжки…

– Первый раз жутковато перед прыжком. А потом привыкаешь…

– А почему жутковато?

– Ну, высота же…

– А я не боюсь высоты.

– Знаю. Ты герой…

Тенька любил отца? Да, в те времена любил. Но маму любил больше. То есть иначе. Он просто был ее частичкой. И после того что случилось, отец сделался не своим. Злость и обида скоро стерлись, но осталось колючее опасение, словно в отце затаилась угроза. Не сильная, но постоянная…

Недавно, в последний день школьной поры, Тенька встретил отца на улице. Шел с выпускного утренника и вдруг услышал знакомый хрипловатый голос:

– Эй, Степан Васильич… Притормози…

Отец стоял на краю тротуара – высокий, с провалившимися щеками, с глубоко сидящими глазами под светлыми кустиками бровей. В серой рубашке с погончиками.

Тенька встал и напрягся. Ну, не убегать же…

– Здравствуй, – сказал отец.

– Здравствуй, – сказал Тенька, глядя на его коричневые башмаки.

– Судя по всему, рассчитался с третьим классом?

– Да…

Краем глаза Тенька видел на асфальте свою тень (Тень-Теньку), и она готова была рвануться в сторону.

– Ну и как? – спросил Василий Михайлович Ресницын.

Тенька быстро глянул ему в лицо. Вернее, на подбородок.

– Что «как»?

– Какие оценки?

Тенька шевельнул плечами.

– Всякие…

– Небось троечки? – Это он без упрека, весело даже: дело, мол, поправимое.

– Ага. По математике и пению…

– По пению-то за что? Вроде бы ты голосистый малый…

Тенька опять повел плечом.

Отец скользнул по нему взглядом.

– Я вижу, носишь мой подарок…

– Ношу… – выдохнул Тенька. Мол, куда девать-то, не выбрасывать же…

– Похоже, что впору…

– Нормально, – сказал Тенька и колупнул кроссовкой асфальт.

– А я приехал по делам, в Управление, и решил: дай пройду мимо школы, вдруг увижу Степана. И вот, повезло…

Тенька промолчал. Отец тоже помолчал и спросил:

– Что будешь делать летом?

– Не знаю… Книжки читать. Маме помогать на вахте… Может, лодку с Виталей и с пацанами построим…

– Он по-прежнему опекает мелкое население?

Слово «опекает» царапнуло, напомнило слово «Опека».

– Не опекает, а помогает по-всякому…

– Слушай, а может, приедешь в Светлокаменск? Хоть на недельку…

– Зачем? – сказал Тенька в сторону…

– Ну… погуляем вдвоем. Свожу на аэродром, прокачу на самолете.

– Нет. Страшно, – заявил Тенька с еле заметной насмешкой.

– Но ты же не боишься высоты.

– Я не высоты, а что будет укачивать…

– С чего ты взял? Ведь ни разу еще не пробовал!

– Вот и не хочу… Лучше я здесь, на велике…

– Разве он у тебя есть?

– Ребята дают покататься…

– Слушай, хочешь пришлю велосипед? В точности по твоему росту.

– Не-а. Тут есть… Шурик Черепанов. Мы с ним вдвоем на одном. Привыкли…

– А ты кремешок…

– Чево? – сказал Тенька.

– Ничего. Так… Ну, почему ты не хочешь ко мне в гости? Хоть на пару дней!

«Потому что ты изменник. Бросил маму в самые трудные дни…» Но сказать это было все равно что протолкнуться сквозь непролазную репейную чащу. И Тенька проговорил:

– Тебе, наверно, и без меня не скучно… с тем, кто у тебя там…

Отец не рассердился. Только плечи обмякли, руки повисли, длинные такие…

– Не мели чепуху. Я живу один…

«Ну, так тебе и надо…»

Но Тенька не сказал и этого. Не потому, что испугался. А потому, что вдруг почуял: это будет вроде как нечестный удар. Может, и правда отец живет «без никого». Конечно, сам виноват, но… тьфу, какая дурацкая штука эта взрослая жизнь…

Хотел сказать «папа, я пойду». Но «папа» не выговорилось.

– Я пойду…

– Ладно, шагай… Может, хотя бы позвонишь когда-нибудь?

– Ага… – сказал Тенька, зная, что не позвонит. Отец шевельнул рукой, словно хотел потрепать его по голове, но не решился. Тенька легко качнулся в сторону. Еще раньше качнулась его тень, и они (Тенька с тенью) быстро пошли по краешку асфальта… Кто-то стал бегом догонять их, и почудилось, что Танюшка Юкова. Но ведь она уехала накануне. И оказалось, что это Шурик…

Они накупались, пожарились на солнцепеке, окунулись опять. Было хорошо. Даже высотки с торчащим в поднебесье Зубом не казались уродливыми. Освещенные полуденными лучами, они сейчас были похожи на желтоватые скалы из фильма «Забытая планета». Черные окна искрились, будто проблески слюды…

Наконец отправились домой. Вернее, к Витале: чтобы узнать, нет ли каких-нибудь новостей или интересного дела. Может, он уже раздобыл доски и фанеру для лодки? Дед-Сергей пошел с Шуриком и Тенькой. Виталю он хорошо знал и не меньше ребят любил бывать в дворницкой, где всегда прохладно и уютно.

Виталя называл дворницкую французским словом «Ко́кпит». Это означало «петушиный ящик». На старых парусных кораблях так именовали кормовой кубрик, в котором обитали гардемарины-практиканты. Народ был юный, задиристый, гвалтливый. Старые моряки приклеили им прозвище «петушки» – отсюда и название кубрика. И понятно, что в дворницкой «петушков» тоже хватало.

Кокпит похож был и на кладовку, и на мастерскую, и на боцманскую каптерку, и даже на музей. По стенам висели спасательные круги, мотки веревок, велосипедные колеса, шины и разноцветные подносы. На полках стояли банки с краской, паяльные лампы, мятые самовары и старинные бутыли. Громоздилась пирамида ржавых касок разных времен и фасонов. По углам на специальных подставках торчали лопаты, метлы и грабли – можно было в один миг расхватать их и пустить в дело.

В дворницкой постоянно паслись посетители – и завсегдатаи вроде Теньки, Шурика, Лампионовых, Жоха и Эвелины, и всякий другой народ, вроде пацанов с Карпухинского двора (Тенька не всех даже помнил по именам, но знал, что они хорошие люди – плохие к Витале не ходили). И сейчас тоже было многолюдно. Сидели на верстаке, на скамейках и чурбаках.

Среди коловоротов и ножовок висела гитара (появилась недавно). Очень обшарпанная, с выцарапанным на корпусе носатым улыбчатым полумесяцем. Дед-Сергей пригляделся и попросил:

– Дай-ка, голубчик…

Виталя снял и дал.

Дед-Сергей сел на чурбак, погладил гитару, прошелся узловатыми пальцами по струнам.

– Если не обманывают меня старые глаза, этому инструменту лет пятьдесят…

– Типа того… – почтительно согласился Виталя.

– И помнится мне, что когда-то она принадлежала Якову Михайлычу Бирману, моему соседу по здешней квартире. Мы под нее пели, когда собирались, чтобы вспомнить школьные времена.

– Так оно, – сказал Виталя. – А когда Яков Михайлыч уезжал в Хайфу, оставил ее на память моей бабушке. А она потом подарила мне…

– Жаль, что гитара не магнитофон… – Дед-Сергей погладил облупленное дерево.

– Почему жаль? – строго спросил маленький Егорка Лесов. Он сидел на верстаке рядом с Эвелиной Полянской.

Дед-Сергей объяснил:

– Потому что не хранит в памяти песен, которые пели в давние времена…

Хулиган-семиклассник Жох спросил с дерзкой ноткой:

– О комсомольской юности?

Эвелина крепко двинула его гладкой коричневой ногой.

Дед-Сергей не рассердился на Жоха. Кивнул:

– В том числе… Но не только… Например, вот такие… – Он взял аккорд и пропел сипловатым баском:

Наш не слышен шаг, не колышутся лианы,
Мы тьмой со всех сторон окружены.
Осторожней, друг – бьют туземцев барабаны:
Они нас ищут на тропе войны…

Теньке показалось, что открылась книжка про дальние страны и дохнуло нездешним ветерком, запахом тропических трав. И тревогой…

– Это про что? – вырвалось у него.

– Кажется, это Киплинг. Про колониальных солдат на Мадагаскаре… – объяснил Дед-Сергей.

– А дальше? – спросил кто-то из дальнего угла.

Дед-Сергей спел еще пару куплетов.

Осторожней, друг, ведь никто из нас здесь не был —
В таинственной стране Мадагаскар…

Помолчали. Никто не хотел вступать в колониальные войска и завоевывать Мадагаскар. Но ощущение опасности, от которой может спасти только надежный товарищ, накрыло всех молчаливой серьезностью. Игорь и Витя Лампионовы придвинулись к сумрачному Жоху. Эвка Полянская обняла за плечо Егорку. Шурик Черепанов тихонько задышал у Тенькиной щеки. Несколько мальчишек с Карпухинского двора – Славик Саночкин, Максим Полянов, Данька Сверчок – подобрались от дверей и сели у ног Дед-Сергея.

В тишине угаснувшей суровой мелодии словно жило еще эхо:

…Осторожней, друг, тяжелы и метки стрелы
У жителей страны Мадагаскар…

Егорка вдруг спросил из-под Эвкиного локтя:

– Сергей Сергеич, а вы, может, знаете песню про Гавроша? И про маленький тополь…

– Что? – нервно удивился Дед-Сергей. – А, да… Помню. Тоже была наша песня. А ты откуда ее знаешь?

– Папа вспоминал. Но он знает всего четыре строчки: «Срублен маленький тополь, а зачем – не поймешь. Он лежит на обочине, как убитый Гаврош…»

– Да… – кивнул Дед-Сергей. – Только немного не так. А вот так… – И запел не прежним баском, а высоким, почти мальчишечьим голосом:

Тополек – тонкий очень,
Кто срубил – не поймешь.
Он лежит на обочине,
Как убитый Гаврош.
В дымном мареве улиц,
В злой ружейной грозе
Собирал мальчик пули
Для повстанцев-друзей.

Нынче все тут заброшено —
Как маяк без огня.
След мальчишки Гавроша
Стерт на старых камнях.
Но тревога по-прежнему
Все приходит ко мне.
Я свинцовый орешек
Отыщу средь камней.

Он для дела для ратного
Устарел в наши дни,
Но его аккуратно я
Спрячу в дальний тайник.
И скажу я заклятие,
Искусав губы в кровь:
«Пусть растут тополята,
Не боясь топоров…»

Струны погудели и умолкли…

– Ни фига себе… – проворчал Жох. – Это вам не группа «Лысый кенгуру». Чегой-то цепляет не по-нынешнему…

– Да… – хмуро согласился Дед-Сергей. – Цепляет «по-тогдашнему». Начало шестидесятых. Мой однокурсник сочинил, Валя Заславский. По горячим следам…

Никто не знал, что за «горячие следы» были в ту бесконечно далекую пору. И никто не решился спросить. Лишь Виталя помолчал и сказал:

– Новочеркасск… Да?

– Оно так… – согласился Дед-Сергей. Оглядел народ, поставил гитару у ног, согнулся, уперся щетинистым подбородком в гриф. – Долго про те дела история молчала, но теперь уже не секрет. Детям полезно знать…

– Дед, что знать-то? – нетерпеливо сказал Шурик.

– В шестьдесят втором году прошлого века… Считалось, что стоит счастливая социалистическая пора, а только стал в магазинах пропадать хлеб, начали расти цены, голод подступил нешуточный. А по радио кричали, какая у нас прекрасная жизнь… И вот в городе Новочеркасске поднялся народ. Не так, чтобы совсем бунт, но вроде того. А власти вызвали войска. Велели открыть огонь по безоружной толпе… Не знаю, понимали те парни, в кого стреляют, или нет. Может, думали, что присяга превыше всего. Сколько там людей насмерть положили, я не помню. Десятка два или три. Однако самое страшное вот что. Говорят, первый залп велено было сделать над головами, и пришелся он по деревьям. А на деревьях-то полно любопытных мальчишек. Ну, они и посыпались, как переспелые груши – кто с перепугу, кто раненые, а кто и неживые… Рассказывают, что один майор, когда увидел это, прямо на месте пустил себе пулю в висок… Но не все майоры такие…

– Остальные стреляли? – в тишине спросил Егорка Лесов.

Дед-Сергей не ответил, было ясно и так. Он сказал:

– Мы, студенты здешних институтов, были тогда на военных сборах в Сухой Елани. И туда дошли эти слухи, хотя, конечно, ни слова не было ни по радио, ни в газетах… Шумно возмущаться тогда было нельзя, роптали глухо, в палатках и на опушке. А потом Заславский сочинил вот это. И стали петь, собираясь в кружки. И не очень опасались. А что? Ведь не было в песне этой ни про Новочеркасск, ни про убитых ребятишек. Но офицеры все же почуяли что-то. Однажды подполковник Семенов, с нашей военной кафедры, подошел, прислушался. «О чем поем, товарищи курсанты?» Сначала примолкли, а потом прорвалось. Выложили все, что знали. Бывают минуты, когда уже не страшно… Семенов послушал молча, а как узнал про застрелившегося майора, сказал негромко: «Я бы тоже…» И ушел… Хороший был мужик, скоро его отправили в запас…

И опять наступило молчание. Что тут скажешь? Наконец подал голос Жох:

– Ладно хоть, что нынче не стреляют. Обычно дубинками орудуют…

– Как в Заозерске, – вспомнил Максим Полянов.

– Менты стреляют и сейчас, – вставил Данька Сверчок. – Но больше по пьяному делу…

Милицию переименовали в полицию, но храбрых воинов с дубинками по-прежнему именовали ментами. Или ментухаями.

Егорка Лесов неожиданно спросил:

– Сергей Сергеич, значит, в Ново… в том городе было восстание?

– Восстание, это когда с оружием, – вздохнул дед Шурика. – А там люди были с голыми руками.

Виталя вдруг насторожился:

– Ни слова о политике! Сюда движется моя будущая супруга Алена Гавриловна. Сейчас будет давать нам разгон.

Алена не стала давать разгон – ни Витале, ни его друзьям, только сказала не очень ласково:

– Звонил твой подозрительный приятель по кличке Доцент. Говорит, что у тебя телефон молчит…

– Разрядился, паразит… А что он сказал?

– Кто? Паразит?

– Доцент!

– Сказал, что он и его не менее подозрительные приятели раздобыли для тебя фанеру. Скоро привезут.

– Это для лодки! Новость – сплошной восторг!

– Ты полное дитя, честное слово, – грустно сообщила Алена.

– Полное в смысле комплекции? – радостно отозвался Виталя.

– В смысле разума. Ведь мог бы уже быть в аспирантуре…

– А на фиг? Дитем быть лучше. Что говорил Иисус? «Если не будете как дети, не попадете в царство небесное…»

– Больно ты там нужен!

– А почему бы и нет? Хорошие дворники везде нужны. Больше, чем аспиранты. И зарплата не та, что аспирантская стипендия…

– Поразительный болтун!.. Дети, не берите с него пример.

– Бу-удем! – жизнерадостно завопили «дети». Хотя уважали Алену почти так же, как ее жениха.

– Виталий, тогда скажи своим волонтерам, чтобы переложили поленницу у старого дома. Пенсионеры давно просят, дрова закрывают проезд. Ни «Скорой помощи» не проехать, ни пожарникам, если что не дай бог… Егор! Ты ведь в том доме живешь, соседи тебя просили сказать ребятам…

– Ой, я забыл… – Егорка соскочил на пол.

– Люди! – обрадовался Виталя. – Бьют туземцев барабаны! Они нас ищут на тропе трудовых подвигов! Жох, командуй! И, как в песне пионерских времен, «Гайдар шагает впереди!». Не нынешний, а который написал про команду…

– Про шизиков, которые работали без денег… – уточнил Жох. – Ладно, идем, ребята?

И все закричали, что идем, даже Эвка Полянская, которая порхала в кружевном платьице…

Чугунная полоса

В Карпухинском дворе было два ветхих двухэтажных дома послевоенной поры. С темной, как у старых фрегатов, дощатой обшивкой. К памятникам старины они отношения не имели, но, поскольку дворы были неприкосновенны, дома эти тоже никто не сносил и не расселял. Начальство злорадно объясняло: «Кто виноват, что вы обитаете на исторической территории!»

Обитали в деревянных домах главным образом пенсионеры. Но были и семьи помоложе. Например Егорки Лесова, чей отец занимался геологией, а мама работала в газете.

Поленница была длинная и высокая, однако управились быстро. Полтора десятка человек встали цепочкой между старым домом и забором, пустили дрова, как по конвейеру, полено за поленом. Будто в известном кино про Тимура. Новый штабель вырос за полчаса. Правда, не обошлось без мелких неприятностей. Славик Саночкин уронил чурку на ногу и танцевал несколько минут, а Витька Лампионов и Данька Сверчок подрались. Кто-то кого-то неловко зацепил поленом, потом они сказали друг про друга несколько слов («клизма для гамадрила» и так далее) и сцепились, как дикие коты. Игорь Лампионов и Жох разогнали их пинками. Подошел Виталя и сказал, что к таким случаям следует относиться философски: никто в этом возрасте не проживет без драк. Надо только, чтобы драки были без лишнего ожесточения и, желательно, без разбитых носов. Иначе это способствует развитию всеобщего хаоса в ущерб гармонии мироздания. Витька и Данька способствовать хаосу не стали, потрогали синяки на скулах и снова взялись за работу…

Наконец закончили дело. Бабки в открытых окнах улыбчиво жмурились и кивали. Даже возникшая поблизости Изольда Кузьминична смотрела одобрительно. Народ, отряхивая с себя щепки и сосновую кожуру, разбрелся кто куда.

Пришла семилетняя сестра Шурика, Евгения Черепанова, и сообщила брату, что «если ты немедленно не придешь домой, мама сама не знает, что с тобой сделает».

– Вот так и живем… – сказал Шурик и побрел за сестрицей.

– Подходи философски, – посоветовал вслед ему Тенька. А Виталю спросил:

– Можно с тобой обсудить одно дело?

– Давай… Какое дело, Тень?

Пока шли к дворницкой, Тенька рассказал про встречу с отцом. Потому что носить это в себе было трудно, а кому еще расскажешь? Не маме же. И не ребятам…

Виталя взял Теньку за плечо. Вполголоса сказал на ходу:

– И что теперь? Сперва отбрил, а теперь жаль его?

– Да не жаль, а только…

– Скребет на душе?

– Ну…

– Тень, время расставит точки… Возьми да позвони ему. Без всяких хитростей. Мол, как дела?

– У меня, наверно… язык будет застревать. И получится… будто маме изменил…

– Что за чушь! Возьми и позвони. Ну, не сегодня, а через несколько дней…

Они пришли в Кокпит. Сейчас был здесь только Дед-Сергей. Он по-прежнему сидел на чурбаке и трогал струны. Смотрел перед собой выцветшими глазами. Может, снова вспоминал песню про тополенка Гавроша? Шевельнулся, спросил:

– Как прошел трудовой десант?

– Дело привычное, – отозвался Виталя.

А Тенька добавил:

– Это было похоже, как строят баррикады…

– Вы уж извините, братцы, что не отправился с вами. Поясница проклятая…

– Да что вы, Сергей Сергеич! Там хватало энтузиастов. Двое даже малость подрались от избытка энергии… – утешил Виталя.

– Они не сильно, – уточнил Тенька. – Дело философское…

Дед-Сергей мелко посмеялся.

– А я здесь почему сижу? Спина ощущает излучение. И ноги… С давних пор известно, что здесь целебное место…

Виталя охотно кивнул:

– Так оно. Про это еще при владельце приисков Макарьеве слухи ходили… Аномальный узел, сплетение энергетических струн… Недаром известный вам Институт оформляет бумаги, чтобы купить эту территорию. Для него здесь готовый полигон…

– Это они правильно… – одобрил Дед-Сергей.

В дверях возникла Евгения Черепанова.

– Дед! Мама велела сказать, что, если ты сейчас не придешь обедать, она не знает, что сделает!.. Шурке она уже дала шлепка.

– Надеюсь, меня минует чаша сия… – Дед-Сергей поднялся. – Виталий-свет, не дашь ли ты мне на пару дней гитару? Побренчу, вспомню кое-что…

– Конечно, Сергей Сергеич!

Дед, поглаживая спину, ушел за решительной Женькой. Тенька присел на его место, на чурбак. Прислушался к себе и к пространству. Показалось, что от пяток побежали по ногам пушистые шарики. Тенька потер икры с прилипшими чешуйками сосновой коры. Глянул на Виталю, не разгибаясь.

– А что, здесь правда какое-то излучение?

– Правда, Тень, – серьезно, даже как-то ласково сказал Виталя.

– А почему никто не знает?

– Ну… кое-кто знает. Или просто чувствует. Недаром столько народу собирается здесь… А много об этом говорить не принято.

– Секретная информация, да?

– Не то чтобы секретная, а так… для служебного пользования. Люди из Института просят не распространяться.

– Виталь, а почему Институт оформляет бумаги на покупку? Разве это не его земля?

– Земля муниципальная, то есть городских властей. А Институт – он даже не здешний, не Торговый, а другой. Называется Институт аномальной физики и топологии. Правда, считается факультетом Торгового, но на самом деле занимается совсем другими науками…

– Про непонятное? – догадливо спросил Тенька.

– Да… Про всякие энергии и нераскрытые загадки Земли. И всего мира…

– Ух ты…

– Да… Институт давно знает про это место, хочет в старых домах сделать лаборатории. Но долго не мог договориться с городским начальством. А теперь вроде бы договорился…

– Виталь! А ты останешься тут работать, когда будут лаборатории?!

Виталий сел на верстак. Поскреб круглую, покрытую светлым ежиком голову. Будто думал: говорить или нет?

– Тень, иди сюда…

Тенька подошел. Виталя подхватил его под мышки, посадил рядом. От его куртки пахло бензином.

– Тень, я уже давно… Стал бы я работать просто дворником в двух дворах с облезлыми домами? На самом деле я заведую… в общем, всякой фантастикой этого места…

– Ух ты! – Тенька вскинул ноги и поставил пятки на верстак. – Дворник фантастических территорий!

– Хорошее звание, да? Но вообще-то не дворник, а смотритель. В ранге научного сотрудника… Тень, только это между нами. Очень между нами…

– Ага… Потому что служебная тайна?

– Типа того…

– Виталь, а почему ты тогда… мне ее открыл?

Виталя взял Теньку за плечо, качнул.

– Ну… иногда встречаешь человека, к которому появляется повышенное доверие… Хочется поделиться… Ты вот мне тоже рассказал про отца…

Тенька хотел возразить, что отец – это ведь не научная тайна. Однако вдруг почуял, что спорить не стоит. А Виталя объяснил:

– Дело еще в том, что место здесь загадочное и ты тоже… человек с загадкой.

– С какой?! – изумился Тенька.

– Как ты умеешь акробатничать на высоте без всякого страха… Только лишний раз не надо, Тень…

– Подумаешь! Просто не боюсь, вот и все!

– Это не просто… А твои кораблики из пузырей!

Тенька давно уже не развлекался корабликами. Почти забыл про них, убрал из кармана запускатель.

– Чего тут такого? Они у многих получаются.

– Да не у многих, а у тех, про кого ты думаешь: пусть получатся… А самое главное…

– Что? – сказал Тенька и почему-то слегка испугался.

– Как ты вылечил свою маму…

– Я?!

– Ну, не я же…

– Врачи вылечили. И она сама!.. Потому что у нее сильная воля…

– И у тебя. Ты очень хотел. Вы вместе сложили две воли…

Тенька спустил ноги. Поболтал ими. Подумал. И честно сказал:

– Не… У меня не сильная воля. Я много чего боюсь… Даже тараканов…

Виталя засмеялся. Снова качнул Теньку за плечо.

– Ты и в самом деле философ…

– Почему?

– По кочану и копчику…

– Виталь, а здешнее излучение не избавляет человека от страха?

– Как знать… Хочешь, покажу одно заветное место? Так сказать, центр здешней аномалии. Раз уж решил делиться тайнами до конца…

Тенька очень хотел. Он спрыгнул на пол.

– Идем… – Виталя пошел в дальний конец Кокпита, Тенька за ним. У небольшого решетчатого окна висел пожарный щит. С ведрами, баграми, лопатами, огнетушителем. Виталя с усилием приподнял нижний край. Открылся черный квадрат пустого пространства. Из него дохнуло зябкостью.

– Лезь, – велел Виталя.

Тенька поежился, но лег животом на уступ, охнул, перевалился и повис, цепляясь за кромку окна. Зацарапал коленями по кирпичной стене. Опоры для ног не было.

– Прыгай, там не высоко, – услышал он будто издалека. Охнул опять и разжал пальцы. Кроссовки стукнулись о бетонный пол. Рядом с Тенькой тяжело приземлился Виталя. Наверху бухнул и встал на место пожарный щит. Навалилась непроницаемая тьма. Но Виталя повозился, нащупал на кирпичах выключатель. На низком потолке загорелась желтая лампочка. В первый миг она показалась яркой.

– Идем… – снова сказал Виталя и взял Теньку за локоть. Пальцы его были очень теплые. Зато по ногам неласково потянуло холодом. Озноб забрался снизу под штаны и рубашку, выскочил из воротника и начал кусать затылок. Но еще более зябким и колючим оказался страх. Он был как ледяные пальцы!

– Виталя!

– Что, Тень?

– Мы где?!

– В подвале под Кокпитом…

– Но ведь щит висел у окна! Мы должны были оказаться на дворе!

– Тень, ты молодец. Сообразил… Это одна из главных загадок, которые интересуют Институт. Наложение разных пространств друг на друга. Точного объяснения пока нет… Но соседнее пространство есть. Не дрожи, Тень, скоро станет теплее…

– А это соседнее пространство – оно где?

– Ну… в соседнем пространстве. Иначе и не скажешь. Нет еще точных измерений…

– Мы вернемся назад?

Виталя засмеялся:

– Тень! Я хожу сюда каждую неделю и каждый раз возвращаюсь живой-здоровый. Не бойся, здесь безопасно.

И Тенька перестал бояться. Потому что, если не верить Витале, тогда кому верить? Он и про холод забыл. А скоро они подошли к двери с деревянными узорами и фигурной ручкой из меди. В щель у пола сочился зеленый свет. Виталя потянул ручку. Дверь отошла, дохнуло теплом, как с прогретой солнцем лужайки. Тенька вздрогнул от последнего озноба и будто оттаял.

Они были в квадратной комнате с плафоном, похожим на светящийся лопух. Он высвечивал стены, по которым тянулись трубы разной толщины. Местами блестящие, местами ржавые, а кое-где покрашенные или обернутые асбестом… А больше ничего интересного не было – напрасно Тенька вертел головой.

– Ты не туда смотришь, Тень. Посмотри под ноги.

Тенька посмотрел. Пол был кирпичный, только посреди него, вровень с кирпичами, тянулась черная полоса. Похоже, что из чугуна. Шириной с Виталину ладонь. Гладкая, отражающая зеленый свет. Тенька оглянулся на Виталю: ну и что?

Виталя сел на корточки, взял Теньку за левую щиколотку, сдернул его кроссовку и носок, поставил ступню пяткой на кирпичи, пальцами на чугун.

– Почувствуй…

И Тенька… почувствовал. Пальцы еле заметно повело вправо. С едва ощутимой скоростью часовой стрелки. В обуви он этого не заметил бы, а теперь понял, что в чугунной полосе кроется движение. Дохнуло чем-то непонятным. Как бы защищаясь от этой непонятности, Тенька поджал ногу и шепнул:

– Это как конвейер, да? Только очень медленный, да?

– Похоже… Только это не конвейер, Тень, а совсем другой… механизм… Пойдем-ка вон туда, к стене. Покажу еще…

Тенька, прыгая, обулся и пошел за Виталей. Сердце стукало. Они оказались у стены все с той же путаницей труб. Только в метре от пола труб не было – голый бетон. Чугунная полоса казалась впаянной в него своим концом. Виталя (круглый, но ловкий) опять сел на корточки. Тенька – рядом.

– Видишь, Тень?

Если приглядеться, можно было заметить, как чугун медленно (очень медленно) ускользает в стену.

– Ага… Ну и что?

– Теперь смотри… – Виталя достал из кармана и положил на чугун рублевую монетку. В сантиметре от стены. Через минуту этот сантиметр превратился в полсантиметра. Еще через минуту монетка краем уперлась в бетон. По всем правилам ей полагалось здесь остановиться: ведь между подвижной полосой и монолитным бетоном не было ни малейшей щелки. Не то что металлический кружок, а трамвайный билетик не проскользнул бы. Но монетка краешком въехала в бетон и стала исчезать в нем – на четверть… наполовину… совсем. И не стало серебристой денежки с имперским гербом.

– Вот это да… – выдохнул Тенька. – А где она теперь?

– Никому не известно…

– А там, за стеной, что?

– А там ничего особенного. Кладовка. Взгляни…

Среди труб оказалось окошечко с дверцей. Виталя дернул ее, отодвинулся, чтобы Тенька просунул голову. И он просунул. И увидел захламленную комнату без мебели, с фанерными ящиками и банками из-под краски. С бледной лампочкой у потолка. И труб на стенах не было. А пол был гораздо ниже, чем здесь, под Тенькой, пыльный, дощатый и без всякого намека на чугунную полосу.

– Вот это да, – снова сказал Тенька. Он уже почти не удивлялся. – А что с той стороны? Там, где начинается эта… лента

– То же самое… Только не лента это, Тень.

– А что?

– Ты читал что-нибудь у братьев Стругацких? У тебя на флэшке они есть, по-моему…

– Я читал. Только немного. «Понедельник начинается в субботу»…

– Вот и хорошо! Помнишь, там ночной дежурный обходит институт НИИЧАВО и в одной комнате видит обод Колеса Фортуны?

– Да. На нем чертенята катались!

– Ну вот… похоже, что здесь обод того же Колеса…

– Вот это да… – третий раз выговорил Тенька. – Только я не понял, что такое Фортуна…

– Ну… можно сказать, что Судьба Всего Мира.

– Вот это да…

После всего, что случилось, можно было бы и поверить. Но Тенька усомнился:

– А здесь-то этот обод откуда?

– Кто его знает. Загадка природы…

– Такой медленный… Там, в книжке, он был быстрее. И шире…

– В различных местах он видится по-разному. Но это одно и то же Колесо, Тень. Оно появляется в непредсказуемых точках вселенной, и там возникают такие вот места…

– Аномальные, да?

– Можно сказать так…

– Я думал, это фантастика, – прошептал Тенька.

– Тень, полной фантастики не бывает. В ней всегда хоть капелька правды… Ну, мы договорились: ты про эти вещи никому ни слова, да?

– Да!.. Виталь, а ты кому-нибудь еще это показывал?

– Нет… Хотел Жоху, он надежный человек, но слишком практичный. Не поверит и решит, что это технический трюк… Братцам Лампионовым? Они тут же побегут советоваться с ученым папой. Егорке? Он личность впечатлительная, рано ему еще… Ну и так далее…

«Можно еще Шурику Черепанову», – хотел сказать Тенька, но почему-то постеснялся

– А мне, значит, в самый раз?

– Я же объяснял… Идем…

Скоро они выбрались в Кокпит. Через открытые двери врывалось жаркое солнце. Тенька потоптался и спросил:

– А если я все-таки нечаянно проболтаюсь?

Виталя засмеялся:

– Все равно никто не поверит… Да никому ты не проболтаешься. Разве что маме…

– Ну, вот!..

– А она скажет: «Как ты утомил меня своими фантазиями… Где ты извозил штаны и рубашку? Трубочист, а не ребенок…»

– Ой… так и скажет…

– Беги, чистись, пока она не пришла с работы…

Лиска и собаки

Через несколько дней Тенька повстречал Трафика и Спицу. Он шел из ближнего магазина с батоном и коробкой молока в авоське, гнал кроссовками по асфальту пивную пробку и перед собой не смотрел. И потому чуть не угодил головой в Спицын живот. Спица уперся пухлой ладонью Теньке в грудь.

– Привет, фиолетовый! Ты нам как раз и нужен!

Кругом было много прохожих, и Тенька не испугался. Хотел ответить, что не фиолетовый он, а сиреневый, а фиолетовые они сами – Спица и Трафик. Но все же не решился. Только спросил угрюмо:

– Че надо?

– Гони обратно нашу кошку, – велел Трафик.

– С каких это щей?

– А с таких, что твоя мыльная запускалка перестала работать.

– Купи́те новую…

– Мы и купили. Только из нее одни сопли…

– Я-то при чем?

– Отдавай кошку! – велел Спица нешуточным тоном.

Можно было удрать. Фиг догнали бы легконогого Теньку, на них были тяжеленные, как латы, джинсы. Но после этого какая была бы жизнь? Так и бегать от них все время и прятаться за Виталю?

– Кошка дома не живет. Она гуляет сама по себе. Где я ее найду?

– Где хочешь, – сказал тощий ехидный Трафик. – Найди и принеси. А то оторвем… хы-хы… то самое. А если там ничего не выросло, отрежем уши…

Тенька понял, что лучше отвязаться от них раз и навсегда.

– Я знаю, где она. Только, если надо, забирайте сами. А то она царапается, – соврал он.

– Ах, какие мы нежные… – пропел Трафик.

– Ладно, айда… – решил Спица. – Только не вздумай сделать ноги…

– Больно надо… – сказал Тенька. И повел своих недругов на дальний край Макарьевского двора, за ржавые брошенные гаражи и кочегарку. Там среди осота и крапивы резвилась юная Симина родня: четверо пузатых щенят двухмесячного возраста. Их мама – черно-белая остроухая Динка – приглядывала за детками издалека. А сам Сима – серый и кудлатый – устроился на солнышке. Лежал на боку, вытянув лапы.

Поперек Симиного туловища лежала Лиска. Тоже вытянулась и сладко дремала. Почуяла Теньку, шевельнула ухом, но единственный глаз не приоткрыла. А Сима приоткрыл оба глаза. И шевельнул двумя ушами. Тенька без страха шагнул через крапиву, сел на корточки, обнял Симу за шею. Оглянулся на Трафика и Спицу.

– Сима, они хотят забрать Лиску. Чтобы угробить.

Сима приподнял голову и вздернул верхнюю губу. Открыл розовые десны и желтые клыки.

– Хр-л-брл-р… – тихонько булькнуло у него внутри.

Спице и Трафику было этого достаточно. Они попятились, а потом осторожно пошли прочь. Лишь с дальнего расстояния они пообещали Теньке много всего. Но тут звонко тявкнула Динка и быстро пошла следом за парнями. Те перешли на рысь. Тенька не смотрел им вслед. Он гладил Лиску. Она потягивалась и мурлыкала…

А через два дня Лиску убили.

Она впервые не пришла домой ночевать, и Тенька в тоске и страхе вертелся в постели до утра. Уснул, когда уже светило в окошко солнце, очнулся около девяти часов.

– Мама, Лиска не вернулась?

– Да не волнуйся, слегка загуляла кошечка. Такая у них порода… Ты куда?!

Что за вопрос! Искать, конечно! Лифт не работал, Тенька помчался по ступеням, и незастегнутая рубашка летела у него за спиной. А внизу Тенька с размаха остановился. Потому что перед подъездом сидел Сима. Словно ждал именно его, Теньку. Встал. Глаза у него были тоскливые.

– Сима, ты что?

Сима пошел от дома, оглянулся, будто позвал Теньку. И тот зашагал, уже понимая, что случилась беда. Они пришли в заросший проход между сараями. Лиска лежала в лебеде, вытянутая, с откинутым хвостом. Лапой прикрывала мордашку. За ухом у нее Тенька увидел маленький коричневый сгусток крови. И сразу понял, что ничего нельзя сделать. Он посидел над Лиской, погладил. Сима сидел рядом и, косматый, теплый, хрипловато дышал. Потом потянулся мордой, лизнул кошачий бок и тихонько заскулил.

Тенька взял Лиску на руки, она обвисла – еще не остывшая, но совершенно не живая. Не было в ней никакого шевеленья, ни малейшего толчка сердца. На щелке выбитого глаза блестела мутноватая капля. Другой глаз был приоткрыт, из-под века мертво белело глазное яблоко. Тенька прижал кошку к груди и понес через двор. Сима шел рядом.

Посреди двора их догнал Шурик Черепанов.

Он, Шурик, сразу все понял. Пошел рядом. И наконец шепотом спросил:

– Тень, кто ее так?

– Не знаю… – всхлипнул Тенька. И только сейчас понял, что плачет крупными слезами. Они каплями запутывались в Лискиной шкурке.

Пришли к дворницкой. Виталя чинил механические грабли, а больше никого в Кокпите не было.

Виталя быстро встал навстречу. Тенька положил Лиску на верстак. Сильно, до дрожи, всхлипнул снова:

– Вот…

Виталя опустил на кошачье тельце пухлую тяжелую пятерню. Шепотом сказал:

– Бедняжка… Кто же эти гады?

– Наверно, Спица и Трафик… – тихо выговорил Шурик.

Тенька мотнул головой – так, что брызги разлетелись с ресниц.

– Наверно, нет… Они не стали бы ее так, совсем… Ну, они же все-таки люди…

– Эх, Тенька… – выдохнул Виталя. Он достал из фанерного шкафчика на стене очень белое полотенце. Промокнул им Тенькино лицо, расстелил вафельную ткань на верстаке. Положил на нее Лиску. Сима поставил передние лапы на верстак, ткнулся носом в рыжую шкурку. Виталя мизинцем опустил на кошачьем глазу приоткрытое веко.

– Ребята, погладьте ее… последний раз…

Шурик осторожно провел пальцами по Лискиному боку. А Тенька нагнулся, прижался к рыжей шкурке щекой. Ощутил сквозь шерсть кошачьи ребрышки. Виталя тихонько отодвинул его за плечо. Накинул на Лиску края полотенца, получился белый сверток.

Шурик прошептал:

– Надо похоронить… да?

– К вечеру починю «мотозавр», завтра съездим к деревне Хотовилово. Там в лесочке есть кладбище животных. На нем и похороним…

– Виталь, а нельзя ближе? – сквозь слезы выговорил Тенька. – Чтобы можно было… приходить…

– Ближе не надо, Тень. Сима найдет, будет раскапывать…

Сима окаменело сидел рядом, слушал.

Виталя сказал:

– А пока положим вон туда… где холодно. – Он пошел к дальней стене, приподнял пожарный щит и, большой, казалось бы, неуклюжий, легко протиснулся в открывшуюся щель. Попросил оттуда: – Принесите Лиску…

Тенька принес (и на ходу тронул сверток лбом). Щит не падал – видимо, была подпорка. Виталя протянул из темноты руки.

– Давайте. Здесь есть приступок, я положу…

И Тенька отдал Лиску…

Виталя толчком выбросил из-под щита свое округлое тело…

– Тень, хватит плакать. Посиди, успокойся…

Тенька опустился на скамейку у стены. Только плакать не перестал. Вздрагивал. Шурик сел на ту же скамью. Но не вплотную, а чуть в сторонке. Он, видимо, не знал, нужны ли сейчас утешения безутешному Теньке. А может быть, и сам боялся заплакать.

Сима лег под щитом и опять негромко заскулил.

На верстаке затрещал мобильник.

– Да… – сказал Виталя. – Да, Матвеевна, здесь… Лиску какие-то сволочи убили… Сидит. Со слезами, конечно… Ну, понятно, какой там завтрак…

Тенька мельком подумал, что свой-то мобильник он оставил дома… Да при чем тут мобильник и все на свете, когда нет Лиски!

Тенька давно уже не обращал внимания, что Лиска некрасивая, тощая, одноглазая. Трущобная кошка. Не все ли равно? Она была его Лиска! По утрам, прежде чем удрать из дома, она подходила, терлась усатой щекой о его ногу и говорила «мрлмр…». А вечером прыгала на постель и устраивалась под боком. И опять «мрлмр…».

«Мама, да нет на ней никаких микробов! Кошки – самые чистые звери! Они знаешь как себя вылизывают!..»

Он думал: потом будут котята и он раздарит их всем, кто захочет, – Шурику, Лампионовым, Егорке, Эвке, Сверчку… Он уже заранее обещал…

Не будет котят. И Лиски не будет. Ни-ко-гда…

Ну, кому она помешала? Откуда берутся такие сволочи? Те, которые с виду как люди, но не люди? Те, которым в радость растоптать чужую жизнь… Те, которым нравится рубить живые тополя… Те, которые отбирают ребят у матерей… Те, которые стреляли по толпе в городе Новочеркасске…

Тополь – тоненький очень,
Кто срубил – не поймешь.
Он лежит на обочине,
Как убитый Гаврош…

Эта мелодия будто разрезала воздух, и Тенька перестал плакать.

Он посидел здесь еще полчаса, умылся под краном и пошел домой. Шурик осторожно проводил его до подъезда. А Сима остался в Кокпите под щитом.

Дома Тенька взял книжку «Охота на анаконду» и сделал вид, что читает. Мама подошла, молча встала рядом.

– Ма-а… – попросил Тенька. – Только не говори «мы найдем нового котеночка», ладно?

– Ладно… – вздохнула мама.

Вечером она взяла Теньку на вахту, не хотела, чтобы он, задавленный горем, ночевал один. Может, понимала, Теньке будет казаться: вот вошла в комнату Лиска, вот сейчас прыгнет на постель…

На вахте мама сказала:

– Хочешь, ложись со мной…

Но Тенька лег на раскладушке в задней комнате вахтерки. Потому что знал: ночью он будет плакать снова…

Утром Тенька пошел к Витале, чтобы поехать с ним на звериное кладбище. Виталя посреди двора сгонял в кучу сор механической подметалкой. Увидел Теньку, выключил мотор. Распрямился. Какой-то виноватый, будто похудевший даже.

– Тень… тут непонятная история…

– Какая? – без испуга спросил Тенька. Хуже того, что случилось вчера, быть уже не могло.

– Я полез сегодня… туда… Чтобы заранее достать Лиску, положить в коляску… А ее нет…

– Совсем нет? – спросил Тенька безучастным тоном. И лишь потом удивился: – А где она?

– В том-то и дело, что нигде… Я там все закоулки обыскал…

– Кто-то украл?

– Зачем? – грустно сказал Виталя. – Ведь неживая…

– А может… Сима пробрался и унес ее? Потому что скучал?

– Я подумал и про это. Но Симе не поднять пожарный щит. А другого хода в подвал нет. Была дверь, но заделана…

– Виталь, давай слазим, поищем снова?

– Ну… давай. Только бесполезно. Я обыскал все…

– А может быть, ты… – Тенька запнулся. В горле опять был комок.

– Что, Тень?

– Ты, наверно, спрятал ее нарочно и похоронил пораньше. Чтобы я лишний раз не лил слезы…

– Тень, честное слово – нет…

Тенька поднял намокшие глаза:

– Тогда – что?

– Я не знаю. Честно…

– А если… вдруг она упала с приступка и угодила в какую-то щель…

– Да нет там щелей…

– Подожди. Вдруг такая щель появилась на минутку… И забрала в себя Лиску. В какое-то другое пространство? Там же аномальное место…

– Знаешь, Тень, я думал и про такое… Другого объяснения просто нет…

– Нет, – согласился Тенька.

– Ну… и, если так, пусть ей будет там не хуже, чем на Хотовилинском погосте…

– Пусть… – хрипловато согласился Тенька. И чтобы Виталя не подумал, будто он опять готов удариться в слезы, Тенька попросил:

– Можно, я поработаю на метелке?

– Да на здоровье! – обрадовался Виталя.

Тенька умело взялся за рукояти (не первый раз!). Нажал пуск. Метелка барахлила. Проволочные щетки рванулись, выбросили из-под себя щепки и вялую траву, мусор стегнул Теньку по ногам. Тенька с минуту потаскал по земле туда-сюда увесистый механизм. Потом подошел Шурик, с гитарой на плече. Спросил виновато:

– Съездили в Хотовилово?

Тенька опередил Виталю.

– Съездили… – бормотнул он.

– Я хотел с вами, да не пустили. Потому что всю ночь был переполох. У деда сердечный приступ, «Скорую» вызывали…

– Елки-палки… – сказал Виталя. – А сейчас как?

– Полегчало. Спит… А гитара – вот. Она ему пока не нужна…

Виталя поскреб на круглой макушке искрящийся ежик.

– Грустные дела…

Дед-Сергей поправился, но прошло два дня, и случилось новое грустное дело. Кто-то перестрелял всю родню Симы. Остроухую Динку, ее взрослого брата и трех щенков. Похоже, что стреляли из какого-то оружия с глушителем – по крайней мере, никто не слышал выстрелов. Услышали только тоскливый Симин вой. Очень громкий. На пустыре за кочегаркой. Сначала туда поспешили те, кто оказался близко, а затем и другие жильцы ближнего дома. Сима сидел среди валявшихся в траве собачьих тел и выл, по-волчьи вскинув голову к небу. Иногда он вскакивал, толкал мордой одного из мертвых щенков или Динку, вопросительно оглядывался и начинал выть снова.

Пришел участковый, Михаил Аркадьевич Куликов. Сказал, что стрелять не имели права. Да, есть мнение, что бродячие собаки – существа опасные, но полагается не убивать их, а отлавливать и отправлять в питомники. А использовать огнестрельное оружие на территории жилого массива – это вообще преступление. Он, подпоручик Куликов, постарается узнать, чьих рук это дело, и «взять живодеров за шиворот».

– Только ничего им не сделают, – грустно добавил он. – В крайнем случае назначат крохотный штраф. Такие у нас порядки…

Жильцы переговаривались, что да, бывают случаи, когда бездомные собаки нападают на прохожих, но Сима, Динка и другие здешние псы никогда ни разу не гавкнули ни на одного человека, только доверчиво мотали хвостами, даже если кто-то незнакомый гладил или брал на руки их щенков.

Даже Изольда Кузьминична поддалась общей печали, хотя раньше говорила про собак иначе. Теперь она заявила, что «эти бедняжки были не бездомные, а наши общие», и промокнула глаза кружевным платочком…

Непонятно было, как уцелел Сима. Или увернулся от выстрелов, или его просто не оказалось на пустыре, когда здесь появились злодеи? Теперь он иногда переставал выть и вопросительно смотрел то на одного, то на другого из собравшихся – будто ждал, что они чем-то помогут. Люди отводили глаза…

Кто-то подогнал легковой фургончик, мужчины положили в него Динку, ее брата Кубика и щенков, чтобы увезти за город и закопать. Сима рванулся следом, Виталя ухватил его за косматый загривок. Машина уехала, Виталя надел Симе на шею свой ремешок и повел в Кокпит. Сима заупрямился, но почти сразу обмяк и перестал сопротивляться.

Виталя оглянулся на Теньку:

– Сбегай к Сверчку, попроси у него на время Бумса…

Тенька побежал. Он бежал легко и быстро, но внутри у него будто застрял замороженный ком. Данька Сверчок оказался, к счастью, дома. Они вдвоем привели в Кокпит бестолкового веселого Бумса – единственного уцелевшего щенка из нынешних Симиных малышей. Повезло ему – Сверчок неделю назад взял песика себе…

Бумс узнал отца, подскочил, стал облизывать морду. Сима вздрогнул и совсем по-человечески обнял малыша лапой…

– Пусть оба поживут здесь, – решил Виталя. – Надо не выпускать без присмотра, подержать на привязи…

Тенька сел на чурбак и стал молчать. Было жаль собак. Но в то же время не уходили мысли о Лиске…

А за открытой дверью было лето: солнце и синева. Тополя уже доцветали, но отдельные пушинки влетали в Кокпит. Тенька вспомнил, как на такие пушинки Лиска замахивалась растопыренной лапой…

Возвращение

Дед-Сергей был на пенсии, но не оставлял работу. Он писал книгу. Про это рассказал Теньке Шурик.

– А про что книга? – спросил Тенька.

– Ну, не роман, конечно. Научная. Однажды я спросил: о чем? А он говорит: «О том, как литература и музыка влияют на вращение Земли…»

– Шутка, да?

– А может, и не шутка… – отозвался Шурик.

«А может, и не шутка…» – подумал вслед за ним Тенька. Потому что в Кокпите не раз уже говорили о том, как одни события на планете вызывают другие. Иногда маленькие случаи становятся причиной больших. Было немало примеров. Правда, примеры – все, как правило, грустные.

Через день после того, как погибла и пропала Лиска, в Индии слетел под откос пассажирский экспресс. А когда убили Симино семейство, в Исландии заново рванул и без того дымящийся и плюющийся пеплом вулкан (опять над всей Европой закрыли авиарейсы). Славику Саночкину пьяный отчим чуть не сломал руку, а в Мексиканском заливе рвануло нефтяную скважину…

Как-то серым прохладным днем большая компания сидела в Кокпите и обсуждала такие вот дела.

– Если смотреть философски, есть в этом грустная взаимосвязь. Правда ведь, Сергей Сергеич? – сказал Виталя.

Жох, который, несмотря на репутацию хулигана, тоже любил пофилософствовать, возразил:

– Фигня это. Просто совпадения. Если взять теорию больших чисел, можно наковырять все, что хочешь…

– Ты сперва выучи таблицу умножения… – сказала Эвка Полянская, которая накануне поругалась с ненаглядным Жохом.

– Щас как вделаю по позвоночнику, – пообещал Жох.

– Цыц, петушата, – потребовал Дед-Сергей. – Бывают совпадения, а бывает и взаимосвязь. Один мой знакомый, профессор Шварц, даже составил по этому поводу специальный график. Так и называется – «Векторы Шварца». Правда, за это его обругали на всех ученых советах и конференциях. Но после особенно сильной ругачки случилось небывалое наводнение в Европе…

Образованный Игорь Лампионов неожиданно спросил:

– Сергей Сергеич, а правда, что музыка Баха влияет на положение земной оси? Это папа говорил…

– Не исключено! – оживился Дед-Сергей. – То есть в каком смысле «влияет»? Укрепляет ее стабильность… А всякие негативные случаи ее расшатывают. Поэтому помните, судари мои: когда вы даете пинка по копчику своему приятелю, вы колеблете устои вселенной…

– Или, по крайней мере, земного шара… – вставил Виталя.

– А сам говорил, что к этому надо относиться философски, – напомнил Жох.

– Ну, все хорошо в меру, – вывернулся Виталя…

– Связь негативных явлений в жизни людей и в природе – тема серьезная, – сказал Дед-Сергей. – Жаль, что не каждый это понимает.

Что такое «негативные явления», знали все, даже маленький Егорка Лесов.

Игорь Лампионов сказал:

– Папа говорит, что Земля уже не в силах терпеть того, что творят на ней люди. Возникает перенапряжение. Планета не хочет людям зла, но не может выдержать боли и вздрагивает. Поэтому все больше землетрясений и всяких цунами…

– Они всегда были, – возразил Жох. Похоже, что просто из упрямства.

– Но не в таком количестве, – сказала Эвка и сердито глянула на Жоха. – В самом деле, жуть такая. С одной стороны, стрельба и теракты, с другой – ураганы и потопы.

– И чехарда с климатом, – добавил Витя Лампионов, который был почти такой же образованный, как брат.

– Просто возникает эксцентрик во всемирном вращении. Верно, дед? – сказал Шурик Черепанов. Кажется, он знал про такие дела больше других ребят.

А Тенька сразу вспомнил чугунную полосу в подвале.

– Оно так, – отозвался Дед-Сергей, но не очень охотно. Может, считал, что эта тема не для ребячьих рассуждений.

– А что за вращение? – ревниво спросил из угла Жох (мол, почему я не знаю?).

– Вращение Колеса Мироздания, – веско сообщил Дед-Сергей. – Древние называли его Колесом Судьбы. Но дело не в названии, а в сути…

– А оно, что ли, по правде есть? – снова спросил Жох (похоже, что слегка испуганно).

– С такими вопросами обращайтесь в Институт аномальной физики и топологии, – официально отозвался Сергей Сергеевич Черепанов. – В тот, что на территории бывших военных госпиталей. К профессору Рекордарскому. Он автор теории Мирового Гироскопа. Теория, кстати, не бесспорная. А меня господин Рекордарский не принимает всерьез, говорит, что я лирик и гуманитарий…

Вмешался Шурик:

– Да ладно тебе, дед. Вы недавно вдвоем душа в душу пили на кухне кубинский ром. Хотя тебе и нельзя…

– Болтун – находка для шпиона… Ром это одно, а Колесо Мироздания – другое…

– Оно и правда сойдет с оси, если вы снова…

– Виталя, дай моему внуку по заднице. Ты ближе…

– Это будет негативное явление, – заявил Шурик.

Виталя поспешно сказал о другом:

– Физикам стало тесно там, на прежних Институтских Дворах, хотя они ухитряются раздвигать пространство. Вот и надумали прикупить нашу территорию. Когда купят, можно снимать пикеты на Косе, никто уже не тронет тополя…

– А вообще зачем хотят их срубить? – спросила Эвка. – Кому они мешают? Безумие какое-то.

– На Косу точила зубы фирма «Радужный мир», – объяснил Виталя. – Эти жлобы собирались там построить элитную купальню, ресторан и павильоны для всяких радостей жизни. Чтобы пускать туда посетителей за денежки.

– А большие деревья начальники нигде не любят, – вставил Жох. – Им кажется, что за каждым стволом прячется террорист с оптическим прицелом. Говорят, Блондаренко даже у себя в кабинете сидит в бронежилете… И в бронештанах.

– Жилет и штаны его не спасут, если посыплются небоскребы, – сумрачно сказал Дед-Сергей. – А они могут посыпаться. Геологи недавно опять говорили о возможности тектонических сдвигов. И тогда вашему мэру не избежать контактов с прокуратурой…

– И возможно, он не станет ждать, – хмуро добавил Виталя.

– Сбежит? – обрадовался Егорка Лесов.

– Некуда ему бежать. Скорее уж заложит со своими подельниками под Зуб заряд… эквивалентный морской торпеде. И подымет крик, что случился теракт. Мол, весь этот Сити посыпался от взрыва, а не оттого, что паршиво рассчитали фундаменты. Все кинутся искать злоумышленников…

– Глядишь, и найдут… – добавил Жох.

– Ой, мама! Нас же завалит обломками! – по-настоящему перепугалась Эвелина Полянская.

– Не завалит, – успокоил Виталя. – Обломки рухнут в пруд, сюда не долетят. Но звону будет много… Хорошо хоть, что в Зубе и вокруг нет людей…

– Ты будто по правде этого ждешь, – опасливо сказала Эвелина.

Данька Сверчок сидел на корточках и гладил одной рукой Симу, другой Бумса. Они тихо лежали с ним рядом. Данька проговорил, не разгибаясь:

– Может, заряда не будет, а если спилят тополя, Зуб обязательно рухнет. Вот увидите…

– Не спилят, – пообещал Виталя. – Там вон сколько студентов дежурят. И к тому же вопрос о территории будет решен на днях…

– А с наших дворов тот институт не станет никого выселять? – спросил Жох.

– Не станет, – сказал Дед-Сергей. – Зачем им нарушать структуру Пространства…

Как всегда, позвонила недовольная мама и велела идти обедать. Тенька пошел. Серый день был без дождика, но зябкий. На Теньке поверх его сиреневой рубашонки шелестела тонкая синтетическая курточка. Из-за шелеста казалось, что вокруг шумят подсохшие листья. И Тенька не сразу расслышал за собой легкие частые шаги на проложенном в траве деревянном тротуарчике. А когда расслышал, он… нет, не остановился, не оглянулся, но обмер внутри.

Потому что это были знакомые шаги.

Это были очень знакомые шаги.

«Тюк, тюк, тюк» – ударялась о доски легкая костяшка.

Тенька все же оглянулся, хотя понимал: не увидит он того, что ему чудилось. Но увидел…

В трех шагах от него шла рыжая кошка…

Конечно, это была не Лиска. Это не могла быть Лиска. Потому что живой Лиски не существовало. Кроме того, эта кошка выглядела красивее Лиски. Рыжая шерсть была более густой и пушистой. И самое главное, на кошачьей мордочке блестели два зеленых глаза!.. На знакомой, на Лискиной усатой мордашке…

Тенька сел на корточки, будто подломились коленки.

– Кыса…

– Мрлмр… – сказала кыса. Подошла (тюк-тюк-тюк) вплотную, отодвинула головой полу Тенькиной курточки. Встала передними лапами на Тенькино колено, и он ощутил гладкое колечко отросшего когтя.

Тенька прижал кошку грудью и лапами к плечу, накрыл курточкой и быстро-быстро пошел к подъезду. Словно кто-то мог отобрать у него это рыжее счастье…

Дома он посадил кошку на стул. Снова сел на корточки. Сказал, глотая слезинки:

– Хорошая моя…

– Мрлмр… – Она потерлась щекой о его локоть.

Тенька приказал себе вести себя сдержанно, «без нервов» (и если даже это сон, пусть он длится подольше). Он взял из холодильника пакетик с рыбными кубиками (из оставшихся от прежней Лиски припасов). Согрел его в раковине теплой струей (Лиска не любила холодную еду). Выложил кубики в плошку (она все еще стояла в углу, Тенька не мог себя заставить убрать ее; и мама, видимо, не могла).

– Иди, кыса…

Видать, она изрядно проголодалась: подбежала к плошке и без остановок умяла всю порцию. Потом благодарно оглянулась на Теньку. Он снова унес ее на стул. Кошка, облизываясь, поглядывала на Теньку, а он позвонил Витале.

Покашлял и сипловато спросил:

– Ты можешь сейчас… зайти ко мне?

– Тень, что случилось?

– Очень надо…

– А ты сам разве не можешь добежать сюда?

– Я боюсь…

– Тень, чего?!

– Что она куда-нибудь… пропадет… – Он чуть не добавил «как во сне», но суеверно испугался этого.

– Кто? Тень, что с тобой?

– Виталя…

– Иду.

Он пришел – видно, что встревоженный. И слегка сердитый.

– Почему паника?

Тенька кивнул на кресло.

– Посмотри… Это кто?

Виталя посмотрел.

– С ума сойти… Неужели она?

– А почему живая?

Виталя ладонью повозил по ежику на голове.

– Ну… радоваться надо, что живая…

– Скажи еще «надо смотреть философски», – не удержался Тенька. Он таял от радости, что есть эта кошка, но кто она? Непонятность вызывала колючую досаду. – И откуда второй глаз?

– Если смотреть философски… можно предположить, что это Лискина сестра. Близнец. Жила где-то, не показывалась, а теперь вдруг появилась… Может, чтобы ты меньше горевал.

– Да ну тебя… – Объяснение с «сестрой» было такой же фантастикой, как и Лискино воскрешение. Даже чем-то глупее. Тем более что кошка вела себя в этой квартире, как в своем доме.

Виталя вдруг отошел к двери и сказал оттуда:

– Киска Лиска, подойди-ка близко…

Он всегда так говорил, когда Лиска появлялась в Кокпите, и она спешила к нему, потому что знала: Виталя даст кусочек сыра или шпротинку с бутерброда. И сейчас кошка резво подошла, села, мявкнула вопросительно. Однако на этот раз не получила угощения. Хотела обидеться, но Виталя подхватил ее. Посадил на левый локоть, а пальцами правой ладони ощупал кошачью голову.

– Тень, посмотри… потрогай… вот, за ухом…

Тенька потрогал. И нащупал в шерстке засохший рубец. Кошка решила, что он ласкает ее, и муркнула опять.

– Виталя, ну как это все… такое… может быть? – И радостно было Теньке, и… страшно от непонятности.

– Тень, я не знаю. Я… подумаю… Подожди…

Виталя с кошкой (с Лиской?) на руках подошел к Тенькиной диван-кровати, бухнулся на нее, кошку посадил справа от себя, а подскочившего Теньку – слева.

– Вот что… мы с тобой знаем кое о чем больше других, не так ли? Я имею в виду подвал с Колесом…

– Ну…

– То, о чем я догадался, может оказаться бредом, но… мне кажется, все дело именно в Колесе…

– Как это?

– Похоже, что Лиска тогда умерла не совсем. Наверно, в ней сохранялась капелька жизни, незаметная снаружи. В подвале она очнулась и почуяла… это мне так думается… почуяла, что Колесо зовет ее. И необычное Пространство помогает… Наверно, она подошла и легла на обод Колеса. И оно втянуло ее в какой-то другой мир. А в том мире, может быть, залечиваются раны. Потому и глаз появился… Вот только как нашла она дорогу обратно, не скажет никто…

«Никто…» – понял Тенька. Но все же было теперь хоть какое-то объяснение.

– Виталя, а ты про это лишь сейчас придумал?

– Не придумал, а догадался… Потому что вспомнил. В конце апреля, когда стали появляться бабочки, одна как-то оказалась в подвале. Похоже, что она еле дышала. Сперва шевелила крылышками, усиками, потом замерла на полу. Куда ее было девать? Жаль было такую весеннюю выбрасывать в мусор. Ну, я и решил: пусть Колесо унесет ее туда, за пределы… Ну, ты понимаешь, о чем я… И Колесо потихоньку втянуло ее в бетон… А назавтра я пришел в Кокпит, а там такая же бабочка, но совсем живая, будто ждала меня. Стала летать вокруг, садиться на плечи. Я тогда подумал: «Просто похожая»…

Тенька сел под боком у Витали поудобнее и сказал уже не прежним, а деловитым тоном:

– Никто не поверит во все это…

– И не надо! Тень, объясним всем, что нашлась Лискина сестра. Для чего многим знать про хитрости подвала…

– Правильно, – согласился Тенька.

Как улетел Народец

Маме Тенька не стал морочить голову по поводу Лискиной сестры. Просто сказал, что Виталя спрятал погибшую Лиску в подвале, чтобы похоронить наутро, а она исчезла, и теперь – вот… Мама не очень удивилась. Погладила Лиску и объяснила:

– Кошки очень загадочные существа, это знали еще в Древнем Египте. С ними нередко случаются чудеса… Ты разве не читал книжку «Томасина» и не смотрел такое кино?

– Не-е…

– Там тоже про рыжую кошку, она жила у маленькой девочки, а потом безнадежно заболела, и ее усыпили в клинике. И ребята ее похоронили. А она ожила и вернулась. Видимо, какие-то силы Земли повлияли на нее… Я, когда читала, слезами обливалась…

Тенька лег спать, и Лиска привычно прыгнула к нему на постель. От нее даже пахло как раньше – пыльной травой пустырей…

Мама постояла над притихшим, закрывшим глаза Тенькой. Наклонилась, коснулась губами его заросшего виска.

– Спокойной ночи. Не переживай больше. Хотя… если захочется, поплачь немножко. От этого делается легче…

Тенька не стал плакать. Ему и не хотелось… Однако ночь не была для него спокойной. Сначала у девятилетнего мальчика Теньки Ресницына впервые в жизни заболело сердце. Правда, не сильно и не надолго. Просто кольнуло его и слегка сжало. Тенька даже не испугался, только удивился чуть-чуть. Лиска тут же выбралась у Теньки из-под бока и легла ему на грудь. Боль растаяла. Тенька провел по Лиске ладонью и уснул. Но сны были какие-то непонятные. Сначала Тенька увидел Большое Колесо Мироздания. Казалось бы, разглядеть его – бесконечно громадное – целиком невозможно. Однако Тенька охватывал взглядом и ощущал его непостижимые размеры. Он понимал, что должен быть благодарен Колесу за Лиску, но почему-то этой благодарности не ощущал. Слишком уж оно было бесконечное и едва ли помнило рыжую кошку и мальчика в полинялой рубашке с корабликом. Оно медленно вращалось, в этом вращении была неумолимая обязательность, но не было объяснения: что заставляет его вертеться?

Вокруг Колеса громоздились колеса поменьше и какие-то механизмы. Тоже медленно вертелись и тихонько вздрагивали. Тенька смотрел на них без любопытства. Так ясельный малыш в парке глядит на великанское колесо обозрения. Оно слишком громадно для его понимания, устройство его непонятно, и малыш знает, что его не пустят ни в одну из разноцветных капсул, которые неторопливо ползут в поднебесье. Да и не хочет туда. Его тревожит затерявшийся в траве желтый мячик. Так и Тенька сейчас больше думал не о Колесе, а о Лиске: не случилось бы с ней чего-нибудь снова…

Потом он все-таки встряхнулся, вспомнил чугунную полосу в подвале и сказал Колесу спасибо. И сон сразу сменился, будто в телевизоре переключили канал.

Тенька увидел себя внутри гулкого помещения и понял, что он в нижнем вестибюле Зуба. В туманную серую высоту уходила плавными поворотами широченная лестница. Кое-где воздух прошивали плоские желтые лучи. Они были холодные. От каменного пола тянуло сыростью. Надо было бы уйти отсюда под открытое небо, под теплое солнце, но Тенька вдруг услышал сухой стукоток. Вроде как Лиска щелкала ногтем-колечком по каменным плитам. Тенька завертел головой. Но увидел не Лиску, а игрушечного коня – красного, расписанного пестрыми цветами. И сразу вспомнил этого конька из прежнего своего сна.

Конек глянул черным блестящим глазом, словно приглашал Теньку за собой. И запрыгал спаренными ногами по ступеням. И Тенька пошел, потому что в снах свои законы: идешь не оттого, что хочется, а так надо. Впрочем, боязни Тенька не испытывал. Было любопытно – что за лошадка и куда она скачет. Явно они повстречались неспроста…

Красный конь-игрушка скакал вверх – казалось бы, не быстро, но Тенька догнать его не мог. Все время оставалось расстояние в три шага. Миновали уже несколько этажей. Потом еще. Тенька не уставал, но нарастала досада.

– Ну, подожди же ты!..

Конек весело оглянулся, и в этот момент послышались шаги позади. Тяжелые и недобрые. Сразу вспомнилась поступь ювенальных теток. Тенька оглянулся. На десяток ступеней ниже двигались две широкие угловатые фигуры. Без лиц, в каких-то балахонах. Контуры их казались размытыми, но в этой размытости не было легкости, которая должна ощущаться в призраках. Наоборот, чудилась дубовая тяжесть.

И Тенька рванулся вверх. Красного конька впереди уже не было, да Тенька и не думал о нем. Он думал, как бы спастись. Серые колоды не догоняли его, но и не отставали. Они понимали, что Тенька не уйдет – дальше вершины Зуба пути не было.

Сколько времени прошло, Тенька не знал – во сне это не ощутишь. Но в нем нарастал обморочный страх. Потому что, если они поймают его, впереди не будет уже ничего хорошего. Не будет прежней жизни, где мама, Лиска, лето, ребята, Виталя… Будет неволя. Та, от которой он спасся позапрошлой осенью, прыгнув с гибкой доски в развилку клена…

А сейчас куда прыгнешь?

И вдруг Тенька вспомнил…

Он ведь был сейчас не просто Тенька, а мальчик из тревожного сна про непонятные миры. Из города, который вовсе не Айзенверкенбаум (неуютный, но привычный), а какой-то совсем другой. И здесь жили люди, которых Тенька не знал наяву, но знал во сне. Всякие люди – злые и добрые. Среди добрых был мальчик, недавно подружившийся с Тенькой. Из каких-то дальних краев. Он оказался здесь случайно, задержавшись в своем долгом, непонятном для Теньки пути, и собирался скоро отправиться дальше. Причем по воздуху. Он ждал, что за ним прилетит воздушный шар.

– А для безопасности я сделал парашют… – шепотом признался он. И рассказал, что сложенный парашют выглядит как обычный школьный рюкзак. И спрятан он на верхних этажах Зуба, потому что именно на крышу небоскреба должен опуститься шар.

Где спрятан? Найти бы его – тогда спасение!

И Тенька нашел! Сон милостиво повернулся ему навстречу. Из ниши в мраморной стене спускались брезентовые лямки. Тенька дернул их на бегу, рюкзачок с красным коньком на крышке вывалился к ногам. Тенька надернул лямки на плечи, сцепил их на груди кожаной перемычкой. Нащупал и сжал в кулаке железное кольцо. Бух-бух-бух – раздавались за спиной неумолимые шаги, но было уже не страшно. Тенька знал, что выскочит на верхнюю площадку и ринется вниз. Высота не страшна. А парашют откроется обязательно!

Сколько еще пролетело минут и этажей, Тенька не понимал. Он выбежал на площадку, окруженную частоколом антенн. Сердце сильно стучало, но силы еще оставались. Вокруг распахнулось сизое пространство. Квадратные бетонные кварталы лежали внизу, будто листы громадной карты. Тенька подошел к перилам и оглянулся на люк, из которого должны были вылезти враги. Интересно, какие они при свете дня? Какие бы ни были, Теньку им не достать. Он дождется их, покажет им язык и метнется через перила, дернет кольцо!..

Бах-бах-бах – отдавались внутри шаги стопудовых деревянных теток.

– Чтоб вы провалились! – в сердцах сказал Тенька.

И они провалились, так и не показавшись на свету. Вернее, провалился весь небоскреб. Он содрогнулся как бы от внутреннего взрыва. Не рассыпался, не рухнул, а начал уходить вниз, будто в земной толще открылась громадная пустота. И уходил он так быстро, что легонький Тенька не успел за ним, повис в пустоте. В щекочущей душу невесомости. А когда сила притяжения наконец потянула Теньку к земле, он рванул парашютное кольцо.

Он был уверен, что над головой хлопнет шелковый купол. Но случилось непонятное. Из рюкзака стали вылетать пестрые футболки, носки, полотенца. И уже устремляясь в пропасть (и стараясь растопыренными ладонями погасить в густом воздухе скорость падения), Тенька понял, что в Зубе, на лестнице, схватил не тот рюкзак. Наверно, мальчик приготовил имущество для скорого путешествия, а парашют спрятал в другом месте. Объяснение было до обидного простым. А воздух свистел в ушах. Тенька не боялся удара о землю, хотя понимал, что это будет конец. Но было досадно, что конец – из-за дурацкой ошибки. Футболки и полотенца остались высоко над головой, казались в небе разноцветными лоскутками. Тенька рванул перемычку лямок, и рюкзак сорвало встречным воздухом. «Может, еще спланирую…» – подумал Тенька, работая ладонями, как самолетными закрылками. Но плавного полета не получилось, он летел комком, и сиреневая одежонка трепетала, как флажок. Но вдруг мягкая невидимая сила остановила падение, охватила Теньку со всех сторон…

Это лишь в первый миг показалось, что невидимая. Почти сразу Тенька разглядел, что его облепили большущие пузыри с прозрачными корабликами внутри. Брызнуло солнце, и на выпуклых парусах зажглись искры. Мерцающее облако бережно опустило Теньку посреди Макарьевского двора. Было раннее утро. К севшему на каменные плиты Теньке подошел Сима, помахал хвостом.

– Хороший… – сказал ему Тенька и погладил голову с седыми волосками…

Проснулся Тенька с беспокойством. Казалось бы, сон кончился хорошо, но осталась тревога. Что там стало с маленьким красным конем? Уцелел ли?

Ну, ладно, конь был приснившийся, и ничего страшного с ним случиться не могло. Но ведь в Зубе обитали и другие жители. Тоже не совсем настоящие, но и не приснившиеся. Это были герои сказок, придуманные Тенькой в прежние времена и отправленные на корабликах – чтобы осваивать Зуб, как неведомый материк. Но Зуб-то мог рухнуть в любой момент – сейчас Тенька был в этом убежден. Конечно, обломки не могли раздавить придуманных гномов, домовых и зверят, но погубить их в разорванном на клочки сказочном пространстве все же могли. Не будет пространства – не будет Народца.

Тенька понимал, что он обязан спасти Народец. Казалось бы, какая может быть забота о тех, кого на самом деле нет? Но… как же нет, если он их сам придумал? И отправил туда? Раз отправил, значит, надо выручать. Иначе получится, что он предатель. Предательство никому не сходит с рук. Вдруг не так шевельнется на оси Всемирное Колесо? Тенька думал теперь о нем без прежнего равнодушия, с осторожной такой теплотой, не как во сне. Снова вспомнилась чугунная полоса и Виталин рассказ о бабочке. Бабочку спасло Колесо (и Лиску тоже!), Теньку во сне спасли воздушные кораблики. А придуманных героев Народца спасет кто, если не Тенька? Чарли Пупа, Пылесосова, Гвоздило, Пустотеркина, пешечных солдатиков Пимку и Бимку, зеленого зайчонка Зюзю, крохотных актеров из пластмассового театра и картонных матросов с парохода «Тур Непс»?.. Тенька последнее время и не думал о них, а теперь понял, что помнит всех. И дело было не только в том, что судьба могла наказать за измену (например, снова отобрать Лиску). Теньке стало просто жаль малышей своего Народца – тех, с кем он раньше коротал длинные вечера…

Мама ушла на дежурство. Лиска уснула на краешке постели. Тенька запер квартиру и отправился к Зубу.

Дорога была непростая, в обход Городского пруда, по парадной плотине, через которую проходила главная городская улица – проспект Народной власти. На плотине погромыхивали трамваи и проносились лаковые иномарки. Слева от плотины синел просторный водоем, справа вытекала из шлюза речка Таволга, которая была когда-то большой рекой, а потом превратилась почти в ручей (правда, мелкие моторки по ней еще бегали).

Тенька не так уж часто ходил по городу: считалось, что детям такого возраста не следует одним появляться в центре. Были даже слухи, что полиция отлавливает таких путешественников и забирает в детскую комнату (а оттуда недалеко и до детприемника). Поэтому Тенька шел с оглядкой, готовый в любую секунду рвануться в бега. Но никто не обращал на него внимания. Он свернул на Рабочую набережную и скоро подошел к бетонному забору, который огораживал территорию недостроенного Центра-Сити. Среди бетонных плит виднелись широкие щели. Тенька, оглянувшись, протиснулся. Сразу обступила его глухая, инопланетная тишина. Беззвучно качались у плеч цветущие головки репейника и осота. Тенька порадовался этим зарослям – через них можно было украдкой подобраться к необъятному крыльцу Зуба. Зуб подымался над Тенькой на космическую высоту. Отвесный, желтый от утреннего солнца.

Тенька с обмиранием вышел к широченным, заваленным щебенкой ступеням. Отсюда надо было идти к похожим на ворота дверям по открытому, горячему от солнца пространству. И пространство это было недобрым. Тенька съежил плечи. А может, остаться здесь? Прямо из репейников крикнуть Народцу: «Убегайте, улетайте!» Но это было бы не по правде. Народец мог не услышать. Нет, полагалось довести дело до конца.

«Если кто-нибудь схватит и спросит: «Зачем пришел?» – можно сказать: «Играю. Не знал, что сюда нельзя…» Не обязательно ведь сразу поволокут в полицию. Да можно и сбежать…»

Тенька сосчитал до трех и рванулся вверх по высокому, как ступенчатая пирамида, крыльцу. Никто не гнался, не кричал «стой!». И Тенька с разбега влетел через открытый дверной проем в холл. Тоже необъятный, как во сне…

Сразу стало ясно, что никого здесь нет – ни поблизости, ни на дальних этажах. Только где-то в закоулках жил Народец. Тихий, ни для кого, даже для Теньки, невидимый.

«Привет», – тихонько сказал Тенька Народцу. И достал из кармашка мыльный запускатель. Он давно им не пользовался и теперь испугался: «Вдруг не получится?» Но все получилось, ведь Тенька был в своем костюме с корабликами. Большие пузыри взмыли на несколько метров, когда Тенька дунул в колечко. Откуда-то сверху падали лучи, и в них заиграли радугами круглые паруса.

«Улетайте, – велел Тенька Народцу. – Все улетайте! Садитесь на корабли и летите в заброшенные деревни. Их много вокруг города, увидите с высоты. И живите там в зелени и деревянных домах. Зачем вам этот небоскреб, он скоро упадет…» Тенька дунул снова. И еще, еще. Целая эскадра повисла над головой. Потом пузыри стали лопаться, кораблики таять. Но это не значило, что они погибали. Просто невидимые существа подпрыгивали, хватались за снасти и якоря, взбирались на палубу и отправлялись в соседние пространства – ведь они привыкли слушаться Теньку. Он дунул последний раз, помахал вслед исчезающим корабликам, шепнул: «Я буду вас вспоминать…» Печали почти не было, хотя чуть-чуть щекотнуло в горле. С пониманием, что все он сделал как надо, Тенька повернулся, чтобы уйти.

В громадном светлом квадрате выхода темнел тонкий силуэт. Видно, что мальчик…

«Где ты рос?»

Что было делать? Бежать? Но Тенька хотя и не храбрец, но и не такой уж трус. Да мальчишка и не казался опасным. Он был выше Теньки, но в позе его не ощущалось угрозы (а угрозу Тенька привык чувствовать издалека). И Тенька решил спокойно пройти мимо. У него, у Теньки, свои дела, а у незнакомца свои. Разойдутся в стороны, вот и все… Хотя… А вдруг мальчишка пойдет внутрь? То, что опасно для Народца, тем более опасно для человека!

Тенька шагал ровно, спокойно и хотел обойти мальчика с правой стороны. Но когда оказался рядом, остановился и сказал:

– Не ходи туда. Там риск… – И затылком показал назад, на громадные двери.

Мальчик был теперь на свету, Тенька быстро его разглядел. Худой такой (можно даже сказать «отощавший»). С впалыми щеками и острыми скулами. Со светлой щетинкой волос. Со светло-коричневыми продолговатыми глазами. На нем была полинялая желтая футболка и обтрепанные под коленями сизые бриджи. И расхлябанные сандалеты на босу ногу.

– Какой риск? – спросил он. Его большие потрескавшиеся губы шевельнулись будто с трудом.

Тенька четко объяснил:

– Зуб может рухнуть в любую минуту.

– Ну уж «в любую»… – возразил мальчик, но как-то рассеянно, без желания спорить.

– Да… – подтвердил Тенька. – Это говорят даже ученые. Фундаменту грозит сдвиг тикст… тек-тонических плит… – Хотя он сбился на слове «тектонических», прозвучало все равно убедительно.

Они встретились глазами, и… не было во взглядах ощетиненности и недоверия. В Тенькиных глазах мальчик, видимо, прочитал: «Я не просто так говорю, я беспокоюсь о тебе». И во взгляде, обращенном к Теньке, было что-то вроде понимания…

– Ясно теперь, почему он ушел, – пробормотал мальчик.

– Кто ушел?

– А?.. Нет, это я просто так… Я и не знал про этот, про «сдвиг». Жил себе там спокойно…

– Но там же никого нет! – вырвалось у Теньки. Это было как бы вопросом: «Неужели не страшно одному в такой громадной пустоте?»

– Никого нет, а я был… – сказал мальчик, словно удивляясь себе.

Теперь можно было разойтись, но Тенька почему-то медлил. Мальчик тоже. Между ними словно появилась осторожная сцепка. Чуть заметный, но все же ощутимый интерес друг к другу. «Ты, что ли, беспризорник?» – хотел спросить Тенька. Но сказал иначе:

– У тебя, значит, нет другого дома?

– Другого нет, – спокойно отозвался мальчик. – Да и это не дом, а так… Надо было где-то приткнуться… – И вдруг спросил тем же тоном: – Слушай, у тебя не найдется какой-нибудь еды? Хотя бы сухаря?

Ну откуда у Теньки сухарь? Он хлопнул себя по кармашкам на бедрах, развел руками. Мальчик смотрел в сторону. Тенька думал секунды три. И…

– Пойдем…

– Куда? – боязливо спросил мальчик.

– Туда, где есть еда…

Кажется, мальчик хотел что-то еще спросить. Но Тенька решительно обошел его и зашагал вниз по ступеням. И мальчик пошел следом.

Спустились к пруду. Теньке опасливое чувство подсказывало, что не надо ему и мальчику идти сейчас по плотине и главной улице. Лучше уж по мосту, что ведет через пруд от улицы Энергетиков к торговому дому «Сатурн». Эта дорога длиннее, но… как-то спокойнее. И он свернул по берегу направо. Мальчик, ни о чем не спрашивая, шагал сбоку и чуть позади. Тенька подумал, что долго идти и молчать будет неловко. Но ему повезло. Он увидел, что недалеко от берега машет веслами лодка с двумя парнями. Парни были вроде бы знакомые – из тех, что часто ходили мимо вахты в общежитие.

– Эй! – Тенька замахал руками.

– Чего тебе? – оглянулись они. И правда знакомые. Рыжего, курчавого звали Артур. – А, да это привратник Тенька!

– Отвезите на тот берег! Пожалуйста! Срочное дело!

– Ну, если срочное… – Лодка ткнулась в скрипучий гравий. Тенька прыгнул, мальчик – за ним.

– Садитесь, – велел рыжий Артур. – А то булькнетесь, выуживай вас…

Они сели на дощатую поперечинку.

Плавание заняло три минуты. Мальчик опустил с борта руку и смотрел, как струи обтекают немытое тонкое запястье. А Тенька думал: хорошо, если Виталя в дворницкой или поблизости. А то придется вести незнакомца домой. Мама на вахте, никто не будет расспрашивать, но никто и не посоветует, что делать дальше.

Виталя оказался в Кокпите. А ребят не было, но зато был один взрослый человек. Мальчик увидел его от входа и качнулся назад. Тенька ухватил его за рукав:

– Ты что?

– Там ментухай…

– Это не ментухай, – строгим шепотом объяснил Тенька. – Это Михаил Аркадьевич Куликов по прозвищу Адвокат. Он всегда заступается за ребят…

– Ага, заступаются они…

– Он спас меня однажды от дядек и теток из опеки. Знаешь, что такое Опека и Ювеналка?..

– Хы… А ты откуда знаешь?

– Хы… – в тон ему отозвался Тенька. – Пошли…

Мальчик больше не упрямился.

– Здрасте, – сказал Тенька Михаилу Аркадьевичу и Витале. – Мы в гости зашли. Виталя, у тебя есть что-нибудь перекусить?

Виталя пригляделся и веско сообщил:

– Май френд! У меня крепнет впечатление, что последнее время ты занимаешь чересчур много места в моей и без того напряженной жизни…

– Раз она такая жизнь, – ответствовал Тенька. – Трудная и голодная…

– Сирота казанская…

– Ага… Хотя бы сухарик. Один на двоих…

Михаил Аркадьевич коротко посмеялся и встал со скамьи.

– Пойду я… Ты, Виталий, если что, звони моментально. И студиозусов там предупреди. А то, не дай бог, развяжут гражданскую войну…

– А может, пусть? – хмуро спросил Виталя. – Егорка Лесов спрашивал вчера: не пора ли?

– Не пора. Попрошу мать надрать уши этому экстремисту…

– Егорка хороший человек, – заступился Тенька, хотя не понял, о чем речь.

– Все вы хорошие… – подпоручик Куликов на ходу растрепал Теньке отросшие волосы, а на незнакомого мальчика только посмотрел мельком. И ушел.

– Сухарик, значит, вам? – спросил Виталя. – Чревоугодники… – Он расстелил на верстаке газету «Старый Колыбельцев», открыл побитый и расхлябанный холодильник, выложил копченую курицу, надрезанный каравай и две редиски. Выставил коробку с молоком. С полки взял фаянсовые кружки. Курицу рванул так, что в кулаках остались коричневые ножки с косточками. Мальчик крупно глотнул, дернулось тонкое горло. Тенька тоже глотнул, потому что сегодня не завтракал.

– Лопайте, – велел Виталя.

Они оседлали лавку, привалились к верстаку и вцепились в куриные ножки зубами. Молча.

И так, без слов, насыщались они минут пять. Виталя прервал чавканье и сопенье короткой фразой:

– Тень, изложи ситуацию.

– М-м… какую?

– Которую мы имеем на данный момент… Я впервые вижу этого юношу… Как тебя зовут, незнакомый гость?

Мальчик перестал жевать, сделал глоток из кружки, глянул исподлобья и сипловато сказал:

– Кабул…

– Кабул, – сказал он, и на Теньку будто повеяло жарким песчаным ветерком. Похоже, что и на Виталю.

– Романтика гор и пустынь, – заметил он. – Ты что, не из этих краев?

– Из этих, – со вздохом сказал Кабул. – Только так вот… получилось.

– Рассказывай, – с таким же вздохом велел Виталя.

– А вы… меня не сдадите?

– Куда? – хмыкнул Виталя. – В ломбард, что ли? Много за тебя не дадут…

– Ментам или в комиссию по опеке…

Виталя сел на чурбак против Кабула и деловито объяснил:

– Ты неправильного мнения о своей персоне… Кабул. Ментам ты на фиг не нужен… если за тобой не тянется крупного уголовного дела. По-моему, не тянется, а?

– Не-е! – вскинулся Кабул.

– В таком случае ты простой беспризорник. Зачем тебя ловить? В стране у нас беспризорников… точно никто не знает, сколько, но, говорят, не меньше миллиона. Поймают одного, а дальше что?.. А всяким опекам и ювеналкам ты опять же ни к чему. Им нужны ухоженные дети из приличных семей, чтобы можно было засадить в детдом, в приют, а оттуда перепродать в патронажное семейство или за рубеж. Это бизнес. Вот когда ты был мальчиком из хорошей семьи… был ведь? – неожиданно жестко спросил Виталя.

Кабул кивнул:

– Был… только не всегда… Я везде был…

– Вот и рассказывай, – опять велел Виталя.

– А… зачем?

– Чтобы решить: как быть дальше?

– А… как тут можно быть? – Кабул прижал к бокам локти. Метнулся взглядом по Теньке и Витале.

– Я не знаю пока, – мягко выговорил Виталя. – Для начала скажи: кто твои родители?

– Их нет…

– Ну, случается… А кто они были?

– Если бы я знал! – вырвалось у Кабула с такой тоской, что Тенька съежился.

Витале тоже стало не по себе. Он помолчал с полминуты.

– Ну… а все-таки… Где ты рос?