Сорок пять. Александр Дюма ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава 12.
О ТОМ, КАК ШИКО БЛАГОСЛОВЛЯЛ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА XI ЗА ИЗОБРЕТЕНИЕ ПОЧТЫ И КАК ОН РЕШИЛ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЭТИМ ИЗОБРЕТЕНИЕМ

Теперь мы попросим у читателя позволения вернуться к Шико. После важного открытия, которое он сделал, развязав шнурки от маски г-на де Майена, Шико решил, не теряя времени, убраться подальше от мест, где это приключение могло иметь отклик.

Само собою понятно, что теперь между ним и герцогом завязалась борьба насмерть. Майен, которого уязвленное самолюбие терзало мучительнее, чем боль от раны, который помимо прежних ударов ножнами шпаги получил от Шико удар кинжалом, теперь уже никогда ему не простит.

– Ну же, ну! – вскричал храбрый гасконец, мчась как можно было быстрее по направлению к Божанси. – Сейчас самый удобный на свете случай поставить на почтовых лошадей всю сумму, составившуюся из денег трех знаменитых личностей, именуемых Генрих де Валуа, дом Модест Горанфло и Себастьен Шико.

Искусно умея изображать не только человека, охваченного каким угодно чувством, но и человека любого состояния, Шико тотчас же принял облик вельможи, как раньше, на гораздо более длительное время, принял вид доброго буржуа. И можно сказать, ни одному принцу не служили с таким рвением, как мэтру Шико, после того как он, продав лошадь Эрнотона, минут пятнадцать побеседовал со смотрителем почтовой станции.

Очутившись в седле, Шико решил не останавливаться до тех пор, пока сам не сочтет, что находится в безопасности; поэтому он мчался так быстро, как только возможно было для лошадей, которых предстояло сменить тридцать раз. Что до него, то он, видимо, был железный человек и, сделав за сутки шестьдесят лье, не обнаруживал никаких признаков усталости.

Достигнув благодаря такой быстроте города Бордо через трое суток, Шико решил, что теперь ему можно перевести дух.

Скача по дорогам, можно размышлять. В сущности, ничего другого нельзя делать.

Поэтому Шико очень много думал.

Возложенную на него посольскую миссию, представлявшуюся ему, по мере приближения его к цели путешествия, все более важной, он видел теперь в совсем ином свете, хотя мы и затруднились бы сказать с точностью – в каком именно.

Какого государя найдет он в лице этого загадочного Генриха, которого одни считали дураком, другие – трусом, а третьи – не имеющим никакого значения ренегатом?

Но сам Шико не придерживался на этот счет общего мнения. После того как Генрих обосновался у себя в Наварре, характер его несколько изменился, подобно коже хамелеона, принимающего окраску предмета, на котором он находится.

Дело в том, что Генриху удалось обеспечить достаточно большое расстояние между королевскими когтями и своей драгоценной шкурой – он так ловко избежал малейшей царапины, что теперь уже мог ничего не бояться.

Однако внешняя политика его оставалась прежней. Среди всеобщего шума он старался не обращать на себя внимания, и вместе с ним и вокруг него тускнел блеск нескольких прославленных имен, так что во Франции все дивились – зачем им озарять своими отсветами бледную Наварру. Как и в Париже, он усердно ухаживал за своей женой, хотя на расстоянии двухсот лье от Парижа ее влияние было для него бесполезным. Словом, он беззаботно существовал, попросту радуясь жизни.

Обыкновенные люди находили тут повод к насмешке.

Шико же – основания глубоко задуматься.

Сам Шико был так мало тем, кем казался, что и в других он умел разглядывать сущность за оболочкой. Поэтому для него Генрих Наваррский был загадкой, которую он пока никак не мог разгадать. Знать, что Генрих Наваррский – загадка, а не просто какое-то явление жизни, – уже означало знать довольно много. Поэтому Шико, сознавая, подобно греческому мудрецу, что он ничего не знает, знал гораздо больше всех других.

Другие на его месте шли бы сейчас, подняв голову, свободно говоря то, что вздумается, с душой нараспашку. Но Шико ощущал, что ему надо внутренне сжаться, говорить весьма обдуманно и по-актерски наложить на лицо грим.

Необходимость притворяться внушила ему прежде всего природная его проницательность, а затем и тот облик, который принимало на его глазах все окружающее.

Очутившись в пределах маленького наваррского княжества, чья бедность вошла у французов в поговорку, Шико, к своему величайшему изумлению, уже не обнаруживал на каждом встречном лице, на каждом жилье, на каждом камне следов гнусной нищеты, изглодавшей богатейшие провинции гордой Франции, которую он только что покинул.

Дровосек, проходивший мимо него, положив руку на ярмо своего любимого вола; девушка в короткой юбке, легкой походкой выступавшая с кувшином на голове, подобно хоэфорам античной Греции; старик, который напевал себе под нос, качая седой головой; птичка в комнатной клетке, которая щебетала, клюя зерно из полной кормушечки; загорелый парнишка с худощавыми, но сильными руками и ногами, игравший на ворохе кукурузных листьев – все, казалось, говорило с Шико живым, ясным, понятным языком, с каждым шагом все словно кричало ему:

– Смотри, здесь все счастливы!

Иногда, внимая скрипу колес на дороге, спускающейся в ложбину, Шико испытывал внезапное чувство ужаса: ему вспоминались тяжелые колеса артиллерийских орудий, проложивших глубокие колеи по дорогам Франции. Но из-за поворота возникала телега виноградаря с полными бочками, на которых громоздились ребятишки с лицами, красными от виноградного сока. Когда его заставляло внезапно насторожиться дуло аркебуза, высовывающееся из-за протянувшихся изгородью смоковниц и виноградных лоз, Шико вспоминал о трех засадах, которых он так удачно избежал. Но это оказывался только охотник со своими громадными псами, шагавший по полям, где изобиловали зайцы, по направлению к холмам, изобиловавшим куропатками и тетеревами.

Хотя была поздняя осень и Шико оставил Париж в туманах и изморози, здесь стояла отличная теплая погода. Высокие деревья, еще не потерявшие листьев, – на юге они их никогда полностью не теряют, – бросали со своих, уже покрытых багрянцем крон синюю тень на меловую почву. В лучах солнца сияли до самого горизонта ясные, четкие, не знающие оттенков дали с раскиданными там и сям белыми домиками деревень.

Беарнский крестьянин в опущенном на ухо берете подгонял среди лугов низкорослых лошадок стоимостью в три экю, которые скачут, не зная устали, на своих словно стальных ногах и делают одним духом двадцать лье. Их никогда не чистят, не покрывают попонами, и, доехав до места, они только встряхиваются и тотчас же начинают пощипывать первый попавшийся кустик вереска – свою единственную и вполне достаточную для них еду.

– Черти полосатые! – бормотал Шико. – Никогда еще не видел я Гасконь такой богатой. Беарнец, видно, как сыр в масле катается. Раз он так счастлив, есть все основания думать, как говорит его братец, король Франции, что он.., благодушно настроен. Но, может быть, он сам в этом не признается. По правде говоря, письмо это, даже на латинском языке, очень меня смущает. Не перевести ли его на греческий? Но, бог с ним, никогда не слыхал, чтобы Анрио, как называл его кузен Карл Девятый, знал латынь. Придется сделать для него с моего латинского перевода французский, но – expurgata 11, как говорят в Сорбонне.

И Шико, рассуждая таким образом про себя, вслух наводил справки – где находится в настоящее время король.

Король был в Нераке. Сначала полагали, что он в По, и это заставило нашего посланца доехать до Мон-де-Марсана. Но там местопребывание двора уточнили, и Шико, свернув налево, выехал на дорогу в Нерак, по которой шло много народа, возвращавшегося с кондомского рынка.

Как должен помнить читатель, Шико, весьма немногословный, когда надо было отвечать на чьи-либо вопросы, сам очень любил расспрашивать, и ему сообщили, что король Наваррский ведет жизнь очень веселую и неутомимо переходит от одного любовного приключения к другому.

На дорогах Гаскони Шико посчастливилось встретить молодого католического священника, человека, занимавшегося продажей овец, и офицера, которые славной компанией путешествовали вместе от Мон-де-Марсана, болтая и бражничая всюду, где останавливались.

Эта случайная компания в глазах Шико отлично представляла просвещенное, деловое и военное сословия Наварры. Духовный отец прочитал ему распространенные повсюду сонеты на тему о любви короля и прекрасной Фоссэз, дочери Рене де Монморанси, барона де Фоссэз.

– Позвольте, позвольте, – сказал Шико, – я что-то не понимаю: в Париже считают, что его величество король Наварры без ума от мадемуазель Ла Ребур.

– О, – сказал офицер, – так то же было в По!

– Да, да, – подтвердил священник, – то было в По.

– Вот как, в По? – переспросил торговец. Как простой буржуа он, видимо, был осведомлен хуже всех.

– Как, – спросил Шико, – значит, у короля в каждом городе другая любовница?

– Это весьма возможно, – продолжал офицер, – ибо, насколько мне известно, когда я был в гарнизоне Кастельнадори, его возлюбленной была мадемуазель Дайель.

– Подождите, подождите, – прервал его Шико, – мадемуазель Дайель, никак, гречанка?

– Совершенно верно, – подтвердил священник, – киприотка.

– Простите, простите, – вмешался торговец, радуясь тому, что и он может вставить слово, – я-то ведь из Ажана!

– Ну и что же?

– Так вот, могу совершенно точно сказать, что в Ажане король знался с мадемуазель де Тиньонвиль.

– Черти полосатые! – сказал Шико. – Ну и бабник! Но, возвращаясь к мадемуазель Дайель, я немного знал ее семью…

– Мадемуазель Дайель была очень ревнива и постоянно угрожала королю. У нее имелся красивый кривой кинжальчик, который всегда лежал у нее на рабочем столике. И вот однажды король ушел от нее, захватив с собой кинжал и говоря при этом, что не хочет, чтобы с его преемником случилась беда.

– Так что сейчас его величество целиком принадлежит мадемуазель Ле Ребур? – спросил Шико.

– Напротив, напротив, – сказал священник, – у них полный разрыв. Мадемуазель Ле Ребур дочь президента судебной палаты и потому весьма сильна в словопрениях. По наущению королевы-матери бедняжка произнесла столько речей против королевы Наваррской, что заболела. Тогда королева Марго, которая отнюдь не глупа, воспользовалась этим и убедила короля перебраться из По в Нерак, так что эта любовная история оборвалась.

– Значит, – спросил Шико, – король воспылал теперь страстью к Фоссэз?

– О, бог мой, да. Тем более что она беременна: он просто с ума сходит.

– А что говорит по этому поводу королева? – спросил Шико.

– Королева?

– Да, королева.

– Королева несет свои горести к подножию креста, – сказал священник.

– К тому же, – добавил офицер, – королева ничего обо всем этом не знает.

– Да что вы! – сказал Шико. – Быть не может.

– Почему?

– Потому что Нерак не такой уж большой город, все там насквозь видно.

– Ну, что касается этого, сударь, – сказал офицер, – там имеется парк, а в парке аллеи длиною в три тысячи шагов, обсаженные густыми кипарисами, платанами и сикоморами, там такая тень, что среди бела дня шагах в десяти уже ничего не видно. А ночью-то что же, сами рассудите!

– Да и королева очень занята, сударь, – сказал священник.

– Ну, что вы? Занята?

– Да.

– Чем же, скажите, пожалуйста?

– Общением с господом богом, – проникновенно ответил священник.

– С богом? – вскричал Шико.

– Почему же нет?

– Так, значит, королева набожна?

– И даже очень.

– Однако же во дворце мессу не служат, я полагаю? – заметил Шико.

– И очень ошибаетесь, сударь. Мессы не служат! Что ж, мы, по-вашему, язычники? Так знайте же, милостивый государь, что, если король с дворянами своей свиты ходит слушать протестантского проповедника, для королевы служат обедню в ее личной капелле.

– Королеве?

– Да, да.

– Королеве Маргарите?

– Королеве Маргарите. И это так же верно, как то, что я, недостойный служитель божий, получил два экю за то, что дважды служил в этой капелле. Я даже произнес там очень удачную проповедь на текст: «Господь отделил зерно от плевелов». В Евангелии сказано: «Господь отделит», по я полагал, что, так как Евангелие написано уже давно, это дело можно считать уже совершившимся.

– И король узнал об этой проповеди? – спросил Шико.

– Он ее прослушал.

– И не разгневался?

– Наоборот, он очень восхищался ею.

– Вы меня просто ошеломили, – ответил Шико.

– Надо прибавить, – сказал офицер, – что при дворе не только ходят на проповеди да на обедни. В замке отлично угощаются, не говоря уже о прогулках; нигде во Франции бравые военные не прогуливаются так часто, как в аллеях Нерака.

Шико собрал больше сведений, чем ему было нужно, чтобы выработать план действий.

Он знал Маргариту, у которой в Париже был свой двор, и вообще понимал, что если она не проявляла проницательности в делах любви, то лишь в тех случаях, когда у нее были свои причины носить на глазах повязку.

– Черти полосатые! – бормотал он себе под нос. – Эти тенистые кипарисовые аллеи длиной в три тысячи шагов как-то неприятно крутятся у меня в голове. Я прибыл из Парижа в Нерак, чтобы раскрыть глаза людям, у которых тут аллеи длиной в три тысячи шагов, да еще такие тенистые, что жены не могут разглядеть, как их мужья гуляют там со своими любовницами! Ей-богу, меня тут просто искромсают за попытку расстроить все эти очаровательные прогулки. К счастью, мне известно философическое умонастроение короля, на него – вся моя надежда. К тому же я – посол, лицо неприкосновенное. Пойдем смело!

И Шико продолжал свой путь.

На исходе дня он въехал в Нерак, как раз к тому времени, когда начинались эти прогулки, так смущавшие короля Франции и его посла.

Впрочем, Шико мог убедиться в простоте нравов, царившей при наваррском дворе, по тому, как он был допущен на аудиенцию.

Простой лакей открыл перед ним дверь в скромно обставленную гостиную; к этой двери он прошел по дорожке, пестреющей цветами. Над гостиной находилась приемная короля и комната, где он любил давать днем непритязательные аудиенции, на которые отнюдь не скупился.

Когда в замок являлся посетитель – какой-нибудь офицер, а то и просто паж, – докладывали о нем королю. Этот офицер или паж искали короля до тех пор, пока не обнаруживали его, где бы он ни находился. Король тотчас же являлся и принимал посетителя.

Шико был глубоко тронут этой любезностью и доступностью. Он решил, что король добр, простосердечен и всецело занят любовными делами.

Это его мнение только укрепилось, когда в конце извилистой аллеи, обсаженной цветущими олеандрами, появился в поношенной фетровой шляпе, светло-коричневой куртке и серых сапогах король Наваррский; лицо его пылало румянцем, в руке он держал бильбоке.

На лбу у Генриха не было ни морщинки, словно никакая забота не осмеливалась задеть его темным крылом, губы улыбались, глаза сияли беспечностью и здоровьем. Приближаясь, он срывал левой рукой цветы, окаймлявшие дорожку.

– Кто хочет меня видеть? – спросил он пажа.

– Сир, – ответил тот, – какой-то человек, на мой взгляд, то ли дворянин, то ли военный.

Услышав эти слова, Шико несмело подошел.

– Это я, сир, – сказал он.

– Вот тебе и на! – вскричал король, воздевая обе руки к небу. – Господин Шико в Наварре, господин Шико у нас! Помилуй бог! Добро пожаловать, дорогой господин Шико.

– Почтителънейше благодарю вас, сир.

– И вы живехоньки, слава богу!

– Надеюсь, что так, дорогой государь, – сказал Шико, вне себя от радости.

– Ну, черт возьми, – сказал Генрих, – мы с вами выпьем винца из погребов Лиму, и вы скажете мне, как вы его нашли. Я очень рад видеть вас, господин Шико, садитесь-ка сюда.

И он указал ему на скамейку, стоявшую на зеленом газоне.

– Никогда, сир, – сказал Шико, делая шаг назад.

– Бы проделали двести лье, чтобы повидаться со мною, а я позволю вам стоять? Ни в коем случае, господин Шико, садитесь, только сидя можно поговорить по душам.

– Но, сир, правила этикета!

– Этикет у нас, в Наварре? Да ты рехнулся, бедняга Шико. Кто здесь об этом думает?

– Нет, сир, я не рехнулся, – ответил Шико, – я прибыл в качестве посла.

На ясном челе короля образовалась едва заметная складочка, но она так быстро исчезла, что Шико при всей своей наблюдательности даже следа ее не обнаружил.

– Посла, – сказал Генрих с удивлением, которое он старался сделать простодушным, – посла от кого?

– От короля Генриха Третьего. Я прибыл из Парижа, прямо из Лувра, сир.

– А, тогда дело другое, – сказал король. Он вздохнул и встал со скамейки. – Ступайте, паж, оставьте нас вдвоем. Подайте вина наверх, в мою комнату, нет, лучше в рабочий кабинет. Пойдемте, Шико, я сам проведу вас.

Шико последовал за королем Наваррским. Генрих шагал теперь быстрее, чем когда шел среди цветущих олеандров.

«Какая жалость, – подумал Шико, – смущать этого славного человека, живущего в покое и неведенье. Ну что ж, он отнесется ко всему философски».

Глава 13.
КАК КОРОЛЬ НАВАРРСКИЙ ДОГАДАЛСЯ, ЧТО TURENNIUS ЗНАЧИТ ТЮРЕНН, А MARGOTA – МАРГО

Как можно легко себе представить, кабинет короля Наваррского не блистал роскошью. Его беарнское величество был небогат и не швырял на ветер то немногое, чем обладал. Этот кабинет, вместе с парадной спальней, занимал все правое крыло замка. От приемной или караульной, а также от спальни отрезали часть помещения и проложили коридор, который и вел в кабинет.

Из этой просторной комнаты, обставленной довольно хорошо, хотя и безо всякой королевской роскоши, открывался вид на великолепные луга у берега реки.

Густые деревья – ивы и платаны – скрывали ее течение, однако же время от времени глаза ослеплял блеск струй, когда река вырывалась, словно мифологическое божество, из затенявшей ее листвы и на полуденном солнце сверкали ее золотые чешуи или же в полуночном лунном свете ее серебристая пелена.

С одной стороны за окнами, таким образом расстилалась волшебная панорама, замыкавшаяся в глубине цепью холмов; днем эти холмы казались выжженными солнцем, зато вечером окаймляли горизонт волнистой лиловатой линией изумительной чистоты. С другой стороны окна выходили во двор замка. Освещенный и с востока и с запада двойным рядом расположенных друг против друга окон, там алых, тут голубых, зал этот приобретал великолепный вид, когда щедро принимал первые лучи солнца или перламутрово-голубое сияние встающей луны.

Но, надо сказать, красоты природы занимали Шико меньше, чем вещи, находившиеся в этом кабинете, который служил Генриху постоянным местопребыванием. В каждом предмете обстановки проницательный посол, казалось, хотел увидеть какой-то знак, проявляя самое напряженное внимание, ибо совокупность этих знаков должна была образовать слова, и в них ему предстояло прочесть разгадку, которую он так давно искал – особенно же в пути.

Проявляя обычное свое благодушие, король, с неизменной улыбкой на устах, уселся в глубокое, крытое замшей кресло с золочеными гвоздиками и бахромой из мишуры. Повинуясь ему, Шико пододвинул для себя складной стул или, вернее, табурет, обитый и украшенный точно так же.

Генрих смотрел на Шико во все глаза и, как мы уже сказали, улыбаясь, но вместе с тем так внимательно, что любой придворный почувствовал бы себя несколько смущенным.

– Вы найдете, наверно, что я не в меру любопытен, дорогой господин Шико, – начал король, – но я не могу совладать с собою. Я так долго считал вас покойником, что, несмотря на всю радость, которую мне доставило ваше воскресение из мертвых, не могу свыкнуться с мыслью, что вы живы. Почему вы так внезапно исчезли из этого мира?

– Эх, сир, – ответил Шико со своей обычной бесцеремонностью, – вы ведь тоже внезапно исчезли из Венсена. Каждый скрывается, как умеет, и прежде всего наиболее удобным для себя способом.

– Вы, как всегда, остроумнее всех на свете, дорогой господин Шико, – сказал Генрих, – это-то и убеждает меня окончательно, что я беседую не с призраком.

Затем он стал серьезнее.

– Но давайте, если вам угодно, покончим с остротами и поговорим о делах.

– Если это не слишком утомительно для вашего величества, я к вашим услугам.

Глаза короля сверкнули.

– Утомительно! – воскликнул он и сразу же перешел на другой тон.

– Это правда, я здесь покрываюсь ржавчиной, – сказал он спокойно, – но все же не устаю, когда ничего не делаю. Генрих Наваррский находит, правда, возможность упражнять мускульную силу, но королю еще не пришлось применять свои умственные способности.

– Я очень рад это слышать, сир, – ответил Шико, – ибо, как посол короля, являющегося вашим родственником и другом, имею к вашему величеству поручение весьма щекотливого свойства.

– Ну так не медлите, ибо разожгли мое любопытство.

– Сир…

– Но сперва предъявите свои верительные грамоты. Конечно, поскольку речь идет о вас, это излишняя формальность. Но я хочу показать вам, что хоть мы не более как беарнский крестьянин, а свои королевские обязанности знаем.

– Сир, прошу прощения у вашего величества, – ответил Шико, – но какие бы у меня там ни были верительные грамоты, мне пришлось утонить их в речках, бросить в огонь, развеять по ветру.

– Почему так, дорогой господин Шико?

– Потому что, отправляясь в Наварру с посольством, не приходится путешествовать так, как ездят в Лион для закупки сукна. Когда на тебя возложена опасная честь везти королевские письма, весьма и весьма рискуешь доставить их только в царство мертвых.

– Это верно, – сказал Генрих все так же благодушно, – на дорогах неспокойно, и мы в Наварре по недостатку средств вынуждены доверяться честности мужичья, впрочем, оно у нас не очень вороватое.

– Что вы, помилуйте! – вскричал Шико. – Но это же просто агнцы, это же ангелочки, сир, – правда, только в Наварре.

– Вот как! – заметил Генрих.

– Да, за пределами Наварры у каждой добычи видишь волков и коршунов. Я был добычей, сир, так что на меня нашлись коршуны и волки.

– Но я с радостью убеждаюсь, что они вас не до конца съели.

– Помилуй бог, сир, это уж не по их вине. Они-то старались, как только могли. Но я оказался для них жестковат, и шкура моя уцелела. Однако не станем, если вам угодно, вдаваться в подробности моего путешествия, они не существенны, и вернемся к верительным грамотам.

– Но раз их у вас нет, дорогой господин Шико, – сказал Генрих, – бесполезно, мне кажется, к ним возвращаться.

– То есть их у меня нет в настоящее время, но одно письмо при мне было.

– А, отлично, давайте его сюда, господин Шико.

И Генрих протянул руку.

– Вот тут-то и случилась беда, сир, – продолжал Шико. – Как я уже имел честь докладывать вашему величеству, у меня было для вас письмо, и, можно сказать, ни у кого не бывало письма лучше.

– Вы его потеряли?

– Я как можно было скорее уничтожил его, сир, ибо господин де Майен мчался за мной, чтобы его у меня похитить.

– Кузен Майен?

– Собственной своей особой.

– К счастью, он не очень-то быстро бегает. Ну, а как – он все продолжает толстеть?

– Помилуй бог, в настоящее время – вряд ли.

– Почему?

– Потому что, мчась за мною, сир, он, понимаете ли, имел несчастье меня настичь и, что поделаешь, при встрече получил славный удар шпагой.

– А письмо?

– Письма он не увидел, как своих ушей, благодаря принятым мною мерам предосторожности.

– Браво! Напрасно вы не пожелали рассказать мне о своем путешествии, господин Шико, изложите все до малейших подробностей, меня это очень занимает.

– Ваше величество очень добры.

– Но меня смущает одна вещь.

– Что именно?

– Если письмо не существует для господина де Майена, то не существует оно и для меня. А раз письма нет, как узнаю я, что мне написал мой добрый брат Генрих?

– Простите, сир, оно существует в моей памяти.

– Как так?

– Прежде чем уничтожить письмо, я выучил его наизусть.

– Прекрасная мысль, господин Шико, прекрасная, узнаю ум земляка. Вы, значит, прочитаете мне его вслух?

– Охотно, сир.

– Таким, как оно было, ничего не изменив?

– Не перепутав ни слова.

– Как вы сказали?

– Я сказал, что изложу все в точности: хоть язык мне и незнаком, память у меня превосходная.

– Какой язык?

– Латинский.

– Я вас что-то не понимаю, – сказал Генрих, устремляя на Шико свой ясный взгляд. – Вы говорите о латыни, о письме…

– Разумеется.

– Объяснитесь же. Разве письмо моего брата написано было по-латыни?

– Ну да, сир.

– Почему по-латыни?

– А, сир, наверно, потому, что латынь – язык, не боящийся смелых выражений, язык, на котором все можно высказать, на котором Персий и Ювенал увековечили безумие и грехи королей.

– Королей?

– И королев, сир.

Брови короля сдвинулись над глубокими впадинами глаз.

– Я хотел сказать – императоров и императриц, – продолжал Шико.

– Значит, вы знаете латынь, господин Шико? – холодно спросил Генрих.

– И да и нет, сир.

– Ваше счастье, если да, ибо в таком случае у вас по сравнению со мной – огромное преимущество; я ведь ее не знаю. Из-за этой проклятой латыни я и мессу-то перестал слушать. Значит, вы ее знаете?

– Меня научили читать по-латыни, сир, равно как и по-гречески и по-древнееврейски.

– Это очень удобно, господин Шико, вы – просто ходячая книга.

– Ваше величество нашли верное определение – ходячая книга. У меня в памяти запечатлевают какие-то страницы, посылают, куда нужно, я прибываю на место, меня прочитывают и понимают.

– Или же не понимают.

– Как так, сир?

– Ясное дело: если не понимают языка, на котором вы напечатаны.

– О сир, короли ведь все знают.

– Так говорят народу, господин Шико, и так льстецы говорят королям.

– В таком случае, сир, незачем мне читать вашему величеству это письмо, которое я заучил наизусть, раз ни вы, ни я ничего не поймем.

– Кажется, латинский язык сходен с итальянским?

– Так утверждают, сир.

– И с испанским?

– Очень, как говорят.

– Раз так – попытаемся: я немного знаю по-итальянски, а мое гасконское наречие весьма походит на испанский. Может быть, и в латыни как-нибудь разберусь, хотя никогда ее не изучал.

Шико поклонился.

– Так ваше величество изволите приказать?

– То есть я прошу вас, дорогой господин Шико.

Шико начал с нижеследующей фразы, окружив ее всевозможными преамбулами:

«Frater carissime.

Sincerus amor quo te prosequebatur germanus noster Carolus nonus, functus nuper, colet usque regiam nostram et pectori meo pertinaciter adhaeret.»

Генрих и бровью не повел, но при последнем слове жестом остановил Шико.

– Или я сильно ошибаюсь, – сказал он, – или в этой фразе говорится о любви, об упорстве и о моем брате Карле Девятом?

– Не стану отрицать, – сказал Шико. – Латынь такой замечательный язык, что все это может вполне уместиться в одной фразе.

– Продолжайте, – сказал король.

Шико стал читать дальше.

Беарнец все с той же невозмутимостью прослушал все места, где говорилось и о его жене и о виконте де Тюренне. Но когда Шико произнес это имя, он спросил:

– Turennius, вероятно, значит Тюренн?

– Думаю, что так, сир.

– А Margota – это разве не уменьшительное, которым мои братцы Карл Девятый и Генрих Третий называли свою сестру и мою возлюбленную супругу Маргариту?

– Не вижу в этом ничего невозможного, – ответил Шико.

И он продолжал читать наизусть письмо до самой последней фразы, причем у короля ни разу не изменилось выражение лица.

Наконец он остановился, прочтя весь заключительный абзац, стилю которого придал такую пышность и звучность, что его можно было принять за отрывок из Цицероновых речей против Верреса или речи в защиту поэта Архия.

– Все? – спросил Генрих.

– Так точно, сир.

– Наверно, это очень красиво.

– Не правда ли, сир?

– Вот беда, что я понял всего два слова – Turennius и Margota, да и то с грехом пополам!

– Непоправимая беда, сир, разве что ваше величество прикажете какому-нибудь ученому мужу перевести для вас письмо.

– О нет, – поспешно возразил Генрих, – да и вы сами, господин Шико, вы, так заботливо охранявший тайну своего посольства, что даже уничтожили оригинал, разве вы посоветовали бы мне дать этому письму какую-нибудь огласку?

– Я бы так, разумеется, не сказал.

– Но вы так думаете?

– Раз ваше величество изволите меня спрашивать, я полагаю, что письмо вашего брата короля, которое он велел мне так тщательно беречь и послал вашему величеству со специальным гонцом, содержит, может быть, кое-какие добрые советы и ваше величество, возможно, извлекли бы из них пользу.

– Да, но доверить эти полезные советы я мог бы только лицу, к которому испытываю полнейшее доверие.

– Разумеется.

– Ну, так я попрошу вас сделать одну вещь, – сказал Генрих, словно осененный внезапной мыслью.

– Что же именно?

– Пойдите к моей жене Марготе. Она женщина ученая. Прочитайте и ей это письмо, она-то уж наверняка в нем разберемся и, естественно, все мне растолкует.

– Ах, как вы чудесно придумали, ваше величество, – вскричал Шико, – это же золотые слова!

– Правда? Ну, так иди.

– Бегу, сир.

– Только не измени в письме ни одного слова.

– Да это и невозможно: для этого я должен был бы знать латынь, а я ее не знаю – один-два варваризма, не более.

– Иди же, друг мой, иди.

Шико осведомился, как ему найти г-жу Маргариту, и оставил короля, более чем когда-либо убежденный в том, что король – личность загадочная.

Глава 14.
АЛЛЕЯ В ТРИ ТЫСЯЧИ ШАГОВ

Королева жила в противоположном крыле замка, где покои расположены были почти так же, как в том, из которого Шико только что вышел.

С той стороны всегда доносилась музыка, всегда можно было видеть, как там прогуливается какой-нибудь кавалер в шляпе с пером.

Знаменитая аллея в три тысячи шагов начиналась под самыми окнами Маргариты, и взгляд королевы всегда останавливался на вещах, приятных для глаза, – цветочных клумбах, увитых зеленью беседках.

Можно было подумать, что бедная принцесса, глядя на красивые вещи, старалась отогнать мрачные мысли, запавшие ей глубоко в душу.

Некий перигорский поэт (Маргарита в провинции, как в Париже, была звездою поэтов) сочинил в ее честь сонет, в котором говорилось:

«Она старается занять свой ум крепким гарнизоном, дабы из него изгнаны были печальные воспоминания».

Рожденная у подножия трона, дочь, сестра и жена короля, Маргарита действительно немало в своей жизни страдала.

Ее философия, в которой было больше нарочитого легкомыслия, чем в философии короля, была и менее основательной, как чисто искусственный продукт ее учености, в то время как мировоззрение короля порождалось его внутренней сущностью.

Поэтому, как ни философично была настроена Маргарита или, вернее, как ни старалась она напускать на себя философическую умудренность, время и горести оставили на ее лице весьма заметные следы.

Тем не менее она по-прежнему была еще необыкновенно красивой, а красоту придавало ей преимущественно выражение лица – то, что наименее поражает у людей обыкновенных, но кажется наиболее привлекательным у натур утонченных, за которыми мы всегда готовы признать первенство в красоте.

На лице у Маргариты всегда играла веселая и благодушная улыбка, у нее были влажные блестящие глаза, легкие и словно ласкающие движения. Как мы сказали, Маргарита все еще оставалась существом весьма привлекательным.

Проявляя себя просто как женщина, она выступала, как принцесса. Играя роль королевы, усваивала походку очаровательной женщины.

Поэтому ее боготворили в Нераке, куда она внесла изящество, веселье, жизнь.

Она, рожденная и воспитанная в Париже принцесса, терпеливо переносила жизнь в провинции – уже одно это казалось добродетелью, за которую жители провинции были ей благодарны.

Двор ее был не просто собранием каких-то кавалеров и дам, все любили ее – и как королеву и как женщину. И действительно, флейты и скрипки звучали у нее для всех, и всех, даже издали, тешили веселье и изящество празднеств, которые она давала.

Она умела так использовать время, что каждый прожитый день давал что-нибудь ей самой и не был потерян для окружающих.

В ней накопилось много желчи против недругов, но она терпеливо ждала, когда сможет лучше отомстить. Она как-то непроизвольно ощущала, что под маской беззаботной снисходительности Генрих Наваррский таил недружелюбное чувство к ней и неизменно учитывал все ее проступки. Не имея ни родных, ни близких друзей, Маргарита привыкла жить любовью или, по крайней мере, личинами любви и заменять поэзией и внешним благополучием семью, мужа, друзей и все остальное.

Никто, кроме Екатерины Медичи, никто, кроме Шико, никто, кроме скорбных теней, которые могли бы явиться из царства мертвых, никто не смог бы сказать, почему уже так бледны щеки Маргариты, почему взгляд ее так часто туманит неведомая грусть, почему, наконец, ее сердце, способное на такие глубокие чувства, обнаруживает царящую в нем пустоту так явно, что она отражается даже в ее взгляде, некогда столь выразительном.

У Маргариты не было никого, кому бы она могла довериться.

Бедная королева и не хотела иметь доверенных друзей, ведь те, прежние, за деньги продали ее доверие и ее честь.

Она была тем самым вполне одинокой – и, может быть, именно это придавало в глазах наваррцев, неосознанно для них самих, еще большее величие ее облику, резче обрисовывающемуся в своем одиночестве.

Впрочем, ощущение, что Генрих не питает к ней добрых чувств, являлось у нее чисто инстинктивным и порождалось не столько поведением Беарнца, сколько тем, что она сознавала свою вину перед ним.

Генрих щадил в ней отпрыска французского королевского дома. Он обращался с ней лишь с подчеркнутой вежливостью или изящной беззаботностью. Во всех случаях и по любому поводу он вел себя с нею, как муж и как друг.

Поэтому при неракском дворе, как и при всех прочих дворах, живущих легкими отношениями между людьми, все казалось и внешне и внутренне слаженным.

Таковы были основанные, правда, еще на очень поверхностных впечатлениях мысли и догадки Шико, самого наблюдательного и дотошного человека на свете.

Сперва, по совету Генриха, он явился на половину Маргариты, но никого там не нашел.

Маргарита, сказали ему, находится в самом конце красивой аллеи, идущей вдоль реки, и он отправился в эту аллею, пресловутую аллею в три тысячи шагов, по дорожке, обсаженной олеандрами.

Пройдя около двух третей расстояния, он заметил в глубине, под кустами испанского жасмина, терна и клематиса, группу кавалеров и дам в лентах, перьях, при шпагах в бархатных ножнах. Может быть, вся эта красивая мишура была в немного устарелом вкусе, но для Нерака здесь было великолепие, даже блеск. Шико, прибывший прямо из Парижа, тоже остался доволен тем, что увидел.

Так как перед ним шел паж, королева, которая все время глядела по сторонам с рассеянным волнением всех душ, охваченных меланхолией, узнала цвета Наварры и подозвала его.

– Чего тебе надо, д’Обиак? – спросила она.

Молодой человек, вернее, мальчик, ибо ему было не более двенадцати лет, покраснел и преклонил перед Маргаритой колено.

– Государыня, – сказал он по-французски, ибо королева строго запрещала употреблять местное наречие при дворе во всех служебных и деловых разговорах, – один дворянин из Парижа, которого прислали из Лувра к его величеству королю Наваррскому и которого его величество король Наваррский направил к вам, просит ваше величество принять его.

Красивое лицо Маргариты внезапно вспыхнуло. Она быстро обернулась с тем неприятным чувством, которое при любом случае охватывает сердца людей, привыкших к огорчениям.

В двадцати шагах от нее неподвижно стоял Шико. Гасконец отчетливо вырисовывался на оранжевом фоне вечернего неба, и ее зоркий взгляд сразу узнал знакомый облик. Вместо того чтобы подозвать к себе вновь прибывшего, она сама покинула круг придворных.

Но, повернувшись к ним, чтобы проститься, она пальцами сделала знак одному из наиболее роскошно одетых и красивых кавалеров.

Прощальный привет всем на самом деле должен был относиться лишь к одному.

Несмотря на этот знак, сделанный с тем, чтобы успокоить кавалера, тот явно волновался. Маргарита уловила это проницательным взором женщины и потому добавила:

– Господин де Тюренн, соблаговолите сказать дамам, что я сейчас вернусь.

Красивый кавалер в белом с голубым камзоле поклонился с той особой легкостью, которой не было бы у придворного, настроенного более равнодушно.

Королева быстрым шагом подошла к Шико, неподвижному наблюдателю этой сцены, так соответствовавшей тому, о чем гласило привезенное им письмо.

– Господин Шико! – удивленно вскричала Маргарита, вплотную подойдя к гасконцу.

– Я у ног вашего величества, – ответил Шико, – и вижу, что ваше величество по-прежнему добры и прекрасны и царите в Нераке, как царили в Лувре.

– Да это же просто чудо – видеть вас так далеко от Парижа.

– Простите, государыня, – не бедняге Шико пришло в голову совершить это чудо.

– Охотно верю – вы же были покойником.

– Я изображал покойника.

– С чем же вы к нам пожаловали, господин Шико? Неужели, на мое счастье, во Франции еще помнят королеву Наваррскую?

– О ваше величество, – с улыбкой сказал Шико, – будьте покойны, у нас не забывают королев, когда они в вашем возрасте и обладают вашей красотой.

– Значит, в Париже народ все такой же любезный?

– Король Французский, – добавил Шико, не отвечая на последний вопрос, – даже написал об этом королю Наваррскому.

Маргарита покраснела.

– Написал? – переспросила она.

– Да, ваше величество.

– И вы доставили письмо?

– Нет, не доставил, по причинам, которые сообщит вам король Наваррский, но выучил наизусть и повторил по памяти.

– Понимаю. Письмо было очень важное, и вы опасались, что потеряете его или оно будет украдено?

– Именно так, ваше величество. Но, прошу вашего извинения, письмо было написано по-латыни.

– О, отлично! – вскричала королева. – Вы же знаете, я понимаю латынь.

– А король Наваррский, – спросил Шико, – этот язык знает?

– Дорогой господин Шико, – ответила Маргарита, – что знает и чего не знает король Наваррский, установить очень трудно.

– Вот как! – заметил Шико, чрезвычайно довольный тем, что не ему одному приходится разгадывать загадку.

– Если судить по внешности, – продолжала Маргарита, – он знает ее очень плохо, ибо никогда не понимает или, во всяком случае, не обнаруживает признаков понимания, когда я говорю на этом языке с кем-нибудь из придворных.

Шико закусил губы.

– О черт! – пробормотал он.

– Вы прочли ему это письмо?

– Оно ему и предназначалось.

– И что же, он понял, о чем там шла речь?

– Только два слова.

– Какие?

– Turennius, Margota.

– Turennius, Margota?

– Да, в письме были эти два слова.

– Что же он сделал?

– Послал меня к вам, ваше величество.

– Ко мне?

– Да, он сказал при этом, что в письме, видимо, говорится о вещах, слишком важных, чтобы его переводило лицо постороннее, и что лучше всего, если перевод сделаете вы – прекраснейшая среди ученых женщин и ученейшая среди прекрасных.

– Раз король повелел, чтобы я выслушала вас, господин Шико, я готова слушать.

– Благодарю вас, ваше величество. Где же угодно вам это сделать?

– Здесь. Впрочем, нет, нет, лучше у меня. Пойдемте в мой кабинет, прошу вас.

Маргарита внимательно поглядела на Шико, приоткрывшего ей истину, возможно, из жалости к ней.

Бедная женщина ощущала необходимость в какой-то поддержке; может быть, напоследок, перед угрожающим ей испытанием, она захотела найти опору в любви.

– Виконт, – обратилась она к г-ну де Тюренну, – возьмите меня под руку и проводите до замка. Прошу вас, господин Шико, пройдите вперед.

Глава 15.
КАБИНЕТ МАРГАРИТЫ

Мы не хотели бы заслужить упрек в том, что описываем одни лишь орнаменты и астрагалы и даем читателю только пробежаться по саду. Но каков хозяин, таково и жилье, и если имело смысл изобразить аллею в три тысячи шагов и кабинет Генриха, то некоторый интерес для нас представляет и кабинет Маргариты.

С внешней стороны о нем можно сказать, что он располагался параллельно кабинету короля, имел боковые двери во внутренние помещения и коридоры, окна такие же удобные и немые, как и двери, с металлическими жалюзи, закрывающимися на замок, в котором ключ поворачивается совершенно бесшумно.

Обставлен и обит материей он был в модном вкусе, полон картин, эмалей, фаянсовой посуды, дорогого оружия, столы в нем завалены были книгами и рукописями на греческом, латинском и французском языках, в просторных клетках щебетали птицы, на коврах спали собаки – словом, это был особый мирок, живущий одной жизнью с Маргаритой.

Люди выдающегося ума или же полные неуемных жизненных сил не могут существовать одиноко. Каждому их чувству, каждой склонности словно сопутствуют явления и вещи, им соответствующие, и притягательная сила чувств и склонностей вовлекает эти вещи и явления в круговорот их жизни, так что люди эти живут и чувствуют не по-обычному: их ощущения в десять раз богаче и разнообразнее, их существование словно удваивается.

Эпикур, несомненно, был величайший гений человечества. Сами древние не понимали его до конца. Это был строгий мыслитель, но, желая, чтобы ничто в общем итоге наших стремлений и возможностей не терялось понапрасну, он, как неумолимо рачительный хозяин, выдвинул принцип удовольствия для каждого, кто, действуя согласно лишь духовной или же лишь животной своей природе, испытал бы только горести и лишения.

Против Эпикура часто мечут громы и молнии, не зная его, равно как часто воспевают, так же не зная их, благочестивых отшельников Фиваиды, которые уничтожали в человеческой природе прекрасное и воспитывали безразличие к уродству. Конечно, умерщвляя человека, умерщвляешь и его страсти, однако это все же убийство, то есть нечто запрещенное божьей волей и божьим законом.

Королева была женщина, способная понять творения Эпикура – прежде всего по-гречески, что являлось наименьшим из ее достоинств. Она умела так хорошо наполнить свою жизнь, что из тысячи горестей создавала для себя радость. Это давало ей как христианке возможность чаще, чем кому другому, славить бога – как бы его там ни звали: Бог, Теос, Иегова или Магог.

Это наше отступление да послужит ясным, как день, доказательством, что нам поистине необходимо было описать покои Маргариты.

Она усадила Шико в удобное и красивое кресло, обитое гобеленом, изображающим Амура, который рассеивает вокруг себя целое облако цветов. Паж – не д’Обиак, но мальчик еще красивее лицом и еще богаче одетый – и здесь поднес королевскому посланцу вина.

Шико отказался и, после того как виконт де Тюренн оставил кабинет Маргариты, принялся, опираясь на свою безукоризненную память, читать наизусть письмо милостью божьей короля Франции и Польши.

Содержание этого письма, прочитанного нами по-французски одновременно с Шико, мы уже знаем. Полагаем поэтому, что давать его латинский перевод ни к чему. Произнося эти латинские слова, Шико ставил самые диковинные ударения, чтобы королева как можно дольше не проникала в их смысл. Но как ловко ни коверкал он свой собственный труд, Маргарита все схватывала на лету, ни в малейшей степени не пытаясь скрыть обуревавших ее негодования и ярости.

Чем дальше читал Шико, тем мучительнее ощущал неловкость положения, в которое сам себя поставил. В некоторых особенно рискованных местах он опускал лицо, как исповедник, смущенный тем, что услышал. Это давало ему возможность не видеть, как сверкают глаза королевы, как судорожно напрягается каждый ее нерв при столь обстоятельной передаче всех случаев нарушения ею супружеской верности.

Маргарита хорошо знала утонченное коварство своего брата, имея тому достаточно доказательств. Знала она также, ибо не принадлежала к числу женщин, склонных себя обманывать, как шатки были объяснения, которые она придумывала или могла придумать в дальнейшем. По мере того как Шико читал, в уме ее устанавливалось известное равновесие между вполне законным гневом и весьма обоснованным страхом.

Итак, Шико продолжал излагать письмо, а в сознании Маргариты происходила сложная работа: ей предстояло выказать должное возмущение, проявить разумную смелость, избежать опасности, не понеся никакого ущерба, доказать несправедливость возводимых на нее обвинений и вместе с тем воспользоваться преподанным ей уроком.

Не следует думать, что Шико все время сидел, опустив голову. Время от времени он поглядывал на королеву и несколько успокаивался, видя, что, несмотря на свои нахмуренные брови, она понемногу приходит к какому-то решению.

Поэтому он уже более твердым голосом произнес завершающие королевское письмо приветственные формулы.

– Клянусь святым причастием! – сказала королева, когда Шико умолк. – Братец мой прекрасно пишет по-латыни. Какой стиль, какая сила выражений! Я никогда не думала, что он такой искусник.

Шико возвел очи горе и развел руками, как человек, который из вежливости готов согласиться, но не понимает существа дела.

– Вы не поняли? – продолжала королева, знавшая все языки, в том числе язык мимики. – А я-то думала, сударь, что вы знаток латыни.

– Ваше величество, я все позабыл. Единственное, что я сейчас помню, что осталось от прежних моих знаний, – это что латинский язык не имеет грамматического члена, имеет звательный падеж, и слово «голова» в нем среднего рода.

– Вот как! – вскричала, входя, некая личность, внесшая с собою веселье и шум.

Шико и королева сразу обернулись.

Перед ними стоял король Наваррский.

– Как? – сказал Генрих, подходя ближе. – По-латыни голова среднего рода, господин Шико? А почему не мужского?

– Бог ты мой, сир, – ответил Шико, – не могу сказать, ибо это удивляет меня так же, как и ваше величество.

– Я тоже не могу этого понять, – задумчиво сказала Марго.

– Наверно, потому, – заметил король, – что головою могут быть и мужчина и женщина, в зависимости от свойств их натуры.

Шико поклонился.

– Это, сир, действительно самое подходящее объяснение.

– Тем лучше, я очень рад, что оказался более глубоким мудрецом, чем думал. А теперь вернемся к письму. Я, да будет вам известно, сударыня, горю желанием услышать, что нового происходит при французском дворе. А тут наш славный господин Шико и привез мне новости, но на языке, мне неизвестном: не то…

– Не то? – повторила Маргарита.

– Не то я, помилуй бог, уже наслаждался бы! Вы же знаете, как я люблю новости, особенно скандальные, которые так замечательно рассказывает мой брат Генрих де Валуа.

И Генрих Наваррский сел, потирая руки.

– Что ж, господин Шико, – продолжал король с видом человека, которому предстоит самое приятное времяпрепровождение, – прочитали вы моей жене это знаменитое письмо?

– Так точно, сир.

– Ну, милая женушка, расскажите же мне, что в нем содержится?

– А не опасаетесь ли вы, сир, – сказал Шико, следуя примеру венценосных супругов и отбрасывая в сторону всякую церемонность, – что латинский язык, на котором написано данное послание, сам по себе уже является признаком неблагоприятным?

– А почему? – спросил король.

Затем он снова обратился к жене.

– Так что же, сударыня? – спросил он.

Маргарита на миг задумалась, словно припоминала одну за другой все услышанные из уст Шико фразы.

– Наш любезный посол прав, сир, – сказала она, все обдумав и приняв решение, – эта латынь – плохой признак.

– Но чего же? – удивился Генрих. – Разве в этом драгоценном письме содержится что-нибудь поносительное? Будьте осторожней, милая моя, ваш царственный брат пишет весьма искусно и всегда проявляет изысканную вежливость.

– Даже тогда, когда он нанес мне оскорбление, велев обыскать мои носилки в нескольких лье от Сакса, когда я выехала из Парижа, направляясь к вам, сир?

– Ну, когда имеешь брата таких строгих нравов, – заметил Генрих своеобразным тоном, по которому нельзя было судить, шутит он или говорит серьезно, – брата-короля, столь щепетильного…

– Он должен был бы охранять подлинную честь своей сестры и всей своей семьи. Ибо я не думаю, что, если бы сестра ваша, Екатерина д’Альбре, явилась жертвой скандальной сплетни, вы бы дали этому скандалу полную огласку, прибегнув к помощи гвардейского капитана.

– О, я ведь добродушный, патриархальный буржуа, – сказал Генрих, – и король-то я только для смеха, что же мне, черт возьми, делать, как не смеяться? Но письмо, письмо, ведь оно адресовано мне, и я хочу знать, о чем там речь.

– Это коварное письмо, сир.

– Подумаешь!

– Да, да, и в нем больше клеветы, чем нужно для того, чтобы поссорить не только мужа с женой, но и друга со всеми своими друзьями.

– Ого! – протянул Генрих, выпрямляясь и нарочно придавая своему лицу, обычно столь открытому и благодушному, подозрительное выражение. – Поссорить мужа с женой, то есть меня с вами?

– Да, вас со мною, сир.

– А по какому случаю, женушка?

Шико сидел как на иголках, и хотя ему очень хотелось есть, он многое бы отдал, чтобы только уйти спать даже без ужина.

– Гром разразится, – шептал он про себя, – гром разразится.

– Сир, – сказала королева, – я очень сожалею, что ваше величество позабыли латынь, которой вас, однако же, наверно обучали.

– Сударыня, из всей латыни, которой я обучался, мне запомнилось только одно – одна фраза: «Deus et virtus aeterna» 12– странное сочетание мужского, женского и среднего рода. Мой учитель латинского языка мог истолковать мне это сочетание лишь с помощью греческого языка, который я знаю еще хуже латыни.

– Сир, – продолжала королева, – если бы вы знали латынь, то обнаружили бы в письме много комплиментов по моему адресу.

– О, отлично, – сказал король.

– Optime 13, – вставил Шико.

– Но каким же образом, – продолжал Генрих, – относящиеся к вам комплименты могут нас с вами поссорить? Ведь пока брат мой Генрих будет вас хвалить, мы с ним во мнениях не разойдемся. Вот если бы в этом письме о вас говорилось дурно – тогда, сударыня, – дело другое, и я понял бы политический расчет моего брата.

– А! Если бы Генрих говорил обо мне дурно, вам была бы понятна политика Генриха?

– Да, Генриха де Валуа. Мне известны причины, по которым он хотел бы нас поссорить.

– Погодите в таком случае, сир, ибо эти комплименты только лукавое вступление, за которым следует злостная клевета на ваших и моих друзей.

Смело бросив королю эти слова, Маргарита стала ждать возражений.

Шико опустил голову, Генрих пожал плечами.

– Подумайте, друг мой, – сказал он, – в конце концов, вы, может быть, чересчур хорошо поняли эту латынь, и письмо моего брата, возможно, не столь злонамеренно.

Как ни кротко, как ни мягко произнес Генрих эти слова, королева Наваррская бросила на него взгляд, полный недоверия.

– Поймите меня до конца, сир, – сказала она.

– Мне, бог свидетель, только этого и нужно, сударыня, – ответил Генрих.

– Нужны вам или нет ваши слуги, скажите!

– Нужны ли они мне, женушка? Что за вопрос! Что бы я стал делать без них, предоставленный самому себе, боже ты мой!

– Так вот, сир, король хотел бы оторвать от вас лучших ваших слуг.

– Это ему не удастся.

– Браво, сир, – прошептал Шико.

– Ну, разумеется, – заметил Генрих с тем изумительным добродушием, которое было настолько свойственно ему, что до конца его жизни все на это ловились, – ведь слуг моих привязывает ко мне чувство, а не выгода. Я ничего им дать не могу.

– Вы им отдаете все свое сердце, все свое доверие, сир, это лучший дар короля его друзьям.

– Да, милая женушка, и что же?

– А то, сир, что вы больше не должны им верить.

– Помилуй бог, я перестану им верить лишь в том случае, если они меня к этому вынудят, оказавшись недостойными веры.

– Ну так вам, – сказала Маргарита, – докажут, что они ее недостойны, сир. Вот и все.

– Ах так, – заметил король, – а в чем именно?

Шико снова опустил голову, как всегда делал это в щекотливый момент.

– Я не могу сказать вам это, сир, – продолжала Маргарита, – не поставив под угрозу…

И она оглянулась по сторонам.

Шико понял, что он лишний, и отошел.

– Дорогой посол, – обратился к нему король, – соблаговолите обождать в моем кабинете: королева хочет что-то сказать мне наедине, что-то, видимо, очень важное для моих дел.

Маргарита не шевельнулась, лишь слегка наклонила голову – знак, который, как показалось Шико, уловил только он. Видя, что супруги были бы очень рады, если бы он удалился, он встал и вышел из комнаты, отвесив обоим поклон.

Глава 16.
ПЕРЕВОД С ЛАТИНСКОГО

Удалить свидетеля, более сильного в латыни, как полагала Маргарита, чем он признавался, уже было для нее триумфом или, во всяком случае, известным залогом безопасности. Ибо, как уже было сказано, Маргарита считала Шико более ученым, чем он желал казаться, а наедине с мужем она могла придать каждому латинскому слову более широкое толкование, чем ученые педанты когда-либо давали самым загадочным стихам Плавта или Персия.

Таким образом, Генрих с женой оказались, к своему удовольствию, наедине.

На лице у короля не было ни намека на беспокойство или угрозу. Он, ясное дело, латыни не понимал.

– Сударь, – сказала Маргарита, – я жду, когда вы начнете задавать мне вопросы.

– Письмо это, видно, очень беспокоит вас, моя дорогая, – сказал король. – Не надо так волноваться.

– Сир, дело в том, что такое письмо – целое событие или должно считаться событием. Король ведь не посылает вестника к другому королю, не имея на то крайне важных причин.

– В таком случае перестанем говорить и об известии и о вестнике. Кажется, вы сегодня вечером даете бал или что-то в этом роде?

– Предполагала, сир, – удивленно ответила Маргарита, – но тут нет ничего необычного. Вы же знаете, что у нас почти каждый вечер танцы.

– А у меня завтра охота, очень большая охота.

– А!

– Да, облава на волков.

– У каждого свои развлечения, сир. Вы любите охоту, я – танцы. Вы охотитесь, я пляшу.

– Да, друг мой, – вздохнул Генрих. – И по правде говоря, ничего худого тут нет.

– Конечно, однако ваше величество сказали это со вздохом.

– Послушайте, сударыня, что я вам скажу.

Маргарита напряженно слушала.

– Меня тревожит одна вещь.

– Что именно, сир?

– Один слух.

– Слух?.. Ваше величество беспокоит какой-то слух?

– Что же тут удивительного, раз этот слух может вас огорчить?

– Меня?

– Да, вас.

– Сир, я не понимаю.

– А вы-то сами ничего не слышали? – продолжал Генрих тем же тоном.

Маргарита начала всерьез опасаться, что все это было способом нападения, избранным ее мужем.

– Я, сир, женщина, лишенная всякого любопытства, – сказала она, – и никогда не слушаю того, что трубят мне в уши. К тому же, я так мало значения придаю этим, как вы говорите, слухам, что, даже внимая им, почти ничего не расслышала бы. Тем более ничего не доходит до меня, раз я затыкаю себе уши.

– Так вы считаете, сударыня, что все эти слухи надо презирать?

– Безусловно, сир, особенно нам, королям.

– Почему нам в особенности, сударыня?

– Потому что о нас, королях, вообще так много судачат, что у нас покоя бы не было, если бы мы стали считаться с разговорами.

– Так вот, друг мой, я с вами вполне согласен и сейчас дам вам отличный повод применить свою философию.

Маргарита подумала, что наступает решительный момент. Она собрала все свое мужество и довольно спокойно ответила:

– Хорошо, сир. Сделаю это очень охотно.

Генрих начал тоном кающегося, который должен сознаться в тяжелом грехе:

– Вы знаете, как я забочусь о бедняжке Фоссэз?

– Ага! – вскричала Маргарита, видя, что речь пойдет не о ней, и принимая торжествующий вид. – Да, да, о малютке Фоссэз, о вашей приятельнице.

– Да, сударыня, – ответил Генрих все тем же тоном, – да, о малютке Фоссэз.

– Моей фрейлине?

– Вашей фрейлине.

– Вашей любимице, от которой вы без ума!

– Ах, вы, друг мой, заговорили на манер одного из тех слухов, которые только что осуждали.

– Вы правы, сир, – улыбнулась Маргарита, – смиренно прошу у вас прощения.

– Друг мой, вы правы, слухи часто оказываются ложными, и нам, особенно же нам, королям, крайне необходимо превратить эту теорему в аксиому.., но, помилуй бог, сударыня, я, кажется, заговорил по-гречески.

И Генрих расхохотался.

В этом столь бурном хохоте и особенно в сопровождавшем его остром взгляде Маргарита уловила иронию, что снова вызвало у нее беспокойство.

– Так что же насчет Фоссэз? – сказала она.

– Фоссэз больна, друг мой, и врачи не могут определить, что у нее такое.

– Это странно, сир. По уверениям вашего величества, Фоссэз никогда не грешила. Фоссэз, послушать вас, даже перед королем устояла бы, если бы король заговорил с ней о любви. И вот Фоссэз, этот невинный цветок, эта кристально чистая Фоссэз вынуждена прибегать к помощи врачебной науки, которая и должна разбираться в ее радостях и горестях?

– Увы! Дело обстоит не так, – с грустью произнес Генрих.

– Что? – воскликнула королева злорадно, ибо даже самая умная и великодушная женщина не может удержаться от удовольствия пустить стрелу в другую женщину. – Как? Фоссэз не цветок невинности?

– Этого я не сказал, – сухо ответил Генрих. – Упаси меня бог осуждать кого-нибудь. Я говорю, что моя доченька Фоссзз чем-то больна и скрывает свою болезнь от врачей.

– Хорошо, пусть от врачей, но не от вас же, поверенного ее тайн, названого отца.., это мне кажется странным.

– Я больше ничего не знаю, друг мой, – ответил Генрих, снова любезно улыбнувшись, – а если и знаю, то считаю за лучшее на этом остановиться.

– В таком случае, сир, – сказала Маргарита, которая по обороту, принятому разговором, решила, что ей предстоит даровать прощение, в то время как она опасалась, не придется ли ей вымаливать его, – в таком случае, сир, я уж не знаю, что угодно вашему величеству, и жду, чтобы вы объяснились.

– Что ж, если вы ждете, друг мой, я вам все скажу.

Маргарита жестом показала, что она готова все выслушать.

– Нужно было бы… – продолжал Генрих, – но я, пожалуй, слишком много от вас требую, дорогая…

– Скажите все же.

– Нужно было бы, чтобы вы сделали мне великое одолжение и посетили мою доченьку Фоссэз.

– Чтобы я навестила эту девицу, о которой говорят, будто она имеет честь состоять вашей любовницей, – причем вы и не отрицаете, что она может эту честь себе приписывать?

– Ну, ну, потише, друг мой, – сказал король. – Честное слово, вы так громко говорите, что, чего доброго, вызовете скандал, а я не поручусь, что подобный скандал не обрадует французский двор, ибо в письме короля, моего шурина, прочитанном Шико, стояло quotidie scandalum, то есть это понятно даже для такого жалкого гуманиста, как я, «каждодневный скандал».

Маргарита сделала движение.

– Для того чтобы это перевести, не нужно знать латыни, – продолжал Генрих, – это почти по-французски.

– Но, сир, к кому же эти слова относились? – спросила Маргарита.

– Вот этого-то я и не смог понять. Но вы, знающая латынь, поможете мне разобраться, когда мы до этого дойдем.

Маргарита покраснела до ушей. Генрих между тем, опустив голову, слегка приподнял руку, словно простодушно раздумывал над тем, к кому при его дворе могло относиться выражение quotidie scandalum.

– Хорошо, сударь, – сказала королева, – вы хотите, во имя нашего согласия, принудить меня к унизительному поступку. Во имя согласия я повинуюсь.

– Благодарю вас, друг мой, – сказал Генрих, – благодарю.

– Но какова будет цель моего посещения?

– Это очень просто, сударыня.

– Все же надо меня просветить, ибо я настолько проста, что не догадываюсь.

– Так вот, вы найдете Фоссэз среди других фрейлин, так как она спит в их помещении. Вы сами знаете, как эти особы любопытны и нескромны, – нельзя и представить себе, до чего они могут довести Фоссэз.

– Значит, она чего-то опасается? – вскричала Маргарита, вновь охваченная гневом и злобой. – Она хочет спрятаться от всех?

– Не знаю, – сказал Генрих. – Я знаю лишь одно – ей надо покинуть помещение фрейлин.

– Если она хочет прятаться, пусть на меня не рассчитывает. Я могу закрывать глаза на некоторые вещи, но не стану сообщницей.

И Маргарита стала ждать, как будет принято ее последнее слово.

Но Генрих словно ничего не слышал. Голова его снова опустилась, и он вновь принял тот задумчивый вид, который только что так поразил королеву.

– Margota, – пробормотал он, – Margota cum Turennio. Вот те два слова, которые я все время искал.

На этот раз Маргарита побагровела.

– Клевета, сир! – вскричала она. – Неужто вы станете повторять мне клеветнические наветы?

– Какая клевета? – спросил Генрих самым невозмутимым тоном. – Разве вы обнаружили в этих словах клевету, сударыня? Я ведь просто вспомнил одно место из письма моего брата: Margota cum Turennio conveniunt in castello nomine Loignac. Право же, надо, чтобы какой-нибудь грамотей перевел мне это письмо.

– Хорошо, прекратим эту игру, сир, – продолжала Маргарита, вся дрожа, – и скажите мне без обиняков, чего вы от меня ждете.

– Так вот, я хотел бы, друг мой, чтобы вы перевели Фоссэз из помещения фрейлин в отдельную комнату и прислали к ней одного только врача, способного держать язык за зубами, – например, вашего.

– О, я понимаю, в чем дело! – вскричала королева. – Фоссэз, так кичившаяся своей добродетелью, Фоссэз, лживо изображавшая себя девственницей, Фоссэз беременна и скоро должна родить.

– Я этого не сказал, друг мой, – заметил Генрих, – я этого не сказал, это утверждаете вы.

– Это так, сударь, это так! – вскричала Маргарита. – Ваш вкрадчивый тон, ваше ложное смирение – все доказывает, что я права. Но есть жертвы, которых от своей жены не может требовать даже король. Покрывайте сами грехи Фоссэз, сир. Вы ее соучастник, это ваше дело: страдать должен виновный, а не невинный.

– Правильно, виновный. Вот вы опять напомнили мне выражение из этого ужасного письма.

– Каким образом?

– Да, виновный – по-латыни будет, кажется, nocens?

– Да, сударь, nocens.

– Так вот, в письме стоит: «Margota cum Turennio, ambo nocentes, conveniunt in castello nomine Loignac». Боже, как жаль, что при такой хорошей памяти я так мало образован!

– Ambo nocentes, – тихо повторила Маргарита, становясь белее своего крахмального кружевного воротника, – он понял, он понял.

– «Margota cum Turennio ambo nocentes». Что же, черт побери, хотел мой братец сказать этим ambo? – безжалостно продолжал Генрих Наваррский. – Помилуй бог, дорогая моя, удивительно, как это вы, так хорошо знающая латынь, еще не дали мне объяснения этой смущающей меня фразы.

– Сир, я уже имела честь говорить вам…

– Э, черт возьми, – прервал ее король, – да вот и сам Turennius бродит под вашими окнами и глядит ввысь, словно дожидается вас, бедняга. Я дам ему знак подняться сюда. Он человек весьма ученый и скажет мне то, что я хочу знать.

– Сир, сир! – вскричала Маргарита, приподнимаясь с кресла и складывая с мольбою руки. – Сир, будьте великодушнее, чем все сплетники и клеветники Франции.

– Э, друг мой, сдается мне, что у нас в Наварре народ не более снисходительный, чем во Франции, и только что сами вы.., проявляли большую строгость к бедняжке Фоссэз.

– Строгость, я? – вскричала Маргарита.

– А как же, припомните. А ведь нам здесь подобает быть снисходительными, сударыня. Мы ведем такую мирную жизнь: вы даете балы, которые так любите, я езжу на охоту, которая меня так развлекает…

– Да, да, сир, – сказала Маргарита, – вы правы, будем снисходительны.

– О, я был уверен в том, что сердце у вас доброе.

– Вы ведь знаете меня, сир.

– Да. Так вы пойдете проведать Фоссэз, не правда ли?

– Да, сир.

– Отделите ее от других фрейлин?

– Да, сир.

– Поручите ее своему личному врачу?

– Да, сир.

– И никакой охраны. Врачи молчаливы, им уж так положено. А солдаты привыкли болтать.

– Это верно, сир.

– И если, на беду, то, о чем говорят, правда и бедняжка, проявив слабость, поддалась искушению…

Генрих возвел очи горе.

– Это возможно, – продолжал он. – Женщина – сосуд скудельный. Res fragilis mulier est, как говорится в Евангелии.

– Но я женщина, сир, и знаю, что должна быть снисходительной к женщинам.

– Ах, вы ведь все знаете, друг мой. Вы поистине образец совершенства и…

– И что же?

– И я целую вам ручки.

– Но поверьте, сир, – продолжала Маргарита, – жертву эту я приношу лишь из добрых чувств к вам.

– О, – сказал Генрих, – я же вас отлично знаю, сударыня, и брат мой, король Франции, тоже: он говорит о вас в этом письме столько хорошего, добавляя: «Fiat sanum exemplum statim, atque res certior eveniet» 14. Хороший пример, о котором здесь идет речь, без сомнения, тот, который подаете вы.

И Генрих поцеловал холодную, как лед, руку Маргариты.

– Передайте от меня тысячу нежных приветов Фоссэз, сударыня. Займитесь ею, как вы мне обещали. Я еду на охоту. Может быть, я увижу вас лишь по возвращении, может быть, не увижу никогда.., волки эти – звери опасные. Дайте-ка я поцелую вас, друг мой.

И он почти с нежностью поцеловал Маргариту и вышел, оставив ее ошеломленной всем, что она услышала.

Глава 17.
ИСПАНСКИЙ ПОСОЛ

Король вернулся в свой кабинет, где уже находился Шико.

Шико все еще тревожило объяснение между супругами.

– Ну как, Шико? – сказал Генрих.

– Как, сир? – переспросил Шико.

– Знаешь ты, что говорит королева?

– Нет.

– Она говорит, что твоя проклятая латынь разрушает наше семейное счастье.

– Эх, сир, – вскричал Шико, – ради бога, забудем эту латынь и на том покончим. Когда латинский текст читаешь наизусть, это совсем не то, что написать его на бумаге: первый развеется по ветру, а со вторым и огонь не справится.

– Я-то, – сказал Генрих, – о нем, черт меня побери, даже и не думаю.

– Ну и тем лучше.

– Есть у меня другие дела, поважнее.

– Ваше величество предпочитаете развлекаться, правда?

– Да, сынок, – сказал Генрих, не очень-то довольный тоном, которым Шико произнес эти несколько слов. – Да, мое величество предпочитает развлекаться.

– Простите, но, может быть, я помешал вашему величеству?

– О, сынок, – продолжал Генрих, пожимая плечами, – я уже говорил тебе, что здесь у нас не то, что в Лувре. Мы и любовью, и войной, и политикой занимаемся на глазах у всех.

Взор короля был так кроток, улыбка так ласкова, что Шико осмелел.

– Войной и политикой меньше, чем любовью, не так ли, сир?

– Должен признать, что ты прав, любезный друг: местность здесь такая красивая, лангедокские вина такие вкусные, женщины Наварры такие красавицы!

– Но, сир, – продолжал Шико, – вы, сдается мне, забываете королеву. Неужели наваррки прекраснее и любезнее, чем она? В таком случае наваррок есть с чем поздравить.

– Помилуй бог, ты прав, Шико, а я ведь просто забыл, что ты посол, представляющий короля Генриха Третьего, что Генрих Третий – брат королевы Маргариты и что в разговоре с тобой я хотя бы из приличия обязан превознести госпожу Маргариту над всеми женщинами! Но ты уж извини меня за оплошность, Шико: я ведь, сынок, к послам не привык.

В этот момент дверь открылась, и д’Обиак громким голосом доложил:

– Господин испанский посол.

Шико так и подпрыгнул в кресле, что вызвало у короля улыбку.

– Ну вот, – сказал Генрих, – внезапное опровержение моих слов, которого я совсем не ожидал. Испанский посол! Чего ему, черт возьми, от нас нужно?

– Да, – повторил Шико, – чего ему, черт возьми, нужно?

– Сейчас узнаем, – сказал Генрих, – возможно, наш испанский сосед хочет обсудить со мной какое-нибудь пограничное недоразумение.

– Я удаляюсь, – смиренно сказал Шико. – Его величество Филипп Второй, наверно, направил к вам настоящего посла, а я ведь…

– Чтобы французский посол отступил перед испанским, да еще в Наварре! Помилуй бог, этого не должно быть. Открой вон тот книжный шкаф и расположись там.

– Но я даже невольно все услышу, сир.

– Ну и услышишь, черт побери, мне-то что? Я ничего не скрываю. Кстати, король, ваш повелитель, больше ничего не велел вам передать мне, господин посол?

– Нет, сир, решительно ничего.

– Ну и прекрасно, теперь тебе остается только смотреть и слушать, как делают все на свете послы. Так что в этом шкафу ты отлично выполнишь свою миссию. Смотри во все глаза и слушай обоими ушами, дорогой мой Шико.

Потом он добавил:

– Д’Обиак, скажи начальнику охраны, чтобы он ввел господина испанского посла.

Услышав это приказание, Шико поспешил залезть в шкаф, старательно опустив занавес, затканный изображением человеческих фигур.

По звонкому паркету отдавался чей-то медленный, размеренный шаг: в комнату вошел посланник его величества Филиппа II.

Когда все предварительные формальности, касающиеся этикета, были выполнены, причем Шико из своего укрытия мог убедиться, что Беарнец отлично умеет давать аудиенции, посол перешел к делу.

– Могу я без стеснения говорить с вашим величеством? – спросил он по-испански, ибо этот язык так похож на наваррское наречие, что любой гасконец или беарнец отлично его понимает.

– Можете говорить, сударь, – ответил Беарнец.

– Сир, – сказал посол, – я доставил ответ его католического величества.

«Вот как! – подумал Шико. – Если он доставил ответ, значит, были какие-то вопросы».

– По поводу чего? – спросил Генрих.

– По поводу того, с чем вы обращались к нам в прошлом месяце, сир.

– Знаете, я очень забывчив, – сказал Генрих. – Соблаговолите напомнить мне, о чем шла речь, господин посол.

– По поводу захватов, которые производят во Франции лотарингские принцы.

– Да особенно по поводу захватов моего куманька де Гиза. Отлично! Теперь вспоминаю. Продолжайте, сударь, продолжайте.

– Сир, – сказал испанец, – хотя король, мой повелитель, и получил предложение заключить союз с Лотарингией, он счел бы союз с Наваррой более благородным и, скажем прямо, более выгодным.

– Да, будем говорить прямо.

– Я буду вполне откровенен с вашим величеством, сир, ибо намерения короля, моего повелителя, относительно вашего величества мне хорошо известны.

– Могу ли я их узнать?

– Сир, король, мой повелитель, ни в чем не откажет Наварре.

Шико припал ухом к занавеси, не преминув укусить себя за палец, чтобы проверить – не спит ли он.

– Если мне ни в чем не отказывают, – сказал Генрих, – поглядим, чего же я могу просить.

– Всего, чего угодно будет вашему величеству, сир.

– Черт возьми!

– Пусть же ваше величество выскажется прямо и откровенно.

– Помилуй бог, всего, чего угодно! Да я просто теряюсь.

– Его величество король Испании хочет, чтобы его новый союзник был доволен. Доказательством послужит предложение, которое я уполномочен сделать вашему величеству.

– Я слушаю, – сказал Генрих.

– Король Франции относится к королеве Наваррской, как к заклятому врагу. Покрывая ее позором, он тем самым отказывается считать ее сестрой, это очевидно. Оскорбления, нанесенные ей французским королем… Прошу у вашего величества прощения за то, что затрагиваю эту щекотливую тему.

– Ничего, затрагивайте.

– Оскорбления эти нанесены были публично, что подтверждается их общеизвестностью.

Генрих сделал движение, словно желая опровергнуть слова посла.

– Это общеизвестно, – продолжал испанец, – мы хорошо осведомлены. Итак, я повторяю, сир: король Франции больше не признает госпожу Маргариту своей сестрой, раз он стремится опозорить ее, отдав приказ начальнику охраны остановить на глазах у всех ее носилки и обыскать их.

– Что ж вы хотите всем этим сказать, господин посол?

– Для вашего величества теперь легче всего отвергнуть как жену ту, кого ее родной брат отвергает как сестру.

Генрих бросил взгляд на занавес, за которым Шико, трепеща, с расширенными от изумления глазами, ожидал, к чему приведет столь витиеватое начало.

– Когда брак ваш будет расторгнут, – продолжал посол, – союз между королями Наваррским и Испанским…

Генрих поклонился.

– Союз этот, – продолжал посол, – можно уже считать заключенным, и вот каким образом: король Испании отдает инфанту, свою дочь, в жены королю Наваррскому, а сам его величество женится на госпоже Екатерине Наваррской, сестре вашего величества.

Трепет удовлетворенной гордости прошел по всему телу Беарнца, дрожь ужаса охватила Шико: первый увидел, как на горизонте восходит во всем блеске солнце его счастливой судьбы, второй – как никнут и рассыпаются в прах скипетр и счастье дома Валуа.

Что касается испанца, невозмутимого, ледяного, то он не видел ничего, кроме инструкций, полученных от своего повелителя.

На мгновение воцарилась глубокая тишина, затем король Наваррский заговорил:

– Предложение, сударь, сделанное вами, – блистательно, и им оказана мне высокая честь.

– Его величество, – поспешил добавить гордый посол, не сомневавшийся в том, что предложение будет восторженно принято, – его величество король Испании намерен поставить вашему величеству только одно условие.

– А, условие, – сказал Генрих, – что ж, это справедливо. В чем же оно состоит?

– Оказывая вашему величеству помощь против лотарингских принцев, то есть открывая вашему величеству дорогу к престолу Франции, мой повелитель желал бы благодаря союзу с вами облегчить себе возможность сохранить Фландрию, в которую сейчас мертвой хваткой вцепился монсеньер герцог Анжуйский. Ваше величество, конечно, понимаете, что мой повелитель бескорыстно предпочел вас лотарингским принцам, ведь господа де Гиз, естественные его союзники как принцы католические, уже ведут борьбу во Фландрии против герцога Анжуйского. Так вот его условие, притом единственное; оно и разумно и не обременительно: его величество король Испании вступит с вами благодаря двойному бракосочетанию в крепкий союз; он поможет вам… (тут посланник одно мгновение колебался, ища подходящего выражения) стать преемником французского короля, вы же гарантируете ему Фландрию. Зная мудрость вашего величества, я считаю свою посланническую миссию благополучно завершенной.

За этими словами последовало молчание, еще более глубокое, чем раньше. Наверно, сам ангел-губитель ожидал, пока мощно прозвучит ответ короля, прежде чем опустить свой меч туда или сюда, поразить Францию или Испанию.

Генрих Наваррский прошелся по своему кабинету.

– Итак, сударь, – сказал он наконец, – вот к чему сводится ответ, который вам поручено было мне передать?

– Так точно, сир.

– И больше ничего?

– Больше ничего.

– В таком случае, – сказал Генрих, – я отказываюсь от того, что предложил мне его величество, король Испании.

– Вы отвергаете руку инфанты! – вскричал испанец. Его ошеломило, словно болью от внезапно полученной раны.

– Честь высока, сударь, – ответил Генрих, поднимая голову, – но я не могу считать, что она выше чести получить в жены дочь Франции.

– Да, но этот первый брак приблизил вас к могиле, сир. Второй же приближает к престолу.

– Я знаю, сударь, что вы сулите мне блистательную, ни с чем не сравнимую удачу, но я не стану покупать ее ценою крови и унижения моих будущих подданных. Как, сударь, я обнажил бы меч против короля Франции, моего зятя, ради испанцев, иноземцев! Как я остановлю победное шествие французского знамени, дабы башни Кастилии и львы Леона завершили то, что ими начато! Как я допущу, чтобы брат убивал брата, приведу иноземцев в свое отечество! Сударь, выслушайте: я просил у моего соседа, короля Испании, помощи против господ де Гизов, смутьянов, стремящихся завладеть моим наследием, но не против герцога Анжуйского, моего зятя, не против короля Генриха Третьего, моего друга, не против моей жены, сестры короля, моего сюзерена. Вы говорите мне, что поможете Гизам, окажете им поддержку? Отлично. Я же брошу против них и против вас всех протестантов Германии и Франции. Король Испанский хочет вновь завладеть ускользающей от него Фландрией? Пусть он поступит так, как его отец, Карл Пятый: пусть он попросит у короля Франции свободного прохода через французские владения и явится во Фландрию требовать, чтобы ему возвратили звание первого гражданина города Гента, – я готов поручиться, что король Генрих Третий пропустит его так же честно, как это сделал в свое время король Франциск Первый. Я домогаюсь французского престола? Так, видимо, считает его католическое величество. Возможно. Но я не нуждаюсь в том, чтобы он помог мне завладеть этим престолом. Если он окажется пустым, я сам возьму его, вопреки даже всем величествам на свете. Прощайте же, сударь, прощайте! Передайте брату моему Филиппу, что я благодарю его за сделанные мне предложения. Но я бы считал себя смертельно обиженным, если бы он, делая мне эти предложения, хоть одно мгновение мог подумать, что я способен буду принять их. Прощайте, сударь!

Посол не мог прийти в себя от изумления. Он пробормотал:

– Остерегитесь, сир, доброе согласие между соседями может быть нарушено одним неосторожным словом.

– Господин посол, – продолжал Генрих, – запомните, что я вам скажу. Быть королем Наварры или вовсе не быть королем для меня одно и то же. Венец мой так невесом, что я даже не замечу, если он упадет с моей головы. Впрочем, если бы до этого дошло, – будьте покойны, – я бы постарался его удержать. Еще раз прощайте, сударь, передайте вашему повелителю, что честолюбие мое домогается большего, чем он мне посулил. Прощайте.

И Беарнец, вновь становясь не самим собою, но тем человеком, которого все в нем видели, после того как на одно мгновение позволил себе поддаться героическому пылу, Беарнец с любезной улыбкой проводил посла до порога.

Глава 18.
КОРОЛЬ НАВАРРСКИЙ РАЗДАЕТ МИЛОСТЫНЮ

Шико охвачен был таким изумлением, что, даже когда Генрих остался один, он не подумал вылезти из книжного шкафа.

Беарнец сам поднял занавес и хлопнул его по плечу.

– Ну, как, по-твоему, я вышел из положения, мэтр Шико?

– Замечательно, сир, – ответил все еще ошеломленный Шико. – И правда, можно сказать, что для короля, не часто принимающего послов, вы умеете принимать их как следует.

– А ведь такие послы являются ко мне по вине моего брата Генриха.

– Как так, сир?

– Да! Если бы он не преследовал все время свою бедную сестру, и другим не пришло бы в голову ее преследовать. Неужели ты думаешь, что если бы испанский король не знал о нанесенном королеве Наваррской публичном оскорблении, когда начальник охраны обыскал ее носилки, неужели ты думаешь, что он предложил бы мне дать ей развод?

– Я с радостью вижу, сир, – ответил Шико, – что все подобные попытки останутся тщетными и ничто не сможет нарушить согласия, царящего между вами и королевой.

– Э, друг мой, слишком очевидно, что поссорить нас кое-кому очень выгодно.

– Признаюсь вам, сир, что не так проницателен, как вы думаете.

– Ну, конечно, брат мой Генрих только и мечтает о том, чтобы я развелся с его сестрой.

– Почему же? Растолкуйте мне, в чем дело? Черт побери, я и не думал, что найду такого хорошего учителя.

– Ты знаешь, Шико, что мне позабыли выплатить приданое моей жены.

– Нет, не знал, сир, но подозревал, что это так.

– Что приданое это состояло из трехсот тысяч золотых экю?

– Сумма неплохая.

– И, кроме того, нескольких крепостей, в том числе – Кагора?

– Отличный, черт возьми, город!

– Я же потребовал не свои триста тысяч экю золотом, – как я ни беден, я считаю себя богаче короля Франции, – а Кагор.

– А, вы потребовали Кагор, сир? Помилуй бог, вы правильно сделали, на вашем месте я бы поступил так же.

– Вот потому-то, – сказал Беарнец со своей многозначительной улыбкой, – вот потому-то.., теперь понимаешь?

– Нет, черт меня побери!

– Вот потому-то меня и пытаются поссорить с женой так основательно, чтобы я потребовал развода. Нет жены, – понял теперь, Шико, – нет и приданого, нет тем самым и трехсот тысяч экю, нет крепостей, нет – самое главное – Кагора. Это неплохой способ избавиться от необходимости сдержать данное слово, а мой братец Валуа весьма искусно расставляет подобные западни.

– А вам бы очень хотелось заполучить эту крепость, не правда ли, сир? – спросил Шико.

– Конечно, ведь в конце-то концов что представляет собой мое беарнское королевство? Несчастное маленькое княжество, которое жадность моего зятя и тещи до того обкорнала, что связанный с ним королевский титул звучит насмешкой.

– Да, в то время как Кагор в составе этого княжества…

– Кагор стал бы моим крепостным валом, оплотом моих единоверцев.

– Так вот, дорогой сир, плакал ваш Кагор, ибо, разведетесь вы с госпожой Маргаритой или нет, король Франции никогда вам его не передаст, разве что вы взяли бы его сами…

– О, – вскричал Генрих, – да я бы и взял его, если бы он не был так сильно укреплен и мне не была так ненавистна всякая война.

– Кагор неприступен, сир, – сказал Шико.

Генрих словно заключил свое лицо в броню непроницаемого простодушия.

– О, неприступен, неприступен, – сказал он, – но если бы у меня было войско, которого я не имею!..

– Послушайте, сир, мы с вами ведь не собираемся вести друг с другом сладкие речи. Вы сами знаете, гасконцы народ откровенный. Чтобы взять Кагор, где командует господин де Везен, надо быть Ганнибалом или Цезарем, а ваше величество…

– Ну, что же мое величество? – спросил Генрих с насмешливой улыбкой.

– Ваше величество сами признали, что воевать не любите.

Генрих вздохнул. Взор его, полный меланхолии, вдруг вспыхнул огнем, но, подавляя этот невольный порыв, он погладил загорелой рукой свою темную бороду и сказал:

– Это правда, я никогда еще не обнажал шпаги и никогда не обнажу. Я соломенный король и человек мирных наклонностей. Однако, по странной противоречивости натуры, я люблю, Шико, поговорить о военном деле: это уж у меня в крови. Мой предок – святой Людовик – имел счастье, будучи воспитанным в благочестии и кротким от природы, при случае ловко метать копье и смело орудовать мечом. Поговорим, Шико, если не возражаешь, о господине де Везене, который может сравняться и с Ганнибалом и с Цезарем.

– Сир, простите меня, – сказал Шико, – если я вас не только обидел, но и обеспокоил. Я сказал вам о господине де Везене лишь для того, чтобы в самом начале погасло пламя, которое, по молодости лет и неопытности в делах государственных, могло вспыхнуть в вашем сердце. Видите ли, Кагор так защищают и охраняют потому, что это ключ ко всему югу.

– Увы! – сказал Генрих, вздыхая еще глубже. – Я хорошо это знаю!

– Это, – продолжал Шико, – и богатая территория, и одновременно – безопасное жилье. Обладать Кагором, значит, иметь хлебные амбары, погреба, полные сундуки, гумна, жилые дома и связи. Кто обладает Кагором, за того все, кто им не обладает, – против того все.

– Э, помилуй бог, – пробормотал король Наваррский, – вот я и хотел обладать Кагором так сильно, что сказал моей бедной матушке сделать из него одно из условий, sine qua non 15, нашего с Маргаритой брака. О, смотри-ка, я заговорил по-латыни! Кагор был приданым моей жены, мне его обещали, я должен был его получить.

– Сир, быть должным и платить… – заметил Шико.

– Ты прав, задолжать и расплатиться – две различные вещи, друг мой. Так что, по-твоему, со мной так и не расплатятся.

– Боюсь, что так.

– Черт побери! – произнес Генрих.

– И, говоря откровенно… – продолжал Шико.

– Ну?

– Говоря откровенно, это будет правильно, сир.

– Правильно? Почему, друг мой?

– Потому что вы, женившись на принцессе из французского дома, не сумели выполнить свое ремесло короля, не сумели добиться, чтобы вам сперва выплатили приданое, а затем передали крепости.

– Несчастный! – сказал Генрих с горькой улыбкой. – Ты что же, забыл уже о набате Сен-Жермен-л’Оксерруа. Сдается мне, что любой новобрачный, которого намереваются зарезать в его брачную ночь, станет больше заботиться о спасении жизни, чем о приданом.

– Ладно! – сказал Шико. – Ну, а после?

– После? – спросил Генрих.

– Да. Сейчас у нас, кажется, мир. Так вот, надо было вам воспользоваться мирным временем и заниматься делами. Надо было – простите меня, сир, – не ухаживать, а вести переговоры. Это не столь занятно, я знаю, но более выгодно. Я говорю так, имея в виду не только ваши интересы, но и интересы короля, моего повелителя. Если бы в лице Генриха Наваррского Генрих Французский имел сильного союзника, он был бы сильнее всех, и если допустить, что католиков и протестантов могут объединить общие политические интересы, хотя бы потом они снова начали спорить по вопросам религии, католики и протестанты, то есть оба Генриха, привели бы в трепет все и вся.

– О, я-то, – сказал смиренно Генрих, – вовсе не стремлюсь приводить кого-либо в трепет, лишь бы мне самому не дрожать… Но, знаешь, Шико, не будем больше говорить об этих вещах, которые меня так волнуют. Кагор мне не принадлежит – ну что же, я без него обойдусь.

– Нелегко это, мой король.

– Что ж делать, раз ты сам полагаешь, что Генрих мне его никогда не отдаст.

– Я так думаю, сир, я даже уверен в этом, и по трем причинам.

– Изложи мне их, Шико.

– Охотно. Первая состоит в том, что Кагор город богатый, и король Франции предпочитает оставить его себе, вместо того чтобы кому-нибудь отдавать.

– Это не очень-то честно, Шико.

– Это по-королевски, сир.

– А по-твоему, забирать себе все, что вздумается, – это по-королевски?

– Да, это называется забирать львиную долю, а лев – царь зверей.

– Я запомню то, что ты мне сейчас сказал, мой славный Шико, на случай, если стану когда-нибудь королем. Ну, а вторая причина, сынок?

– Вот она: государыня Екатерина…

– Она, значит, по-прежнему вмешивается в политику, моя добрая матушка Екатерина? – прервал Генрих.

– По-прежнему. Так вот, госпожа Екатерина предпочла бы видеть свою дочь в Париже, а не в Нераке, подле себя, а не подле вас.

– Ты так думаешь? Однако она отнюдь не испытывает к своей дочери особо пылкой любви.

– Нет. Но госпожа Маргарита является при вас как бы заложницей.

– Ты просто тончайший политик, Шико. Черт меня побери, если мне это приходило в голову. Но возможно, что ты и прав: да, да, принцесса из французского королевского дома при случае может оказаться заложницей. И что же?

– Так вот, сир, чем меньше средств, тем меньше удовольствий. Нерак очень приятный город, с прелестным парком, в котором аллеи – как нигде. Но без денег госпожа Маргарита в Нераке соскучится и начнет жалеть о Лувре.

– Первая твоя причина мне больше нравится, Шико, – сказал король, тряхнув головой.

– В таком случае я назову вам третью. Существует герцог Анжуйский, который добивается какого-нибудь трона и мутит Фландрию; существуют господа де Гизы, которые тоже жаждут выковать себе корону и мутят Францию; существует его величество король Испании, который хотел бы попробовать всемирной монархии и баламутит весь свет. Так вот, среди них вы, государь Наварры, вы, как весы, обеспечиваете известное равновесие.

– Что ты? Я – не имеющий никакого веса?

– Вот именно. Поглядите на швейцарскую республику. Если вы станете могущественны, то есть приобретете вес, все нарушится, вы уже не будете противовесом.

– О, вот эта причина мне очень нравится, Шико, удивительно логично она у тебя выведена. Ты и вправду ученейший человек, Шико.

– Да уж, правду говоря, сир, делаю, что могу, – сказал Шико; несмотря ни на что, похвала ему польстила, и он доверился королевскому благодушию, к которому не был приучен.

– Вот, значит, объяснение, которое ты даешь теперешнему моему положению.

– Полное объяснение, сир.

– А я-то ведь ничего этого не разумел, Шико, я-то все время надеялся, понимаешь?

– Так вот, сир, могу дать вам совет – перестаньте надеяться!

– В таком случае, Шико, с долговой записью на короля Франции я поступлю так же, как с записями моих фермеров, которые не могут внести арендной платы: рядом с их именем поставлю букву «У».

– Это значит – уплачено?

– Вот именно.

– Поставьте два «У», сир, и вздохните.

Генрих вздохнул.

– Так я и сделаю, Шико, – сказал он. – Впрочем, как видишь, и в Беарне можно жить, и Кагор для меня не так уж безусловно необходим.

– Вижу, и, как я и предполагал, вы – государь, полный мудрости, король-философ… Но что это там за шум?

– Шум? Где?

– Во дворе, как мне кажется.

– Выгляни-ка в окно, друг мой, выгляни.

Шико подошел к окну.

– Сир, – сказал он, – там внизу человек двенадцать каких-то оборванцев.

– А, это мои нищие ждут милостыни, – заметил, вставая, король Наваррский.

– У вашего величества есть нищие, которым вы всегда подаете милостыню?

– Конечно, разве бог не велит помогать бедным? Я хоть и не католик, Шико, но тем не менее христианин.

– Браво, сир!

– Пойдем, Шико, спустимся вниз! Мы вместе с тобой раздадим милостыню, а затем поужинаем.

– Сир, следую за вами.

– Возьми кошель там, на маленьком столике, рядом с моей шпагой, ты видишь?

– Взял уже, сир…

– Отлично!

Они сошли вниз: на дворе было уже темно. Король шел с каким-то задумчивым, озабоченным видом.

Шико смотрел на него, и озабоченность короля его огорчала.

«И пришла же мне в голову мысль, – думал он про себя, – говорить о политике с этим славным принцем! Теперь я только отравил ему душу. Что за дурь на меня нашла!»

Спустившись во двор, король Наваррский подошел к группе нищих, на которую ему указал Шико.

Их было действительно человек двенадцать. Они отличались друг от друга осанкой, наружностью, одеждой, и неискусный наблюдатель принял бы их по голосу, походке, жестам за цыган, чужестранцев, каких-то не совсем обычных прохожих, но наблюдатель подлинно проницательный сразу признал бы переодетых дворян.

Генрих взял из рук Шико свой кошель и подал знак.

Все нищие, видимо, хорошо его поняли.

И вот они стали по очереди подходить к королю, приветствуя его с самым смиренным видом. Но в то же время на этих обращенных к нему лицах, умных и смелых, король, один только король, мог прочесть: «Под оболочкой пылают сердца».

Генрих ответил кивком головы, затем опустил в кошель, который предварительно развязал Шико, большой и указательный пальцы и достал монету.

– Э, – заметил Шико, – это же золото, сир!

– Да, знаю, друг мой.

– Черт побери, вы, оказывается, богач.

– Разве ты не видишь, друг мой, – с улыбкой сказал Генрих, – что каждая монета предназначается для двух нищих? Я, наоборот, беден, Шико, и вынужден, чтобы жить, разрезать свои пистоли надвое.

– И правда, – сказал Шико со все возрастающим удивлением, – эти монеты-половинки как-то диковинно обрезаны по краю.

– Да, я вроде как мой французский брат, который забавляется вырезыванием картинок: у меня тоже свои причуды. Когда мне нечего делать, я обрезаю свои дукаты. Бедный и честный Беарнец предприимчив, как еврей.

– Все равно, сир, – сказал Шико, покачав головой, ибо он сообразил, что и тут кроется какая-то тайна, – все равно, очень у вас странный способ раздавать милостыню.

– Ты бы поступил иначе?

– Ну да. Я не стал бы тратить время и разрезать каждую монету надвое. Я бы давал целую и прибавлял бы: это на двоих!

– Да они бы разодрались, дорогой мой, и, желая совершить доброе дело, я бы, наоборот, ввел их в искушение.

– Пусть так! – пробормотал Шико, выражая в этом слове, к которому сводится сущность всех философских учений, свое неодобрение странным причудам короля.

Генрих же вынул из кошеля половинку золотой монеты и, остановившись перед первым нищим, с обычным своим спокойным и ласковым видом посмотрел на этого человека, не говоря ни слова, но как бы вопрошая его взглядом.

– Ажан, – произнес тот с поклоном.

– Сколько? – спросил король.

– Пятьсот.

– Кагор.

Он отдал ему монету и вынул из кошелька другую.

Нищий поклонился еще ниже, чем раньше, и отошел.

За ним последовал другой, смиренно склонившийся перед королем.

– Ош, – произнес он.

– Сколько?

– Триста пятьдесят.

– Кагор.

Он отдал ему вторую монету и достал из кошелька еще одну.

Второй исчез так же, как и первый. Подошел, отвесив поклон, третий.

– Нарбонна, – сказал он.

– Сколько?

– Восемьсот.

– Кагор.

Он отдал третью монету и извлек из кошелька еще одну.

– Монтобан, – сказал четвертый нищий.

– Сколько?

– Шестьсот.

– Кагор.

И так все подходили, кланялись, произносили название какого-нибудь города и цифру. Общий итог этих цифр составлял восемь тысяч.

Каждому из них Генрих отвечал «Кагор», совершенно одинаково произнося каждый раз это слово. Раздача кончилась, в кошельке не оставалось больше монет, на дворе – нищих.

– Вот и все, – сказал Генрих.

– Все, сир?

– Да, я кончил.

Шико тронул короля за рукав.

– Сир! – сказал он.

– Ну?

– Разрешите мне проявить любопытство.

– Почему нет? Любопытство – вещь вполне естественная.

– Что вам говорили эти нищие и что вы им, черт возьми, отвечали?

Генрих улыбнулся.

– Вы знаете, здесь все – сплошная тайна.

– Ты находишь?

– Да. Никогда я не видел, чтобы так раздавали милостыню.

– В Нераке это обычное дело, дорогой мой Шико. Знаешь поговорку: «Что город, то норов».

– Странный обычай, сир.

– Да нет же, разрази меня гром! Нет ничего проще. Все эти люди, которых ты видел, бродят по стране и собирают подаяние. Но они все из разных мест.

– И что же, сир?

– Так вот, чтобы я не подавал все одним и тем же, они называют мне свой родной город. Таким образом, дорогой мой Шико, ты сам понимаешь, я поровну раздаю милостыню и помогаю нищим всех городов своего государства.

– Ну, что касается названий городов, которые они произносят, – это куда ни шло. Но почему вы всем им отвечали «Кагор»?

– Что ты говоришь? – вскричал Генрих с отлично разыгранным удивлением. – Я отвечал им «Кагор»?

– А то что же?

– Ты думаешь?

– Я в этом уверен.

– Вот видишь ли, с тех пор как мы с тобой поговорили о Кагоре, это слово у меня все время на языке. Так ведь всегда происходит, когда страстно желаешь чего-нибудь, а получить не можешь; думаешь о нем, думаешь – и называешь вслух.

– Гм, – хмыкнул Шико, недоверчиво глядя в ту сторону, куда скрылись нищие. – Это гораздо менее ясно, чем мне хотелось бы, сир. К тому же смущает меня еще одно…

– Как, еще что-то?

– Цифра, которую произносил каждый из них: если сложить все эти цифры, получится восемь тысяч.

– А, что касается цифр, то и я, Шико, подобно тебе, ничего тут не понял. Но вот что, пожалуй, приходит мне в голову: как ты знаешь, все нищие составляют различные союзы, и, может быть, они называли количество членов того союза, к которому каждый из них принадлежал. Это кажется мне весьма вероятным.

– Сир! Сир!

– Пойдем ужинать, друг мой. На мой взгляд, ничто так не проясняет ум, как еда и питье. Мы обдумаем все это за столом, и ты сам убедишься, что если пистоли у меня обрезаны, то бутылки полны доверху.

Король свистнул пажа и велел подавать ужин.

Затем, безо всяких церемоний взяв Шико под руку, он поднялся вместе с ним обратно в кабинет, где был сервирован ужин.

Проходя мимо покоев королевы, он взглянул на окна и увидел, что они не освещены.

– Паж, – спросил он, – ее величества королевы нет дома?

– Ее величество, – ответил паж, – пошла проведать мадемуазель де Монморанси, которая, говорят, тяжело больна.

– Ах, бедняжка Фоссэз, – сказал Генрих, – правда, у королевы такое доброе сердце. Пойдем ужинать, Шико, пойдем ужинать!

Глава 19.
С КЕМ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ ПРОВОДИЛ НОЧЬ КОРОЛЬ НАВАРРСКИЙ

Ужин прошел очень весело. Казалось, и в мыслях и в сердце Генриха рассеялся всякий мрак, а когда Беарнец находился в таком расположении духа, он был приятнейший сотрапезник.

Что касается Шико, то он постарался как можно тщательнее скрыть пока еще смутное беспокойство, которое охватило его при появлении испанского посла, сопровождало во дворе, усилилось при раздаче золота нищим и больше уже не покидало.

Генрих пожелал, чтобы его куманек Шико отужинал с ним наедине. При дворе короля Генриха он всегда ощущал к Шико некую слабость, довольно обычную слабость умного человека к другому умному человеку. Шико со своей стороны, если оставить в стороне испанского посла, нищих с их паролем и обрезанными золотыми монетами, тоже питал к наваррскому королю большую симпатию.

Видя, что король переходит от одного вина к другому и во всем решительно ведет себя как добрый сотрапезник, Шико решил быть воздержаннее, чтобы не пропустить ни одного словца, которое могло вырваться у Беарнца, возбужденного свободой общения за ужином и крепостью вин.

Генрих пил, не стесняясь, и умел так увлекать за собою собутыльников, что Шико не удавалось отставать от него больше, чем на один стакан из трех.

Но мы уже знаем, что у г-на Шико голова была крепкая. Что до Генриха Наваррского, то он уверял, что все вина эти местные, и он привык пить их, как молоко.

Все это было приправлено любезностями, которые без конца говорили друг другу собутыльники.

– Как я вам завидую, – сказал королю Шико, – какой у вас приятный двор и веселая жизнь, сир! Сколько благодушных лиц вижу я в вашем славном доме, и как благоденствует эта прекрасная Гасконь!

– Если бы жена моя была здесь, дорогой мой Шико, я не сказал бы тебе того, что я скажу. Но в отсутствие ее могу признаться, что самая приятная сторона моей жизни та, которой ты не видишь.

– Ах, сир, вы правы, чего только не говорят о вашем величестве.

Генрих откинулся на спинку кресла и, смеясь, погладил бороду.

– Да, да, не правда ли? – сказал он. – Утверждают, что я царствую главным образом над своими подданными женского пола.

– Так точно, сир, а между тем меня это удивляет.

– Почему, куманек?

– А потому, сир, что в вас гнездится тот беспокойный дух, который творит великих монархов.

– Ах, Шико, ты ошибаешься, – сказал Генрих. – Лени во мне больше, чем беспокойства, доказательство тому – вся моя жизнь. Если я завожу любовные шашни, то всегда с женщиной, которая у меня под боком, если выбираю вино, то всегда из ближайшей ко мне бутылки. Твое здоровье, Шико.

– Сир, вы оказываете мне честь, – ответил Шико, осушая свой стакан до последней капли, ибо король следил за ним острым взглядом, читавшим, казалось, потаеннейшие его мысли.

– И потому, – продолжал король, поднимая глаза к небу, – какая идет грызня у меня в доме, куманек!

– Да, понимаю: все фрейлины королевы обожают вас, сир.

– Они же все время тут, по соседству, Шико.

– Эге, сир! Из вашей аксиомы следует, что если бы вы проживали в Сен-Дени, а не в Нераке, король вел бы не такое мирное существование, как сейчас.

Генрих помрачнел.

– Король! Что вы мне рассказываете, Шико? – продолжал Генрих Наваррский. – Король? Вы что же, воображаете, что я Гиз? Я хочу получить Кагор, это верно, но лишь потому, что он тут, рядом: опять же по моей системе, Шико. Я честолюбив, но лишь пока сижу в кресле. Стоит мне встать, и я уже ни к чему не стремлюсь.

– Помилуй бог, сир! – ответил Шико. – Это стремление заполучить то, что находится под рукой, очень напоминает Цезаря Борджиа, он составлял себе королевство, беря город за городом и утверждая, что Италия – артишок, который нужно съедать листочек за листочком.

– Этот Цезарь Борджиа, сдается мне, куманек, был не такой уж плохой политик, – сказал Генрих.

– Да, но очень опасный сосед и очень плохой брат.

– Ну вот, уж не сравниваете ли вы меня, гугенота, с сыном папы? Осторожнее, господин посол!

– Сир, я вас ни с кем не стал бы сравнивать.

– Почему?

– Потому что, на мой взгляд, каждый, кто сравнит вас с кем-либо, кроме вас самих, ошибется. Вы, сир, честолюбивы.

– Странное дело! – заметил Беарнец. – Вот человек, который изо всех сил старается заставить меня к чему-то стремиться!

– Упаси боже, сир! Как раз наоборот, я всем сердцем желаю, чтобы ваше величество ни к чему не стремились.

– Послушайте, Шико, – сказал король, – вам ведь незачем торопиться в Париж, не так ли?

– Незачем, сир.

– Ну, так проведите со мной несколько дней.

– Если ваше величество оказываете мне честь желать моего общества, я с величайшей охотой проведу у вас с недельку.

– Неделю – отлично, куманек: через неделю вы будете знать меня, как родного брата. Выпьем, Шико.

– Сир, мне что-то больше не хочется, – сказал Шико, начинавший уже отказываться от попытки напоить короля, на что сперва покушался.

– В таком случае, куманек, я вас покину, – сказал Генрих. – Ни к чему сидеть за столом без дела? Выпьем, говорю я вам!

– Зачем?

– Чтобы крепче спать. Это наше местное винцо нагоняет такой сладкий сон. Любите вы охоту, Шико?

– Не слишком, сир. А вы?

– Я просто обожаю ее, с тех пор как жил при дворе короля Карла Девятого.

– А почему ваше величество делаете мне честь, выясняя, люблю ли я охоту?

– Потому что завтра у меня охота, и я намерен взять вас с собой.

– Сир, это для меня большая честь, но…

– О куманек, будьте покойны, эта охота будет радостью для глаз и для сердца каждого военного. Я хороший охотник и хочу, чтобы вы, черт побери, видели меня в самом выгодном свете. Вы же говорили, что хотите меня получше узнать?

– Помилуй бог, сир! Признаюсь, это одно из самых страстных моих желаний.

– Ну, вот: как раз с этой стороны вы меня еще не изучали.

– Сир, я сделаю все, что угодно будет королю.

– Хорошо. Значит, мы договорились! А, вот и паж, нам помешали.

– Что-нибудь важное, сир?

– Какие могут быть дела, когда я сижу за столом? Вы, дорогой Шико, просто удивляете меня: вам все представляется, что вы при французском дворе. Шико, друг мой, знай ты одно: в Нераке…

– Что в Нераке, сир?

– В Нераке после хорошего ужина ложатся спать.

– А этот паж?..

– Да разве паж может доложить только о деле?

– Ах, сир, я понял и иду спать.

Шико встал, король последовал его примеру, взял своего гостя под руку. Шико показалась подозрительной поспешность, с которой его выпроваживали. Впрочем, после появления испанского посла все решительно начинало вызывать у него подозрения. Поэтому он решил выйти из кабинета как можно позже.

– Ого! – сказал он, шатаясь. – Странное дело, сир!

Беарнец улыбнулся.

– Что случилось, куманек?

– Помилуй бог, голова у меня кружится. Пока я сидел, все шло отлично, а когда встал.., брр!

– Ну вот, – сказал Генрих, – мы же только пригубили вина!

– Пригубили, сир? Вы называете это – пригубить? Браво, сир! Ну и здорово же вы пьете, склоняюсь перед вами, как ленник перед сюзереном: по-вашему, это называется пригубить?

– Шико, друг мой, – сказал Беарнец, стараясь острым, свойственным ему одному взглядом удостовериться, действительно ли Шико пьян или только притворяется, – Шико, друг мой, по-моему, самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать, – это отправиться спать.

– Да, да, сир. Доброй ночи, сир.

– Доброй ночи, Шико, до завтра!

– Да, сир, до завтра. Ваше величество вполне правы, лучшее, что Шико может сделать, – это пойти спать. Доброй ночи, сир!

И Шико разлегся на полу.

Видя, что его собутыльник решительно не желает уходить, Генрих бросил быстрый взгляд на дверь. Каким беглым ни был этот взгляд, Шико его уловил.

– Ты так пьян, бедняга Шико, что даже не заметил одной вещи.

– Какой?

– Что ты принял половики моего кабинета за свою постель.

– Шико – человек военный, Шико это безразлично.

– Тогда ты и другого не замечаешь?

– А-а! Что же это такое – другое?

– Что я кого-то жду.

– Ужинать? Так давай ужинать!

Шико сделал тщетную попытку приподняться.

– Помилуй бог, – вскричал Генрих, – как это тебя сразу развезло, куманек! Да убирайся ты, черт побери, или ты не понимаешь, что она уже ждет!

– Она! – сказал Шико. – Кто такая?

– Э, черт возьми, женщина, которая ко мне пришла и стоит там за дверью.

– Женщина! Что же ты сразу не сказал, Генрике!.. Ах, простите, – спохватился Шико, – я думал.., думал, что говорю с французским королем. Он меня, видите ли, совсем избаловал, добряк Генрике. Что же вы сразу не сказали, сир? Я ухожу.

– Ну и прекрасно, ты – настоящий рыцарь, Шико. Ну вот, хорошо, вставай и уходи, мне же предстоит не спать всю ночь, – понимаешь? – всю ночь.

Шико встал и, пошатываясь, направился к двери.

– Прощай, друг мой, прощай, спи хорошо.

– А вы, сир?

– Тсс!

– Да, да, тсс!

Он открыл дверь.

– В галерее ты найдешь пажа. Он проводит тебя в твою комнату. Ступай.

– Благодарю вас, сир.

И Шико вышел, отвесив предварительно такой низкий поклон, на какой только способен был выпивший человек.

Но едва дверь за ним закрылась, все следы опьянения исчезли. Он сделал шага три, а затем, внезапно вернувшись к двери, приставил глаз к широкой замочной скважине.

Генрих уже открывал противоположную дверь незнакомке, которую Шико, любопытный, как все послы, хотел во что бы то ни стало увидеть.

Но вместо женщины вошел мужчина.

И когда этот человек снял шляпу, Шико узнал благородные и строгие черты Дюплесси-Морнэ, сурового и бдительного советника короля Наваррского.

– О черт, – пробормотал Шико. – Этот визит, уж наверно, помешал нашему любовнику больше, чем мог ему помешать я.

Но при появлении Дюплесси-Морнэ лицо Генриха выразило только радость. Он пожал вновь прибывшему обе руки, пренебрежительно оттолкнул накрытый стол и усадил Морнэ подле себя со всем пылом, который мог испытывать любовник, приближаясь к своей милой.

Он, видимо, с нетерпением ждал первых слов, которые произнесет его советник. Но внезапно, еще до того, как Морнэ заговорил, он встал и, сделав ему знак обождать, подошел к двери и закрыл ее на задвижку, проявляя осмотрительность, которая заставила Шико весьма и весьма задуматься.

Затем он устремил пылающий взор на карты, планы и письма, которые передавал ему – одно за другим – его министр.

Король зажег еще несколько свечей и принялся писать и делать какие-то отметки на географических картах.

– Ого! – прошептал Шико. – Вот как славно проводит ночи Генрих Наваррский! Помилуй бог, если они все такие, Генрих Валуа рискует провести немало скверных ночей.

В это мгновение он услышал за собою шаги. Это был паж, дежуривший в галерее и ожидавший его по приказу короля.

Боясь, как бы его не застали подслушивающим, Шико выпрямился во весь свой рост и попросил мальчика провести его в предназначенную ему комнату.

К тому же узнавать больше было нечего. Появление Дюплесси сказало ему все.

– Следуйте, пожалуйста, за мной, – сказал д’Обиак, – мне поручено указать вам вашу комнату.

И он проводил Шико на третий этаж, где для него приготовлено было помещение.

У Шико не оставалось уже никаких сомнений. Он прочел уже половину знаков, составлявших ребус, именовавшийся королем Наваррским. Поэтому он и не пытался заснуть, но в мрачной задумчивости уселся на кровать. Луна, спускаясь к заостренным углам крыши, лила словно из серебряного кувшина свой голубоватый свет на поля и реку.

«Дело ясное, – нахмурясь, думал Шико, – Генрих – настоящий король, он тоже затевает заговоры. Весь этот дворец, парк, город – все – очаг заговора, женщины заводят любовные шашни, но за этими шашнями – политика, мужчины, горя надеждой, куют свое грядущее счастье! Генрих лукав, ум его граничит с гениальностью. Он в сношениях с Испанией, страной всяческих коварных замыслов. Кто знает – может быть, за его благородным ответом послу скрываются мысли совершенно противоположные, может быть, он предупредил об этом посла, подмигнув ему или дав какой-нибудь другой знак, которого я, сидя в своем укрытии, не мог уловить. У Генриха есть соглядатаи. Он их оплачивает или поручает кому-нибудь оплачивать. Эти нищие ни более ни менее, как переодетые дворяне. Искусно вырезанные золотые монеты – условные знаки, вещественный, осязаемый пароль. Генрих разыгрывает влюбленного безумца, и в то время как все воображают, что он занят любовными делами, он по ночам работает с Морнэ, который никогда не спит и не знает, что такое любовь. Вот что я должен был увидеть – и увидел. У королевы Маргариты есть любовники, и королю это известно. Он знает, кто они, и терпит их, ибо еще нуждается в них, или в ней, или и в них и в ней вместе. Он плохой военный, значит, ему нужны полководцы, а так как денег у него мало, он вынужден оплачивать их тем, что они предпочитают. Генрих Валуа сказал мне, что не может спать. Помилуй бог! Хорошо делает, что не спит. Счастье наше еще, что этот коварный Беарнец – добрый дворянин, которому бог дал способность к интригам, но позабыл дать силу и напористость. Говорят, Генрих боится мушкетных выстрелов; утверждают, что, когда совсем еще юным его взяли на войну, он не смог высидеть в седле более четверти часа. К счастью нашему, – повторил про себя Шико, – ибо в такое время, как наше, если человек, искусный в интригах, еще к тому же силен и смел, он может стать повелителем мира. Да, имеется Гиз – этот обладает обоими качествами: и даром интриги, и сильной рукой. Но плохо для него то, что его мужество и ум всем известны, а Беарнца никто не опасается. Один я его разгадал».

И Шико потер себе руки.

«Что ж? – продолжал он свою мысль. – Теперь, когда он разгадан, мне здесь делать нечего. Поэтому, пока он работает или спит, я потихоньку-полегоньку выберусь из города. Мало, думается мне, есть послов, которые могут похвастать, что в один день выполнили всю свою миссию. Я же это сделал. Итак, я выберусь из Нерака, а очутившись за пределами его, поскачу что есть духу во Францию».

И он принялся прицеплять к сапогам шпоры, которые отцепил, идя к королю.

Глава 20.
ОБ УДИВЛЕНИИ, ИСПЫТАННОМ ШИКО, КОГДА ОН УБЕДИЛСЯ, НАСКОЛЬКО ХОРОШО ЕГО ЗНАЮТ В НЕРАКЕ

Приняв твердое решение незаметно оставить двор короля Наваррского, Шико приступил к укладке своего дорожного узелочка.

Он постарался, чтобы вещей было как можно меньше, следуя тому правилу, что чем легче весишь, тем быстрее идешь.

Самым тяжелым предметом багажа, который он с собою брал, была шпага.

«Поразмыслим, сколько времени понадобится мне, – говорил Шико про себя, завязывая узелок, – чтобы доставить королю сведения о том, что я видел и чего, следовательно, опасаюсь? Дня два придется мне добираться до какого-нибудь города, откуда расторопный губернатор сумеет отправить курьеров, которые мчались бы во весь опор. Скажем, городом этим будет Кагор, Кагор, о котором король Наваррский так много говорит, столь справедливо придавая ему большое значение. Там я смогу отдохнуть, ибо выносливость человеческая имеет пределы. Итак, в Кагоре я буду отдыхать, а вместо меня помчатся вперед лошади. Ну же, друг Шико, не медли, выступай налегке и будь хладнокровен. Ты воображал, что уже выполнил свою миссию, – нет, болван, ты лишь на полпути, да и то неизвестно!»

С этими словами Шико потушил свет, как можно тише открыл дверь и начал на цыпочках продвигаться вперед.

Шико был ловкий стратег. Когда он шел в эту комнату вслед за д’Обиаком, то бросил взгляд направо, бросил взгляд налево, поглядел вперед, поглядел назад и хорошо ознакомился с местностью.

Передняя, коридор, лестница, и, наконец, выход во двор.

Но, не успев сделать в передней и четырех шагов, Шико натолкнулся на какого-то человека.

То был паж, лежавший на циновке за дверью. Он проснулся и заговорил:

– А, добрый вечер, господин Шико, добрый вечер!

Шико узнал д’Обиака.

– Добрый вечер, господин д’Обиак, – ответил он. – Но пропустите меня, пожалуйста, я хочу прогуляться.

– Вот как? Но дело в том, что разгуливать по ночам в замке не разрешается, господин Шико.

– А почему это, господин д’Обиак?

– Потому что король опасается воров, а королева – поклонников.

– Черт возьми!

– Ведь по ночам, вместо того чтобы спать, разгуливают только воры да влюбленные.

– Однако же, дорогой господин д’Обиак, – сказал Шико с самой любезной улыбкой, – я-то ведь ни то, ни другое. Я посол, и к тому же посол, очень утомленный беседой по-латыни с королевой и ужином с королем. Ибо королева здорово знает латынь, а король здорово пьет. Пропустите же меня, друг мой, мне очень хочется погулять.

– По городу, господин Шико?

– О нет, в саду.

– Вот беда: в саду, господин Шико, гулять запрещено еще строже, чем по городу.

– Дружок мой, – сказал Шико, – хочу вас похвалить; для своего возраста вы очень уж бдительны. Неужто вам нечем другим заняться?

– Нет.

– Вы не играете, не влюблены?

– Чтобы играть, господин Шико, надо иметь деньги, чтобы волочиться, нужна любовница.

– Без сомнения, – согласился Шико.

Он стал шарить по карманам. Паж не спускал с него глаз.

– Поройтесь у себя в памяти, милый друг, – сказал Шико, – и бьюсь об заклад, вы обнаружите какую-нибудь прелестницу, которой я вас прошу накупить побольше лент и дать хорошую скрипичную серенаду вот на это.

И Шико сунул пажу в руку десять пистолей, которые не были обрезаны, как пистоли Беарнца.

– Право, господин Шико, – сказал паж, – сразу видно, что вы привыкли жить при французском дворе. Вы так обращаетесь с людьми, что вам ни в чем не откажешь. Ладно, выходите из своей комнаты, только, пожалуйста, не шумите.

Шико не заставил его повторять, он, как тень, выскользнул в коридор, из коридора на лестницу. Но, дойдя до прихожей, внизу нашел офицера дворцовой стражи, который спал, сидя на стуле.

Этот человек всем своим туловищем заслонял дверь. О том, чтобы пройти, нечего было и думать.

– Ах ты негодник паж, – прошептал Шико, – ты это знал и не сказал мне ни слова.

В довершение несчастья, сон у офицера был, видимо, очень чуткий: спящий все время нервно подергивал то рукой, то ногой, один раз он даже вытянул руку, как человек, который вот-вот проснется.

Шико стал осматриваться – нет ли какого отверстия, через которое он благодаря своим длинным ногам и сильным рукам мог бы выбраться наружу, не воспользовавшись дверью.

Наконец он заметил то, что искал. Это было одно из тех сводчатых окон, которые называются импостами. Оно оставалось все время открытым, то ли для доступа свежего воздуха, то ли потому, что король Наваррский, хозяин не слишком рачительный, не позаботился о том, чтобы вставить стекла.

Шико ощупал стену, соображая при этом, на каком расстоянии друг от друга находятся выступы, и, воспользовавшись ими как опорой для ног, поднялся к окну, словно по ступенькам. Нашим читателям известны его подвижность и ловкость – он сделал это, произведя не больше шума, чем сухой лист, шуршащий о стену под дуновением осеннего ветра.

Но импост оказался непомерно узким – эллипс его не соответствовал животу и плечам Шико, несмотря на то что живота, можно сказать, вовсе не было, а плечи, гибкие, словно кошачьи лопатки, как бы вдавливались в туловище, исчезали в нем, чтобы занимать как можно меньше места.

Поэтому, когда Шико просунул в окошко голову и одно плечо и оторвал ногу от последнего выступа стены, он оказался повисшим между небом и землей, не имея возможности податься ни вперед, ни назад.

Он принялся вертеться и извиваться, но для начала только разорвал куртку и наделал себе ссадин. Положение усугублялось тем, что рукоять шпаги никак не проходила, образовав внутреннюю зацепку, благодаря которой Шико совсем застрял в раме импоста. Шико собрал все свои силы, все свое терпенье, всю свою ловкость, пытаясь расстегнуть пряжку на перевязи, но как раз именно на пряжку-то он и навалился всей грудью. Ему пришлось прибегнуть к другому маневру, под конец он сумел запустить руку за спину и вытащить шпагу из ножен. Когда она была вытащена, оказалось делом уже более легким, вертя ею то под тем углом, то под этим, устроить скважину, через которую могла пройти рукоятка. Шпага первая упала за окно, зазвенев на каменных плитах. Шико, проскользнув в окошко, словно угорь, последовал за своей шпагой; чтобы ослабить силу удара, он при падении обеими руками уперся в землю.

Вся эта борьба человека с железными челюстями импоста не могла пройти совсем бесшумно: поднимаясь с земли, Шико очутился лицом к лицу с каким-то солдатом.

– Ах, боже ты мой, уж не расшиблись ли вы, господин Шико? – спросил тот, протягивая Шико для опоры конец своей алебарды.

«Опять!» – подумал Шико.

Однако, тронутый вниманием этого человека, он ответил:

– Нет, друг мой, нисколько.

– Какое счастье, – сказал солдат. – Пари держу, что никто другой не выкинул бы подобной штуки, не раскроив себе черепа. Право же, только вам это могло удаться, господин Шико.

– Но откуда, черт побери, знаешь ты мое имя? – с удивлением спросил Шико, все еще пытаясь двинуться дальше.

– Я видел вас сегодня во дворце и еще даже спросил: «Кто этот, видимо, знатный дворянин, который беседует с королем?» Мне и ответили: «Это господин Шико». Потому я и знаю.

– Очень любезно с твоей стороны, – сказал Шико, – но я очень тороплюсь, друг мой, и с твоего позволения…

– Но из дворца ночью не выходят. На этот счет есть строгое распоряжение.

– Сам видишь, что выходят, – я же вышел.

– Понимаю, это, конечно, основание. Но…

– Но?

– Вы возвратитесь, вот и все, господин Шико.

– Ну, нет!

– Как так – нет?

– Во всяком случае, не тем же путем. Очень уж он неудобный.

– Будь я не солдат, а офицер, я бы спросил вас, почему вы вышли таким способом, но это не мое дело. Мое дело – чтобы вы возвратились. И потому – возвращайтесь, господин Шико, прошу вас.

И солдат произнес эту свою просьбу так выразительно, с такой силой убежденья, что Шико был тронут. Поэтому он порылся в кармане и извлек оттуда десять пистолей.

– Ты, друг мой, наверно, хороший хозяин, – сказал он солдату, – и понимаешь, что раз мое платье так пострадало от того, что я лез через это окно, ему придется еще хуже, если я полезу обратно. Оно превратится в лохмотья, и мне придется идти почти голым, что выглядело бы крайне непристойно при дворе, где столько молодых и хорошеньких женщин, начиная с самой королевы. Пропусти меня поэтому, друг мой, дай мне сходить к портному.

И он сунул ему в руку десять пистолей.

– Тогда проходите поскорей, господин Шико, поскорей. – И солдат положил деньги в карман.

Шико очутился на улице и начал искать верное направление. Идя ко дворцу, он прошел через весь город. Теперь ему надо было двинуться в противоположную сторону, раз он намеревался выйти из ворот, противоположных тем, в которые вошел. Вот и все.

Ночь, лунная и безоблачная, не слишком способствовала побегу. Шико пожалел о славных ночных туманах Франции, благодаря которым в такой час на улицах Парижа прохожие и на расстоянии четырех шагов не различали друг друга. Вдобавок его подбитые гвоздями сапоги звенели на булыжниках мостовой, как лошадиные подковы.

Злополучный посол не успел обогнуть угла улицы, как ему повстречался патруль.

Он первый остановился, рассудив, что, если попытается укрыться где-нибудь или прорваться вперед, это вызовет подозрения.

– Добрый вечер, господин Шико, – сказал командир патруля, в знак приветствия сделав шпагой на караул, – не разрешите ли проводить вас до дворца? У вас такой вид, словно вы заблудились и ищете дорогу.

– Что такое, оказывается, здесь меня все знают? – прошептал Шико. – Черт возьми, это странно!

Затем он произнес вслух самым непринужденным тоном:

– Вы ошиблись, корнет, я направляюсь не во дворец.

– Напрасно, господин Шико, – внушительно заметил офицер.

– А почему, сударь мой?

– Потому что весьма строгий указ запрещает жителям Нерака выходить по ночам без особого разрешения и без фонаря – разве что по какой-нибудь неотложной надобности.

– Извините, сударь, – сказал Шико, – но на меня этот указ распространяться не может.

– А почему?

– Я не житель Нерака.

– Да, но сейчас-то вы находитесь в Нераке… Житель – означает не гражданин такого-то города, а просто живущий в таком-то городе. Вы же не станете отрицать, что живете в Нераке, раз я встречаю вас на улицах Нерака.

– Вы, сударь, рассуждаете логично. Но я, к сожалению, тороплюсь. Допустите же небольшое нарушение правил и дайте мне пройти.

– Да вы заблудитесь, господин Шико: Нерак полон извилистых переулков, вы упадете в какую-нибудь зловонную яму. Без проводников вам не обойтись. Разрешите же троим из моих людей провести вас до дворца.

– Но я же сказал вам, что вовсе не иду во дворец.

– Куда же в таком случае?

– По ночам у меня бессонница, и я обычно прогуливаюсь. Нерак очаровательный город, полный, как мне показалось, всяких неожиданностей. Я хочу осмотреть его, ознакомиться с ним.

– Вас проведут куда вам будет угодно, господин Шико. Эй, ребята, кто пойдет?

– Умоляю вас, сударь, не лишайте меня всей прелести прогулки: я люблю ходить один.

– Вас, чего доброго, убьют грабители.

– Я при шпаге.

– Да, правда, я и не заметил. Тогда вас задержит прево за то, что вы вооружены.

Шико увидел, что никаким окольным путем ничего не добьешься. Он отвел офицера в сторону.

– Послушайте, сударь, – сказал он, – вы молоды, привлекательны, вы знаете, что такое любовь, этот самовластный тиран.

– Разумеется, господин Шико, разумеется.

– Так вот, любовь сжигает меня, корнет. Мне надо повидать одну даму.

– Где именно?

– В одном квартале.

– Молодая?

– Двадцать три года.

– Красивая?

– Как сама Венера.

– Поздравляю вас, господин Шико.

– Так, значит, вы меня пропустите?

– Что же делать, надобность, видимо, неотложная?

– Вот именно, неотложная, сударь.

– Проходите.

– Но один, не так ли? Вы понимаете, я же не могу скомпрометировать?..

– Ну, конечно же!.. Проходите, господин Шико, проходите.

– Вы любезнейший человек, корнет.

– Помилуйте, сударь!

– Нет, черти полосатые, это благородная черта. Но откуда вы меня знаете?

– Я видел вас во дворце, в обществе короля.

«Вот что значит маленький город! – подумал Шико. – Если бы в Париже меня так же хорошо знали, сколько раз у меня уже была бы продырявлена не куртка, а сама шкура!»

И он пожал руку молодому офицеру, который спросил:

– Кстати, в какую сторону вы направляетесь?

– К Ажанским воротам.

– Смотрите не заблудитесь.

– Разве я не на верном пути?

– На верном. Идите, никуда не сворачивая, и желаю вам избежать неприятных встреч.

– Спасибо.

И Шико устремился вперед самым веселым и легким шагом.

Но не успел он сделать и ста шагов, как столкнулся нос к носу с ночным дозором.

«Черт возьми! И хорошо же охраняют этот город!» – подумал Шико.

– Прохода нет! – раздался громовой голос прево.

– Но, сударь, – возразил Шико, – я все же хотел бы…

– Ах, господин Шико, это вы! Как это вы разгуливаете по улицам в такую холодную ночь? – спросил офицер.

«Ну, это просто сговор какой-то», – подумал крайне встревоженный Шико.

Он поклонился и вознамерился продолжать свой путь.

– Господин Шико, берегитесь, – сказал прево.

– Чего именно, милостивый государь?

– Вы ошиблись дорогой, вы идете по направлению к воротам.

– Мне туда и надо.

– Тогда я должен вас задержать.

– Ну, нет, господин прево, вы бы тогда здорово влипли!

– Однако же…

– Подойдите поближе, господин прево, чтобы ваши солдаты не расслышали того, что я вам скажу.

Прево приблизился.

– Я слушаю, – сказал он.

– Король послал меня с поручением к лейтенанту, командующему постом у Ажанскпх ворот.

– Вот как? – с удивлением произнес прево.

– Вас это удивляет?

– Да.

– Но это не должно бы удивлять вас, раз вы меня знаете.

– Я вас знаю, так как видел, как вы беседовали во дворце с королем.

Шико топнул ногой: он уже начал раздражаться.

– Это, кажется, является достаточным доказательством доверия, которое питает ко мне его величество.

– Конечно, конечно, идите же, выполняйте поручение его величества, я вас больше не задерживаю.

«Забавно получается, но в общем прелестно, – подумал Шико. – На пути у меня возникают всевозможные зацепки, а все же я качусь дальше. Черти полосатые! Вот и ворота – это, верно, Ажанские; через пять минут я буду уже за пределами города».

Он подошел к воротам, охранявшимся часовым, который расхаживал взад и вперед с мушкетом на плече.

– Простите, друг мой, – сказал Шико, – прикажите, пожалуйста, чтобы мне отворили ворота.

– Я не могу приказывать, господин Шико, – чрезвычайно любезно ответил часовой, – я ведь простой солдат.

– Так и ты меня знаешь! – вскричал Шико, доведенный до белого каления.

– Имею честь, господин Шико, – сегодня я дежурил во дворце и видел, как вы беседовали с королем.

– Так вот, друг мой, раз ты меня знаешь, узнай и еще одну вещь.

– Какую?

– Король посылает меня с очень срочным поручением в Ажан. Выпусти меня хотя бы потайным ходом.

– С величайшим удовольствием, господин Шико, но ключей у меня нет.

– А у кого они?

– У дежурного офицера.

Шико вздохнул.

– А где он, дежурный офицер?

– О, сами вы не беспокойтесь!

Солдат потянул за ручку звонка, который разбудил офицера, уснувшего в помещении поста.

– Что случилось? – спросил тот, просовывая голову в окошко.

– Господин лейтенант, тут один господин желает, чтобы его выпустили за ворота.

– Ах, господин Шико, – вскричал офицер, – простите, что мы заставляем вас ждать. Сейчас я спускаюсь и сию минуту буду к вашим услугам.

Шико от нетерпения грыз себе ногти: в нем закипала ярость.

«Да есть ли здесь кто-нибудь, кто бы меня не знал! Этот Нерак просто стеклянный фонарь, а я в нем – свечка!»

В дверях караулки появился офицер.

– Извините, господин Шико, – сказал он, подходя быстрым шагом, – я спал.

– Помилуйте, сударь, – возразил Шико, – на то и ночь! Будьте так добры, прикажите открыть мне ворота. Я-то, к сожалению, спать не могу. Король.., да вам, наверно, тоже известно, что король меня знает?

– Я видел сегодня во дворце, как вы беседовали с его величеством.

– Вот-вот, оно самое, – пробормотал Шико. – Отлично же: вы видели, как я разговаривал с королем, но не слышали, о чем шла речь.

– Нет, господин Шико, я говорю только то, что знаю.

– Я тоже. Так вот, в беседе со мной король велел мне отправиться с одним его поручением в Ажан. А эти ворота ведь Ажанские, не правда ли?

– Да, господин Шико.

– Они заперты?

– Как вы изволите видеть.

– Прикажите же, чтобы их мне открыли, прошу вас.

– Слушаюсь, господин Шико! Атенас, Атенас, откройте-ка ворота господину Шико, да поживей!

Шико широко открыл глаза и вздохнул, словно пловец, вынырнувший из воды после того, как провел под нею минут пять.

Ворота заскрипели на своих петлях, ворота Эдема для бедняги Шико, уже предвкушавшего за ними все райские восторги свободы.

Он дружески распрощался с офицером и направился к арке ворот.

– Прощайте, – сказал он, – спасибо!

– Прощайте, господин Шико, доброго пути!

И Шико сделал еще один шаг по направлению к воротам.

– Кстати, ох я безмозглый! – крикнул вдруг офицер, нагоняя Шико и хватая его за рукав. – Я же забыл, дорогой господин Шико, спросить у вас пропуск.

– Какой такой пропуск!

– Ну, конечно: вы сами человек военный, господин Шико, и хорошо знаете, что такое пропуск, не так ли? Вы же понимаете, что из такого города, как Нерак, не выходят без королевского пропуска, в особенности когда сам король находится в городе.

– А кем должен быть подписан пропуск?

– Самим королем. Если за город вас послал король, он, уж наверно, не забыл дать вам пропуск.

– Ах, вы, значит, сомневаетесь в том, что меня послал король? – сказал Шико. Глаза его загорелись недобрым огнем, ибо он видел, что ему грозит неудача, и гнев возбуждал в нем недобрые мысли – заколоть офицера, привратника и бежать через раскрытые уже ворота, не посчитавшись даже с тем, что вдогонку ему пошлют сотню выстрелов.

– Я ни в чем не сомневаюсь, господин Шико, особенно же в том, что вы соблаговолили мне сказать, но подумайте сами: раз король дал вам это поручение… – Лично, сударь, собственнолично!

– Тем более. Его величеству, значит, известно, что вы покинете город.

– Черти полосатые! – вскричал Шико. – Да, разумеется, ему это известно.

– Мне, следовательно, придется предъявлять утром пропуск господину губернатору.

– А кто, – спросил Шико, – здесь губернатор?

– Господин де Морнэ, который с приказами не шутит, господин Шико, вы должны это знать. И если я не выполню данного мне приказа, он просто-напросто велит меня расстрелять.

Шико начал уже с недоброй улыбкой поглаживать рукоятку своей шпаги, но, обернувшись, заметил, что в воротах остановился отряд, совершавший внешний обход и, несомненно, находившийся тут именно для того, чтобы помешать Шико выйти, даже если бы он убил часового и привратника.

«Ладно, – подумал Шико со вздохом, – разыграно было хорошо, а я дурак и остался в проигрыше».

И он повернул обратно.

– Не проводить ли вас, господин Шико? – спросил офицер.

– Спасибо, не стоит, – ответил Шико.

Он пошел той же дорогой обратно, но мучения его на этом не кончились.

Он встретился с прево, который сказал ему:

– Ого, господин Шико, вы уже выполнили королевское поручение? Чудеса! Только на вас и полагаться – быстро вы обернулись!

Дальше за углом его схватил за рукав корнет и крикнул ему:

– Добрый вечер, господин Шико. Ну а та дама, о которой вы говорили?.. Довольны вы Нераком, господин Шико?

Наконец, часовой в сенях дворца, по-прежнему стоявший на том же месте, пустил в него последний заряд.

– Клянусь богом, господин Шико, – портной очень уж плохо починил вам одежду, вы сейчас, прости господи, еще оборваннее, чем раньше.

Шико на этот раз не пожелал быть освежеванным, словно заяц, в раме импоста. Он уселся подле самой двери и сделал вид, что заснул. Но случайно или, вернее, из милосердия дверь приоткрыли, и Шико, смущенный и униженный, вернулся во дворец.

Его растерзанный вид тронул пажа, все еще находившегося на своем посту.

– Дорогой господин Шико, – сказал он ему, – хотите, я открою вам, в чем тут весь секрет?

– Открой, змееныш, открой, – прошептал Шико.

– Ну так знайте: король вас настолько полюбил, что не пожелал с вами расстаться.

– Ты это знал, разбойник, и не предупредил меня!

– О господин Шико, разве я мог? Это же была государственная тайна.

– Но я тебе заплатил, негодник!

– О, тайна-то, уж наверно, стоила дороже десяти пистолей, согласитесь сами, дорогой господин Шико.

Шико вошел в свою комнату и со злости заснул.

Глава 21.
ОБЕР-ЕГЕРМЕЙСТЕР КОРОЛЯ НАВАРРСКОГО

Расставшись с королем, Маргарита тотчас направилась в помещение своих придворных дам.

По пути она прихватила своего лейб-медика Ширака, ночевавшего в замке, и вместе с ним вошла в комнату, где лежала мадемуазель Фоссэз; бедняжка, мертвенно-бледная, пронизываемая любопытствующими взглядами окружающих, жаловалась на боли в животе, столь жестокие, что она не отвечала ни на какие вопросы и отказывалась от всякой помощи.

Мадемуазель Фоссэз недавно пошел двадцать первый год; то была красивая, статная девушка, голубоглазая, белокурая; ее благородный гибкий стан дышал негой и грацией. Но вот уже около трех месяцев она не выходила из комнаты, ссылаясь на необычайную слабость, приковавшую ее сначала к кушетке, а затем к постели.

Ширак первым делом приказал всем удалиться; стоя у изголовья постели, он ждал, покуда вышли все, кроме королевы.

Мадемуазель Фоссэз, напуганная этими приготовлениями, которым бесстрастное лицо лейб-медика и ледяное лицо королевы придавали известную торжественность, приподнялась с подушек и прерывающимся голосом поблагодарила свою повелительницу за высокую честь, которую та ей оказала.

Маргарита была еще бледнее, чем мадемуазель Фоссэз; ведь уязвленная гордость заставляет страдать гораздо больше, чем жестокость или болезнь.

Несмотря на явное нежелание девушки, Ширак пощупал ей пульс.

– Что вы чувствуете? – спросил он после беглого осмотра.

– Боли в животе, сударь, – ответила бедняжка, – но это пройдет, уверяю вас, если только я обрету спокойствие…

– Какое спокойствие, мадемуазель? – спросила королева.

Девушка разрыдалась.

– Не огорчайтесь, мадемуазель, – продолжала Маргарита, – его величество просил меня зайти к вам и ободрить вас.

– О, как вы добры, государыня!

Ширак отпустил руку больной и сказал:

– А я теперь знаю, чем вы больны.

– Неужели знаете? – молвила, трепеща, мадемуазель Фоссэз.

– Да, мы знаем, что вы, по всей вероятности, очень страдаете, – прибавила Маргарита.

Мысль, что она во власти этих невозмутимых людей – врача и ревнивицы, – еще усугубляла ужас бедняжки.

Маргарита знаком приказала Шираку удалиться. Мадемуазель Фоссэз задрожала от страха и едва не лишилась чувств.

– Мадемуазель, – сказала Маргарита, – хотя с некоторого времени вы ведете себя со мной так, словно я вам чужая, и хотя меня что ни день осведомляют о том, как дурно вы поступаете в отношении меня, когда дело касается моего мужа…

– Я, ваше величество?

– Прошу вас, не перебивайте меня. Хотя, ко всему прочему, вы домогались высокого положения, на которое вы отнюдь не вправе притязать, – однако мое былое расположение к вам и к почтенной семье, из которой вы происходите, побуждают меня помочь вам сейчас в том несчастье, которое с вами приключилось.

– Ваше величество, я могу поклясться…

– Не отпирайтесь, у меня и без того достаточно горя; не губите честь, прежде всего вашу, а затем мою, ведь ваше бесчестье коснулось бы и меня, раз вы состоите при моей особе. Скажите мне все, мадемуазель, и я помогу вам в этой беде, как помогла бы родная мать!

– О, ваше величество! Ваше величество! Неужели вы вериге тому, что рассказывают?

– Советую вам, мадемуазель, не прерывать меня, ибо, как мне кажется, время не терпит. Я хотела предупредить вас, что в настоящую минуту мосье Ширак, распознавший вашу болезнь, – вспомните, что он вам сказал сейчас, – громогласно объявляет во всех прихожих, что заразная болезнь, о которой столько говорят в наших владениях, проникла в замок и что, по-видимому, вы ею захворали. Однако, если только еще не поздно, вы отправитесь со мной в Мас-д’Аженуа, весьма уединенную мызу, принадлежащую королю, моему супругу; там мы будем совершенно или почти совершенно одни. Со своей стороны, король со всей свитой едет на охоту, которая, по его словам, займет несколько дней; мы покинем Мас-д’Аженуа лишь после того, как вы разрешитесь от бремени.

– Ваше величество, ваше величество, – воскликнула, побагровев от стыда и боли, мадемуазель Фоссэз, – если вы верите всему тому, что обо мне говорят, дайте мне умереть в мучениях!

– Вы мало цените мое великодушие, мадемуазель, и вдобавок слишком полагаетесь на благосклонность короля, который просил меня не оставить вас без помощи.

– Король.., король просил…

– Неужели вы сомневаетесь в том, что я говорю, мадемуазель? Что до меня, если бы приметы подлинного вашего недуга не были столь очевидны, если бы я не догадывалась по вашим страданиям, что решающая минута приближается, я, возможно, приняла бы ваши уверения за сущую правду.

Не успела она договорить, как несчастная Фоссэз, будто в подтверждение слов королевы, вся дрожащая, бледная, как смерть, сокрушенная нестерпимой болью, снова откинулась на подушки.

Некоторое время Маргарита смотрела на нее без гнева, но и без жалости.

– Неужели я все еще должна вам верить, мадемуазель? – спросила она страдалицу, когда та наконец снова приподнялась; залитое слезами лицо несчастной выражало такую муку, что сама Екатерина – и та смягчилась бы.

Но тут, словно сам бог решил прийти на помощь бедняжке, дверь распахнулась, и в комнату быстрыми шагами вошел король Наваррский.

Генрих, не имевший тех оснований спокойно спать, какие были у Шико, еще не сомкнул глаз. Проработав около часу с Морнэ и отдав за это время все распоряжения насчет охоты, которую он так пышно расписал удивленному Шико, он поспешил в часть замка, отведенную придворным дамам.

– Ну что? – спросил он, входя. – Говорят, моя малютка Фоссэз все еще хворает?

– Вот видите, ваше величество, – воскликнула девушка, которой присутствие ее возлюбленного и сознание, что он окажет ей поддержку, придало смелости, – вот видите, король ничего не сказал, и я поступаю правильно, отрицая…

– Государь! – перебила ее королева, обращаясь к Генриху. – Прошу вас, положите конец этой унизительной борьбе; из нашего разговора я поняла, что ваше величество почтили меня своим доверием и открыли мне, чем больна мадемуазель. Предупредите же ее, что я все знаю, дабы она больше не позволяла себе сомневаться в истинности моих слов.

– Малютка моя, – спросил Генрих, и в голосе его звучала нежность, которую он даже не пытался скрыть, – значит, вы упорно все отрицаете?

– Эта тайна принадлежит не мне, сир, – ответила мужественная девушка, – и покуда я не услышу из ваших уст разрешения все сказать…

– У моей малютки Фоссэз – благородное сердце, государыня, – ответил Генрих. – Умоляю вас, простите ее; а вы, милое дитя, доверьтесь всецело доброте вашей королевы; высказать ей признательность мое дело – это я беру на себя.

И Генрих, взяв руку Маргариты, горячо пожал ее.

В эту минуту девушку снова захлестнула волна жгучей боли; изнемогая от страданий; согнувшись вдвое, словно лилия, сломленная бурей, она с глухим, щемящим стоном склонила голову.

Бледное чело несчастной, полные слез глаза, влажные, рассыпавшиеся по плечам волосы – все это глубоко растрогало Генриха; а когда на висках и над верхней губой мадемуазель Фоссэз показалась та, вызванная страданиями испарина, которая как бы предвещает агонию, он, лишившись самообладания, широко раскрыл объятия, бросился к ее ложу и, упав перед ним на колени, пролепетал:

– Дорогая моя! Любимая моя Фоссэз!

Маргарита, мрачная и безмолвная, отошла от них, стала у окна и молча прижалась пылающим лбом к стеклу.

Мадемуазель Фоссэз из последних сил приподняла руки, обвила ими шею своего любовника и приникла устами к его устам, думая, что она умирает, и желая в этом последнем, неповторимом поцелуе передать ему свою душу и свое последнее прости. Затем она лишилась чувств.

Генрих, такой же бледный, изнемогающий, онемевший, как она, уронил голову на простыню, которая покрывала ложе бедняжки и, казалось, должна была стать ее саваном.

Маргарита подошла к этой чете, в которой слилось физическое и нравственное страдание.

– Встаньте, государь, и дайте мне выполнить тот долг, который вы на меня возложили, – заявила она голосом, полным решимости и величия.

Когда Генрих, видимо, встревоженный ее поведением, нехотя приподнялся на одном колене, она прибавила:

– Вам нечего опасаться, государь; когда уязвлена только моя гордость, я сильна; я не поручилась бы за себя, если бы страдало мое сердце; но, к счастью, оно здесь совершенно ни при чем.

Генрих поднял голову.

– Ваше величество? – вопросительно сказал он.

– Ни слова больше, ваше величество, – молвила Маргарита, простирая руку вперед, – а то я подумаю, что ваша снисходительность зиждется на расчете. Мы – брат и сестра, мы сумеем понять друг друга.

Генрих подвел ее к мадемуазель Фоссэз и вложил ледяные пальцы девушки в пылающую руку Маргариты.

– Идите, сир, идите, – сказала королева, – вам пора на охоту! Чем больше народу вы возьмете с собой, тем меньше любопытных останется у ложа.., мадемуазель Фоссэз.

– Но ведь в прихожих, – возразил король, – нет ни души.

– Не удивительно, сир, – ответила Маргарита, усмехнувшись, – все вообразили, что здесь чума; итак, поскорее ищите развлечений в другом месте!

– Ваше величество, – ответил Генрих, – я уезжаю и буду охотиться на пользу нам обоим!

Бросив последний долгий нежный взгляд на мадемуазель Фоссэз, все еще не пришедшую в чувство, он выбежал из комнаты.

В прихожей он тряхнул головой, словно стараясь отогнать от себя всякую тревогу; затем, улыбаясь свойственной ему насмешливой улыбкой, он поднялся к Шико, который, как мы уже упомянули, спал крепчайшим сном.

Король приказал отпереть дверь и, подойдя к постели, принялся расталкивать спящего, приговаривая:

– Эй-эй, куманек, вставай, уже два часа утра!

– Черт возьми, – пробурчал Шико. – Сир, вы зовете меня своим кумом, уж не принимаете ли вы меня за герцога Гиза?

В самом деле, говоря о герцоге Гизе, Генрих обычно называл его кумом.

– Я принимаю тебя за своего друга, – ответил король.

– И меня, посла, вы держите взаперти! Сир, вы попираете принципы международного права!

Генрих рассмеялся. Шико, прежде всего человек весьма остроумный, не мог не посмеяться вместе с ним.

– Ты и впрямь сумасшедший! Какого дьявола ты хотел удрать отсюда? Разве с тобой плохо обходятся?

– Слишком хорошо, тысяча чертей! Я чувствую себя словно гусь, которого откармливают в птичнике. Все в один голос твердят: миленький Шико, миленький Шико, как он прелестен! Но мне подрезают крылья, передо мной запирают двери.

– Шико, сын мой, – сказал Генрих, качая головой, – успокойся, ты недостаточно жирен для моего стола!

– Эге-ге! Я вижу, сир, вы очень уж веселы нынче, – молвил Шико, приподымаясь, – какие вы получили вести?

– Сейчас скажу; ведь я еду на охоту, а когда мне предстоит охотиться, я всегда очень весел. Ну, вставай, вставай, куманек!

– Как, сир, вы берете меня с собой?

– Ты будешь моим летописцем, Шико!

– Я буду вести счет выстрелам?

– Вот именно!

Шико покачал головой.

– Ну вот! Что на тебя нашло? – спросил король.

– А то, что такая веселость всегда внушает мне опасения.

– Полно!

– Да, это как солнце: когда оно…

– То, стало быть…

– Стало быть, дождь, гром и молния не за горами.

С улыбкой поглаживая бороду, Генрих ответил:

– Если будет гроза, Шико, – плащ у меня широкий, я тебя укрою.

С этими словами он направился в прихожую, а Шико начал одеваться, что-то бормоча себе под нос.

– Подать мне коня! – вскричал король. – И сказать мосье де Морнэ, что я готов!

– Вот оно что! Мосье де Морнэ – обер-егермейстер этой охоты? – спросил Шико.

– Мосье де Морнэ у нас – все, Шико, – объяснил Генрих. – Король Наваррский так беден, что дробить придворные должности ему не по карману. У меня один человек за все про все!

– Да, но человек стоящий, – со вздохом ответил Шико.

Глава 22.
О ТОМ, КАК В НАВАРРЕ ОХОТИЛИСЬ НА ВОЛКОВ

Бросив беглый взгляд на приготовления к отъезду, Шико вполголоса сказал себе, что охота короля Генриха Наваррского отнюдь не отличается той пышностью, какою славились охоты короля Генриха Французского.

Вся свита его величества состояла из каких-нибудь двенадцати-пятнадцати придворных, среди которых Шико увидел виконта де Тюренна, предмет супружеских препирательств.

К тому же, так как все эти господа были богаты только по видимости, так как им не хватало средств не только на бесполезные, но подчас и на необходимые расходы, почти все они явились не в охотничьих костюмах того времени, а в шлемах и латах, что побудило Шико спросить, не обзавелись ли гасконские волки в своих лесах мушкетами и артиллерией.

Генрих услыхал этот вопрос, хотя и не обращенный прямо к нему; подойдя к Шико, он коснулся его плеча и сказал:

– Нет, сынок, гасконские волки не обзавелись ни артиллерией, ни мушкетами; но это опасные звери, у них острые зубы и когти, и они завлекают охотников в такие дебри, где легко разодрать одежду о колючки; но можно разодрать шелковый или бархатный камзол и даже суконную или кожаную безрукавку, латы же всегда останутся целехоньки.

– Это, конечно, объяснение, – проворчал Шико, – но не очень убедительное.

– Что поделаешь! – сказал Генрих. – Другого у меня нет.

– Стало быть, я должен им удовлетвориться?

– Это самое лучшее, что ты можешь сделать, сынок.

– Пусть так!

– В этом «пусть так» звучит скрытое порицание, – заметил, смеясь, Генрих, – ты сердишься на меня за то, что я тебя растормошил, чтобы взять с собой на охоту?

– Правду сказать – да.

– И ты отпускаешь остроты?

– Разве это запрещено?

– Нет, нет, дружище, в Гаскони острословие – ходячая монета.

– Понимаете, сир, я ведь не охотник, – ответил Шико, – нужно же мне, отпетому лентяю, который век слоняется без дела, чем-нибудь заняться; а вы тем временем усы облизываете, учуяв запах несчастных волков, которых все вы, сколько вас тут есть, двенадцать или пятнадцать, дружно затравите!

– Так, так, – воскликнул король, снова расхохотавшись после этого язвительного выпада, – сперва ты высмеял нашу одежду, а теперь – нашу малочисленность. Потешайся, потешайся, любезный друг Шико!

– О! Сир!

– Согласись, однако, сын мой, что ты недостаточно снисходителен. Беарн не так обширен, как Франция; там короля всегда сопровождают двести ловчих, а у меня их, как видишь, всего-навсего двенадцать.

– Верно, сир.

– Но, – продолжал Генрих, – ты, пожалуй, подумаешь, что я бахвалюсь на гасконский лад? Слушай же! Зачастую здесь – у вас-то этого не бывает – поместные дворяне, узнав, что я выехал на охоту, покидают свои дома, замки, мызы и присоединяются ко мне; таким образом, у меня иногда получается довольно внушительная свита.

– Вот увидите, сир, – ответил Шико, – мне не доведется присутствовать при таком зрелище; в самом деле, мне сейчас не везет.

– Кто знает? – сказал Генрих все с тем же задорным смехом.

Охотники миновали городские ворота, оставили Нерак далеко позади и уже с полчаса скакали по большой дороге, как вдруг Генрих, заслонив глаза рукой, сказал, обращаясь к Шико:

– Погляди, да погляди же! Мне кажется, я не ошибся.

– А что там такое? – спросил Шико.

– Видишь, вон там, у заставы местечка Муара, я, сдается мне, увидел всадников.

Шико привстал на стременах.

– Право слово, ваше величество, похоже, что так.

– А я в этом уверен.

– Да, это всадники, – подтвердил Шико, всматриваясь, – но никак не охотники.

– Почему ты так решил?

– Потому что они вооружены, как Роланды и Амадисы, – ответил Шико.

– Дело не в обличье, любезный мой Шико; ты, наверно, уже приметил, глядя на нас, что об охотнике не следует судить по платью.

– Эге! – воскликнул Шико. – Да я там вижу по меньшей мере две сотни всадников!

– Ну и что же из этого следует, сын мой? Что Муара выставляет мне много людей.

Шико чувствовал, что его любопытство разгорается все сильнее.

Отряд, численность которого Шико преуменьшил в своих предположениях, состоял из двухсот пятидесяти всадников, которые безмолвно присоединились к королевской свите; у них были хорошие кони, добротное оружие, и командовал ими человек весьма благообразный, который с учтивым и преданным видом поцеловал Генриху руку.

Вброд перешли Жерс; в ложбине, между реками Жерс и Гаронной, оказался второй отряд, насчитывавший около сотни всадников; приблизившись к Генриху, начальник отряда стал, по-видимому, извиняться в том, что привел так мало охотников; выслушав его, Генрих протянул ему руку.

Продолжая путь, достигли Гаронны; так же, как перешли вброд Жерс, стали переходить Гаронну, но Гаронна намного глубже, неподалеку от противоположного берега дно ушло из-под ног лошадей, и переправу пришлось завершить вплавь; все же, вопреки ожиданию, всадники благополучно добрались до берега.

– Боже правый! – воскликнул Шико. – Что за странные учения устраивает ваше величество! У вас есть мосты и повыше и пониже Ажана, а вы зачем-то мочите латы в воде!

– Друг мой Шико, – сказал в ответ Генрих, – мы ведь дикари, поэтому нам многое простительно; ты отлично знаешь, что мой брат, покойный король Карл, называл меня своим кабаном, а кабан (впрочем, ты же ведь не охотник, тебе это неизвестно), кабан никогда не сворачивает с пути, а всегда идет напролом; вот я и подражаю ему, раз я ношу эту кличку; я тоже никогда не сворачиваю в сторону. Если путь мне преграждает река, я переплываю ее; если передо мной встает город, – гром и молния! – я его проглатываю, словно пирожок!

Эта шутка Беарнца вызвала дружный хохот окружающих.

Один только г-н де Морнэ, все время ехавший рядом с королем, не рассмеялся, а лишь закусил губу, что у него было признаком необычайной веселости.

– Морнэ сегодня в отличном расположении духа, – радостно шепнул Беарнец, наклонясь к Шико. – Он посмеялся моей шутке.

Шико мысленно спросил себя, над кем из них обоих ему следует смеяться: над господином ли, счастливым, что рассмешил слугу, или над слугой, которого так трудно развеселить.

Но над всеми мыслями и чувствами Шико преобладало изумление.

После переправы через Гаронну, приблизительно в полулье от реки, Шико заметил сотни три всадников, укрывавшихся в сосновом лесу.

– Ого-го! Ваше величество, – тихонько сказал он Генриху, – уж не завистники ли это, прослышавшие о вашей охоте и намеренные помешать ей?

– Отнюдь нет, – ответил Генрих, – на этот раз, сынок, ты снова ошибся; эти люди – друзья, выехавшие навстречу нам из Пюимироля, самые настоящие друзья.

– Тысяча чертей! Государь, в вашей свите скоро будет больше людей, чем вы найдете деревьев в лесу!

– Шико, дитя мое, – молвил Генрих, – я думаю, – да простит меня бог! – что весть о твоем прибытии успела разнестись повсюду и что люди сбегаются со всех концов страны, желая почтить в твоем лице короля Франции, послом которого ты являешься.

Шико был достаточно сметлив, чтобы понять, что с некоторого времени над ним насмехаются. Это не рассердило его, но несколько встревожило.

День закончился в Монруа, где местные дворяне, собравшиеся в таком множестве, словно их заранее предупредили о том, что король Наваррский проездом посетит их город, предложили ему роскошный ужин, в котором Шико с восторгом принял участие, ибо охотники не сочли нужным остановиться в пути для столь маловажного дела, как обед, и, следовательно, ничего не ели со времени выезда из Нерака.

Генриху отвели самый лучший дом во всем городе; половина свиты расположилась на той улице, где ночевал король, другая половина – в поле за городскими воротами.

– Когда же мы начнем охотиться? – спросил Шико у Генриха в ту минуту, когда слуга снимал с короля Наваррского сапоги.

– Мы еще не вступили в те края, где водятся волки, любезный мой Шико, – ответил Генрих.

– А когда мы туда попадем, сир?

– Любопытствуешь?

– Нет, сир, но сами понимаете, хочется знать, куда направляешься.

– Завтра узнаешь, сынок, а покамест – ложись сюда, на эти подушки, слева от меня; Морнэ уже храпит справа, слышишь?

– Черт возьми! – воскликнул Шико. – Он во сне более красноречив, чем наяву.

– Верно, – согласился Генрих. – Морнэ не болтлив; но его надо видеть на охоте, вот и увидишь.

День едва занялся, когда топот множества коней разбудил и Шико, и короля Наваррского.

Старый дворянин, пожелавший самолично прислуживать королю за столом, принес Генриху завтрак – горячее, обильно приправленное пряностями, вино и ломти хлеба, намазанные медом. Спутникам короля – Морнэ и Шико – завтрак подали слуги этого дворянина.

Тотчас после завтрака протрубили сбор.

– Пора, пора! – воскликнул Генрих. – Сегодня нам предстоит долгий путь. По коням, господа, по коням!

Шико с изумлением увидел, что королевская свита увеличилась еще на пятьсот человек. Эти пятьсот всадников прибыли ночью.

– Чудеса да и только! – воскликнул он. – Ваше величество, это уже не свита и даже не отряд, а целое войско!

Генрих ответил ему тремя словами:

– Подожди, подожди малость!

В Лозерте ко всей этой коннице присоединились шестьсот пехотинцев.

– Пехота! – вскричал Шико. – Пешеходы!

– Загонщики, – пояснил король. – Всего-навсего загонщики!

Шико насупился и с этой минуты хранил упорное молчание.

Раз двадцать устремлял он взгляд на поля, иными словами, раз двадцать у него мелькала мысль о побеге. Но ведь Шико, по всей вероятности, как представитель короля Французского имел почетную стражу, которой, по-видимому, было приказано тщательно охранять это чрезвычайно важное лицо, вследствие чего каждое его движение сразу повторяли десять человек.

Это не понравилось Шико, и он выразил королю свое недовольство.

– Что ж! – ответил Генрих. – Пеняй на себя, сынок; ты хотел бежать из Нерака, и я боюсь, как бы на тебя опять не нашла эта блажь.

– Сир, – сказал Шико, – даю вам честное слово дворянина, что я и не попытаюсь бежать.

– Вот это дело!

– К тому же, – продолжал Шико, – это было бы ошибкой с моей стороны.

– Ошибкой?

– Да, потому что, если я останусь, я, сдается мне, увижу кое-что весьма любопытное.

– Ну что ж! Я очень рад, что таково твое мнение, любезный мой Шико, потому что я тоже придерживаюсь его.

Во время этого разговора они проезжали по городу Монкюк, и к войску прибавились четыре полевые пушки.

– Сир, – сказал Шико, – возвращаюсь к своей первоначальной мысли: видно, здешние волки – какие-то совсем особенные, и им выказывают внимание, которого обыкновенных волков никогда не удостаивают, – против них выставляют артиллерию!

– А! Ты это заметил? – воскликнул Генрих. – Такая у жителей Монкюка причуда! С тех пор как я им подарил для учений эти четыре пушки, купленные в Испании по моему приказу и тайком вывезенные оттуда, они всюду таскают их за собой.

– Но все-таки, сир, – негромко спросил Шико, – сегодня мы прибудем на место?

– Нет. Завтра.

– Завтра утром или завтра вечером?

– Завтра утром.

– Стало быть, – не унимался Шико, – мы будем охотиться вблизи Кагора, не так ли, сир?

– Да, в тех местах, – ответил король.

– Как же так, сир? Вы взяли с собой, чтобы охотиться на волков, пехоту, конницу и артиллерию, а королевское знамя забыли захватить? Вот тогда этим достойным зверям был бы оказан полный почет!

– Гром и молния! Знамя не забыли взять, Шико, – мыслимое ли это дело! Только его держат в чехле, чтобы не запачкать! Но уж если, сын мой, тебе так хочется знать, какое знамя ведет тебя вперед, тебе его покажут, и оно прекрасно! Вынуть знамя из чехла, – приказал король, – господин Шико желает внимательно разглядеть наваррский герб!

– Нет, нет, это лишнее, – заявил Шико, – потом успеется! Оставьте его там, где оно сейчас: ему хорошо!

– Впрочем, можешь быть покоен, – сказал король, – ты увидишь его в свое время и на своем месте.

Вторую ночь провели в Катюсс, приблизительно так же, как первую; после того как Шико дал слово, что не попытается бежать, на него перестали обращать внимание.

Шико прогулялся по городку и дошел до передовых постов. Со всех сторон к войску короля Наваррского стекались отряды численностью в сто, полтораста, двести пятьдесят человек. В ту ночь отовсюду прибывала пехота.

«Какое счастье, что мы не держим путь в Париж, – сказал себе Шико, – туда мы явились бы со стотысячной армией».

Наутро, в восемь часов, Генрих и его войско – тысяча пехотинцев и две тысячи конников – были в виду Кагора. Город оказался готовым к обороне. Дозорные успели поднять тревогу, и г-н де Везен тотчас принял меры предосторожности.

– А! Вот оно что! – воскликнул король, когда Морнэ сообщил ему эту новость. – Нас опередили! Это досадно!

– Придется вести осаду по всем правилам, ваше величество, – сказал Морнэ, – мы ждем еще тысячи две людей; это столько, сколько нам нужно, чтобы, по крайней мере, уравновесить силы.

– Соберем совет, – сказал де Тюренн, – и начнем рыть траншеи.

Шико с растерянным видом наблюдал все эти приготовления, слушал все эти разговоры. Задумчивое, словно пришибленное выражение лица короля Наваррского подтверждало его подозрения, что Генрих неважный полководец, и только эта мысль придавала ему некоторую бодрость.

Генрих дал всем высказаться и, пока присутствующие поочередно выражали свое мнение, оставался нем как рыба.

Внезапно он очнулся от своего раздумья, поднял голову и повелительным голосом сказал:

– Вот что нужно сделать, господа. У нас три тысячи человек и, по вашим словам, Морнэ, вы ждете еще две тысячи?

– Да, сир.

– Всего это составит пять тысяч; при правильной осаде нам за два месяца перебьют тысячи полторы; их гибель внесет уныние в ряды уцелевших; нам придется снять осаду и отступить, а отступая, мы потеряем еще тысячу, то есть в общей сложности половину всех наших сил. Так вот, пожертвуем немедленно пятьюстами и возьмем Кагор.

– Каким образом, ваше величество? – спросил де Морнэ.

– Любезный друг, мы прямиком направимся к ближайшим воротам; на пути нам встретится ров; мы заполним его фашинами; мы потеряем человек двести убитыми и ранеными, но пробьемся к воротам.

– Что дальше, ваше величество?

– Пробившись к воротам, мы взорвем их петардами и займем город. Не так уж это трудно.

Шико в ужасе глядел на Генриха.

– Да, – проворчал он, – вот уж истый гасконец – труслив и хвастлив; ты, что ли, пойдешь закладывать петарды под ворота?

В ту же минуту, словно в ответ на брюзжанье Шико, Генрих прибавил:

– Не будем терять время понапрасну, господа! Не дадим жаркому остыть! Вперед – за мной, кто мне предан!

Шико подошел к де Морнэ, которому за весь путь не успел сказать ни слова.

– Неужели, граф, – шепнул он ему, – вам хочется, чтобы вас всех изрубили?

– Господин Шико, это нам нужно, чтобы как следует воодушевиться, – спокойно ответил де Морнэ.

– Но ведь могут убить короля!

– Полноте, у его величества надежная кольчуга!

– Впрочем, – сказал Шико, – я полагаю, он не так безрассуден, чтобы ринуться в гущу схватки?

Морнэ пожал плечами и повернулся к Шико спиной.

«Право слово, – подумал Шико, – он все же более приятен, когда спит, чем когда бодрствует, когда храпит, чем когда говорит; во сне он более учтив».