Сорок пять. Александр Дюма ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Глава 1.
ОПЯТЬ БРАТ БОРРОМЕ

Было около десяти часов вечера, когда господа депутаты, довольно огорченные, стали расходиться и на каждом углу, где им надо было сворачивать к своим домам, прощались друг с другом, обмениваясь поклонами.

Никола Пулен жил дальше всех; он одиноко шагал домой, погруженный в размышления о своем затруднительном положении, заставившем его испустить то самое восклицание, которым начался последний абзац нашей последней главы.

Действительно, день был полон событий для всех и в особенности для него.

Итак, он возвращался домой, еще весь дрожа от того, что ему довелось услышать, говоря себе, что, если Тень сочла необходимым донести о Венсенском заговоре, Робер Брике никогда не простил бы ему, если бы он утаил план действий, который Лашапель-Марто так простодушно изложил г-ну де Майену.

Когда Никола Пулен, по-прежнему погруженный в размышления, дошел до середины улицы Пьер-о-Реаль, представлявшей собой проход шириной четыре фута, на углу Нев-Сент-Мари он увидел бежавшего ему навстречу монаха в поддернутой до колен рясе.

Пришлось посторониться, так как двоим здесь было не разойтись.

Никола Пулен надеялся, что монашеское смирение с готовностью уступит середину дороги ему, человеку военному, но ничего подобного не произошло; монах бежал как загнанный олень; он бежал так стремительно, что мог бы пробить стену на своем пути, поэтому Никола Пулен, чтобы не быть сбитым с ног, ругаясь, посторонился.

И тотчас в этом футляре, замкнутом стенами домов, началась та раздражающая суетня, когда двое в нерешительности стараются пройти, не задев друг друга, и неизменно попадают друг другу в объятия.

Пулен ругался, монах божился, и наконец священнослужитель, более нетерпеливый, чем офицер, обхватил Пулена вокруг туловища, чтобы прижать его к стене.

И вот тогда, уже готовясь обменяться тумаками, они узнали друг друга.

– Брат Борроме! – сказал Пулен.

– Господин Никола Пулен! – воскликнул монах.

– Как поживаете? – спросил Пулен с восхитительным добродушием и неуязвимой мягкостью истого парижскою буржуа.

– Отвратительно, – ответил монах, которому, казалось, гораздо труднее было успокоиться, чем мирному Пулену, – потому что вы меня задержали, а я очень тороплюсь.

– Что вы за дьявольский парень! – ответил Пулен. – Всегда воинственный, как римлянин! Куда вы так спешите в столь поздний час, черт вас возьми! Монастырь горит, что ли?

– Нет, я тороплюсь к госпоже герцогине, чтобы поговорить с Мейнвилем.

– К какой герцогине?

– Мне кажется, есть только одна герцогиня, у которой можно поговорить с Мейнвилем, – сказал Борроме, который хотел сначала прямо сказать все судейскому чиновнику, так как тот мог бы его выследить, но в то же время ему не хотелось быть слишком откровенным с любопытным.

– В таком случае, – продолжал Никола Пулен, – что вам нужно от госпожи де Монпансье?

– Ах, боже мой, все очень просто, – сказал Борроме, ища подходящего ответа, – госпожа герцогиня просила нашего уважаемого настоятеля стать ее духовником; он согласился, потом его охватили сомнения, и он отказался. Свидание было назначено на завтра; я должен от имени дома Модеста Горанфло передать герцогине, чтобы она на него не рассчитывала.

– Очень хорошо, но вы направляетесь совсем не к дворцу Гизов, мой дорогой брат; я бы даже сказал, что вы идете в прямо противоположном направлении.

– Правильно, – ответил брат Борроме, – я как раз оттуда и иду.

– Но куда же вы тогда идете?

– Мне сказали во дворце, что госпожа герцогиня поехала к господину де Майену, который прибыл сегодня и остановился во дворце Сен-Дени.

– Правильно. Действительно, – сказал Пулен, – герцог во дворце Сен-Дени, и герцогиня у него; но, куманек, зачем вы хитрите со мной? Не принято посылать казначея с монастырскими поручениями.

– Почему же нет, ведь поручение-то к принцессе?

– Во всяком случае, вы, доверенное лицо Мейнвиля, не можете верить в разговоры об исповеди госпожи герцогини Монпансье?

– А чему же мне верить?

– Черт возьми, дорогой, вы очень хорошо знаете, каково расстояние от монастыря до середины дороги, раз уж вы заставили меня его измерить: берегитесь! Вы мне сообщили так мало, что я могу подумать слишком много!

– И напрасно, дорогой господин Пулен; я больше ничего не знаю. А теперь не задерживайте меня, прошу вас, а то я не застану госпожу герцогиню.

– Она же вернется к себе домой. Вам было бы проще всего подождать там.

– Ах ты, боже мой, – сказал Борроме, – я не прочь повидать и господина герцога.

– Ну вот еще!

– Ведь вы же его знаете: если только я упущу его и он уедет к своей любовнице, до него уж никак не добраться.

– Это другое дело. Теперь, когда я знаю, с кем у вас дела, я вас пропущу; прощайте, желаю удачи!

Борроме, увидев, что дорога свободна, бросил Никола Пулену в ответ на все его пожелания беглое «прощайте» и помчался вперед.

– Ну-ну, опять что-то новенькое, – сказал себе Никола Пулен, глядя вслед постепенно исчезающей во тьме рясе монаха, – но на кой черт мне знать, что происходит? Неужели я вхожу во вкус того, что вынужден делать! Фу-у!

И он пошел спать не с тем спокойствием, какое дает человеку чистая совесть, но с уверенностью, которую нам придает во всех жизненных обстоятельствах, какие бы шаткие они ни были, поддержка человека, стоящего выше нас.

В это время Борроме продолжал бежать с быстротой, которую придает стремление наверстать упущенное время.

Он очень хорошо знал привычки господина де Майена, и у него имелись причины торопиться, которые он совсем не считал нужным объяснять г-ну Никола Пулену.

Во всяком случае, он добежал, задыхаясь и весь в поту, до дворца Сен-Дени как раз в тот момент, когда герцог и герцогиня переговорили о важных делах и г-н де Майен прощался с сестрой, чтобы, освободившись, поехать к той даме, живущей в Сите, на которую имел основание жаловаться Жуаез.

Основательно обсудив прием короля и план десяти, брат и сестра убедились в следующем:

Король ничего не подозревал, и напасть на него становилось день ото дня все легче.

Самое важное было организовать отделения Лиги в северных провинциях, пока король не оказывал помощи брату и совсем пренебрегал Генрихом Наваррским.

Из этих двух врагов следовало бояться только герцога Анжуйского с его потаенным честолюбием; что же касается Генриха, то через хорошо осведомленных шпионов было известно, что у него три или четыре любовницы и он совершенно поглощен любовными делами.

– Париж подготовлен, – громко говорил Майен, – но союз с королевской семьей придает силу политикам и подлинным роялистам; надо подождать ссоры между королем и его союзниками; непостоянный характер Генриха, несомненно, очень скоро приведет к разрыву. А так как нас ничто не торопит, – продолжал говорить Майен, – подождем.

– А я, – тихо говорила герцогиня, – нуждалась в десятке людей, рассеянных по всем кварталам Парижа, чтобы поднять Париж после намеченного мною удара; я нашла этих десять человек, и мне больше ничего не нужно.

Только они успели произнести – один свой монолог, другая свои замечания в сторону, – как внезапно вошел Мейнвиль с сообщением, что Борроме хочет говорить с герцогом.

– Борроме! – удивленно сказал герцог. – Кто это?

– Монсеньер, – ответил Мейнвиль, – это тот, кого вы мне послали из Нанси, когда я просил у вашей светлости направить ко мне одного умного человека, а другого – деятельного.

– Я вспоминаю, я вам ответил, что у меня есть человек, обладающий обоими качествами, и послал вам капитана Борровилля. Разве он переменил имя и теперь зовется Борроме?

– Да, монсеньер, он переменил в имя и форму; его зовут Борроме, и он монах монастыря святого Иакова.

– Борровилль – монах?

– Да, монсеньер!

– Почему же он стал монахом? Дьявол, наверно, здорово веселится, если узнал его под рясой.

– Почему он монах?

Герцогиня сделала Мейнвилю знак молчать.

– Вы это узнаете позже, – продолжал тот, – это наша тайна, монсеньер, а пока что послушаем капитана Борровилля или брата Борроме, как вам угодно.

– Да, тем более что этот визит меня беспокоит, – сказала г-жа Монпансье.

– Признаюсь, и меня тоже, – ответил Мейнвиль.

– Тогда впустите его, не теряя ни минуты, – добавила герцогиня.

А герцог колебался между желанием выслушать посланца и боязнью не попасть на свидание с любовницей.

Он смотрел на дверь и на стенные часы.

Дверь открылась, на часах пробило одиннадцать.

– А, Борровилль, – сказал герцог, который, несмотря на дурное настроение, не был в силах удержаться от смеха, – как вы перерядились, мой друг.

– Монсеньер, я действительно неважно себя чувствую в этом чертовском обличье; но раз нужно, значит, нужно, как говорил герцог Гиз-отец.

– Во всяком случае, не я напялил на вас эту рясу, Борровилль, – сказал герцог, – поэтому прошу вас на меня не обижаться.

– Нет, монсеньер, это госпожа герцогиня; но я на нее не сержусь, раз это нужно, чтобы услужить ей.

– Хорошо, спасибо, капитан; ну а теперь что вы хотели сообщить нам в такой поздний час?

– То, что я, к сожалению, не мог сказать вам раньше, монсеньер, так как у меня на руках было все аббатство.

– Ну, хорошо, теперь говорите.

– Господин герцог, – сказал Борровилль, – король посылает помощь герцогу Анжуйскому.

– Ба! – ответил Майен. – Это старая песня; нам ее поют уже три года.

– О да! Но на этот раз, монсеньер, я даю вам проверенные сведения.

– Гм! – сказал Майен, вскинув голову, как лошадь, встающая на дыбы. – Как это проверенные?

– Сегодня, то есть ночью, в два часа, господин де Жуаез уехал в Руан. Он должен сесть на корабль в Дьеппе и отвезти в Антверпен три тысячи человек.

– Ого! – воскликнул герцог. – И кто вам это сказал, Борровилль?

– Человек, который отправляется в Наварру, монсеньер.

– В Наварру! К Генриху?

– Да, монсеньер.

– И кто же посылает его к Генриху?

– Король; да, монсеньер, король! И он везет письмо от короля.

– Кто этот человек?

– Его зовут Робер Брике.

– Дальше.

– Это большой друг отца Горанфло.

– Большой друг отца Горанфло?

– Они на «ты».

– И он посланец короля?

– В этом я уверен; из монастыря посылали в Лувр за охранной грамотой, ходил один из наших монахов.

– А этот монах?

– Это наш маленький вояка, Жак Клеман, тот самый, которого вы заметили, госпожа герцогиня.

– И он не показал вам письма? – сказал Майен. – Вот растяпа.

– Монсеньер, письма король ему не отдал; он отправил к посланцу своих людей с этим письмом.

– Нужно его перехватить, черт возьми!

– Обязательно нужно, – сказала герцогиня.

– Я так серьезно об этом думал, что решил послать с ним одного из моих людей, некого Эркюля; но Робер Брике заподозрил и отослал его.

– Вы должны были поехать сами.

– Невозможно.

– Почему?

– Он меня знает.

– Монахом, но не капитаном, надеюсь.

– Честное слово, не знаю. У этого Робера Брике очень проницательный взгляд.

– Что же это за человек? – спросил Майен.

– Высокий, худой, нервный, мускулистый, костлявый, ловкий – и насмешник, но умеющий молчать.

– Ага! А владеть шпагой?

– Как тот, кто ее изобрел, монсеньер.

– Длинное лицо?

– Монсеньер, у него может быть какое угодно лицо.

– Друг настоятеля?

– С того времени, как тот был простым монахом.

– О, у меня есть подозрения, – сказал Майен, нахмуря брови, – и я наведу справки.

– Побыстрее, монсеньер, подобные ему парни умеют ходить по-настоящему.

– Борровилль, – сказал Майен, – вам придется поехать в Суассон, к моему брату.

– А как же монастырь, монсеньер?

– Неужели вам так трудно, – ответил Мейнвиль, – выдумать какую-нибудь историю для дома Модеста и разве он не верит во все то, во что вы хотите, чтобы он верил?

– Вы скажете господину де Гизу, – продолжал Майен, – все, что вы узнали о поручении, данном де Жуаезу.

– Да, монсеньер.

– Но не забывайте Наварру, Майен, – сказала герцогиня.

– Я так хорошо помню о ней, что займусь этим сам. Пусть мне оседлают свежую лошадь, Мейнвиль. – Потом он добавил тихо:

– Неужели он жив? О да, должно быть, жив.

Глава 2.
ШИКО – ЛАТИНИСТ

Следует помнить, что после отъезда двух молодых людей Шико зашагал очень быстро.

Но как только они исчезли в долине, от которой проложен мост Жювизи на реке Орж, Шико, у которого, казалось, как у Аргуса, были глаза на затылке и который не видел больше ни Эрнотона, ни Сент-Малина, остановился на вершине пригорка и стал осматривать горизонт, рвы, равнину, кусты, реку – одним словом, все, вплоть до кучевых облаков, скользивших под уклон за большими придорожными вязами; уверившись в том, что здесь нет никого, кто бы следил за ним или мог помешать ему, он сел на краю рва, оперся спиной о дерево и начал то, что он называл исследованием собственной совести.

У него было два кошелька с деньгами, ибо он заметил, что в мешочке, переданном ему Сент-Малином, кроме королевского письма, были еще некие круглые перекатывающиеся предметы, очень напоминавшие серебряные и золотые монеты.

Мешочек был настоящим королевским кошельком, на котором с обеих сторон была вышита буква «Г».

– Красиво, – сказал Шико, рассматривая кошелек, – очень мило со стороны короля! Его имя, его герб! Нельзя быть щедрее и глупее! Нет, его не переделаешь! Честное слово, – продолжал Шико, – меня удивляет только, что этот добрый и великодушный король не велел одновременно вышить на том же кошельке письмо, которое он приказал мне отвезти своему зятю, и мою расписку. Чего же стесняться? Сейчас вся политика ведется открыто; займемся и мы политикой, как все. Ба! Когда слегка прирежут бедного Шико, как прирезали курьера господина де Жуаеза, которого тот же самый Генрих послал в Рим, будет одним другом меньше, только и всего, а друзья в наше время встречаются так часто, что можно быть расточительным. Как плохо выбирает господь бог, если он только выбирает! Теперь посмотрим сначала, сколько денег в кошельке, с письмом можно ознакомиться и после: сто экю! Как раз та самая сумма, какую я занял у Горанфло. А, простите, не будем клеветать, вот еще пакетик.., испанское золото, пять квадруплей. Ну-ну, это весьма предупредительно; о, он очень мил, мой Генрике! Эх, если бы не шифр и лилии, на мой взгляд – излишние, я бы послал ему пламенный поцелуй. Но этот кошелек мне мешает; мне кажется, что птицы, пролетая над моей головой, принимают меня за королевского эмиссара и собираются посмеяться надо мной или, что еще хуже, указать на меня прохожим.

Шико вытряхнул содержимое кошелька на ладонь, вынул из кармана полотняный мешочек Горанфло и пересыпал туда золото и серебро, приговаривая вслед монетам:

– Вы можете спокойно лежать рядом, детки, ведь вы все из одной страны.

Потом, вытащив письмо из кошелька, он положил на его место камешек и, словно человек, вооруженный пращой, бросил его в Орж, извивавшуюся под мостом.

Раздался всплеск, два-три круга разбежались по спокойной поверхности и, все расширяясь, разбились о берега.

– Это для моей безопасности, – сказал Шико, – теперь поработаем для Генриха.

И он взял письмо, которое положил на землю, чтобы легче забросить кошелек в реку.

Но на дороге показался осел, груженный дровами.

Его вели две женщины, и он выступал так гордо, будто нес не дрова, а священные реликвии.

Шико спрятал письмо, опершись на него своей широкой ладонью, и дал им проехать.

Оставшись один, он снова взял письмо, разорвал конверт и с несокрушимым спокойствием сломал печать, как если бы это было просто письмо от прокурора.

Потом он опять взял конверт, скатал его в ладонях, раздавил печать между двумя камнями и послал все это вслед кошельку.

– Теперь, – сказал Шико, – можно и насладиться стилем этого послания.

Он развернул письмо и прочитал:

«Дражайший наш брат, глубокая любовь, которую питал к Вам наш дражайший брат покойный король Карл IX, и поныне живет под сводами Лувра и неизменно наполняет мое сердце».

Шико поклонился.

«Поэтому мне неприятно говорить с Вами о печальных и досадных предметах; но Вы проявляете стойкость в превратностях судьбы, и я, не колеблясь, сообщаю Вам о том, что можно сказать только мужественным и проверенным друзьям».

Шико прервал чтение и снова поклонился.

«Кроме того, – продолжал он, – я, как король, имею заботу о том, чтобы Вы этой новой заботой прониклись: это честь моего и Вашего имени, брат мой.

Мы с Вами сходны в одном: оба одинаково окружены врагами, Шико Вам это объяснит».

– Chicotus explicabit, – сказал Шико, – или лучше evolvet, что гораздо изящнее.

«Ваш слуга, господин виконт де Тюренн, является источником постоянных скандалов при Вашем дворе. Бог не попустит, чтобы я вмешивался в Ваши дела, иначе как для блага Вашего и чести. Ваша жена, которую я, к моему великому огорчению, называю сестрой, должна была бы позаботиться об этом вместо меня.., но она этого не делает».

– Ого! – сказал Шико, продолжая переводить на латинский. – Quaeque omittit facere. Это жестко сказано.

«Я прошу Вас, мой брат, проследить, чтобы отношения Марго с виконтом де Тюренн, связанным с нашими общими друзьями, не вносили стыда и позора в семью Бурбонов. Начните действовать, как только Вы в этом убедитесь, и проверьте факты, как только Шико прочтет Вам мое письмо».

– Statim atque audiveris Chicotum litteras explicantem. Пошли дальше, – сказал Шико.

«Было бы очень неприятно, если бы возникло малейшее сомнение в законности Ваших наследников, брат мой, – самого драгоценного, о чем бог не дозволяет мне мечтать; так как, увы, мне не дано возродиться в моем потомстве.

Оба соучастника, которых я выдаю Вам, как брат и король, чаще всего встречаются в маленьком замке Луаньяк. Они отправляются туда под предлогом охоты; этот дворец, кроме того, очаг интриг, в которых замешаны и господа де Гиз; ибо Вы несомненно знаете, какой злополучной любовью преследовала моя сестра и Генриха де Гиза, и моего собственного брата, герцога Анжуйского, в те времена, когда я сам носил это имя, а мой брат назывался герцогом Алансонским».

– Quo et quam irregulari amore sit prosecuta et Henricum Guisium et germanum meum…

«Обнимаю Вас и прошу обратить внимание на мои предупреждения, я готов помочь Вам всегда и во всем. Пока же воспользуйтесь советами Шико, которого я Вам посылаю».

– Age auctore Chicoto! Великолепно, вот я и советник королевства Наваррского.

«Ваш любящий и т, д, и т, д.»

Прочитав письмо, Шико сжал голову обеими руками.

– О! – сказал он, – вот, мне думается, довольно скверное поручение, оно доказывает, что, убегая от одной беды, можно попасть в еще худшую, как говорит Гораций Флакк. По правде сказать, я предпочитаю Майена. И все же, если не считать его вытканного золотом кошелька, которого я не могу ему простить, это письмо написано ловким человеком. Если предположить, что Генрих сделан из того же теста, как все мужья, это письмо может его рассорить сразу и с женой, и с Тюренном, и с Анжу, и с Гизами, и даже с Испанией. Для того чтобы Генрих Валуа, живя в Лувре, был так хорошо осведомлен о том, что происходит в По у Генриха Наваррского, нужно, чтобы у него там был шпион, и этот шпион очень заинтересует наваррца. С другой стороны, это письмо принесет мне кучу неприятностей, если я встречу испанца, лорренца, беарнца или фламандца, которые пожелали бы узнать цель моей поездки в Беарн. Я же проявлю крайнюю непредусмотрительность, если не подготовлюсь к встрече с одним из таких любопытных. Кое-что припас для меня, если не ошибаюсь, монах Борроме.

Кроме того:

Чего искал Шико, когда он просил у короля Генриха куда-нибудь послать его? Покоя – вот чего он хотел. А теперь Шико поссорит короля Наваррского с женой. Это совсем не дело для Шико, так как Шико, поссорив между собой таких влиятельных людей, приобретет смертельных врагов, которые помешают ему благополучно достичь восьмидесятилетнего возраста. Черт возьми, тем лучше, хорошо жить только молодым. Но тогда уж лучше было подождать, пока господин де Майен пырнет меня кинжалом. Нет, во всем нужна взаимность – таков девиз Шико. Значит, Шико продолжит свое путешествие. Но Шико человек умный, и Шико примет все предосторожности. То есть при нем будут только деньги, и если Шико убьют, это принесет вред только ему одному. Шико поэтому докончит то, что начал, – он переведет это прекрасное письмо с начала до конца на латинский язык, запечатлеет его в памяти, где оно уже на две трети запечатлелось, потом он купит лошадь, потому что от Жувизи до По нужно слишком много раз поставить правую ногу перед левой. Но прежде всего Шико разорвет письмо своего друга Генриха Валуа на бесчисленное количество кусочков и постарается, чтобы одни из этих кусочков, превращенные в атомы, полетели в Орж, другие – в воздух, а третьи вернулись к нашей общей матери земле, в лоно которой возвращается все, даже глупости королей. Когда Шико кончит то, что он начал…

Шико замолчал, чтобы осуществить свой проект. Одна треть письма отправилась в воду, вторая в воздух, а третья исчезла в яме, вырытой для этой цели не кинжалом, не ножом, но таким инструментом, который мог в случае необходимости заменить и одно и другое и который Шико носил за поясом.

Кончив эту операцию, он продолжал:

– Шико отправится в путь со всеми мельчайшими предосторожностями, пообедает в добром городе Корбейле, как того требует его добропорядочный желудок. А пока, – продолжал Шико, – займемся латинским сочинением, которое мы решили составить; думается, мы создадим довольно изящный текст.

Внезапно Шико остановился: он заметил, что не сможет перевести на латинский язык слово «Лувр», – это его очень огорчило.

Ему пришлось также переделать Марго в Марготу, как он уже сделал из Шико – Шикотуса; между тем для красоты надо было бы превратить Шико в Шикота, а Марго в Маргот, что уже напоминает не латынь, а греческий.

О слове «Маргарита» он даже не думал; такой перевод был бы, по его мнению, не точен.

Вся эта латынь, изысканно пуристическая, с цицероновскими оборотами, привела Шико к приятному городу Корбейлю, где смелый посланец меньше знакомился с чудесами Сен-Спира, чем с чудесами повара-трактирщика, насыщавшего ароматными парами окрестности собора.

Мы не будем описывать пиршество, которому он предался, мы не будем пытаться рисовать лошадь, которую он купил в конюшне хозяина гостиницы; это значило бы задать себе слишком трудную задачу; мы скажем только, что обед был достаточно длинным, а лошадь достаточно плохой, чтобы дать нам, если бы у нас хватило совести, материала почти на целый том.

Глава 3.
ЧЕТЫРЕ ВЕТРА

Шико на своей маленькой лошади, настолько, впрочем, сильной, чтобы нести на себе такого большого человека, Шико, переночевав в Фонтенебло, сделал на следующий день крюк вправо и достиг маленькой деревушки Оржеваль. Он хотел в этот день сделать еще несколько лье, потому что ему, видимо, не терпелось подальше отъехать от Парижа. Но его лошадь начала спотыкаться так часто и так сильно, что он счел необходимым остановиться.

В течение всего пути его обычно очень проницательный взгляд не смог обнаружить ничего подозрительного.

Люди, тележки, заставы казались в одинаковой мере безобидными.

Несмотря, однако же, на то, что внешне все было как будто спокойно, Шико не чувствовал себя в безопасности; наши читатели знают, что в действительности он меньше кого бы то ни было доверялся внешнему спокойствию.

Прежде чем лечь спать и поставить на ночь лошадь, он очень внимательно осмотрел весь дом.

Шико показали великолепные комнаты с тремя или четырьмя выходами; однако, по мнению Шико, в них не только было слишком много дверей, но эти двери недостаточно хорошо закрывались.

Хозяин только что отремонтировал большой чулан, имевший только один выход на лестницу; эта дверь была снабжена изнутри солидными задвижками.

Шико приказал поставить кровать в этом чулане, сразу понравившемся ему больше, чем великолепные, но ничем не защищенные комнаты, которые ему показали сначала.

Он несколько раз попробовал задвижки и, удовлетворенный тем, что они двигаются легко, хотя достаточно крепки, поужинал, приказал не убирать со стола, под предлогом, что у него по ночам бывают приступы голода, разделся, положил одежду на стул и лег.

Но прежде чем лечь, он для большей безопасности вытащил из кармана кошелек или, вернее, мешок с деньгами и положил вместе со шпагой под подушку.

Потом он мысленно три раза повторил письмо.

Стол был для него второй линией обороны, и все же это двойное укрепление казалось ему недостаточным; он встал, поднял обеими руками шкаф и, поставив его перед дверью, герметически закрыл ее.

Итак, между ним и возможным нападением были дверь, шкаф и стол.

Гостиница показалась Шико почти необитаемой. У хозяина было невинное лицо; вечером был такой ветер, что мог вырвать рога у быков, а деревья по соседству ужасно скрипели, но этот скрип, по словам Лукреция, мог показаться ласковым и приветливым хорошо укрытому и закутанному путешественнику, лежащему в теплой постели.

Завершив подготовку к возможной обороне, Шико с наслаждением растянулся на своем ложе. Нужно сказать, что постель была мягкой и приспособленной для того, чтобы защитить лежащего в ней от всяческого беспокойства как со стороны людей, так и со стороны предметов неодушевленных.

Действительно, ее закрывали широкие занавеси из зеленой саржи, а одеяло, толстое, как перина, обволакивало приятной теплотой все члены заснувшего путешественника.

Шико поужинал по рецепту Гиппократа, то есть очень скромно, он выпил только одну бутылку вина; его желудок, расширившийся должным образом, распространял по всему организму то блаженное ощущение, которое безошибочно дает этот услужливый орган, заменяющий сердце многим так называемым честным людям.

Шико был освещен лампой, которую он поставил на край стола рядом с кроватью; он читал перед сном, и отчасти для того, чтобы скорее уснуть, очень любопытную, совсем новую книгу, сочинение некого мэра города Бордо, которого звали не то Монтань, не то Монтень.

Эта книга была напечатана в Бордо как раз в 1581 году; в ней заключались две первые части впоследствии довольно известного сочинения, названного «Опыты». Эта книга была достаточно занятной для того, чтобы ее читать и перечитывать днем. Но в то же время она была достаточно скучна, чтобы не помешать заснуть человеку, сделавшему пятнадцать лье на лошади и выпившему за ужином бутылку доброго вина.

Шико очень высоко ценил эту книгу, которую он положил в карман своей куртки, уезжая из Парижа; он был лично знаком с ее автором. Кардинал дю Перрон назвал ее молитвенником честных людей; и Шико, способный во всех смыслах оценить вкус и ум кардинала, Шико – мы можем это утверждать – охотно употреблял «Опыты» мэра Бордо вместо молитвенника.

И все же, читая восьмую главу, он крепко заснул.

Лампа горела по-прежнему, дверь, укрепленная шкафом и столом, была по-прежнему закрыта; шпага и деньги по-прежнему лежали под подушкой. Сам архангел Михаил спал бы, как Шико, не думая о Сатане, даже если бы лев рычал за дверью, запертой на все задвижки.

Мы уже говорили, что на дворе дул сильный ветер, свист этого гигантского дракона устрашающей мелодией скользил за дверью и как-то странно сотрясал воздух; ветер умеет самым совершенным образом подражать человеческому голосу или, вернее, великолепно пародировать его; то он хнычет, как плачущий ребенок, то рычит, как разгневанный муж, ссорящийся с женой.

Шико хорошо знал, что такое буря: через час от этого шума ему становилось даже как-то спокойнее; он успешно боролся со всеми проявлениями осенней непогоды.

С холодом – при помощи одеяла.

С ветром – заглушая его храпом.

И все же, хотя Шико продолжал спать, ему казалось, что буря все усиливается и все приближается самым странным образом.

Внезапно порыв ветра непобедимой силы расшатал дверь, сорвал задвижки, толкнул шкаф, который, потеряв равновесие, упал, потушил лампу и разбил стол.

Шико имел способность, как бы крепко он ни спал, просыпаться быстро и сразу обретать присутствие духа; это присутствие духа побудило его скользнуть за кровать, а не встать перед ней. И, скользя за кровать, Шико успел быстро схватить левой рукой мешочек с деньгами, а правой рукоятку шпаги.

Он широко открыл глаза: непроглядная тьма. Тогда Шико насторожил уши, и ему показалось, что тьма буквально раздиралась дракой четырех ветров, боровшихся во всей комнате, начиная от шкафа, все более давившего на стол, и кончая стульями, которые катались, сталкивались и задевали другую мебель.

Среди всего этого грохота Шико казалось, что четыре ветра ворвались к нему, так сказать, во плоти, что он имеет дело с Эвром, Нотом, Аквилоном и Бореем, с их толстыми щеками и в особенности с их огромными ногами.

Смирившись, понимая, что он ничего не может поделать с олимпийскими богами, Шико присел в углу за кроватью, подобно сыну Оилея после одного из приступов его ярости, как о том повествует Гомер.

Но кончик длинной шпаги был настороженно направлен в сторону ветра или, вернее, ветров, так что если бы эти мифологические персонажи неосмотрительно приблизились к нему, они сами сели бы на вертел, даже если затем произошло бы то, что произошло с Диомедом, когда он ранил Венеру.

Но после нескольких минут самого ужасающего грохота, который когда-либо раздирал человеческий слух, Шико воспользовался моментом передышки в буре, чтобы заглушить своим голосом разбушевавшиеся стихии и грохот мебели, слишком шумные для того, чтобы быть естественными.

Шико принялся изо всех сил кричать:

– На помощь!

Наконец он сам стал производить столько шума, что стихии успокоились, как если бы Нептун собственной персоной произнес свое знаменитое Quos ego 9, и через шесть или восемь минут, когда Эвр, Нот, Борей и Аквилон, казалось, начали отступление, появился хозяин с фонарем и осветил место действия.

Сцена, на которой оно разыгралось, имела весьма плачевный вид и чрезвычайно напоминала поле сражения. За огромным шкафом, поваленным на раздавленный стол, зияла дверь, сорванная с петель, висевшая только на одной из задвижек и качавшаяся, как парус корабля; четыре или пять стульев, довершавшие меблировку, были опрокинуты, и их ножки торчали вверх; наконец, фаянсовая посуда, украшавшая стол, валялась на плитах пола, потрескавшаяся и побитая.

– Но здесь настоящий ад! – воскликнул Шико, узнав хозяина при свете фонаря.

– О сударь! – воскликнул хозяин, увидев произведенные разрушения. – О сударь, что случилось?

И он поднял к небу руки, а следовательно, и фонарь.

– Сколько демонов живет у вас, скажите мне, мой друг? – прорычал Шико.

– О, Иисус! Какая погода! – ответил хозяин с тем же патетическим жестом.

– Что у вас, задвижки еле держатся, что ли? – продолжал Шико. – Дом выстроен из картона? Я лучше уйду отсюда. Я предпочитаю ночевать под открытым небом.

И Шико вылез из-за кровати и встал со шпагой в руках в промежутке между концом кровати и стеной.

– О, моя бедная мебель! – вздохнул хозяин.

– А мое платье? – воскликнул Шико. – Где мое платье, лежавшее на этом стуле?

– Ваше платье, мой дорогой господин, – простодушно сказал хозяин, – если оно здесь было, здесь оно и должно быть.

– Как это «если было»? Уж не хотите ли вы сказать, что я вчера приехал сюда в таком виде?

И Шико напрасно попытался завернуться в свою тонкую рубашку.

– Боже мой! – ответил хозяин, которому трудно было возразить против подобного аргумента. – Конечно, вы были одеты.

– Хорошо еще, что вы это признаете.

– Но…

– Но что?

– Ветер сюда ворвался и все разбросал.

– Нечего сказать, объяснение!

– Вы же видите! – быстро сказал хозяин.

– А все же, мой друг, – ответил Шико, – внемлите голосу рассудка. Когда ветер куда-нибудь влетает, а он, видимо, влетел сюда, не правда ли, раз учинил здесь весь этот разгром?

– Без сомнения.

– Хорошо! Если ветер влетает куда-нибудь, он влетает снаружи.

– Конечно, сударь.

– Вы этого не отрицаете?

– Нет, было бы просто глупо отрицать.

– Так вот, ветер, влетев сюда, должен был бы принести одежды других в мою комнату, а не уносить мои неизвестно куда.

– Ах, боже ты мой! Как будто так. И все же мы вроде как бы видим доказательства противного.

– Куманек, – сказал Шико, пристально оглядев пол, – куманек, по какой дороге пришел ко мне ветер?

– Как вы сказали, сударь?

– Я спрашиваю, откуда пришел ветер?

– С севера, сударь, с севера.

– Ну, значит, он шел по грязи, видите следы на плитах.

И Шико показал на полу свежие следы грязных сапог. Хозяин побледнел.

– Так вот, дорогой мой, – сказал Шико, – я позволю себе дать вам совет; следите хорошенько за ветрами, которые влетают в гостиницу, проникают в комнаты, срывая двери с петель, и улетают, украв одежду путешественников.

Хозяин отступил на два шага, чтобы обойти всю опрокинутую мебель и оказаться у выхода в коридор.

Потом, почувствовав, что отступление обеспечено, он сказал:

– Почему вы называете меня вором?

– Что случилось с вашей добродушной физиономией? – спросил Шико. – Вы стали совсем другим.

– Я стал другим потому, что вы меня оскорбляете.

– Я оскорбляю?

– Конечно, вы называете меня вором, – ответил хозяин еще более вызывающим тоном, в котором теперь звучала угроза.

– Я называю вас вором, потому что вы должны отвечать, если мои вещи украдены; вы не посмеете этого отрицать?

И теперь уже Шико, как мастер фехтования, прощупывающий противника, сделал угрожающий жест.

– О-ла! – крикнул хозяин. – О-ла! Ко мне! Эй, люди!

В ответ на этот зов на лестнице появилось четыре человека, вооруженные палками.

– А, вот они, Эвр, Нот, Аквилон и Борей, – сказал Шико, – черт возьми! Раз уж мне представился случай, я хочу освободить землю от северного ветра: я должен оказать эту услугу человечеству – наступит вечная весна.

И он сделал такой сильный выпад своей длинной шпагой в направлении первого из нападающих, что, если бы тот не отскочил назад с легкостью истинного сына Эола, он был бы пронзен насквозь.

К несчастью, делая этот прыжок, он смотрел на Шико, и, следовательно, не смог оглянуться назад: он соскользнул с последней ступеньки и, не в силах сохранить равновесие, со страшным шумом скатился вниз.

Это отступление послужило сигналом для трех остальных, которые исчезли в открытом перед ними или, вернее, позади них пролете с быстротою призраков, исчезающих в театральном трапе.

В то же время у последнего из них хватило времени, пока удалялись товарищи, сказать несколько слов на ухо хозяину.

– Хорошо, хорошо! – проворчал тот. – Найдется ваше платье.

– Прекрасно! Это все, что мне нужно.

– Вам его принесут.

– В добрый час. Я не желаю ходить голым, это, кажется, вполне естественно.

Ему принесли одежду, но явно порванную во многих местах.

– Ого! – сказал Шико. – На вашей лестнице порядочно гвоздей. Чертовские ветры, ей-ей! Но возвращено по-хорошему. Как я мог вас заподозрить? У вас же такое честное лицо.

Хозяин любезно улыбнулся и сказал:

– Но теперь-то, я думаю, вы опять ляжете спать?

– Нет, спасибо, я достаточно выспался.

– Что же вы будете делать?

– Вы мне, пожалуйста, одолжите фонарь, и я снова займусь чтением, – ответил так же любезно Шико.

Хозяин ничего не сказал. Он подал фонарь и ушел.

Шико снова приставил шкаф к двери и опять улегся в постель.

Ночь прошла спокойно, ветер утих, точно шпага Шико пронзила мех, в котором он был запрятан.

На заре посланец спросил свою лошадь, оплатил расходы и уехал, думая про себя:

«Увидим, что будет сегодня вечером».

Глава 4.
КАК ШИКО ПРОДОЛЖАЛ СВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ И ЧТО С НИМ СЛУЧИЛОСЬ

Шико все утро хвалил себя за то, что он, как нам удалось убедиться, не потерял спокойствия и терпения в ночь испытаний.

«Но, – подумал он, – нельзя дважды поймать старого волка в ту же западню; значит, для меня наверняка изобретут какую-нибудь новую чертовщину: будем держаться настороже».

Следуя этим чрезвычайно осторожным соображениям, Шико совершил в течение дня путешествие, которое даже Ксенофонт счел бы достойным обессмертить в своем «Отступлении десяти тысяч».

Каждое дерево, каждая неровность почвы, каждая стена служили ему наблюдательным пунктом и естественной крепостью.

По дороге он даже заключил несколько союзов, если не наступательных, то, по крайней мере, оборонительных.

Действительно, четыре бакалейщика-оптовика из Парижа, ехавшие заказывать котиньякское варенье в Орлеане и сухие фрукты в Лиможе, удостоили принять в свое общество Шико, который назвался обувщиком из Бордо, возвращающимся по окончании дел домой. А так как Шико, гасконец по происхождению, переставал говорить с акцентом только тогда, когда это было особенно необходимо, он не внушил своим спутникам никаких подозрений.

Их отряд состоял, следовательно, из пяти хозяев и четырех приказчиков бакалейных лавок. И в количественном отношении, и по своему воинскому духу он заслуживал, чтобы о ним считались, если учитывать воинственные нравы, распространившиеся среди парижских бакалейщиков после организации Лиги.

Мы не станем утверждать, что Шико чувствовал чрезмерное уважение к храбрости своих спутников, но, конечно, права пословица, утверждающая, что у трех трусов меньше страха, если они вместе, чем у одного храбреца, если он один.

Шико совсем перестал бояться, как только очутился среди четырех трусов; он даже перестал оглядываться, как делал до сих пор, чтобы обнаружить возможных преследователей.

Поэтому они, болтая о политике и отчаянно хвастаясь, беспрепятственно достигли города, где намеревались поужинать и переночевать все вместе.

Поужинали, крепко выпили и разошлись по комнатам.

Шико во время кутежа не воздерживался ни от остроумия, развлекавшего его спутников, ни от муската или бургундского, поддерживавших его остроумие. Торговцы, иначе говоря, свободные люди, не слишком почтительно отзывались о его величестве короле Франции и всех других величествах лотарингских, наваррских, фландрских и любых других.

И Шико отправился спать, назначив на утро свидание четырем бакалейщикам, которые, можно сказать, триумфально отвели его в предназначенную ему комнату.

Четыре путешественника охраняли мэтра Шико, как принца, потому что их четыре комнаты предшествовали его собственной, расположенной в конце коридора и недосягаемой благодаря смежным дверям.

А так как в эту эпоху дороги не были надежны, даже для людей, путешествующих по своим собственным делам, каждый старался обеспечить себе поддержку соседа на случай неприятной встречи.

Шико, не рассказавший своим спутникам о печальных происшествиях предыдущей ночи, все сделал, чтобы провести этот пункт союзного договора, который к тому же был принят единодушно.

Шико, не изменяя своей обычной осторожности, мог лечь и уснуть. И он мог сделать это тем спокойнее, что для большей уверенности он самым тщательным образом осмотрел комнату, задвинул асе задвижки на дверях, запер ставни единственного окна; нечего и говорить, что он выстукал все стены, и они повсюду ответили вполне успокоительным звуком.

Но как только он заснул, произошло нечто такое, чего даже сфинкс, этот профессиональный прорицатель, никогда бы не мог предвидеть; действительно, дьявол постоянно вмешивался во все дела Шико, а дьявол хитрее всех сфинксов на свете.

Около половины десятого в дверь приказчиков-бакалейщиков, ночевавших совместно в помещении, похожем на чердак, над коридором их хозяев-торговцев, кто-то робко постучал. Один из них довольно сердито открыл и оказался нос к носу с хозяином гостиницы.

– Господа, – сказал им хозяин, – я с радостью вижу, что вы легли спать одетые; я хочу оказать вам большую услугу. Ваши хозяева слишком разошлись за столом, говоря о политике. Видимо, один из старшин города их слышал и донес мэру, а наш город гордится своей верностью; мэр послал стражников, они схватили ваших хозяев и отвели в ратушу для объяснений. Тюрьма совсем рядом с ратушей; братцы, вставайте, ваши мулы вас ждут, а хозяева вас всегда догонят.

Четверо приказчиков помчались, как козлята, скатились с лестницы, дрожа от страха, вскочили на мулов и поехали обратно в Париж, попросив хозяина предупредить торговцев об их отъезде и направлении в случае, если те вернутся в гостиницу.

Когда хозяин увидел, как четыре приказчика исчезли за углом, он так же осторожно постучался в первую дверь по коридору.

Он так долго скребся, что первый торговец закричал громовым голосом:

– Кто там?

– Тише, несчастный! – ответил хозяин. – Подойдите к двери, да ступайте на цыпочках.

Торговец повиновался; но так как он был человек осторожный, то не открыл дверь, а, приникнув ухом к косяку, спросил:

– Кто вы?

– Разве вы не узнаете голоса хозяина гостиницы?

– Правда, но, боже мой, что случилось?

– За столом вы слишком свободно говорили о короле, и какой-то шпион донес об этом мэру, а тот прислал стражников. К счастью, я догадался послать их в комнату ваших приказчиков, так что они заняты там, наверху, их арестом, вместо того чтобы арестовать вас.

– О-о! Что вы говорите? – воскликнул купец.

– Чистую благородную правду. Торопитесь бежать, пока лестница свободна.

– А мои спутники?

– Ой, у вас не хватит времени предупредить их.

– Вот бедняги!

И купец торопливо оделся.

В то же время хозяин, точно вдохновленный свыше, постучал в стенку, отделявшую первого купца от второго.

Второй, разбуженный теми же словами и той же басней, тихонько открыл дверь; третий, разбуженный, как и второй, позвал четвертого, и все четверо, легко, как стайка ласточек, убежали на цыпочках, размахивая руками.

– Бедный обувщик, – говорили они, – все неприятности обрушатся на него, но ведь, по правде сказать, он и говорил больше всех. Черт возьми! Пусть побережется, ведь хозяин не успел предупредить его, как нас!

Действительно, мэтр Шико, как вы понимаете, ни о чем не был предупрежден.

В тот самый момент, когда купцы убегали, поручив его богу, он спал самым глубоким сном.

Хозяин убедился в этом, послушав у дверей; потом он спустился в низенький зал, тщательно прикрытая дверь которого открылась по его знаку. Он снял свой колпак и вошел. В зале находились шестеро вооруженных людей, из которых один, казалось, был командиром.

– Ну, как? – сказал он.

– Я выполнил все в точности, господин офицер.

– В вашей гостинице пусто?

– Совершенно пусто.

– Человек, которого мы вам указали, не был ни разбужен, ни предупрежден?

– Ни разбужен, ни предупрежден.

– Господин хозяин гостиницы, вы знаете, от чьего имени мы действуем; вы знаете, какому делу мы служим, потому что вы сами защитник этого дела.

– Ну, конечно, господин офицер; вы же видите, чтобы сдержать клятву, я потерял деньги, которые проезжие потратили бы у меня; но ведь в клятве говорится: я пожертвую моим имуществом, защищая святую католическую веру!

– И жизнью! Вы забыли добавить это слово, – надменно сказал офицер.

– Боже мой! – воскликнул хозяин, всплеснув руками. – Неужели от меня потребуют жизни? У меня жена и дети!

– Ничего от вас не потребуют, если вы будете слепо повиноваться приказаниям.

– О, я буду повиноваться, будьте спокойны.

– В таком случае ложитесь спать; заприте двери и, что бы ни слышали и ни видели, не выходите, даже если ваш дом загорится и обрушится вам на голову. Как видите, роль у вас не трудная.

– Увы! Увы! Я разорен, – пробормотал хозяин.

– Мне поручено оплатить ваши убытки, – сказал офицер, – возьмите эти тридцать экю.

– Мой дом оценен в тридцать экю! – жалобно сказал хозяин.

– А, боже мой! У вас не будет разбито ни одного стекла, плакса вы этакий… Ну и ничтожества же защитники нашей святой Лиги!

Хозяин ушел и заперся, как парламентер, предупрежденный о том, что город отдан на разграбление. Тогда офицер поставил двух лучше всего вооруженных людей под окном Шико.

Он сам и трое остальных поднялись к спальне бедного обувщика, как назвали его спутники по путешествию, давным-давно выехавшие из города.

– Вы знаете приказ? – сказал офицер. – Если он откроет и позволит себя обыскать, если мы найдем на нем то, что ищем, мы не причиним ему ни малейшего зла; но если произойдет обратное, то хороший удар кинжалом – и все! Запомните хорошенько. Ни пистолета, ни аркебуза. Кроме того, это и бесполезно, раз нас четверо против одного.

Они подошли к двери.

Офицер постучал.

– Кто там? – спросил Шико, мгновенно проснувшись.

– Черт возьми, – сказал офицер, – прибегнем к хитрости. Ваши друзья бакалейщики собираются сообщить вам кое-что важное, – добавил он.

– О-го! – сказал Шико. – Ваши голоса значительно огрубели от вина, мои бакалейщики.

Офицер смягчил тон и вкрадчиво повторил:

– Но открывайте же, дорогой друг и товарищ.

– Проклятие! Как ваша бакалея пахнет железом! – сказал Шико.

– А, ты не хочешь открыть! – нетерпеливо воскликнул офицер. – Тогда вперед, ломайте дверь.

Шико бросился к окну, открыл его и увидел внизу две обнаженные шпаги.

– Я пойман! – воскликнул он.

– Ага, куманек, – сказал офицер, услышавший стук открывшегося окна, – ты боишься опасного прыжка, ты прав. Ну, открывай, открывай!

– Черт возьми, нет! – сказал Шико. – Дверь крепка, и мне придут на помощь, если вы будете шуметь.

Офицер рассмеялся и приказал солдатам сорвать дверь с петель.

Шико закричал, чтобы позвать купцов.

– Дурак! – сказал офицер. – Неужели ты думаешь, что мы оставили тебе помощников? Не обманывайся, ты – один, а значит – пойман. Придется примириться с незадачливой судьбой. Вперед, ребята.

И Шико услышал, как в дверь нанесли три удара мушкетами с силой и ритмичностью тарана.

– Там три мушкета и офицер – внизу только две шпаги; высота всего пятнадцать футов – это пустяки. Я предпочитаю шпаги мушкетам.

И, подвязав мешок к поясу, он, не колеблясь, влез на подоконник, держа в руке шпагу.

Оба солдата внизу стояли, подняв вверх острия шпаг. Но Шико сообразил правильно. Никогда человек, даже если он силен, как Голиаф, не будет дожидаться падения хотя бы пигмея, если этот пигмей может убить его, сам разбившись насмерть.

Солдаты переменили тактику и отступили, решившись напасть на Шико, как только он упадет.

На это и надеялся гасконец. Он ловко прыгнул на носки и пригнулся, сидя на корточках. В тот же момент один из солдат нанес ему удар, который мог бы проткнуть стену.

Но Шико даже не потрудился отразить его. Он принял удар с открытой грудью; благодаря кольчуге Горанфло шпага врага сломалась, как стеклянная.

– На нем кольчуга! – воскликнул один из солдат.

– Черт возьми! – ответил Шико, который обратным ударом разрубил ему голову.

Второй начал кричать, стараясь только отражать удары, так как Шико нападал.

На свою беду, в фехтовании он был слабее даже Жака Клемана. Шико уложил его вторым выпадом рядом с его товарищем.

И когда, выломав дверь, офицер выглянул в окно, он увидел только двух стражников, плававших в собственной крови.

– Это демон! – воскликнул офицер. – Сталь не причиняет ему вреда.

– Да, но не свинец! – сказал один из солдат, прицеливаясь.

– Несчастный! – воскликнул офицер, отводя мушкет. – Без шума! Ты разбудишь весь город; мы настигнем его завтра.

– Видимо, – философски сказал один из солдат, – надо было поставить четверых внизу, а вверху оставить только двоих.

– Вы – болван! – ответил офицер.

– Посмотрим, как его самого назовет господин герцог, – пробормотал солдат себе в утешение.

И он опустил приклад мушкета на пол.

Глава 5.
ТРЕТИЙ ДЕНЬ ПУТЕШЕСТВИЯ

Шико только потому уходил не спеша, что был в Этампе, то есть в таком городе, среди таких горожан и под охраной таких чиновников, которые при первой его просьбе привели бы в действие машину правосудия и арестовали бы самого герцога де Гиза.

Его преследователи прекрасно понимали трудность своего положения.

Вот почему офицер, даже рискуя тем, что Шико скроется, запретил своим солдатам пользоваться огнестрельным оружием.

По этой же причине он не решился преследовать Шико, который мог бы при первых шагах преследователей поднять крик и разбудить весь город.

Маленький отряд, потерявший треть своего состава, скрылся в темноте, покинув двух мертвецов, чтобы меньше себя компрометировать, и оставив им их шпаги, чтобы можно было подумать, что они убили друг друга на поединке.

Шико напрасно искал в этом квартале купцов и их приказчиков.

Потом ему пришло в голову, что те, с кем он имел дело, убедившись в неудаче своего предприятия, вряд ли останутся в городе, и он рассудил, что правильная военная тактика побуждает его в нем остаться.

Он решился на большее: сделав круг и услышав на углу соседней улицы топот удаляющихся лошадей, имел смелость вернуться в гостиницу.

Он нашел там хозяина, который еще не успел прийти в себя; тот не помешал ему оседлать в конюшне лошадь, хотя и смотрел на него так, словно перед ним был призрак.

Шико воспользовался этим благоприятным для него оцепенением, чтобы не оплатить расходов, о чем хозяин не посмел и напомнить.

Потом он отправился провести остаток ночи в другую гостиницу, среди пьяниц, которые даже и не могли заподозрить, что этот высокий незнакомец с веселым лицом и любезным видом только что убил двух человек и едва не был убит сам.

Рассвет застал его уже на дороге; он ехал охваченный беспокойством, возраставшим с минуты на минуту. Две попытки, к счастью, не удались, но третья могла оказаться для него гибельной.

В этот момент он согласился бы договориться со всеми на свете сторонниками Гизов, нарассказав им всяческой чепухи, которую он великолепно умел сочинять.

Небольшая рощица вызывала в нем такие опасения, что их трудно описать; при виде рва у него по коже бегали мурашки, а стена чуть-чуть выше обычной едва не заставляла его повернуть обратно.

Время от времени он давал себе слово, что, добравшись до Орлеана, пошлет к королю курьера с требованием конвоя, который мог бы сопровождать его от одного города до другого.

Но так как до Орлеана дорога была пустынна и совершенно безопасна, Шико подумал, что разыгрывать труса не стоит, ибо король потеряет о нем доброе мнение, а конвой будет очень стеснять его; кроме того, сто рвов, пятьдесят рощиц, двадцать стен, десять порослей кустарника остались позади, и ни одного подозрительного предмета не появилось на камнях или под ветвями.

Но после Орлеана опасения Шико удвоились; до четырех часов, следовательно, до вечера времени оставалось много. Дорога шла сквозь чащу леса и поднималась ступенями; путешественник выделялся на сероватом фоне дороги, как мавр, намалеванный на мишени, для всякого, кому могла прийти охота настичь его пулей из аркебуза.

Внезапно Шико услышал вдали шум, похожий на топот копыт по сухой земле, когда лошади мчатся галопом.

Он оглянулся; от подножия холма, на который он поднялся до половины, во весь опор мчались всадники.

Он сосчитал – их было семь.

У четверых на плечах были мушкеты.

Заходящее солнце бросало на каждое дуло длинный кроваво-красный отсвет.

Их кони мчались гораздо быстрее лошади Шико. Да Шико и не думал состязаться в скорости, так как это только уменьшило бы его обороноспособность в случае нападения.

Он только заставил свою лошадь двигаться зигзагами, чтобы не дать возможности вооруженным аркебузами всадникам взять точный прицел.

Шико пользовался этим маневром, отлично зная и аркебузы вообще, и стрелков из них в частности; потому что в момент, когда всадники оказались в пятидесяти шагах от него, они приветствовали его четырьмя пулями, которые, следуя по направлению движения всадников, пролетели прямо над его головой.

Шико, как было указано, ждал этих четырех выстрелов, и он заранее обдумал свой план. Услышав свист пуль, он отпустил вожжи и соскользнул со стремян. Ради предосторожности он вытащил шпагу из ножен и держал в левой руке кинжал, наточенный, как бритва, и заостренный, как игла.

Мы уже сказали, что он упал, но при этом так, чтобы его ноги оказались поджатыми, как пружины, готовые распрямиться; в то же время благодаря позе, принятой им во время падения, его голова оказалась защищенной грудью лошади.

Радостный крик послышался из группы всадников, которые, увидев, что Шико падает, сочли его мертвым.

– Я вам говорил, дураки, – воскликнул приближавшийся галопом человек в маске, – вы все сделали не так, потому что не следовали точным приказаниям. Но теперь он сражен; живого или мертвого, обыщите его и прикончите, если он шевельнется.

– Слушаю, сударь, – почтительно ответил один из группы.

Все спешились, за исключением одного солдата, который собрал все поводья и остался охранять лошадей.

Шико не был человеком набожным, но в этот момент он подумал, что есть бог, что бог открывает ему свои объятия и, может быть, через пять минут грешник предстанет перед своим судией.

Он пробормотал какую-то мрачную и пламенную молитву, которая, несомненно, была услышана на небе.

Двое подошли к Шико; у обоих были в руках шпаги.

Они прекрасно понимали, что противник их не убит, ибо он стонал.

Так как он не двигался и не пытался сопротивляться, наиболее усердный из двух имел неосторожность приблизиться настолько, что Шико мог достать до него левой рукой, и тотчас кинжал, точно выброшенный пружиной, распорол ему горло, и рукоятка вошла в него, как в мягкий воск. В то же время шпага до половины проникла между ребер другого всадника, пытавшегося бежать.

– Черт возьми! – воскликнул командир. – Предательство! Заряжайте мушкеты: этот плут еще жив.

– Конечно, я еще жив, – сказал Шико, глаза которого метали молнии; и, быстрый, как мысль, он бросился на командира, направив острие на его маску.

Но уже два солдата схватили его. Он обернулся, распорол широким ударом сабли ляжку одному и освободился.

– Мальчишки несчастные! – кричал командир. – Аркебузы, черт вас дери!

– Прежде чем они зарядят, – сказал Шико, – я тебе выпущу внутренности, разбойник, и перережу шнурки твоей маски, чтобы узнать, кто ты.

– Держитесь, сударь, держитесь, я защищу вас, – сказал голос, который показался Шико звучащим с неба.

Это был голос красивого молодого человека, ехавшего на красивой черной лошади. У него в руках были два пистолета, и он кричал Шико:

– Наклонитесь! Наклонитесь, черт возьми! Да наклонитесь же!

Шико повиновался.

Раздался выстрел, и один из нападавших покатился к ногам Шико, выронив саблю.

Между тем лошади бились в страхе; три оставшихся всадника хотели сунуть ноги в стремена, но это им не удалось; молодой человек выстрелил еще раз, не целясь, и этот второй выстрел прикончил еще одного человека.

– Двое против двух, – сказал Шико, – великодушный спаситель, займитесь вашим, вот мой!

И он бросился на всадника в маске, который, дрожа от гнева и страха, тем не менее сражался, как человек, умело владеющий оружием.

Со своей стороны молодой человек охватил туловище своего врага, сбил его, даже не взяв в руки шпагу, и связал своим ремнем, как овцу, предназначенную на убой.

Шико, увидев, что перед ним только один противник, обрел хладнокровие, а следовательно, и чувство превосходства.

Он сильно толкнул своего врага, хотя тот был довольно солидной комплекции, загнал в придорожный ров и ловким ударом всадил ему шпагу между ребер.

Человек упал.

Шико прижал ногой шпагу побежденного, чтобы он не мог ее снова схватить, и обрезал кинжалом шнурки маски.

– Господин де Майен! – сказал он. – Черт возьми! Я так и думал.

Герцог не отвечал; он был без сознания, отчасти из-за потери крови, отчасти из-за удара при падении.

Шико почесал нос, как он делал всегда, когда ему предстоял какой-нибудь серьезный шаг; потом, подумав с полминуты, он завернул рукав, взял свой широкий кинжал, подошел к герцогу, чтобы попросту отрезать ему голову.

Но тогда он почувствовал, как кто-то схватил его за руку железной рукой, и услышал чей-то голос:

– Потише, сударь. Нельзя убивать врага, лежащего на земле.

– Молодой человек, – ответил Шико, – вы спасли мне жизнь, это правда; я благодарю вас от всего сердца. Но позвольте мне дать вам небольшой урок, очень полезный в нашу эпоху морального разложения. Когда человек пережил за три дня три нападения, когда трижды его жизнь была в опасности, когда на нем еще не остыла кровь врага, выпустившего в него издали четыре пули из аркебуза, без всякого повода с его стороны, словно он был взбесившимся волком, тогда, молодой человек, уж позвольте мне это сказать, этот смельчак имеет право совершить то, что я собираюсь сделать.

И Шико снова схватил своего врага за шею, чтобы докончить начатое.

Но и в этот раз молодой человек остановил его:

– Вы не сделаете этого, сударь, во всяком случае, пока я нахожусь здесь. Нельзя допустить, чтобы вытекла до отказа вся та кровь, которая уже льется из нанесенной вами раны.

– Ба! – удивленно сказал Шико. – Вы знаете этого негодяя?

– Этот негодяй герцог де Майен, принц крови, равный по рождению многим королям.

– Тем более, – мрачно сказал Шико. – Но кто же вы?

– Я тот, кто спас вам жизнь, сударь, – холодно ответил молодой человек.

– И тот, кто, если не ошибаюсь, около Шарантона передал мне королевское письмо три дня назад?

– Вот именно!

– Значит, вы слуга короля, сударь?

– Да, имею эту честь, – сказал молодой человек с поклоном.

– И, будучи на службе у короля, вы щадите господина де Майена? Черт возьми, сударь, разрешите вам сказать, что это не похоже на доброго слугу.

– Я думаю, напротив, что именно я в этот момент и есть добрый слуга короля.

– Быть может, – грустно сказал Шико, – быть может, но сейчас не время философствовать. Как ваше имя?

– Эрнотон де Карменж, сударь.

– Хорошо, господин Эрнотон! Что мы будем делать с этой падалью, равной по величию всем королям земли? Ибо я, предупреждаю вас, должен ехать.

– Я позабочусь о господине де Майене, сударь.

– А с его спутником, который тут подслушивает, что вы сделаете?

– Этот бедняга ничего не слышит: я так его сжал, что мне кажется, он потерял сознание.

– Хорошо, господин де Карменж, сегодня вы спасли мне жизнь, но вы подвергаете ее опасности в будущем.

– Сегодня я выполнил свой долг, бог позаботится о будущем.

– Пусть будет по-вашему. Кроме того, и мне самому противно убивать беззащитного, даже если это мой злейший враг. Прощайте, сударь!

И Шико пожал руку Эрнотону.

«Быть может, он прав», – подумал Шико, отходя, чтобы взять лошадь.

Потом, вернувшись назад, сказал:

– Ведь у вас семь добрых лошадей. Мне думается, я заработал из них четыре; помогите мне выбрать одну… Ведь вы знаток в этом деле?

– Возьмите мою, – ответил Эрнотон, – я ее знаю.

– О, это слишком щедро, оставьте ее себе.

– Нет, мне не нужно ехать так быстро, как вам.

Шико не заставил себя просить; он вскочил на лошадь Эрнотона и исчез.

Глава 6.
ЭРНОТОН ДЕ КАРМЕНЖ

Эрнотон остался на поле сражения, еще сам не зная, что он будет делать с двумя врагами, которым предстоит очнуться у него на руках.

Пока же, рассудив, что убежать они не смогут, а Тень (ибо под этим именем, как вы помните, Эрнотон знал Шико) вряд ли вернется назад, чтобы их прикончить, молодой человек начал думать о каком-нибудь способе перевозки и не замедлил найти на дороге то самое, что искал.

На вершине горы показалась тележка, вероятно, повстречавшаяся с уезжающим Шико, и ее силуэт ярко вырисовывался на небе, покрасневшем от пламени заходившего солнца.

Эту тележку тащили два быка, и ее сопровождал крестьянин.

Эрнотон остановил погонщика, которому, как только он его увидел, очень захотелось бросить тележку и спрятаться в кусты, и рассказал, что произошло сражение между гугенотами и католиками; в этом сражении пятеро погибли, но двое еще пока живы.

Хотя крестьянин и опасался ответственности за доброе дело, которого от него требовали, но еще больше, как мы уже сказали, был он напуган воинственным видом Эрнотона. Поэтому он помог молодому человеку перенести в свою тележку сначала г-на де Майена, а затем солдата, лежавшего с закрытыми глазами, хотя и неизвестно, был ли он по-прежнему в обмороке.

Оставалось пять трупов.

– Сударь, – спросил крестьянин, – эти пятеро католики или гугеноты?

Эрнотон, видевший, как крестьянин в страшную минуту перекрестился, ответил:

– Гугеноты.

– В таком случае, – сказал крестьянин, – не будет ничего дурного в том, что я обыщу этих безбожников, не правда ли?

– Ничего дурного, – ответил Эрнотон, который предпочитал, чтобы их наследником явился нужный ему крестьянин, чем первый случайный прохожий.

Крестьянин не заставил Эрнотона повторять дважды и обшарил карманы трупов.

Мертвые, видимо, получали порядочное жалованье, когда были живы, так как после окончания операции морщины на лбу крестьянина разгладились. Приятное чувство, охватившее его тело и душу, заставило его сильнее подхлестывать быков, чтобы побыстрее приехать в хижину.

В конюшне этого доброго католика, на удобной соломенной подстилке, г-н де Майен очнулся. Боль при тряске во время переезда не могла привести его в себя, но от свежей воды, омывшей рану, выступило несколько капель ярко-красной крови, герцог открыл глаза и посмотрел на все окружающее с вполне понятным изумлением.

Как только г-н де Майен открыл глаза, Эрнотон отпустил крестьянина.

– Кто вы, сударь? – спросил Майен.

Эрнотон улыбнулся и спросил:

– Вы меня не узнаете, сударь?

– Узнаю, – ответил герцог, нахмурившись, – вы тот, кто пришел на помощь моему врагу.

– Да, – ответил Эрнотон, – но я также и тот, кто помешал вашему врагу убить вас.

– Должно быть, это так, раз я живу, – сказал Майен, – конечно, если только он не счел меня мертвым.

– Он уехал, зная, что вы живы, сударь.

– Но он, по крайней мере, считал мою рану смертельной?

– Не знаю, но, во всяком случае, если бы я не воспротивился, он нанес бы вам рану, уже наверняка смертельную.

– Но тогда, сударь, почему же вы помогли убить моих людей, а затем помешали этому человеку убить меня?

– Очень просто, сударь, и я удивляюсь, что дворянин, а вы мне кажетесь дворянином, не понимает моего поведения. Случай привел меня на дорогу, по которой вы ехали, я увидал, что несколько человек напали на одного, я защищал того, кто был один; потом, когда этот храбрец, на помощь к которому я пришел, – так как, кто бы он ни был, сударь, но этот человек храбрец, – когда этот храбрец, оставшись один на один с вами, нанес вам решающий удар, тогда, увидев, что он может злоупотребить победой и прикончить вас, я помешал этому своей шпагой.

– Значит, вы меня знаете? – спросил Майен, испытующе глядя на него.

– Мне нет надобности знать вас, сударь, я знаю, что вы ранены, и этого мне достаточно.

– Будьте искренни, сударь, – настаивал Майен, – вы меня знаете?

– Странно, сударь, что вы не хотите меня понять. Я не нахожу, что благородней убить одного беззащитного, чем напасть на одного проезжего всемером.

– Но вы же понимаете, что на все могут быть причины.

Эрнотон поклонился, но не ответил.

– Разве вы не видели, что я скрестил свою шпагу один на один с этим человеком?

– Да, это правда, я видел.

– Этот человек – мой смертельный враг.

– Я верю этому, так как он сказал мне то же самое про вас.

– А если я выздоровлю?

– Это меня не касается, вы будете делать все, что вам заблагорассудится, сударь.

– Вы считаете меня тяжело раненным?

– Я смотрел вашу рану, сударь, и хотя она серьезна, но не смертельна. Лезвие соскользнуло по ребрам, как мне кажется, и не проникло в грудь. Вздохните, и, я думаю, вы не почувствуете никакой боли в легких.

Майен с трудом вздохнул, но не почувствовал боли внутри.

– Это правда, – сказал он, – а люди, которые были со мной?

– Мертвы, за исключением одного.

– Их оставили на дороге? – спросил Майен.

– Да.

– Их обыскивали?

– Крестьянин, которого вы, вероятно, видели, когда открыли глаза, ваш хозяин, позаботился об этом.

– Что он на них нашел?

– Немного денег.

– А бумаги?

– Ничего об этом не знаю.

– А, – сказал Майен с видимым удовлетворением.

– В конце концов, вы можете спросить об этом у того, кто жив.

– Но где же живой?

– В сарае, в двух шагах отсюда.

– Перенесите меня к нему или лучше перенесите его ко мне и, если вы честный человек, как мне кажется, поклянитесь, что вы не будете задавать ему никаких вопросов.

– Я не любопытен, сударь, и знаю об этой истории все, что мне важно знать.

Герцог все еще с беспокойством посмотрел на молодого человека.

– Сударь, – сказал Эрнотон, – я был бы рад, если бы ваше поручение вы дали кому-нибудь другому, а не мне.

– Я не прав, сударь, я признаю это, – сказал Майен, – будьте столь любезны, окажите мне услугу, о которой я вас прошу.

Через пять минут солдат входил в конюшню.

Он вскрикнул, увидев герцога де Майена, но у того хватило сил приложить палец к губам. Солдат тотчас же замолчал.

– Сударь, – сказал Майен Эрнотону, – я вам навеки благодарен, и, конечно, когда-нибудь мы встретимся при более благоприятных обстоятельствах; могу я спросить вас, с кем имею честь говорить?

– Я виконт Эрнотон де Карменж, сударь.

Майен ждал более подробного объяснения, но теперь уже молодой человек оказался весьма сдержанным.

– Вы следуете по дороге в Божанси, сударь? – продолжал Майен.

– Да, сударь.

– Значит, я вам помешал, и вам не удастся, быть может, сегодня же ехать дальше.

– Напротив, сударь, я надеюсь тотчас же отправиться в путь.

– В Божанси?

Эрнотон посмотрел на Майена, как человек, которого весьма раздражала эта настойчивость.

– В Париж, – ответил он.

Герцог удивился.

– Простите, – продолжал Майен, – но это странно, что, направляясь в Божанси и остановленный неожиданными обстоятельствами, вы без всяких серьезных причин отказываетесь от цели своего путешествия.

– Ничего нет проще, сударь, – ответил Эрнотон, – я ехал на свидание. Наше приключение заставило меня остановиться, и я опоздал: мне остается только вернуться.

Майен тщетно пытался прочесть на бесстрастном лице Эрнотона что-нибудь, кроме того, о чем говорили его слова.

– О сударь, – сказал он наконец, – почему бы вам не остаться со мной несколько дней! Я пошлю в Париж моего солдата, чтобы он привез мне врача, потому что, вы же понимаете, я не могу остаться здесь один с незнакомыми мне крестьянами.

– А почему, сударь, – ответил Эрнотон, – с вами не может остаться ваш солдат? Врача пришлю к вам я.

Майен колебался.

– Знаете вы имя моего врага? – спросил он.

– Нет, сударь!

– Как, вы спасли ему жизнь, а он не сказал вам своего имени?

– Я его не спрашивал.

– Вы его не спрашивали?

– Вам я тоже спас жизнь, сударь, а разве я пытался узнать ваше имя? Вместо этого вы оба знаете мое. Зачем спасителю знать имя спасенного? Пусть спасенный знает имя спасителя.

– Я вижу, сударь, – сказал Майен, – что от вас ничего не узнаешь и что вы столь же скрытны, сколь доблестны.

– А я, сударь, вижу, что вы произносите эти слова с упреком, и очень жалею об этом, потому что, по правде сказать, то, что вас огорчает, должно было бы, напротив, вас успокаивать. Если я скрытен с одним, то и с другим тоже не слишком разговорчив.

– Вы правы, вашу руку, господин де Карменж.

Эрнотон протянул руку, но по его манере нельзя было судить, знает ли он, что подает руку герцогу.

– Вы осудили мое поведение, – продолжал Майен, – не могу оправдаться, не открыв важных тайн, поэтому, я думаю, будет лучше, если мы не станем делать друг другу дальнейших признаний.

– Заметьте, сударь, – ответил Эрнотон, – что вы оправдываетесь, хотя я вас не обвиняю. Поверьте мне, в вашей воле говорить или молчать.

– Благодарю вас, сударь, я молчу. Знайте только, что я дворянин из хорошей семьи и могу доставить вам все, что захочу.

– Не будем говорить об этом, сударь, – ответил Эрнотон, – и, поверьте, в отношении вашего влияния я буду так же скромен, как и насчет вашего имени. Благодаря господину, которому я служу, я ни в чем не нуждаюсь.

– Вашему господину? – с беспокойством спросил Майен. – Какому господину, скажите, пожалуйста?

– О, довольно признаний, вы сами это сказали, сударь, – ответил Эрнотон.

– Правильно.

– И потом, ваша рана начинает воспаляться; поверьте мне, сударь, вам нужно поменьше говорить.

– Вы правы. О, как мне нужен мой врач!

– Я возвращаюсь в Париж, как я имел честь сообщить вам; дайте мне его адрес.

Майен сделал знак солдату, тот подошел к нему, в они заговорили вполголоса. Эрнотон, с обычной своей скромностью, отошел. Наконец, после минутного совещания, герцог снова повернулся к Эрнотону.

– Господин де Карменж, вы мне дадите слово, что, если я вам дам письмо к кому-нибудь, это письмо будет непременно ему доставлено?

– Даю слово, сударь.

– Я верю вам, вы слишком благородный человек, чтобы я не смог слепо довериться вам.

Эрнотон поклонился.

– Я доверяю вам часть моей тайны, – сказал Майен, – я принадлежу к охране герцогини Монпансье.

– А! – с наивным видом сказал Эрнотон. – У герцогини Монпансье есть охрана. Я не знал этого.

– В наше смутное время, сударь, – продолжал Майен, – все стараются оберегать себя возможно лучше, а семья Гизов – одна из господствующих семей.

– Я не прошу объяснений, сударь, вы принадлежите к охране герцогини Монпансье, и этого мне достаточно.

– Так я продолжаю: мне нужно было совершить поездку в Абуаз, но на дороге я встретил моего врага, вы знаете остальное.

– Да, – сказал Эрнотон.

– Так как эта рана не дала мне возможности выполнить мое поручение, я должен отдать отчет герцогине о причинах моего запоздания.

– Это правильно.

– Так вы согласитесь отдать ей в собственные руки письмо, которое я буду иметь честь написать ей?

– Если здесь есть перо и чернила, – ответил Эрнотон, поднявшись, чтобы отправиться на поиски требуемого.

– Не стоит, – сказал Майен, – у моего солдата, наверно, есть мои письменные принадлежности.

Действительно, солдат вытащил из кармана закрытые записные дощечки. Майен повернулся к стене, чтобы нажать пружину, и дощечки открылись; он написал карандашом несколько строчек и так же тайком закрыл их.

Теперь тот, кто не знал секрета, не мог бы открыть их, не сломав.

– Сударь, – сказал молодой человек, – через три дня эти дощечки будут доставлены по назначению.

– В собственные руки?

– Самой госпоже герцогине де Монпансье.

Герцог пожал руки своему доброжелательному собеседнику. Утомленный разговором и усилием, которого потребовало от него только что написанное письмо, он откинулся на свежую солому, обливаясь потом.

– Сударь, – сказал солдат тоном, который показался Эрнотону плохо гармонирующим с его одеждой, – сударь, вы связали и меня, как теленка, это правда; но хотите вы этого или нет, я рассматриваю эти путы, как узы дружбы, и докажу это, когда придет время.

И он протянул руку, белизну которой Эрнотон еще раньше успел заметить.

– Пусть будет так, – улыбаясь, сказал Карменж, – у меня стало двумя друзьями больше!

– Не смейтесь, сударь, – сказал солдат, – друзей не может быть слишком много.

– Правильно, товарищ, – ответил Эрнотон.

И он уехал.

Глава 7.
КОННЫЙ ДВОР

Эрнотон отправился тотчас же, и так как взамен своей лошади, которую он отдал Роберу Брике, он взял лошадь герцога, то ехал быстро и к середине третьего дня прибыл в Париж.

В три часа после полудня он въезжал в Лувр, в казарму Сорока пяти.

Никакое важное событие не отметило его приезда.

Гасконцы, увидев его, разразились удивленными восклицаниями.

Господин де Луаньяк, услышав крики, вышел и, заметив Эрнотона, сильно нахмурился, что не помешало молодому человеку направиться прямо к нему.

Господин де Луаньяк сделал Эрнотону знак пройти в маленький кабинет, расположенный в конце комнаты, нечто вроде приемной, где этот неумолимый судья произносил свои приговоры.

– Разве можно так вести себя, сударь? – сразу же сказал он. – Если я правильно считаю, вот уже пять дней и пять ночей вы отсутствуете, и это вы, вы, сударь, которого я считал одним из самых рассудительных, даете пример такого нарушения правил!

– Сударь, – ответил Эрнотон, кланяясь, – я делал то, что мне приказали.

– А что вам приказали?

– Мне приказали следовать за герцогом Майенским, и я следовал за ним.

– Пять дней и пять ночей?

– Пять дней и пять ночей, сударь.

– Значит, герцог уехал из Парижа?

– В тот же вечер, и мне это показалось подозрительным.

– Вы правы, сударь. Дальше?

Тогда Эрнотон начал рассказывать кратко, но с пылом и энергией смелого человека, приключение на дороге и последствия, которые оно имело. Пока он говорил, подвижное лицо Луаньяка отражало все впечатления, которые рассказчик вызывал в его душе.

Но когда Эрнотон дошел до порученного ему герцогом Майенским письма, Луаньяк воскликнул:

– Это письмо у вас с собой?

– Да, сударь.

– Черт возьми! Вот на что следует обратить внимание, – ответил капитан, – подождите меня, сударь, или лучше, прошу вас, следуйте за мной.

Эрнотон последовал за Луаньяком и вошел вслед за ним в Конный двор Лувра.

Все готовились к выезду короля; экипажи выстраивались. Г-н д’Эпернон смотрел, как пробуют двух лошадей, только что прибывших из Англии в подарок Генриху от Елизаветы; эти две лошади, отличавшиеся необыкновенной красотой, должны были именно в этот день быть впервые запряжены в карету короля.

Эрнотон остановился при входе во двор, а г-н де Луаньяк подошел к г-ну д’Эпернону и притронулся к концу его плаща.

– Новости, господин герцог, – сказал он, – большие новости!

Герцог отошел от группы людей, с которыми стоял, и подошел к лестнице, по которой должен был спуститься король.

– Говорите, говорите, господин Луаньяк.

– Господин де Карменж приехал из-за Орлеана; господин де Майен лежит тяжело раненный в одной деревне.

Герцог вскрикнул, а затем повторил:

– Раненый!

– Более того, – продолжал Луаньяк, – он написал госпоже де Монпансье письмо, которое находится в кармане господина де Карменжа.

– Ого! – воскликнул д’Эпернон. – Тысяча чертей! Позовите господина де Карменжа, чтобы я сам мог с ним поговорить.

Луаньяк подошел и взял за руку Эрнотона, который, как мы говорили, пока его начальники беседовали, почтительно держался в стороне.

– Господин герцог, – сказал он, – вот наш путешественник.

– Хорошо, сударь. У вас, насколько мне известно, письмо господина де Майена, – сказал д’Эпернон.

– Да, монсеньер.

– Письмо, написанное в маленькой деревушке, недалеко от Орлеана?

– Да, монсеньер.

– И адресованное госпоже де Монпансье?

– Да, монсеньер.

– Будьте любезны передать мне это письмо.

И герцог протянул руку со спокойной небрежностью человека, которому достаточно выразить любую свою волю, чтобы ей тотчас же повиновались.

– Простите, монсеньер, – сказал Карменж, – вы приказываете мне отдать вам письмо господина де Майена к его сестре?

– Конечно.

– Господин герцог забывает, что это письмо мне доверено.

– Какое это имеет значение?

– Для меня огромное, монсеньер: я дал господину герцогу слово, что это письмо будет передано лично герцогине.

– Кому вы служите, королю или герцогу де Майену?

– Я служу королю, монсеньер.

– Отлично. Король хочет получить это письмо.

– Монсеньер, но вы – не король.

– Я думаю, по правде сказать, что вы забываете, с кем вы говорите, господин де Карменж! – сказал д’Эпернон, бледнея от гнева.

– Напротив, я очень хорошо помню, монсеньер, вот почему я и отказываюсь.

– Вы отказываетесь? Мне кажется, вы сказали, что отказываетесь, господин де Карменж?

– Я это сказал.

– Господин де Карменж, вы забываете вашу клятву верности!

– Монсеньер, насколько я помню, до сих пор я клялся в верности только одной особе, и эта особа – его величество. Если король потребует от меня это письмо, он его получит, потому что король – мой господин, но короля здесь нет.

– Господин де Карменж, – сказал герцог, который, очевидно, все больше раздражался, в то время как Эрнотон, напротив, становился тем холоднее, чем больше проявлял упорство, – господин де Карменж, вы, как все земляки, ослеплены своими успехами; ваша удача вас опьяняет, мой милый дворянчик; обладание государственной тайной ошеломило вас, как удар дубиной.

– Что меня ошеломляет, господин герцог, так это только немилость, которая вот-вот падет на меня со стороны вашего сиятельства, а не моя удача, которую мой отказ повиноваться вам делает весьма непрочной; но это не имеет значения; я делаю то, что должен делать, и буду делать только это, и никто не получит письма, которое вы требуете, за исключением короля или той особы, которой оно адресовано.

Господин д’Эпернон сделал угрожающий жест.

– Луаньяк, – сказал он, – вы сейчас же отведете господина де Карменж в тюрьму.

– В таком случае, – улыбаясь, сказал Карменж, – я не смогу передать герцогине де Монпансье письмо, которое я привез, во всяком случае, пока я нахожусь в тюрьме; но как только я выйду…

– Если вы из нее выйдете вообще, – сказал д’Эпернон.

– Я выйду из нее, сударь, если вы не прикажете меня там убить, – сказал Эрнотон с решимостью, становившейся все более холодной и непреклонной по мере того, как он говорил, – да, я из нее выйду, стены не так крепки, как моя воля. Так вот, монсеньер, как только я выйду…

– Что же вы тогда сделаете?

– Я буду говорить с королем, и король мне ответит.

– В тюрьму! В тюрьму! – зарычал д’Эпернон, теряя всякое самообладание. – В тюрьму, и отнять у него письмо!

– Никто до него не дотронется! – воскликнул Эрнотон, отскочив назад и вытащив из нагрудного кармана дощечки де Майена; я разорву это письмо в куски, раз я могу его спасти только такой ценой; и господин герцог де Майен одобрит мое поведение, а его величество мне простит.

И действительно, молодой человек в своем честном сопротивлении уже собирался разъединить две части драгоценной обложки, когда чья-то рука мягко удержала его руку.

Если бы его удерживали резко, нет сомнения, что молодой человек постарался бы еще скорее уничтожить письмо, но, видя, что с ним поступают вежливо, он остановился, оглянулся и воскликнул:

– Король!

Действительно, король, выходя из Лувра, только что спустился с лестницы, он слышал конец спора, и его королевская рука остановила руку Карменжа.

– Что случилось, господа? – сказал он голосом, которому, если хотел, умел придавать выражение королевской повелительности.

– Случилось, сир, – воскликнул д’Эпернон, не давая себе труда скрыть свой гнев, – случилось, что этот человек, один из числа ваших Сорока пяти, хотя теперь он уже не будет в их числе, которого я послал от вашего имени следить за герцогом Майенским, пока он будет в Париже, последовал за ним до Орлеана и там получил от него письмо, адресованное госпоже де Монпансье.

– Вы получили от господина де Майена письмо к госпоже де Монпансье?

– Да, сир, – ответил Эрнотон, – но господин герцог д’Эпернон не говорит, при каких обстоятельствах.

– Ну, хорошо! И где же это письмо? – спросил король.

– В этом и причина спора, сир. Господин де Карменж наотрез отказывается мне его дать и хочет отнести его по адресу, что доказывает, как мне кажется, что он плохой слуга.

Король посмотрел на Карменжа.

Молодой человек опустился на одно колено.

– Сир, – сказал он, – я – бедный дворянин, но человек чести. Я спас жизнь вашего посланца – его хотели убить герцог Майенский и шесть его приверженцев, но, приехав вовремя, я способствовал повороту судьбы в его пользу.

– А во время сражения ничего не случилось с герцогом де Майеном? – спросил король.

– Он был ранен, сир, и даже тяжело.

– Так! – сказал король. – А потом?

– Потом, сир?

– Да.

– Ваш посланец, у которого, мне кажется, имеются особые причины ненавидеть герцога Майенского…

Король улыбнулся.

– Ваш посланец, сир, хотел прикончить своего врага; может быть, у него было на это право, но я подумал, что в моем присутствии, в присутствии человека, чья шпага принадлежит вашему величеству, эта месть будет походить на политическое убийство и…

Эрнотон колебался.

– Продолжайте, – сказал король.

– И я спас герцога Майенского от вашего посланца, как я спас вашего посланца от герцога Майенского.

Д’Эпернон пожал плечами, Луаньяк закусил свой длинный ус, а король оставался бесстрастным.

– Продолжайте, – сказал он.

– Господин де Майен, у которого остался только один спутник, а пятеро других уже были убиты, господин де Майен, повторяю, оставшийся только с одним спутником, не захотел с ним расстаться и, не зная, что я принадлежу вашему величеству, доверился мне и поручил отвезти письмо своей сестре. Вот это письмо; я вручаю его вашему величеству, сир, чтобы вы могли располагать им, как располагаете мной. Моя честь мне дорога, сир; но с момента, когда у меня есть гарантия королевской воли, моя совесть спокойна, я отказываюсь от своей чести, она в хороших руках.

Эрнотон, по-прежнему на коленях, протянул дощечки королю.

Король мягко отстранил его руку.

– Что вы говорили, д’Эпернон? Господин де Карменж – честный человек и верный слуга.

– Я, сир? – сказал д’Эпернон. – Ваше величество спрашиваете, что я говорил?

– Да, разве я не слышал, спускаясь с лестницы, что здесь произносилось слово «тюрьма». Черт возьми! Напротив, если случайно встретится такой человек, как господин де Карменж, нужно говорить, как у древних римлян, о венках и наградах. Письмо принадлежит либо тому, кто его несет, либо тому, кому оно адресовано.

Д’Эпернон, ворча, поклонился.

– Вы отнесете ваше письмо, господин де Карменж.

– Но, сир, подумайте о том, что там может быть написано, – сказал д’Эпернон. – Не будем щепетильны, когда дело идет о жизни вашего величества.

– Вы отвезете ваше письмо, господин де Карменж… – повторил король, не отвечая своему фавориту.

– Благодарю, сир, – ответил Карменж, удаляясь.

– Куда вы его понесете?

– К госпоже герцогине де Монпансье; мне кажется, я имел честь доложить об этом вашему величеству.

– Я плохо выразился. По какому адресу, хотел я спросить. Во дворец Гизов, во дворец Сен-Дени или в БельВзгляд д’Эпернона остановил короля.

– По этому поводу мне не было дано никаких специальных указаний господином де Майеном, сир, я отнесу письмо во дворец Гизов, и там я узнаю, где герцогиня де Монпансье.

– Значит, вы пойдете искать герцогиню?

– Так точно, сир!

– А когда найдете?

– Я отдам ей письмо.

– Так-так. Теперь, господин де Карменж…

И король пристально посмотрел на молодого человека.

– Сир?

– Поклялись вы или обещали еще что-нибудь господину де Майену, кроме как передать письмо в руки его сестры?

– Нет, сир.

– Вы не обещали, например, – настаивал король, – что-нибудь вроде того, чтобы хранить в тайне ее местопребывание?

– Нет, сир, я не обещал ничего подобного.

– Тогда я поставлю вам одно условие, сударь.

– Сир, я раб вашего величества.

– Вы отдадите письмо герцогине Монпансье и, отдав письмо, тотчас же приедете ко мне в Венсен, где я буду сегодня вечером.

– Слушаю, сир.

– И там вы мне дадите точный отчет о том, где вы нашли герцогиню.

– Сир, ваше величество можете на меня рассчитывать.

– Без каких-либо объяснений или признаний, слышите?

– Сир, я обещаю.

– Какая неосторожность! – сказал герцог д’Эпернон. – О, сир!

– Вы не разбираетесь в людях, герцог, или, по крайней мере, в некоторых людях. Он честен в отношении Майена и будет честен в отношении меня.

– В отношении вас, сир! – воскликнул Эрнотон. – Я буду не только честен, я буду предан.

– Теперь, д’Эпернон, – сказал король, – никаких ссор, и вы тотчас же простите этому честному слуге то, что вы считали отсутствием преданности и что я считаю доказательством честности.

– Сир, – сказал Карменж, – господин герцог д’Эпернон слишком выдающийся человек, чтобы не увидеть, несмотря на мое непослушание его приказам, непослушание, о котором я очень сожалею, как я его уважаю и люблю; но раньше всего прочего я выполнил то, что считал своим долгом.

– Тысяча чертей! – сказал герцог, изменяя выражение лица с такой же быстротой, с какой человек снимает или надевает маску. – Вот испытание, которое делает вам честь, мой дорогой де Карменж, и вы действительно очаровательный юноша, не правда ли, Луаньяк? Но пока что мы нагнали на него достаточно страху.

И герцог расхохотался.

Луаньяк круто повернулся, чтобы не отвечать; он не чувствовал себя способным, хотя и был истым гасконцем, лгать так же дерзко, как его блистательный начальник.

– Это было испытание? – с сомнением сказал король. – Тем лучше, д’Эпернон, если это было испытание; но я не рекомендую вам устраивать подобные испытания всем, слишком многие не выдержали бы их.

– Тем лучше! – в свою очередь, повторил Карменж. – Тем лучше, господин герцог, если это было испытание; в таком случае я могу быть уверен в вашем добром расположении, монсеньер.

Но, говоря так, молодой человек верил в это не больше, чем король.

– Итак! Теперь, когда все кончено, господа, едем! – сказал Генрих.

Д’Эпернон поклонился.

– Вы едете со мной, герцог?

– Я буду сопровождать ваше величество верхом, мне кажется, что таков был приказ?

– Да. Кто будет с другой стороны?

– Преданный слуга вашего величества, – сказал д’Эпернон, – господин де Сент-Малин.

И он посмотрел, какое это впечатление произвело на Эрнотона.

Но тот остался невозмутимым.

– Луаньяк, – добавил д’Эпернон, – позовите господина де Сент-Малина.

– Господин де Карменж, – сказал король, который понял намерения герцога д’Эпернона, – когда вы выполните ваше поручение, вы немедленно приедете в Венсен.

– Да, сир.

И Эрнотон, несмотря на свое философское умонастроение, уехал, довольный тем, что не будет присутствовать на триумфе, который должен был так обрадовать честолюбивое сердце де Сент-Малина.

Глава 8.
СЕМЬ ГРЕХОВ МАГДАЛИНЫ

Король бросил взгляд на лошадей, и, увидев, какие они сильные и горячие, не пожелал рисковать ездой в одиночку, поэтому, как мы видели, поддержав Эрнотона, он знаком пригласил герцога сесть вместе с собой.

Луаньяк и Сент-Малин заняли место по обе стороны кареты, и только один форейтор ехал впереди.

Герцог поместился один на переднем сиденье массивного сооружения, а король со всеми своими собаками уселся на подушках в глубине.

Среди всех псов один был его любимцем; тот самый, которого мы видели у него на руках в ложе ратуши; он сладко дремал на особой подушке.

Справа от короля был стол, ножки которого были вделаны в пол кареты, на столе лежали раскрашенные картинки, которые его величество необыкновенно ловко вырезывал, несмотря на тряску.

Это были главным образом картинки религиозного содержания. Все же, как это обычно бывало в ту эпоху, к образам христианским примешивались языческие, и в религиозных картинках короля была довольно хорошо представлена мифология.

В данный момент Генрих, методичный во всем, сделав выбор между рисунками, стал вырезывать картинки из жизни Магдалины-грешницы.

Сюжет и сам по себе был живописен, а воображение художника его еще разукрасило; Магдалина была изображена молодой, красивой, окруженной поклонниками; роскошное купанье, балы и наслаждения всех видов нашли свое отражение в этой серии рисунков.

У художника-гравера явилась остроумная идея, как это случилось позже с Калло по поводу «Искушения святого Антония», прикрыть капризы своего резца законным покровом церковного авторитета; так, под каждым рисунком, изображавшим один из семи смертных грехов, стояли подписи:

«Магдалина впадает в грех гнева». «Магдалина впадает в грех чревоугодия». «Магдалина впадает в грех гордости». «Магдалина впадает в грех сладострастия».

И так дальше, вплоть до седьмого и последнего смертного греха.

Картинка, которую король вырезал, когда они проезжали через Сент-Антуанские ворота, изображала Магдалину, впадающую в грех гнева.

Прекрасная грешница, полулежа на подушках, без всяких покровов, кроме своих роскошных золотых волос, которыми она впоследствии оботрет облитые ароматами ноги Христа, прекрасная грешница только что велела бросить раба, разбившего драгоценную вазу, направо, в садок, полный миног, высовывавших из воды свои жадные змеевидные головы, в то время как налево служанку, еще менее одетую, чем она сама, так как волосы у нее были подняты, хлестали по приказу Магдалины за то, что, причесывая свою госпожу, она вырвала несколько золотых волосков, обилие которых должно было бы сделать грешницу более снисходительной к подобным проступкам.

В глубине картины были изображены собаки, которых били за то, что они безнаказанно пропустили идущих за милостыней нищих, и петухи, которых резали за то, что они слишком рано и слишком звонко пели.

Доехав до Фобенского креста, король вырезал все фигурки этой картинки и уже готовился приступить к другой, под названием «Магдалина впадает в грех чревоугодия».

Эта картинка изображала прекрасную грешницу лежащей на пурпурном и золотом ложе, на каких древние возлежали за столом; все самые изысканные блюда – мясные, рыбные, фруктовые, известные римским гастрономам, от сонь в меду до краснобородок в фалернском вине – украшали стол. На земле собаки дрались из-за фазана, в то время как воздух кишел птицами, уносившими с этого благодатного стола фиги, землянику и вишни; птицы иногда роняли их стаям мышей, которые, подняв носы, ожидали этой манны, падавшей с неба.

Магдалина держала в руке наполненную золотистым, как топаз, вином странной формы чашу, подобную чашам, описанным Петронием в его «Пиршестве Тримальхиона».

Совершенно поглощенный этим важным делом, король только поднял глаза, проезжая мимо аббатства св. Иакова, где колокола вовсю трезвонили к вечерне.

Но двери и окна вышеуказанного монастыря были закрыты, и если бы не трезвон колоколов, доносящийся изнутри, его можно было бы счесть необитаемым.

Окинув аббатство беглым взглядом, король еще с большим пылом принялся вырезать картинки.

Но через сто шагов внимательный наблюдатель заметил бы, что он бросил уже гораздо более любопытный взгляд на красивый дом, стоявший слева от дороги, в очаровательном саду, который был огорожен железной решеткой с золочеными копьями, выходившей на большую дорогу. Эта усадьба называлась Бель-Эба.

В отличие от монастыря св. Иакова, в Бель-Эба все окна были открыты, и только одно из них было задернуто жалюзи.

Когда король проезжал, это жалюзи неприметно дрогнуло.

Король обменялся с д’Эперноном взглядом и улыбкой, а затем пошел в атаку на следующий смертный грех.

На этот раз это был грех сладострастия.

Художник изобразил его в таких ужасающих красках, он столь мужественно и непреклонно заклеймил этот грех, что мы решимся упомянуть только одну черту, и то далеко не самую главную.

Ангел-хранитель Магдалины испуганно улетал на небо, закрывая глаза обеими руками.

Эта картинка до того поглотила внимание короля массой тончайших деталей, что он продолжал ехать, не замечая тщеславия, расцветавшего у левой дверцы его кареты. И можно пожалеть, что он его не замечал, ибо Сент-Малин, гарцевавший на своем коне, преисполнен был радости и гордости.

Он, младший сын гасконской дворянской семьи, едет так близко от его величества, христианнейшего короля, что может слышать, как тот говорит своему псу:

– Тубо, мастер Лов, вы мне надоедаете.

Или господину герцогу д’Эпернону, генерал-полковнику инфантерии королевства:

– Похоже, герцог, что эти лошади сломят мне шею.

Но все же время от времени, чтобы несколько смирить свою гордость, Сент-Малин смотрел на Луаньяка, ехавшего у другой дверцы; привычка к почестям сделала того равнодушным к этим почестям, и тогда, находя, что этот дворянин со спокойным лицом и по-военному скромной выправкой выглядит благороднее, чем мог выглядеть он сам со всей своей капитанской важностью, Сент-Малин пытался сдерживаться, но почти тотчас же им снова овладевали мысли, от которых опять расцветало его дикое тщеславие.

«Все меня видят, все на меня смотрят, – думал он, – и спрашивают себя: кто этот счастливый дворянин, сопровождающий короля?»

Медленность езды, отнюдь не оправдывавшая опасений короля, делала радость Сент-Малина еще более длительной, так как лошади, подаренные королевой Елизаветой, в тяжелой сбруе, расшитой серебром и позументом, в постромках, напоминавших те, с помощью которых влекли ковчег Давида, не слишком быстро продвигались в направлении Венсена.

Но когда он чересчур загордился, нечто похожее на предупреждение свыше умерило его радость, нечто особенно печальное для него: он услышал, как король произнес имя Эрнотона.

Два или три раза в течение двух-трех минут король назвал это имя. Стоило посмотреть, как Сент-Малин наклонялся каждый раз, чтобы на лету перехватить эти столь занимавшие его загадочные речи.

Но, как все подлинно интересные вещи, они постоянно заглушались каким-нибудь происшествием или шумом.

То король издавал возглас огорчения, когда слишком резкое движение ножниц портило картинку, то с величайшей нежностью убеждал замолчать мастера Лова, который тявкал с необоснованной, но явно выраженной претензией лаять не хуже какого-нибудь здоровенного дога.

Во всяком случае, от Парижа до Венсена имя Эрнотона было произнесено не менее шести раз королем и не менее четырех герцогом, а Сент-Малин так и не понял, по какому поводу оно повторялось десять раз.

Он воображал, – ведь каждый склонен себя обманывать, – что король только спрашивал о причинах исчезновения молодого человека, а д’Эпернон объяснял предполагаемую или реальную причину.

И наконец они прибыли в Венсен.

Королю оставалось вырезать еще три греха. Поэтому под предлогом необходимости посвятить себя этому важному занятию его величество, едва выйдя из кареты, заперся у себя в комнате.

Дул холоднющий северный ветер; Сент-Малин начал устраиваться около большого камина, где он надеялся отогреться и, отогревшись, поспать, когда Луаньяк положил ему руку на плечо.

– Сегодня вы в наряде, – сказал ему отрывистый голос, который мог принадлежать только человеку, долгое время привыкшему подчиняться и потому научившемуся приказывать, – вы поспите в другой раз; вставайте, господин де Сент-Малин.

– Я готов бодрствовать пятнадцать суток подряд, если надо, сударь, – ответил он.

– Мне очень жаль, что у меня нет никого под рукой, – сказал Луаньяк, делая вид, что он кого-то ищет.

– Сударь, – прервал его Сент-Малин, – вам незачем обращаться к другому: если нужно, я не буду спать месяц.

– О, мы не будем столь требовательными. Успокойтесь!

– Что нужно делать, сударь?

– Опять сесть на лошадь и вернуться в Париж.

– Я готов; я поставил нерасседланную лошадь в стойло.

– Отлично! Вы отправитесь прямо в казарму Сорока пяти.

– Да, сударь.

– Там вы разбудите всех, но так, чтобы, кроме трех начальников, которых я вам укажу, никто не знал, куда они едут и что будут делать.

– Я в точности выполню эти указания.

– Слушайте дальше: вы оставите четырнадцать человек у Сент-Антуанских ворот, пятнадцать – на полдороге и приведете сюда четырнадцать остальных.

– Считайте, что это сделано, господин де Луаньяк; но в котором часу надо будет выступить из Парижа?

– Как только наступит ночь.

– Верхом или пешком?

– Верхом.

– Какое оружие?

– Полное вооружение: кинжал, шпага, пистолеты.

– В кирасах?

– В кирасах.

– Какие еще инструкции?

– Вот три письма: одно для господина де Шалабр, второе для господина де Биран, третье для вас; господин де Шалабр будет командовать первым отрядом, господин де Биран вторым, вы – третьим.

– Слушаю, сударь!

– Письма разрешается распечатать только на месте, когда пробьет шесть. Господин де Шалабр откроет свое у Сент-Антуанских ворот, господин де Биран – около Фобенского креста, вы – у ворот сторожевой башни.

– Надо ехать быстро?

– Насколько смогут ваши лошади, но так, чтобы вы не вызвали подозрений и не обращали на себя внимания. Из Парижа выезжайте через разные ворота: господин де Шалабр через ворота Бурделъ; господин де Биран через ворота Тампля, а так как вам ехать дальше всего, то вы поедете по прямой дороге, то есть через Сент-Антуанские ворота.

– Слушаю, сударь.

– Дополнительные инструкции находятся в письмах. Отправляйтесь.

Сент-Малин поклонился и сделал шаг к выходу.

– Кстати, – сказал Луанъяк, – отсюда до Фобенского креста скачите во весь опор; но оттуда до заставы поезжайте шагом. До наступления ночи еще два часа, у вас больше времени, чем нужно.

– Прекрасно, сударь.

– Вы хорошо поняли? Может быть, повторить?

– Не трудитесь, сударь.

– Добрый путь, господин де Сент-Малин.

И Луаньяк, звеня шпорами, ушел в свои комнаты.

– Четырнадцать в первом отряде, пятнадцать во втором и пятнадцать в третьем. Ясно, что на Эрнотона не рассчитывают и он не состоит в числе Сорока пяти.

Сент-Малин, раздувшийся от гордости, выполнил свое поручение, как человек значительный, но дисциплинированный.

Через полчаса после отъезда из Венсена, в точности следуя инструкциям Луаньяка, он проезжал заставу. Еще через четверть часа он уже был в казарме Сорока пяти.

Большая часть этих господ вдыхала в своих комнатах аромат ужина, уже дымившегося в кухнях их хозяев.

Так, благородная Лардиль де Шавантрад приготовила блюдо из барашка с морковью по-гасконски, с большим количеством пряностей, очень вкусное блюдо, к которому, в свою очередь, приложил некоторые старания Милитор, то есть он несколько раз потыкал железной вилкой, чтобы удостовериться, насколько разварилось мясо и овощи.

Также и Пертинакс де Монкрабо с помощью того странного слуги, которому он не говорил «ты», но который сам называл его на «ты», Пертинакс де Монкрабо упражнял свои кулинарные таланты, стараясь для целой компании сотрапезников. Общий котел, организованный этим ловким администратором, объединял восемь участников, дававших по шесть су за каждую трапезу.

Никто никогда не наблюдал, чтобы г-н де Шалабр что-нибудь ел. Можно было подумать, что он мифологическое существо, по самой природе своей свободное от каких-либо жизненных потребностей.

Единственное, что заставляло сомневаться в его божественном происхождении, – это его худоба.

Он смотрел на завтраки, обеды и ужины своих товарищей, как самолюбивый кот, который не хочет просить, но в то же время хочет есть и, чтобы успокоить голод, облизывает себе усы. Однако справедливость требует сказать, что, если его угощали, а это случалось редко, он отказывался, утверждая, что у него еще во рту последний кусок, и никак не меньше, чем кусок куропатки, фазана, красного рябчика, жаворонка, паштета из тетерева и самой дорогой рыбы.

Все блюда щедро и умело орошались вином Испании и Архипелага лучших марок – вроде малаги, кипрского и сиракузского. Легко видеть, что вся эта компания тратила деньги его величества Генриха III, как кому хотелось.

В конце концов, можно было судить о характере каждого по виду его частного помещения. Одни любили цветы и выращивали в черепках на окне тощие розовые кусты или желтоватую скабиозу; другие, как король, любили картинки, но не умели их так ловко вырезывать; третьи, как настоящие каноники, поселили у себя экономок или племянниц.

Господин д’Эпернон потихоньку сказал Луаньяку, что так как Сорок пять не жили внутри Лувра, то он может закрыть на это глаза, и Луаньяк так и поступил.

Тем не менее, как только начинал трубить горн, весь этот мирок превращался в солдат, подчиненных железной дисциплине, тотчас же вскакивавших на коней и готовых ко всему.

Зимой ложились в восемь, летом в десять; но спали только пятнадцать, другие пятнадцать дремали одним глазом, третьи пятнадцать не спали совсем.

Так как было всего половина шестого, Сент-Малин эастал всех на ногах и с разыгравшимся вовсю аппетитом.

Но одним словом он опрокинул все миски.

– На коней, господа! – сказал он.

И, оставив этим приказанием всех прочих мучеников в полном недоумении, дал объяснения господам де Бирану и де Шалабру.

Одни, застегивая портупею и закрепляя кирасу, проглатывали огромные куски, смачивая их большими глотками вина; другие, у которых ужин был не совсем готов, безропотно вооружались.

Только один г-н де Шалабр, затягивая портупею своей шпаги шпеньком, утверждал, что он поужинал уже час тому назад.

Сделали перекличку.

Только сорок четыре человека, включая Сент-Малина, ответили на нее.

– Господин Эрнотон де Карменж отсутствует, – сказал г-н де Шалабр, так как была его очередь исполнять обязанности фурьера.

Глубокая радость наполнила сердце Сент-Малина н, поднявшись, достигла губ, невольно сложившихся в подобие улыбки, что с этим мрачным и завистливым человеком случалось редко.

Действительно, в глазах Сент-Малина Эрнотон безнадежно проигрывал из-за своего необъяснимого отсутствия в момент такой важной экспедиции.

Сорок пять или, вернее, сорок четыре уехали – каждый отряд по той дороге, которая им была указана.

Господин де Шалабр с тринадцатью людьми – через ворота Бурдель.

Господин де Биран с четырнадцатью – через ворота Тампль.

И наконец, Сент-Малин с четырнадцатью остальными – через Сент-Антуанские ворота.

Глава 9.
БЕЛЬ-ЭБА

Можно было бы и не упоминать лишний раз о том, что Эрнотон, которого Сент-Малин считал окончательно погибшим, продолжал следовать по пути, неожиданно указанному ему Фортуной.

Сначала он, естественно, подумал, что герцогиня Монпансье, которую ему предстояло отыскать, должна была находиться во дворце Гизов, если была в этот момент в Париже.

Поэтому Эрнотон направился сначала во дворец Гизов.

Как только он постучался у главного входа, ему открыли, хотя с большими предосторожностями; когда же он попросил чести увидеть г-жу герцогиню де Монпансье, ему самым жестоким образом расхохотались в лицо.

Потом, так как он настаивал, ему сказали, что он должен знать, что ее светлость живет не в Париже, а в Суассоне. Эрнотон ждал подобного приема и потому ничуть не смутился.

– Я в отчаянии, если ее нет, – сказал он, – мне нужно было передать ее светлости известия исключительной важности от господина герцога Майенского.

– От господина герцога Майенского? – переспросил швейцар. – И кто же поручил вам передать эти известия?

– Сам герцог Майенский.

– Вам поручил он сам! Герцог? – воскликнул швейцар с хорошо разыгранным удивлением. – И где же он мог дать вам такое поручение? Господина герцога так же, как госпожи герцогини, нет в Париже.

– Я это прекрасно знаю, – ответил Эрнотон, – но меня тоже могло не быть в Париже; я тоже мог встретить господина герцога где-нибудь в другом месте, например, по дороге в Блуа.

– На дороге в Блуа? – повторил швейцар, несколько более внимательно.

– Да, именно на этой дороге он мог меня встретить и дать послание к госпоже де Монпансье.

Выражение легкого беспокойства появилось на лице у собеседника, который, точно боясь, что запрет будет нарушен, держал дверь приотворенной.

– И это послание? – спросил он.

– Оно здесь.

– У вас?

– Тут, – сказал Эрнотон, хлопнув себя по камзолу.

Верный слуга устремил на Эрнотона испытующий взгляд.

– Вы говорите, что это послание у вас?

– Да, сударь.

– И оно очень важное?

– Самой высокой важности.

– Дайте мне на него только взглянуть.

Эрнотон вытащил спрятанное на груди письмо герцога Майенского.

– Ого! Какие странные чернила! – сказал швейцар.

– Это кровь! – бесстрастно ответил Эрнотон.

Слуга побледнел, услышав эти слова и еще больше при мысли, что эта кровь могла быть кровью самого герцога.

В это время чернил не хватало, но зато кровь проливалась в изобилии; оттого многие любовники писали своим возлюбленным, а родственники своим семьям с помощью этой, так часто лившейся жидкости.

– Сударь, – сказал торопливо слуга, – я не знаю, найдете ли в Париже или в окрестностях госпожу герцогиню де Монпансье, но, во всяком случае, отправляйтесь сейчас в дом Сент-Антуанского предместья, который называется Бель-Эба, принадлежащий госпоже герцогине; вы его узнаете, так как он первый слева по дороге в Венсен, после монастыря святого Иакова; очень может быть, вы там найдете кого-нибудь из слуг госпожи герцогини, достаточно доверенного человека, который сообщит вам, где госпожа герцогиня находится в настоящий момент.

– Очень хорошо, – сказал Эрнотон, который понял, что в этот момент слуга не мог или не хотел сказать больше, – спасибо!

– В Сент-Антуанском предместье, – подчеркнул слуга, – все знают и каждый вам укажет Бель-Эба, хотя могут и не знать, что он принадлежит госпоже де Монпансье, так как госпожа де Монпансье купила его недавно, для того чтобы поселиться в уединении.

Эрнотон кивнул головой и отправился в Сент-Антуанское предместье.

Ему ничего не стоило найти, даже не спрашивая указаний, усадьбу Бель-Эба, соприкасающуюся с монастырем св. Иакова.

Он дернул звонок, и ворота открылись.

– Войдите! – сказали ему.

Он въехал, и ворота за ним закрылись.

Во дворе, видимо, некоторое время ждали от него пароля; но так как он только осматривался, его спросили, что ему угодно.

– Я хочу говорить с госпожой герцогиней, – сказал молодой человек.

– А почему вы ищете госпожу герцогиню в Бель-Эба? – спросил лакей.

– Потому что, – ответил Эрнотон, – швейцар дворца Гизов послал меня сюда.

– Госпожи герцогини уже нет ни в Бель-Эба, ни в Париже, – ответил лакей.

– Тогда, – сказал Эрнотон, – я отложу на более благоприятный момент выполнение того, что мне поручил господин герцог Майенский.

– Поручение к ней, к госпоже герцогине?

– К госпоже герцогине.

– Поручение от господина герцога Майенского?

– Да.

Лакей на минуту задумался.

– Сударь, – сказал он, – я не беру на себя смелость вам отвечать; но здесь есть человек, стоящий выше меня, которого мне подобает спросить. Будьте любезны подождать.

«Вот кому хорошо служат, черт возьми! – подумал Эрнотон. – Какой порядок, повиновение, точность; конечно, это опасные люди, если они считают необходимым так оберегать себя. Нечего и говорить, что к господам де Гизам нельзя войти запросто, как в Лувр. Я даже начинаю думать, что служу не настоящему королю Франции».

Он оглянулся: двор был пуст, но двери всех конюшен открыты, как если бы ожидали конного отряда, который должен был прибыть и занять положенные места.

Наблюдения Эрнотона были прерваны вошедшим лакеем, за ним следовал другой лакей.

– Доверьте мне вашу лошадь, сударь, и следуйте за моим товарищем, – сказал он. – Вас встретит некто, кто может гораздо лучше ответить вам, чем это мог бы сделать я.

Эрнотон последовал за лакеем, подождал несколько секунд в комнате, вроде передней, и вскоре тот же слуга, вышедший за распоряжениями, снова вернулся, и Эрнотона ввели в соседнюю маленькую гостиную, где сидела за вышиванием женщина, одетая без претензий, но элегантно.

Она сидела спиной к Эрнотону.

– Вот всадник, прибывший от имени господина де Майена, сударыня! – сказал лакей.

Она сделала движение.

Эрнотон вскрикнул от изумления.

– Это вы, сударыня! – воскликнул он, узнавая одновременно и своего пажа, и свою незнакомку на носилках в этом новом облике.

– Вы! – в свою очередь, воскликнула дама, роняя свою работу и глядя на Эрнотона.

Потом она сделала знак лакею и сказала:

– Идите!

– Вы принадлежите к свите госпожи герцогини де Монпансье, сударыня? – с изумлением спросил Эрнотон.

– Да, – ответила незнакомка, – но вы, вы, сударь, как могли вы принести сюда послание от господина де Майена?

– Тут произошел целый ряд событий, которых я не мог предугадать и которые слишком долго описывать, – чрезвычайно уклончиво сказал Эрнотон.

– О, вы скрытны, сударь, – сказала дама, улыбаясь.

– Да, сударыня, всегда, когда это необходимо.

– Но здесь я не вижу такого серьезного повода для скрытности, – сказала незнакомка, – потому что, если вы действительно принесли послание от той особы, которую вы назвали…

Эрнотон сделал движение.

– О! Не будем сердиться; если вы действительно принесли послание от той особы, которую вы назвали, это настолько интересно, что, памятуя наше знакомство, как бы оно ни было мимолетно, вы сообщите нам, что это за послание.

Дама вложила в последние слова все кокетливое, ласковое и обольстительное очарование, которое может вложить хорошенькая женщина в свою просьбу.

– Сударыня, – ответил Эрнотон, – вы не можете меня заставить сказать то, чего я не знаю.

– И еще меньше то, чего вы не хотите сказать?

– Я не выражаю своего мнения, сударыня, – продолжал Эрнотон, кланяясь.

– Поступайте как вам угодно относительно устных поручений, сударь.

– У меня нет устных поручений, сударыня: вся моя миссия состоит в том, чтобы передать письмо ее светлости.

– Прекрасно! Где же это письмо? – сказала незнакомка, протягивая руку.

– Это письмо?

– Будьте добры передать нам его.

– Сударыня, кажется, я уже имел честь сообщить вам, что это письмо адресовано госпоже герцогине де Монпансье.

– Но поскольку герцогиня отсутствует, – нетерпеливо сказала дама, – ее представляю здесь я, и вы можете, следовательно…

– Нет, не могу.

– Вы не доверяете мне, сударь?

– Должен был бы не доверять, сударыня, – сказал молодой человек, бросая взгляд, не оставлявший никаких сомнений. – Но, несмотря на таинственность вашего поведения, вы внушили мне, признаюсь, совсем не те чувства, о которых говорите.

– Правда? – воскликнула дама, чуть покраснев от пламенного взора Эрнотона.

Эрнотон поклонился.

– Будьте осторожны, господин посланец, – сказала она, смеясь, – вы объясняетесь мне в любви.

– Конечно, сударыня, – заявил Эрнотон, – я не знаю, увижусь ли с вами опять, по правде сказать, но этот случай для меня слишком дорог, чтобы я мог его упустить.

– Тогда, сударь, я понимаю.

– Вы понимаете, что я вас люблю, сударыня? Это действительно не трудно понять.

– Нет, я понимаю, как вы попали сюда.

– Ах, простите, сударыня, – ответил Эрнотон, – теперь уж я ничего не понимаю.

– Да, я понимаю, желая меня увидеть снова, вы нашли предлог, чтобы пробраться сюда.

– Я, сударыня, предлог! Вы плохо меня знаете; я не знал, что смогу вас снова увидеть, и надеялся только на случай, который уже два раза столкнул нас, но искать предлога? Мне? Никогда! Я странный человек и не во всем схожусь с мнениями других.

– О-о! Вы влюблены, как утверждаете, и все-таки не соглашаетесь любым способом увидеть ту, которую любите? Превосходно, сударь, – сказала дама с насмешливой гордостью, – ну что же, я подозревала, что вы щепетильны.

– А почему вы так думали, сударыня, прошу вас? – спросил Эрнотон.

– В тот день, когда вы меня встретили, я сидела на носилках, вы меня узнали и все же не последовали за мной.

– Будьте осторожны, сударыня, – сказал Эрнотон, – вы признаетесь, что обращаете на меня внимание.

– А, хорошенькое признание! Разве мы с вами виделись не при обстоятельствах, которые позволяют, в особенности мне, высунуть голову из-за занавески при встрече? Так нет же, всадник умчался галопом, сначала вскрикнув так, что я даже вздрогнула у себя в носилках.

– Я был вынужден удалиться, сударыня!

– Из-за вашей щепетильности?

– Нет, сударыня, повинуясь долгу.

– Ну-ну, – смеясь, сказала дама, – я вижу, что вы рассудительный влюбленный, осторожный, больше всего боящийся себя скомпрометировать.

– Поскольку вы внушили мне некоторое сомнение, сударыня, – ответил Эрнотон, – можно ли этому удивляться? Разве это обычное дело, чтобы женщина одевалась мужчиной, прорывалась через заставу и шла смотреть, как будут четвертовать на Гревской площади какого-то несчастного, и при этом делала какие-то совершенно непонятные жесты, разве я не прав?

Дама слегка побледнела, но затем спрятала эту мгновенную бледность под улыбкой.

– Естественно ли, наконец, что эта дама, получив такое странное удовольствие, побоялась, что ее задержат, и убежала, как воровка, она, состоящая на службе у госпожи де Монпансье, могущественной принцессы, хотя и не очень любимой при дворе?

На этот раз дама улыбнулась опять, но с еще большей иронией.

– У вас мало проницательности, сударь, несмотря на ваши претензии быть наблюдательным; потому что достаточно иметь чуточку здравого смысла, чтобы все, что вам кажется темным, тотчас же для вас объяснилось, – разве не естественно, что госпожа де Монпансье интересовалась судьбой господина Сальседа, тем, что он скажет, его признаниями, истинными или ложными, которые бы могли скомпрометировать весь лотарингскпй дом? А если это было естественно, сударь, то разве менее естественно, что герцогиня послала верного, близкого друга, к которому чувствовала полное доверив, присутствовать при казни и убедиться de visu 10, как говорят во дворце, в малейших подробностях этого дела? Ну, так этим другом, сударь, оказалась я, близкое доверенное лицо ее светлости. Теперь подумайте, могла ли я появиться на Гревской площади в женской одежде? Наконец, разве вы считаете теперь, когда знаете мое положение у герцогини, что я могла остаться равнодушной к страданиям этого мученика и к его попыткам сделать признание?

– Вы совершенно правы, сударыня, – сказал Эрнотон, кланяясь, – и теперь я клянусь, что восхищаюсь вашим умом и вашей логикой столько же, сколько восхищался только что вашей красотой.

– Благодарю вас, сударь. Значит, теперь, когда мы познакомились друг с другом и полностью объяснились, вы можете дать мне письмо, если оно существует и не является просто предлогом.

– Невозможно, сударыня!

Незнакомка с усилием подавила раздражение.

– Невозможно? – повторила она.

– Да, невозможно, ибо я поклялся господину герцогу Майенскому, что передам его в собственные руки госпожи герцогини де Монпансье.

– Скажите лучше, – воскликнула дама, не в силах сдерживать раздражение, – скажите лучше, что этого письма не существует, скажите лучше, что вы, несмотря да вашу мнимую щепетильность, придумали этот предлог, чтобы проникнуть сюда; скажите, что вы хотите увидеть меня опять, вот и все. Прекрасно, сударь, вы можете быть довольны, вы не только проникли сюда, вы снова увидели меня и даже сказали мне, что вы меня обожаете.

– И в этом, как и во всем остальном, сударыня, я говорил вам только правду.

– Хорошо! Пусть будет так! Вы меня обожаете, вы хотели меня видеть, вы меня видели, я доставила вам удовольствие в отплату за услугу. Мы квиты – прощайте.

– Я повинуюсь вам, сударыня, – сказал Эрнотон, – и поскольку вы меня прогоняете, я ухожу.

На этот раз дама рассердилась всерьез.

– Вот как, – сказала она, – вы-то меня знаете, но я не знаю вас. Не кажется ли вам, что у вас передо мной слишком большое преимущество? А, вы думаете, достаточно войти под любым предлогом к любой принцессе, так как вы здесь у госпожи де Монпансье, сударь, и сказать: мне удалась моя хитрость и я ухожу? Сударь, так благородные люди не поступают.

– Мне кажется, сударыня, – сказал Эрнотон, – что вы очень жестоко судите о том, что могло быть самое большее любовной хитростью, если бы это не было, как я вам уже докладывал, делом высокой важности и чистой правдой. Я не буду отвечать на ваши жестокие слова, сударыня, и совершенно забуду все то, что я должен был вам сказать пылкого и нежного, раз вы так дурно расположены ко мне. Но я не выйду под тяжестью суровых обвинений, которые вы меня заставили выслушать. У меня действительно есть письмо господина де Майена, адресованное к госпоже де Монпансье, и вот это письмо, оно написано его рукой, как вы можете убедиться по адресу.

Эрнотон протянул даме письмо, однако не выпуская его из рук.

Незнакомка бросила на него взгляд и воскликнула:

– Это его почерк! И кровь!

Ничего не отвечая, Эрнотон снова положил письмо в карман, еще раз поклонился со своей обычной вежливостью и, бледный, смертельно страдающий, повернулся к выходу из гостиной.

На этот раз за ним побежали и схватили за плащ, как Иосифа.

– В чем дело, сударыня? – сказал он.

– Ради бога, сударь, простите! – воскликнула дама. – Простите! Неужели с герцогом случилось несчастье?

– Прощаю я или нет, сударыня, – сказал Эрнотон, – это безразлично, что же касается письма, ведь вы же просите у меня прощения только для того, чтобы его прочесть, но его читать будет одна госпожа де Монпансье.

– А.., несчастный безумец, – воскликнула герцогиня с гневом, полным величия, – разве ты меня не узнаешь или, вернее, разве ты не догадался, что перед тобой принцесса, неужели ты считаешь, что пред тобой сверкают глаза служанки? Я герцогиня де Монпансье; отдай мне письмо!

– Вы – герцогиня! – воскликнул Эрнотон, отступая в ужасе.

– Конечно. Довольно, давай; разве ты не видишь, что я хочу поскорее узнать, что пишет мой брат?

Но вместо того чтобы повиноваться, как ожидала герцогиня, молодой человек, придя в себя от удивления, скрестил руки.

– Как я могу верить вашим словам, – сказал он, – если вы мне уже дважды солгали?

Глаза, которые герцогиня призвала на помощь своим словам, бросили две испепеляющие молнии; но Эрнотон храбро выдержал их пламень.

– Вы еще сомневаетесь! Вам еще нужны доказательства, недостаточно моего утверждения! – повелительно воскликнула женщина, разрывая красивыми ногтями свои кружевные манжеты.

– Да, сударыня, – холодно ответил Эрнотон.

Незнакомка бросилась к звонку и чуть его не разбила, так резок был нанесенный ею удар.

Пронзительный звон раздался по всем комнатам, и раньше, чем он затих, появился слуга.

– Что угодно, сударыня? – спросил лакей.

Незнакомка гневно топнула ногой.

– Мейнвиль, – сказала она, – где Мейнвиль? Разве его здесь нет?

– Он тут, сударыня!

– Ну так пусть он придет!

Лакей бросился из комнаты. Через минуту торопливо вошел Мейнвиль.

– К вашим услугам, сударыня, – сказал Мейнвиль.

– Сударыня? С каких пор меня называют просто «сударыня», господин де Мейнвиль? – спросила герцогиня раздраженно.

– Я к услугам вашей светлости, – повторил Мейнвиль, совершенно ошалев от изумления.

– Прекрасно! – сказал Эрнотон. – Передо мной дворянин, и, если он мне солгал, клянусь небом, я, по крайней мере, буду знать, кто мне за это ответит.

– Вы верите наконец? – сказала герцогиня.

– Да, сударыня, я верю, и в качестве доказательства вот письмо.

И молодой человек с поклоном вручил г-же де Монпансье письмо, о котором шел такой долгий спор.

Глава 10.
ПИСЬМО ГОСПОДИНА ДЕ МАЙЕНА

Герцогиня схватила письмо, распечатала и жадно прочла, не пытаясь скрывать свои переживания, скользившие по ее лицу, как облака по грозовому небу.

Когда она кончила, она протянула взволнованному, как и она, Мейнвилю письмо, привезенное Эрнотоном. Оно гласило:

«Сестра, я хотел сам сделать то, что может сделать капитан или учитель фехтования; я за это наказан.

Я получил хороший удар шпагой от известного вам типа, с которым у меня давние счеты. Самое плохое это то, что он убил пятерых из моих людей, в числе которых Буларон и Денуаз, то есть двое из числа самых лучших; после этого он бежал.

Нужно сказать, что этой победе очень помог податель этого письма, очаровательный молодой человек, как вы сами можете судить; я вам его очень рекомендую, он – сама скрытность.

Я думаю, моя дорогая сестра, что его заслугой в ваших глазах явится то, что он помешал победителю отрезать мне голову, хотя победитель этого очень хотел, так как сорвал с меня маску, когда я был без памяти, и узнал меня.

Я прошу вас, сестра, узнать имя и профессию этого скрытного молодого человека: он внушает подозрения, хотя и очень занимает меня. На все мои предложения он только отвечал, что господин, которому он служит, дает ему возможность ни в чем не нуждаться.

Я ничего не могу вам больше сказать о нем, так как я уже сказал все, что мне известно; он говорит, что меня не знает. Проверьте это.

Я очень страдаю, но думаю, что жизнь моя вне опасности. Побыстрее пришлите мне моего врача; я, как лошадь, лежу на соломе. Податель письма сообщит вам где.

Ваш любящий брат Майен».

Прочитав письмо, герцогиня и Мейнвиль с удивлением переглянулись.

Герцогиня первая нарушила молчание, которое могло быть дурно истолковано Эрнотоном.

– Кому, – спросила герцогиня, – мы обязаны услугой, которую вы нам оказали, сударь?

– Человеку, который всякий раз, когда может, приходит на помощь слабому против сильного, сударыня.

– Расскажите нам подробности, сударь! – потребовала г-жа де Монпансье.

Эрнотон рассказал все, что он знал, и указал местопребывание герцога. Г-жа де Монпансье и Мейнвиль слушали его с весьма понятным интересом.

Потом, когда он кончил, герцогиня спросила:

– Могу я надеяться, сударь, что вы продолжите так хорошо начатую службу и станете приверженцем нашего дома?

Эти слова, произнесенные тем очаровательным тоном, каким герцогиня умела говорить при случае, были полны весьма лестного смысла после признания, которое Эрнотон сделал придворной даме герцогини; но молодой человек, отбросив самолюбие, понял эти слова как выражение чистого любопытства.

Он хорошо понимал, что назвать свое имя и звание означало бы открыть герцогине глаза на последствия этого события; он понимал так же хорошо, что король, ставя ему условие открыть убежище герцогини, имел в виду нечто большее, чем простую справку.

Различные побуждения боролись в нем: влюбленный мог бы отказаться от одного, но человек чести не мог изменить другому.

Соблазн был тем более велик, что, открыв ей, каково его положение у короля, он приобрел бы огромное значение в глазах герцогини, а для молодого человека, прибывшего из Гаскони, иметь значение для такой особы, как герцогиня де Монпансье, было делом немаловажным.

Сент-Малин не колебался бы ни секунды.

Все эти соображения возникли в сознании Карменжа, но только придали ему немного больше гордости, а значит, и сделали еще немного сильнее.

Для него в этот момент было важно что-нибудь значить, ибо, несомненно, на него сперва смотрели немного как на игрушку.

Герцогиня ждала ответа на свой вопрос: хотите ли вы стать приверженцем нашего дома?

– Сударыня, – сказал Эрнотон, – я уже имел честь сказать господину де Майену, что мой господин – хороший господин и так обращается со мной, что это избавляет меня от необходимости искать лучшего.

– Мой брат пишет мне, сударь, что вы, кажется, его не узнали. Как же, не узнав его там, вы пользовались его именем для того, чтобы проникнуть ко мне?

– Господин де Майен, казалось, хотел сохранить свое инкогнито, сударыня; я считал, что не должен его узнавать, и действительно, крестьянам, у которых он живет, вовсе незачем было знать, какому высокородному человеку они предоставили приют. Здесь положение другое; напротив, имя господина де Майена могло мне открыть дорогу к вам, и я его назвал. И в первом, и во втором случае я, кажется, действовал как благородный человек.

Мейнвиль посмотрел на герцогиню, точно хотел ей сказать:

– Вот проницательный ум, сударыня!

Герцогиня великолепно поняла.

Она, улыбаясь, посмотрела на Эрнотона.

– Никто бы не смог ответить лучше на коварный вопрос, – сказала она. – И я должна признаться, что вы очень остроумный человек.

– Я не вижу ничего остроумного в том, что я имел честь сказать вам, сударыня, – ответил Эрнотон.

– В конце концов, сударь, – несколько нетерпеливо сказала герцогиня, – единственно, что я здесь ясно вижу, – это то, что вы ничего не хотите говорить. Но не думаете ли вы, что благодарность слишком тяжкая ноша для человека, носящего мое имя; что я женщина, что вы мне дважды оказали услугу и что, если бы я захотела узнать ваше имя или, вернее, кто вы…

– Превосходно, сударыня, я знаю, что вам очень легко это узнать; но вы это узнаете от другого, а не от меня.

– Он всегда прав, – сказала герцогиня, устремив на Эрнотона взор, который, если бы молодой человек понял весь его смысл, должен был бы доставить ему больше удовольствия, чем какой бы то ни было взгляд за всю его жизнь.

Поэтому он и не захотел большего и, подобно лакомке, который встает из-за стола, когда считает, что попробовал лучшего вина, Эрнотон поклонился и попросил у герцогини после ее приятных слов разрешения удалиться.

– Итак, сударь, это все, что вы хотели мне сказать? – спросила герцогиня.

– Я выполнил поручение, – ответил молодой человек, – мне остается только выразить самое глубокое почтение вашей светлости.

Герцогиня следила за ним, не отвечая на его поклон; потом, когда дверь за ним закрылась, она сказала, топнув ногой:

– Мейнвиль, прикажите проследить за этим молодым человеком.

– Невозможно, сударыня, – ответил тот, – все наши люди на ногах; я сам жду событий; сегодня не такой день, чтобы делать что-нибудь, кроме того, что мы решили раньше.

– Вы правы, Мейнвиль, действительно, я сошла с ума, но потом…

– О, потом это другое дело; сколько угодно, сударыня.

– Да, мне он тоже кажется подозрительным, как и моему брату.

– Подозрителен или нет, – сказал Мейнвиль, – но это честный парень, а честные люди сейчас редкость. Нужно признать нашу удачу; чужой, неизвестный нам человек падает с неба, чтобы сослужить нам такую службу.

– Не важно, не важно, Мейнвиль; если мы не должны заниматься им сейчас, проследите за ним позже, по крайней мере.

– О сударыня, – ответил Мейнвиль, – позже, я надеюсь, нам не будет необходимости следить за кем бы то ни было.

– Действительно, я сама не знаю, что я болтаю сегодня вечером, вы правы, Мейнвиль, я потеряла голову.

– Полководцу, вроде вас, сударыня, дозволено накануне решающей битвы быть озабоченным.

– Это правда. Наступила ночь, Мейнвиль, а Валуа вернется из Венсена ночью.

– О, у нас пока есть время; сейчас еще нет восьми часов, сударыня, да кроме того, наши люди еще не прибыли.

– Все хорошо знают пароль, не правда ли?

– Все.

– Это надежные люди?

– Проверенные, сударыня.

– Каким образом они прибудут?

– Поодиночке, как случайные путники.

– Сколько человек вы ждете?

– Пятьдесят; этого более чем достаточно; поймите же, кроме пятидесяти человек, у нас будет две сотни монахов, стоящих столько же, сколько солдаты, если не больше.

– Как только наши люди прибудут, выстройте монахов на дороге.

– Они уже предупреждены, сударыня; они загородят дорогу, наши толкнут на них карету, ворота монастыря будут открыты, и их придется только закрыть за каретой.

– Пойдем ужинать, Мейнвиль, это даст нам возможность провести время. У меня такое настроение, что я готова передвинуть стрелку часов.

– Час настанет, будьте спокойны.

– Но наши люди, наши люди!

– Они будут вовремя; едва пробило восемь часов, время еще не упущено.

– Мейнвиль, Мейнвиль, мой бедный брат просит послать врача; лучший врач, лучшее лекарство для раны Майена будет прядь волос с тонзуры Валуа, и человек, который отвезет ему этот подарок, будет хорошо встречен.

– Через два часа, сударыня, этот человек поедет к нашему дорогому герцогу в его убежище. Он уехал из Парижа как беглец, а вернется сюда как триумфатор.

– Еще одно слово, Мейнвиль, – сказала герцогиня, остановившись на пороге комнаты.

– Что угодно, сударыня?

– Наши друзья предупреждены?

– Какие друзья?

– Члены Лиги.

– Боже упаси, сударыня! Предупреждать буржуа – это значит бить в набат на колокольне собора Нотр-Дам. Как только все будет сделано, то прежде, чем кому-либо это станет известно, у нас будет возможность послать пятьдесят курьеров, но тогда пленник будет надежно заперт в монастыре, и мы сможем защищаться против целой армии. Если это будет нужно, мы тогда, ничем не рискуя, можем кричать со всех крыш: Валуа принадлежит нам!

– Ну-ну, вы ловкий и осторожный человек, Мейнвиль, и Беарнец имеет основания называть вас Менлиг (руководитель Лиги), я как раз собиралась сделать то, что вы говорите; но это как-то смутно брезжило у меня в уме. Вы знаете, как велика моя ответственность, Мейнвиль, вы знаете, что никогда, ни в какие времена ни одна женщина не предприняла и не завершила дела, подобного тому, о котором я мечтаю.

– Я это хорошо знаю, сударыня, поэтому и трепещу, давая вам советы.

– Итак, подведем итоги, – властно продолжала герцогиня, – монахи спрятали под рясами оружие?

– Так точно.

– Люди, вооруженные шпагами, на дороге?

– Сейчас они уже должны быть там.

– Горожане будут оповещены после события?

– Это дело трех курьеров; в десять минут Лашапель-Марто, Бригар и Бюсси-Леклер будут оповещены, а они, в свою очередь, предупредят других.

– Прежде всего прикажите убить двух болванов, они ехали по обеим сторонам кареты, это даст нам возможность рассказывать о событии так, как будет для нас выгоднее.

– Убить этих бедняг! – сказал Мейнвиль. – Вы считаете, что необходимо их убить, сударыня?

– Например, Луаньяка? Нечего сказать, потеря!

– Это доблестный воин.

– Негодяй, сделавший карьеру; точно так же, как другой верзила, который ехал слева, чернявый, со сверкающими глазами.

– Ну, этого мне не так жалко, я его не знаю; но я согласен с вашим мнением, сударыня, у него достаточно неприятный вид.

– Значит, вы отдаете его мне? – сказала, смеясь, герцогиня.

– О, охотно, сударыня.

– Очень вам благодарна.

– Бог мой, сударыня, я ведь не спорю с вами. Если я что и сказал, то лишь ради вашего доброго имени и ради чести той партии, к которой мы принадлежим.

– Хорошо, хорошо, Мейнвиль, всем известно, что вы человек добродетельный. Если понадобится, вам можно даже выдать в этом свидетельство. К этому делу вы не будете иметь никакого отношения; они, как защитники короля, падут, защищая его. Я только поручаю вашему вниманию этого молодого человека.

– Какого молодого человека?

– Который только что был здесь. Посмотрите, действительно ли он ушел, не шпион ли это, подосланный нашими врагами.

– Сударыня, – ответил Мейнвиль, – я к вашим услугам.

Он подошел к балкону, приоткрыл ставни и просунул голову наружу, стараясь что-нибудь разглядеть.

– Какая темная ночь!

– Самая что ни на есть отличная, – возразила герцогиня, – чем она темнее, тем для нас лучше. Бодритесь, бодритесь, капитан.

– Да, но мы ничего не увидим, а ведь нам очень важно все видеть.

– Бог, чье дело мы защищаем, видит за нас, Мейнвиль.

Мейнвиль, по всей вероятности, не был так уверен, как г-жа де Монпансье, в том, что бог помогает людям в подобных делах. Он снова расположился у окна и, вглядываясь во мрак так напряженно, как только мог, замер в неподвижности.

– Видите вы каких-нибудь прохожих? – спросила герцогиня, потушив из предосторожности свет.

– Нет, но я различаю конский топот.

– Это они, это они, Мейнвиль. Все идет хорошо.

И герцогиня мельком взглянула на знаменитые золотые ножницы, которым предстояло сыграть в истории такую великую роль.

Глава 11.
КАК ДОМ МОДЕСТ ГОРАНФЛО БЛАГОСЛОВИЛ КОРОЛЯ ПЕРЕД МОНАСТЫРЕМ СВЯТОГО ИАКОВА

Эрнотон вышел из дворца опечаленный, но совесть его была спокойна. Ему исключительно повезло: он признался в любви принцессе крови, а затем последовала важная беседа, благодаря которой она сразу забыла об этом признании – настолько забыла, что оно уже не могло повредить ему теперь, и не настолько все же, чтобы оно не могло стать ему полезным впоследствии.

Это не все: ему повезло и в том, что он не предал ни короля, ни г-на де Майена, да и сам себя не погубил.

Итак, он был доволен, но хотел еще многого – между прочим, поскорее возвратиться в Венсен и сообщить обо всем королю.

Затем, когда королю все станет известно, лечь и поразмыслить.

Размышлять – высшее счастье людей действия, единственный отдых, который они себе разрешают.

Поэтому, едва очутившись за воротами Бель-Эба, Эрнотон пустил своего коня вскачь. Но не успел этот испытанный в течение последних дней его товарищ проскакать и сотни шагов, как Эрнотона остановило препятствие, которого его глаза, ослепленные ярким освещением Бель-Эба и еще плохо свыкшиеся с темнотой, не могли ни заметить, ни оценить по достоинству.

То была просто-напросто группа всадников, устремившаяся на него с обеих сторон дороги и сомкнувшаяся перед ним на середине ее, так что он оказался окруженным и в грудь ему направлено было около полудюжины шпаг и столько же пистолетов и кинжалов.

Для одного человека этого было слишком много.

– Ого! – сказал Эрнотон. – Грабят на дороге в одном лье от Парижа. Ну и порядки в этих местах. У короля никуда не годный прево. Посоветую ему переменить его.

– Замолчите, пожалуйста, – произнес чей-то показавшийся Эрнотону знакомым голос. – Вашу шпагу, оружие, да поживей.

Один из всадников взял под уздцы лошадь Эрнотона, два других отобрали у него оружие.

– Черт! Ну и ловкачи! – пробормотал Эрнотон. Затем он обратился прямо к тем, кто его задержал:

– Господа, вы бы хоть сделали милость и объяснили…

– Э, да это господин де Карменж! – сказал самый расторопный из напавших, тот, который схватил шпагу молодого человека и еще держал ее в руке.

– Господин де Пенкорнэ! – вскричал Эрнотон. – Неблаговидным же делом вы тут занимаетесь.

– Я сказал – молчать! – повторил в нескольких шагах от них тот же громкий голос. – Отвести его в караульное помещение.

– Но, господин де Сент-Малин, – сказал Пердикка де Пенкорнэ, – человек, которого мы задержали…

– Ну?

– Это наш товарищ, Эрнотон де Карменж.

– Эрнотон здесь! – вскричал Сент-Малин, побледнев от ярости. – Что он тут делает?

– Добрый вечер, господа, – спокойно сказал Карменж. – Признаюсь, я не думал, что меня окружает такое хорошее общество.

Сент-Малин не мог произнести ни слова.

– Я, видимо, арестован, – продолжал Эрнотон, – ведь вы же не совершали на меня грабительского налета?

– Черт возьми! – проворчал Сент-Малин. – Вот уж непредвиденное обстоятельство.

– Я, со своей стороны, тоже не мог его предвидеть, – засмеялся Карменж.

– Вот незадача. Что вы делаете тут на дороге?

– Если бы я задал вам этот же вопрос, вы бы ответили мне, господин де Сент-Малин?

– Нет.

– Примиритесь же с тем, что я поступаю так, как поступили бы вы.

– Значит, вы не хотите сказать, что вы делали на дороге?

Эрнотон улыбнулся, но не ответил.

– И куда направляетесь, тоже не скажете?

Молчание.

– В таком случае, сударь, – сказал Сент-Малин, – раз вы не желаете объясниться, я вынужден поступить с вами, как с любым обывателем.

– Пожалуйста, милостивый государь. Только предупреждаю вас, что вам придется держать ответ за все, что вы сделаете.

– Перед господином де Луаньяком?

– Берите повыше.

– Перед господином д’Эперноном?

– Еще выше.

– Ну, что ж, мне даны указания, и я отправлю вас в Венсен.

– В Венсен? Отлично! Я туда и направлялся, сударь!

– Очень счастлив, сударь, – ответил Сент-Малин, – что эта небольшая поездка соответствует вашим планам.

Два человека с пистолетами в руках завладели пленником и повезли его к двум другим, стоявшим на расстоянии шагов пяти от них. Те двое сделали то же самое, и таким образом до самого двора, над которым возвышалась караульная башня, Эрнотон не расставался со своими товарищами.

На дворе же он увидел пятьдесят обезоруженных всадников: понурые и бледные, окруженные полутораста рейтарами, прибывшими из Ножана и Бри, они оплакивали свою неудачу, ожидая для столь хорошо начатого предприятия самой печальной развязки.

Всех этих людей захватили, начав таким образом свою деятельность, наши Сорок пять. При этом они применяли то хитрость, то силу; то объединялись в количестве десяти человек против двоих или троих, то с любезными словами подъезжали к всадникам, которые казались им опасными противниками, и внезапно наводили на них пистолет, в то время как те думали, что к ним вежливо обращаются их же товарищи.

Поэтому дело обошлось без единой схватки, без единого крика, а когда восемь человек встретились с двадцатью и один из вождей лигистов схватился для самообороны за кинжал и открыл рот, чтобы закричать, ему заткнули рот, почти задушили его, и Сорок пять бесшумно захватили его с ловкостью корабельной команды, протягивающей морской канат по цепочке выстроившихся для работы матросов.

Все это очень обрадовало бы Эрнотона, если бы было ему известно, но молодой человек ничего не понимал в том, что видел вокруг себя, и минут на десять это очень омрачило его существование. Однако, разобравшись, кто такие пленники, к которым его причислили, он обратился к Сент-Малину:

– Милостивый государь, я вижу, что вас предупредили, насколько важно данное мне поручение, и что в качестве любезного товарища, опасаясь для меня нежелательных встреч, вы распорядились дать мне провожатых. Теперь я могу сказать вам, что вы были совершенно правы: меня ждет сам король, и я должен сообщить ему очень важные сведения. Добавлю еще, что так как без вас я, вероятно, не смог бы благополучно доехать, я буду иметь честь доложить королю о том, что вы предприняли для пользы дела.

Сент-Малин весь вспыхнул так же, как в свое время побледнел. Но как человек неглупый, каким он всегда бывал, если его не ослепляло возбуждение, он понял, что Эрнотон говорит правду насчет того, что его ждут. С де Луаньяком и д’Эперноном шутки были плохи. Поэтому он удовольствовался тем, что ответил:

– Вы свободны, господин Эрнотон. Очень рад, что оказался вам полезен.

Эрнотон быстро вышел из рядов и поднялся по ступеням, которые вели в покои короля.

Следя за ним глазами, Сент-Малин увидел, что на полпути г-на де Карменжа встретил Луаньяк, сделавший ему знак идти дальше.

Сам Луаньяк сошел вниз, чтобы присутствовать при обыске пленных.

Тут же он установил, что дорога, свободная теперь благодаря аресту этих пятидесяти человек, останется свободной до завтра: ведь время, когда эти пятьдесят человек должны были съехаться в Бель-Эба, уже истекло.

Никакая опасность не подстерегала короля на его обратном пути в Париж.

Луаньяк рассчитывал без монастыря св. Иакова, без мушкетов и пищалей преподобных отцов.

Но Эпернон о них отлично знал из сообщения, сделанного ему Никола Пуленом. Поэтому, когда Луаньяк доложил своему начальнику:

– Сударь, дорога свободна.

Д’Эпернон ответил ему:

– Хорошо. Король повелел, чтобы Сорок пять построились тремя взводами – один впереди, два других по обе стороны кареты. Всадники должны держаться достаточно близко друг от друга, чтобы выстрелы, если они будут, не задели карету.

– Слушаюсь, – ответил Луаньяк со своей солдатской невозмутимостью. – Но какие могут быть выстрелы – раз нет мушкетов, не из чего будет стрелять.

– А у монастыря, сударь, вы прикажете еще теснее сомкнуть ряды.

Этот разговор был прерван движением, возникшим на лестнице.

Это спускался готовый к отъезду король; за ним следовало несколько дворян. Среди них Сент-Малин узнал Эрнотона, и сердце его при этом, естественно, сжалось.

– Господа, – спросил король, – мои храбрые Сорок пять в сборе?

– Так точно, сир, – сказал д’Эпернон, указывая на группу всадников, вырисовывающуюся под сводами ворот.

– Распоряжения отданы?

– И будут выполнены, сир.

– В таком случае поедем, – сказал его величество.

Луаньяк велел дать сигнал «по коням».

Произведенная тихо перекличка показала, что все сорок пять – налицо.

Рейтарам поручено было стеречь людей Мейнвиля и герцогини и запрещено под страхом смерти заговаривать с ними. Король сел в карету и положил возле себя обнаженную шпагу.

Господин д’Эпернон произнес свое «тысяча чертей» и с лихим видом проверил, легко ли его шпага вынимается из ножен.

На башне пробило девять. Карета и ее конвой тронулись.

Через час после отъезда Эрнотона г-н де Мейнвиль все еще стоял у окна, откуда, как мы видели, он пытался, хотя и тщетно, проследить в темноте, куда направился молодой человек. Однако теперь, после того как прошел этот час, он был уже не так спокоен, а главное, склонялся к тому, чтобы надеяться на помощь божию, ибо начал думать, что от людей помощи не будет.

Ни один его солдат не появлялся; лишь изредка слышался на дороге топот коней, галопом мчавшихся в сторону Венсена.

Заслышав этот топот, г-н де Мейнвиль и герцогиня пытливо вглядывались в ночной мрак, надеясь узнать своих людей, выяснить, хотя бы отчасти, что происходит, или узнать причину их опоздания.

Но топот затихал, и вновь наступала тишина.

Вся эта езда по дороге мимо них вызвала в конце концов у Мейнвиля такое беспокойство, что он велел одному из людей герцогини выехать верхом на дорогу и справиться у первого же кавалерийского взвода, который ему повстречается.

Гонец не возвратился.

Видя это, нетерпеливая герцогиня со своей стороны послала другого, но он не вернулся так же, как и первый.

– Наш офицер, – сказала тогда она, всегда склонная видеть все в розовом свете, – наш офицер, наверно, побоялся, что у него не хватит людей, и потому оставляет в качестве подкрепления тех, кого мы к нему посылаем. Это предусмотрительно, но вызывает некоторое беспокойство.

– Да, беспокойство, и довольно сильное, – ответил Мейнвиль, продолжая смотреть вперед, в ночной мрак.

– Мейнвиль, что, по-вашему, могло случиться?

– Я сам поеду, и мы узнаем, сударыня.

И Мейнвиль уже направился к двери.

– Я вам запрещаю, – вскричала, удерживая его, герцогиня. – Мейнвиль, а кто же останется со мной? Кто сможет узнать в должный момент всех ваших офицеров, всех наших друзей? Нет, нет, Мейнвнль, останьтесь. Когда идет речь о таком важном секрете, естественно, возникают всякие опасения. Но, по правде говоря, план был настолько хорошо обдуман и держался в такой строгой тайне, что не может не удаться.

– Девять часов, – сказал Мейнвиль, скорее в ответ на собственное нетерпение, чем на слова герцогини. – Э, вот и монахи выходят из монастыря и выстраиваются вдоль стен: может быть, они получили какие-нибудь известия.

– Тише! – вскричала вдруг герцогиня, указывая на горизонт.

– Что такое?

– Тише, слушайте!

Издали начал доноситься заглушенный расстоянием грохот, похожий на гром.

– Конница! – вскричала герцогиня. – Его везут, везут сюда!

И, перейдя по своему пылкому характеру сразу от жесточайшей тревоги к самой неистовой радости, она захлопала в ладоши и закричала:

– Он у меня в руках, он у меня в руках!

Мейнвиль прислушался.

– Да, – сказал он, – это катится карета и скачут верховые.

И он во весь голос скомандовал:

– За ворота, отцы, за ворота.

Тотчас же высокие решетчатые ворота аббатства быстро распахнулись, и из них вышли в боевом порядке сто вооруженных монахов во главе с Борроме.

Они выстроились поперек дороги.

Тут послышался громкий крик Горанфло:

– Подождите меня, да подождите же! Я ведь должен возглавить братию, чтобы достойно встретить его величество.

– На балкон, господин аббат, на балкон! – закричал Борроме. – Вы же знаете, что должны надо всеми нами возвышаться. В Писании сказано: «Ты возвысишься над ними, яко кедр над иссопом».

– Верно, – сказал Горанфло, – верно: я и забыл, что сам выбрал бы это место. Хорошо, что вы тут и напомнили мне об этом, брат Борроме, очень хорошо.

Борроме тихим голосом отдал какое-то приказание, и четыре брата, якобы для того, чтобы оказать почет настоятелю, повели достойного Горанфло на балкон.

Вскоре дорогу, которая недалеко от монастыря делала поворот, осветили факелы, и герцогиня с Мейнвилем увидели блеск кирас и шпаг.

Уже не владея собой, она закричала:

– Спускайтесь вниз, Мейнвиль, и приведите мне его связанного, под стражей.

– Да, да, сударыня, – ответил тот как-то рассеянно, – меня беспокоит одно обстоятельство.

– Что такое?

– Я не слышал условного сигнала.

– А к чему сигнал, раз он уже в наших руках?

– Но ведь его, сдается мне, должны были захватить лишь тут, перед аббатством, – твердил свое Мейнвиль.

– Наверно, представился более удобный случай.

– Я не вижу нашего офицера.

– А я вижу.

– Где?

– Вон то красное перо!

– Черт побери, сударыня!

– Что?

– Это красное перо!..

– Ну?

– Это господин д’Эпернон, д’Эпернон со шпагой в руке.

– Ему оставили шпагу?

– Разрази меня гром, он командует.

– Нашими? Кто-то нас предал?

– Нет же, сударыня, это не наши.

– Вы с ума сошли, Мейнвиль.

В тот же миг Луаньяк во главе первого взвода Сорока пяти взмахнул шпагой и крикнул:

– Да здравствует король!

– Да здравствует король! – восторженно отозвались со своим мощным гасконским акцентом Сорок пять.

Герцогиня побледнела и упала на перекладину окна, словно лишившись чувств.

Мейнвиль с мрачным и решительным видом положил руку на эфес шпаги. Он не был уверен, что, поравнявшись с домом, эти люди не ворвутся в него.

Шествие приближалось, как гремящий и блистающий смерч. Оно было уже у Бель-Эба, достигало монастыря.

Борроме сделал три шага вперед. Луаньяк направил коня прямо на этого монаха, который, несмотря на свою рясу, стоял перед ним в вызывающей позе.

Но Борроме, человек неглупый, увидел, что все пропало, и тотчас же принял решение.

– Сторонись, сторонись! – властно кричал Луаньяк. – Дорогу королю!

Борроме, уже обнаживший под рясой шпагу, так же незаметно спрятал ее в ножны.

Возбужденный криками и бряцанием оружия, ослепленный светом факелов, Горанфло простер свою мощную десницу и, вытянув сложенные вместе большой и указательный пальцы, благословил короля со своего балкона.

Генрих, выглянувший из окна, увидел его и с улыбкой наклонил голову.

Улыбка эта, явное доказательство милости двора к настоятелю монастыря св. Иакова, так вдохновила Горанфло, что он, в свою очередь, возопил: «Да здравствует король!» – с такой силой, что от его голоса задрожали бы своды собора.

Но остальные монахи безмолвствовали. По правде говоря, они ожидали, что их двухмесячное военное обучение и сегодняшний выход в полном вооружении за стены монастыря приведут к совершенно иному исходу.

Но Борроме, как настоящий рейтар, с одного взгляда отдал себе отчет, сколько у короля защитников, и оценил их воинскую выправку. Отсутствие сторонников герцогини показало ему, что все предприятие потерпело крах; медлить с подчинением силе означало бы погубить все и вся.

Он перестал колебаться и в тот самый миг, когда конь Луаньяка едва не задел его грудью, закричал: «Да здравствует король!» – почти так же громко, как Горанфло.

Тогда и все монахи, потрясая своим оружием, завопили: «Да здравствует король!»

– Благодарю вас, преподобные отцы, благодарю! – крикнул в ответ король своим скрипучим голосом.

И он промчался мимо монастыря, где должна была завершиться его поездка, бурным ураганом света и славы, оставив позади погруженный во мрак Бель-Эба.

С высоты своего балкона, скрытая позолоченным гербом, за которым она упала на колени, герцогиня видела каждое лицо, озаренное мерцающим блеском факелов, вопрошала эти лица, пожирала их взглядом.

– А! – крикнула она, указывая на одного из всадников королевского конвоя. – Смотрите, Мейнвиль, смотрите!

– Молодой человек, посланный монсеньером герцогом Майенским, на королевской службе! – вскричал тот, в свою очередь.

– Мы погибли! – прошептала герцогиня.

– Надо бежать, и не медля, сударыня, – сказал Мейнвиль. – Сегодня Валуа победил, завтра он злоупотребит своей победой!

– Нас предали! – закричала герцогиня. – Этот молодой человек предал нас! Он все знал!

Король был уже далеко; он исчез со всей своей охраной за Сент-Антуанскими воротами, которые распахнулись перед ним и, пропустив его, снова закрылись.