Шалости аристократов. Пэлем Гренвилл Вудхауз

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ГЛАВА 13.
Проповедь с гандикапом

Каждый год после скачек в Гудвуде я обычно не нахожу себе места. По правде говоря, я не большой любитель птичек, деревьев, лугов и цветочков, но Лондон в августе, вне всяких сомнений, неподходящее место для отдыха, и в это время меня так и подмывает умотать куда-нибудь за город и носа не высовывать до тех пор, пока жизнь в городе не станет веселее. В Лондоне через три недели после бесславной истории с малышом Бинго, о которой я вам только что рассказывал, было безлюдно и пахло раскалённым асфальтом. Все мои приятели разъехались кто куда, большинство театров позакрывались, а на Пикадилли затеяли какой-то ремонт.

Жара стояла адская. Однажды вечером я сидел в своей старой, доброй квартире, пытаясь собраться с силами, чтобы дойти до кровати, и чувствуя, что я так долго не протяну. Когда Дживз принёс мне освежающие напитки, я ему сказал прямо:

— Дживз, — сказал я, вытирая чело и хватая ртом воздух, как золотая рыбка, вытащенная из воды, — мне дьявольски жарко.

— Погода очень душная, сэр.

— Поменьше содовой, Дживз.

— Да, сэр.

— Я сыт метрополией по горло, Дживз. Настала пора перемен. По-моему, нам следует куда-нибудь умотать, что?

— Как скажете, сэр. Вам пришло письмо, сэр. Я положил его на трюмо, сэр.

— Разрази меня гром, Дживз! Да ведь это почти стих! Ты сказал в рифму, заметил? — Я вскрыл конверт. — Ничего не понимаю. Странно.

— Сэр?

— Ты знаешь Твинг-холл?

— Да, сэр.

— Представь себе, сейчас там живет мистер Литтл.

— Вот как, сэр?

— Собственной персоной. Ему пришлось снова устроиться гувернёром.

После жуткой гудвудской истории, когда сломленный духом малыш Бинго заставил меня раскошелиться на десятку и скрылся в неизвестном направлении, я справлялся о нём повсюду, но его никто и нигде не видел. А оказалось, всё это время он находился в Твинг-холле. Чудно! И если хотите, я объясню вам, почему это чудно. Твинг-холл принадлежит старому лорду Уикхэммерсли, который был лучшим другом моего покойного отца и всегда говорил, что я могу пользоваться его домом, как своим собственным. Обычно я отдыхаю у него неделю-другую летом, и перед тем, как получить письмо, как раз думал, что пришло время туда отправиться.

— Более того, Дживз, мои кузены Клод и Юстас — ты их помнишь?

— Отчётливо, сэр.

— Ну вот, они тоже там живут. Готовятся к какому-то экзамену, занимаясь с приходским священником. Когда-то я тоже у него учился. Он широко известен всей округе своим талантом вдалбливать знания в самые тупые головы. Если я скажу тебе, что он подготовил меня к первому экзамену на степень бакалавра в Оксфорде, тебе станет ясно, что он за птица. Чудно.

Я ещё раз перечитал письмо. Оно было от Юстаса. Клод и Юстас — близнецы, которые (это более или менее общепризнано) являются проклятьем человечества.

Дом священника,

Твинг, Глос.

Дорогой Берти, хочешь заработать? Говорят, ты проигрался в Гудвуде в пух и прах, поэтому наверняка хочешь. Приезжай скорее и включайся в самое большое спортивное событие сезона. Объясню при встрече, но уверяю тебя, ты не пожалеешь.

Мы с Клодом занимаемся в группе старого Хеппенстолла. Нас девять человек, не считая твоего друга, Бинго Литтла, который устроился гувернёром к мальчику в Твинг-холл.

Не упусти прекрасную возможность, которая может не повториться. Приезжай и присоединяйся к нам.

Твой Юстас.

Я протянул письмо Дживзу, который задумчиво просмотрел его.

— Ну как, Дживз? Чудное письмо, что?

— Очень пылкие молодые джентльмены, мистер Клод и мистер Юстас, сэр. Думаю, они затеяли какую-то игру.

— Да, но какую?

— Трудно сказать, сэр. Вы обратили внимание, что письмо продолжается на обороте страницы?

— А? Что? — Я выхватил листок бумаги из рук Дживза, и вот что я прочитал:

ПРОПОВЕДЬ С ГАНДИКАПОМ

УЧАСТНИКИ И СТАВКИ

Вероятные выступления:

Его преп. Джозеф Такер (Бэджвик), старт.

Его преп. Леонард Старки (Стэплтон), старт.

Его преп. Александр Джонс (Верхний Бингли), получает три минуты.

Его преп. В. Дикс (Малый Клинтон-на-Пустоши), получает пять минут.

Его преп. Френсис Хеппенстолл (Твинг), получает восемь минут.

Его преп. Катберт Диббл (Боустед Парва), получает девять минут.

Его преп. Орло Хоуг (Боустед Магна), получает девять минут.

Его прел. Дж. Дж. Робертс (Фэйл-на-Водах), получает десять минут.

Его преп. Г. Хейворд (Нижний Бингли), получает двенадцать минут.

Его преп. Джеймс Бейтс (Гэндл-на-Холме), получает пятнадцать минут.

(Перечисленные выше уже прибыли).

Ставки: 5-2, Такер, Старки; 3-1, Джонс; 9-2, Дикс; 6-1, Хеппенстолл, Диббл, Хоуг; 100-8, все остальные.

Я был в полном недоумении.

— Ты что-нибудь понимаешь, Дживз?

— Нет, сэр.

— Ну, я думаю, нам следует разобраться в любом случае, что?

— Несомненно, сэр.

— Тогда действуй! Не забудь упаковать воротнички и зубную щётку, пошли лорду Уикхэммерсли телеграмму о нашем прибытии и купи два билета на завтра. Поезд уходит в пять десять со станции Пэддингтон.

* * *

Пятичасовой поезд, по своему обыкновению, опоздал, и когда я прибыл в Твинг-холл, все переодевались к обеду. Напялив на себя смокинг в рекордный срок и прыгая через две ступеньки по лестнице, я умудрился не опоздать к супу. Сев на первый попавшийся свободный стул, я увидел, что моей соседкой оказалась младшая дочь старого Уикхэммерсли, Синтия.

— Привет, старушка, — сказал я.

Мы всегда были большими друзьями. По правде говоря, одно время я думал, что влюблён в Синтию, но вовремя понял, что это не так. Синтия — жутко привлекательная, живая и весёлая девушка, этого у неё не отнять, но голова её забита всякими идеалами и прочей дребеденью. Может, я несправедлив к ней, но мне кажется, она относится к тем особам, которые требуют, чтобы их парни сделали себе карьеру, ну и всё такое. Помнится, она как-то благосклонно отзывалась о Наполеоне. Короче — уж не буду рассказывать здесь эту историю,

— моя любовь постепенно угасла, и мы стали просто хорошими друзьями. Я считаю её классной девчонкой, а она меня — кандидатом в психушку, поэтому отношения у нас просто прекрасные.

— Всё-таки приехал, Берти?

— Конечно, приехал. Как видишь, я здесь. Послушай, у меня такое ощущение, что я очутился на званом обеде. Кто все эти деятели?

— Наши соседи. Ты почти всех знаешь. Помнишь полковника Виллиса? И Спенсеров…

— Ах да. А вот и старик Хеппенстолл. А кто этот священник рядом с миссис Спенсер?

— Мистер Хейворд из Нижнего Бингли.

— Просто удивительно, сколько здесь священников. Послушай, вон ещё один рядом с миссис Виллис.

— Это мистер Бейтс, племянник мистера Хеппенстолла. Преподаёт в Итоне. Здесь он проводит летние каникулы и замещает мистера Спеттигю, пастора Гэндл-на-Холме.

— По-моему, я его знаю. Он учился в Оксфорде на четвёртом курсе, когда я туда поступил. Горячий парень. Участвовал в регатах, и всё такое. — Я обвёл глазами стол и увидел Бинго. — А вот и он.

— Кто «он»?

— Малыш Бинго Литтл. Мой старый друг. Он занимается с твоим братом, знаешь ли.

— Боже всемогущий! Он твой друг?

— Точно. Сто лет с ним знаком.

— Тогда скажи мне, Берти, он слабоумный?

— Слабоумный?

— Я не имею в виду слабоумный только потому, что он твой друг. Но его поведение более чем непонятно.

— В каком смысле?

— Он странно на меня смотрит.

— Странно? Как? Изобрази.

— Не могу. Здесь люди.

— Нет, можешь. Я прикрою тебя салфеткой.

— Ну, хорошо. Только быстро. Смотри!

Учитывая, что в её распоряжении было не больше полутора секунд, я должен сказать, что она прекрасно справилась с поставленной задачей. Глаза её расширились, нижняя челюсть отвалилась на сторону, и она стала так похожа на телёнка, страдающего расстройством пищеварения, что я мгновенно узнал симптомы.

— Всё в порядке, — сказал я. — Можешь не беспокоиться. Он просто в тебя влюбился.

— Влюбился? Не говори глупостей.

— Моя дорогая старушка, ты не знаешь малыша Бинго. Он может влюбиться в кого угодно.

— Спасибо!

— О, я совсем не это имел в виду, знаешь ли. Неудивительно, что ты ему понравилась. Помнится, я тоже когда-то был в тебя влюблён.

— Когда-то? Ах! А сейчас от пожара остались одни головешки? Куда подевался твой такт, Берти?

— Но, старушка, прах меня побери, если учесть, что ты смеялась до икоты, когда я сделал тебе предло…

— О, я ни в чём тебя не упрекаю. Несомненно, мы просто не подошли друг другу. Он красивый молодой человек, правда?

— Красивый? Бинго? Бинго красивый? Ну, знаешь ли, это уж я не знаю!

— Я имею в виду, по сравнению с другими, — уточнила Синтия.

Через некоторое время леди Уикхэммерсли сделала знак особам женского пола, означавший, что им пора уматывать, и они покорно ретировались. Мне не удалось поговорить с Бинго, когда мы остались в мужской компании, а позже, в гостиной, он просто не появился. В конце концов я разыскал его в отведённой ему комнате, где он валялся с трубкой в зубах, задрав ноги на спинку кровати и глядя в потолок. Рядом с ним на покрывале лежал блокнот.

— Привет, старый хрыч, — сказал я.

— Привет, Берти, — рассеянно сказал он.

— Как странно, что ты здесь. Насколько я понимаю, после твоей гудвудской проделки дядя перестал выплачивать тебе содержание, и ты устроился гувернёром, чтобы немного подзаработать?

— Точно, — коротко сказал Бинго.

— По крайней мере ты мог бы дать знать своим друзьям, куда ты исчез.

Он нахмурился.

— Я не хотел, чтобы они знали, куда я исчез. Я хотел куда-нибудь забиться и никого не видеть. Ты не представляешь, Берти, что я пережил за эти три недели. Солнце перестало светить…

— Странно. У нас в Лондоне погода стояла дивная.

— Птицы перестали петь…

— Какие птицы?

— Не всё ли тебе равно, какие птицы? — довольно грубо выкрикнул Бинго. — Разные птицы. Птицы, которые здесь живут. Я не успел каждую из них назвать по имени. Говорю тебе, Берти, мне нанесли удар, страшный удар.

— Кто? — Я никак не мог взять в толк, о чём он говорит.

— Бессердечная Шарлотта.

— Э-э-э… гм-м-м… — Я столько раз видел Бинго влюблённым, что совсем забыл о девушке, сыгравшей определённую роль в гудвудском деле. Шарлотта Кордэ Роуботам. Она дала Бинго от ворот поворот и ушла к товарищу Батту.

— Я испытал адские муки, Берти. Но сейчас, э-э-э, я воспрял духом. Послушай, Берти, что ты здесь делаешь? Я не знал, что ты знаком с владельцами Твинг-холла.

— Я? Да что ты, я знаю их с детства.

Малыш Бинго резко скинул ноги на пол, стукнув каблуками.

— Ты хочешь сказать, что давно знаком с леди Синтией?

— Конечно! С тех пор, как ей исполнилось семь лет.

— Великий боже! — воскликнул Бинго. Впервые за весь разговор он посмотрел на меня так, будто я чего-то стоил, и тут же поперхнулся дымом.

— Я люблю эту девушку, Берти, — заявил он, откашлявшись.

— Само собой. Очень приятная девушка.

Он посмотрел на меня с отвращением.

— Не смей говорить о ней таким мерзким, безразличным тоном! Она ангел! Ангел! Она что-нибудь говорила обо мне за обедом, Берти?

— О, да.

— Что? — быстро спросил он.

— Всего не помню, но она сказала, что ты красивый молодой человек.

Малыш Бинго закрыл глаза. На лице его появилось выражение исступлённого восторга. Затем он взял блокнот с покрывала.

— Поди погуляй, старичок, будь умницей, — сказал он каким-то далёким голосом. — Мне надо немного посочинять.

— Посочинять?

— Стихи, да будет тебе известно. Как бы я хотел, разрази меня гром, — не без горечи заявил он, — чтоб её звали не Синтия, а как-нибудь иначе. Во всём проклятом языке нет ни одного слова, которое рифмовалось бы с Синтией! Боже великий, чего бы я только не сотворил, если б её звали Джейн!

На следующее утро я только открыл глаза, радуясь красивым солнечным зайчикам на туалетном столике и недоумевая, куда подевался Дживз, как на мои ноги опустилась какая-то тяжесть и голос малыша Бинго сотряс воздух.

— Уходи, — сказал я. — Оставь меня в покое. Я не могу ни с кем общаться, пока не выпью чаю.

— Когда Синтия смеётся, — изрёк малыш Бинго, — голубеют небеса, соловьям в ночи неймётся, песня жаворонка льётся и творятся чудеса, когда Синтия смеётся. — Он откашлялся и поехал в другую сторону. — Когда Синтия печальна…

— Какого чёрта! Что ты бормочешь?

— Я читаю тебе поэму о Синтии, которую написал ночью. Продолжать?

— Нет!

— Нет?

— Нет. Я ещё не выпил чай.

В этот момент Дживз вошёл в спальню, и я с радостным криком схватил с подноса чашку живительной влаги. После нескольких глотков мир приобрёл свои привычные очертания, и даже Бинго стал выглядеть не так омерзительно, как раньше. Когда я выпил первую чашку чая, я, можно сказать, родился заново и не только позволил бедному дурачку прочитать до конца его дребедень, но даже покритиковал скандирование в четвёртой строке пятого стиха. Мы всё ещё спорили, когда дверь распахнулась настежь, и в спальню ввалились Клод и Юстас. Одна из причин, по которой мне не нравится деревенская жизнь, заключается в том, что на свежем воздухе суета начинается чуть ли не с петухами. Однажды я гостил за городом у знакомых, которые попытались меня вытащить из дому в половине седьмого утра, чтобы искупаться в озере. Слава богу, в Твинг-холле меня знают и не мешают завтракать в постели.

Казалось, близнецы были рады меня видеть.

— Добрый старый Берти! — воскликнул Клод.

— Наш человек! — подтвердил Юстас.

— Преподобный сказал нам, что ты приехал. Я не сомневался, что, получив моё письмо, ты примчишься как угорелый.

— На Берти всегда можно положиться, — согласился Клод. — Спортсмен от кончиков ногтей до корней волос. Бинго тебе всё рассказал?

— Нет, конечно. Он…

— Мы разговаривали на другие темы, — торопливо перебил меня малыш Бинго. Клод стянул у меня последний кусок хлеба с маслом, а Юстас налил себе

чашку чая и уселся на кровать.

— Сейчас я тебе всё объясню, Берти. Как ты знаешь, нас тут девять человек. Живём как на необитаемом острове и занимаемся у старого Хеппенстолла. Само собой, нет ничего интереснее, чем изучать классическую литературу в сорокаградусную жару, но отдохнуть тоже хочется, а в этой жуткой дыре, будь она проклята, нет никакой возможности как следует расслабиться. Слава богу, Стегглзу — он тоже в нашей группе — пришла в голову блестящая мысль. Вообще-то Стегглз жалкая личность, и всё такое, но надо отдать ему должное, идея что надо.

— Какая идея?

— Ты ведь знаешь, что в округе навалом священников. В радиусе шести миль расположена дюжина деревушек, и в каждой деревушке имеется церковь, а в каждой церкви имеется священник, а каждый священник по воскресеньям читает проповеди. В воскресенье на следующей неделе — двадцать третьего числа — мы хотим устроить соревнование под названием «Проповедь с гандикапом». Надежный распорядитель, как на скачках, будет наблюдать за каждым священником, и тот, кто прочтёт самую длинную проповедь, будет считаться победителем. Стегглз — букмекер. Ты изучил скаковую карточку, которую я тебе прислал?

— Я ничего в ней не понял.

— Олух царя небесного, там чёрным по белому были написаны гандикапы и шансы участников, на которых делаются ставки. Я захватил с собой копию на тот случай, если ты потерял письмо. Изучи её самым внимательным образом. Дживз, старина, не хочешь проявить спортивный дух и нажить немного денег?

— Сэр? — спросил Дживз, который только что принёс мне завтрак.

Клод объяснил ему положение дел. Удивительно, как Дживз сразу во всём разобрался. Но он лишь покачал головой и отечески улыбнулся.

— Благодарю вас, сэр. Я воздержусь.

— Но ведь ты с нами, Берти? — спросил Клод, уворовав с тарелки ломоть бекона и кусок булки. — Изучил карточку? Ну как, прояснилось в голове?

Дурацкий вопрос. Мне всё стало ясно с первого взгляда.

— Нет сомнений, старого Хеппенстолла никто не сможет обскакать, — сказал я. — Его дело в шляпе. По всей Англии не найти священника, который смог бы дать ему восемь минут форы. Твой Стегглз самый настоящий осёл, если он даёт ему такой гандикап. Да что там говорить! Когда я здесь жил, старик никогда не проповедовал меньше получаса, а одна из его проповедей, о Братской Любви, продолжалась сорок пять минут, и ни секундой меньше. Может, с годами он утратил свой пыл?

— Ничуть, — ответил Юстас. — Расскажи ему, в чём дело, Клод.

— Ну, в первое же воскресенье, как мы сюда приехали, — сказал Клод, — старый Хеппенстолл прочитал проповедь, продолжавшуюся не больше двадцати минут. Ни Стегглз, ни сам священник этого не заметили, но мы с Клодом увидели, что старик уронил из своей папки по меньшей мере с дюжину страниц, когда поднимался на кафедру. Бедняга чуть замешкался посередине проповеди, но никто ничего не понял, и Стегглз ушёл в полной уверенности, что двадцать минут — предел для Хеппенстолла. В следующее воскресенье мы слушали Такера и Старки, и оба они говорили больше тридцати пяти минут, поэтому Стегглз распределил гандикап так, как ты видишь на карточке. Ты должен войти к нам в долю, Берти. Понимаешь, у меня нет ни гроша, и у Юстаса нет ни гроша, и у Бинго Литтла нет ни гроша, так что тебе придётся финансировать наш синдикат. Не сомневайся. Мы набьём карманы деньгами, как дважды два! Ну, нам пора. Внимательно всё обдумай и позвони мне позже. И если ты подведёшь нас, Берти, пусть проклятье кузена… Пойдём, Клод, старичок.

Чем больше я размышлял, тем больше мне нравилось это предприятие.

— Что скажешь, Дживз? — спросил я.

Дживз мягко улыбнулся и выплыл из комнаты.

— В Дживзе отсутствует спортивный дух, — заметил Бинго.

— Но во мне он присутствует. По-моему, дело верное. Клод прав. Это всё равно, что найти деньги на дороге.

— Так держать! — воскликнул Бинго. — Наконец-то передо мной забрезжил свет! Скажем, я поставлю на Хеппенстолла десятку. Когда выиграю, поставлю на Розовый Мяч в Кэтвике через неделю; когда выиграю, поставлю на Ондатру в Люисе; когда выиграю, у меня соберётся кругленькая сумма для скачек в Александр-парке десятого сентября, где я точно знаю победителя. Информация прямо из конюшен.

Для меня это прозвучало, как отрывок из «Дома, который построил Джек».

— А затем, — продолжал малыш Бинго, — у меня появится возможность навестить дядю и припереть его к стенке. В душе он большой сноб, и когда я сообщу ему, что женюсь на дочери эрла…

— Послушай, старина, — не удержался я, — не забегаешь ли ты слишком далеко вперёд?

— Да ну, брось. Естественно, окончательно ничего ещё не решено, но вчера она практически призналась, что я ей очень нравлюсь.

— Что?!

— Ну, она сказала, что любит людей, надеющихся только на самих себя, мужественных, красивых, смелых, с сильным характером, честолюбивых и предприимчивых.

— Уйди, малыш, — сказал я. — Уйди и дай мне спокойно сесть яйцо всмятку.

* * *

Позавтракав и одевшись, я добрался до телефона и, оторвав Юстаса от занятий, велел ему поставить по десятке от каждого из нас на резвую лошадку из Твинга. После ленча Юстас перезвонил мне, сообщив, что поставил семь к одному, так как шансы Хеппенстолла упали из-за слухов, что он заболевает сенной лихорадкой и может свалиться в любую минуту. Должен вам сказать, мы успели внести деньги вовремя, потому что в это воскресенье старик закусил удила и порадовал нас тридцатишестиминутной проповедью о Распространённых Предрассудках. Я сидел в церкви рядом со Стегглзом и видел, что он заметно побледнел.

У коротышки Стегглза была крысиная физиономия, а глаза всё время бегали, словно он подозревал всех и каждого в непорядочности; и как только мы вышли из церкви, он объявил, что старый Хеппенстолл теперь пойдёт пятнадцать к восьми, а затем добавил, что игра велась нечестно и, если б это было возможно, он пожаловался бы в Жокей-клуб. Естественно, столь неравные шансы отпугнули от старика всех игроков, и временно желающих делать ставки вообще не оказалось. Наступило затишье, но после ленча во вторник, когда я прогуливался в саду, наслаждаясь сигаретой, Клод и Юстас прикатили на велосипедах, бешено вращая педалями, и сообщили дурные новости.

— Берти, — дрожа от возбуждения, сказал Юстас, — если мы немедленно не предпримем каких-нибудь мер, наше дело дрянь.

— Что случилось?

— Г. Хейворд, вот что случилось, — мрачно произнёс Юстас. — Из Нижнего Бингли.

— Мы не приняли его в расчёт, — пояснил Клод. — Непонятно почему, но все его проморгали. Так всегда бывает. Стегглз его проглядел. Мы его проглядели. Сегодня утром мы совершенно случайно проезжали по Нижнему Бингли, а в церкви было венчание, и нам внезапно захотелось проверить, в какой форме находится

Г. Хейворд — на тот случай, если вдруг он окажется тёмной лошадкой.

— И хорошо, что проверили, — заявил Юстас. — Он выступил с речью, продолжавшейся ровно тридцать шесть минут по хронометру Клода! И это на деревенской свадьбе! Представляешь, какую проповедь он прочтёт в воскресенье?

— Нам остается только одно, Берти, — сказал Клод. — Тебе придётся раскошелиться, чтобы мы смогли поставить на Хейворда и не потерять денег.

— Но…

— Другого выхода нет.

— Да, но послушай, это уж слишком, знаешь ли. Мы вложили в Хеппенстолла сорок фунтов.

— У тебя имеются другие предложения? Надеюсь, ты не думаешь, что старик может дать Хейворду четыре минуты форы и выиграть?

— Эврика! — воскликнул я.

— Что?

— Я знаю, как нам обезопасить нашего кандидата. Я зайду к нему сегодня вечером и попрошу сделать мне одолжение и прочитать проповедь о Братской Любви.

Клод и Юстас переглянулись, как те самые ребята из поэмы, которых осенило.

— Неплохо придумано, — сказал Клод.

— Толковый план, — согласился Юстас. — Хоть и редко, но голова у тебя варит, Берти.

— И всё-таки ты уверен, что эта проповедь, пусть шикарная, устоит перед четырёхминутным гандикапом? — спросил Клод.

— Двух мнений быть не может, — уверенно сказал я. — Когда я говорил о сорока пяти минутах, я преуменьшил. Она продолжалась не меньше пятидесяти.

— Тогда действуй, — согласился Клод.

Вечером я отправился в дом священника и всё устроил. Он был крайне польщён, что все эти годы я помнил его проповедь, и признался, что несколько раз порывался её прочитать, но после короткого раздумья откладывал в сторону, так как находил слишком длинной.

— В наши беспокойные времена, дорогой Вустер, — заявил он, — краткость священного слова становится всё более желанной даже для деревенских прихожан, которые не так заражены духом спешки, как их собратья в метрополии. Я часто спорю с моим племянником, Бейтсом, который замещает моего старого друга Спеттигю в Гэндле-на-Холме. Мой племянник считает, что обращение к пастве должно быть коротким и ясным, не более десяти-двенадцати минут.

— Вы находите проповедь о Братской Любви слишком длинной? — изумлённо спросил я. — Но как же так? Разве она длинная?

— Не менее пятидесяти минут.

— Быть того не может!

— Ваше удивление, дорогой мой Вустер, делает мне честь, которой я, конечно, недостоин. Тем не менее факт остаётся фактом. Вы уверены, что мне не следует опустить несколько абзацев? Может, стоит что-нибудь урезать или сократить? Например, экскурс в семейную жизнь древних ассирийцев?

— Если вы выкинете из вашей проповеди хоть одно слово, вы только всё испортите, — искренне сказал я.

— Я счастлив это слышать и обещаю вам, что исполню вашу просьбу.

* * *

Я всегда говорил и буду говорить, что заключать пари заранее — ошибка, заблуждение и просто дурость. Никогда не знаешь, что может произойти. Если б все молодые люди проявляли благоразумие, делая ставки, им легче было бы жить на свете. В субботу утром я едва успел позавтракать, как Дживз вошёл ко мне в спальню и сообщил, что Юстас требует меня к телефону.

— Великий боже, Дживз, что ещё случилось?

Должен признаться, к этому времени я совсем издёргался.

— Мистер Юстас не почтил меня своим доверием, сэр.

— Но, судя по его голосу, он взволнован?

— Похоже на то, сэр.

— Знаешь, что я думаю, Дживз? Наверняка с фаворитом что-нибудь стряслось.

— 0 каком фаворите вы говорите, сэр?

— О мистере Хеппенстолле. Теперь он идёт один к одному. Его проповедь о Братской Любви на корпус впереди всех остальных. Как бы с ним чего не вышло.

— Вы сможете обо всём узнать, поговорив с мистером Юстасом по телефону, сэр. Он ждёт.

— Разрази меня гром, я совсем забыл.

Я быстро накинул халат и помчался вниз по лестнице. Как только я услышал голос Юстаса, я понял, что мы погибли.

— Берти?

— Слушаю.

— Куда ты запропастился? Берти, нам каюк. Фаворит сошёл с дистанции.

— 0 нет!

— Да. Кашлял в своей конюшне всю прошлую ночь.

— Что?

— Стопроцентная информация. У него сенная лихорадка.

— Святые угодники и их тётушка!

— Сейчас у него доктор, так что не пройдёт и нескольких минут, как его официально объявят выбывшим из соревнования. Это означает, что завтра вместо него проповедь будет читать викарий, а он никуда не годится. За него предлагают сто к шести, но желающих поставить не нашлось.

Примерно с минуту я молчал, обдумывая ситуацию.

— Юстас?

— Слушаю.

— Сколько сейчас дают за Хейворда?

— Всего четыре к одному. Я думаю, Стегглз что-то прослышал. За последний день шансы Хейворда резко повысились.

— Четыре к одному нас тоже устроит. Поставь по пятёрке от каждого из нас, и мы окажемся в плюсе.

— Если он выиграет.

— То есть как? Ты говорил, он верняк, если не брать в расчёт Хеппенстолла.

— Глубоко сомневаюсь, что в мире остался хоть один верняк, — угрюмо заявил Юстас. — Мне говорили, преподобный мистер Такер показал великолепное время вчера в Бэджвике на собрании молодых матерей. Однако у нас нет выхода. Пока.

Так как я не был официальным наблюдателем, я мог пойти в воскресенье в любую церковь, и, естественно, у меня не было сомнений, куда направить мои стопы. К сожалению, Нижний Бингли находился милях в десяти от Твинг-холла, а это означало, что мне придётся рано встать, но я одолжил велосипед у одного из грумов и добрался до деревушки довольно быстро. О том, что Г. Хейворд скакун что надо, я знал только со слов Юстаса и невольно думал, что священник просто превзошёл самого себя, выступая на свадьбе, где присутствовали близнецы; но все мои сомнения рассеялись в тот момент, когда он взошёл на кафедру. Этот мужчина средних лет с седой бородой с самого начала заговорил уверенно и неторопливо, делая паузы и откашливаясь после каждой фразы, так что не прошло и пяти минут, как я понял, что вижу перед собой победителя. Его привычка внезапно умолкать и недоумённо оглядывать церковь выиграла нам немало времени, и мы получили огромное преимущество, когда он уронил пенсне и довольно долго не мог его найти. Через двадцать пять минут Г. Хейворд только вошёл в раж, а когда проповедь закончилась, хронометр отсчитал тридцать пять минут четырнадцать секунд. Если учесть гандикап, можно было не сомневаться, что он пришёл первым, и я вскочил на велосипед и отправился в Твинг-холл на ленч в прекрасном расположении духа.

Когда я вошёл в дом, Бинго разговаривал по телефону.

— Отлично! Чудесно! Замечательно! — говорил он. — А? Ну, о нём можешь не беспокоиться. Хорошо, я скажу Берти. — Он повесил трубку и увидел меня. — Привет, Берти. Я только что разговаривал с Юстасом. Полный порядок, старина. Согласно отчёту из Нижнего Бингли, Г. Хейворд обскакал всех.

— Я в этом не сомневался. Я как раз оттуда.

— Ты ездил в Нижний Бингли? Я был в Бэджвике. Такер старался изо всех сил, но гандикап его доконал. Робертс из Фэйла-на-Водах занял третье место. У Старки болело горло, так что он пришёл одним из последних. Добрый старый

Г. Хейворд, — прочувствованно сказал Бинго, и мы вышли с ним на террасу.

— Значит, сведения поступили из всех церквей? — спросил я.

— Кроме Гэндла-на-Холме. Но о Бейтсе можно не беспокоиться. У него никогда не было шансов на успех. Кстати, бедняга Дживз потеряет десятку. Безмозглый осёл!

— Дживз? Что ты имеешь в виду?

— Он пришёл ко мне сегодня утром и дал мне десять фунтов, чтобы я поставил за него на Бейтса. Я попытался объяснить Дживзу, какую он делает глупость, и умолял его не выкидывать денег на ветер, но безуспешно.

— Прошу прощенья, сэр. Утром вам просили передать эту записку, но вы уже уехали.

Дживз материализовался у моего локтя бог весть откуда. Как всегда, он стоял в почтительной позе.

— А? Что? Записку?

— Дворецкий его преподобия, мистера Хеппенстолла, принес её из дома священника, сэр. К сожалению, я не смог вручить её вам вовремя, по причине вашего отсутствия.

Малыш Бинго обратился к Дживзу, как отец к несмышлёнышу, советуя ему впредь быть осторожнее. Вопль, который я издал, заставил придурка прикусить язык и заткнуться на середине фразы.

— Ты что, белены объелся? — недовольно спросил он.

— Мы погибли! Слушай!

И я прочитал ему записку:

Дом священника,

Твинг, Глос.

Мой дорогой Вустер,

Как вы уже слышали, обстоятельства, над которыми я не властен, помешали мне прочесть проповедь о Братской Любви, о которой вы так лестно отзывались. Однако мне совсем не хочется, чтобы вы испытали разочарование, поэтому, если вас не затруднит сегодня утром посетить церковь Гэндл-на-Холме, вы услышите эту проповедь из уст моего племянника, Бейтса. Я одолжил ему рукопись по его настоянию, так как, между нами, здесь затронуты и другие интересы. Дело в том, что мой племянник — кандидат в директора общеизвестной школы, и в настоящий момент у него остался всего один соперник.

Вчера поздно вечером Джеймс получил информацию из надёжного источника, что Глава Совета Попечителей школы собирается присутствовать на его проповеди, чтобы сделать о нём и о его ораторском искусстве определённые выводы, которые могут сильно повлиять на решение Совета. Я согласился выполнить просьбу моего племянника, тем более что он помнит мою проповедь так же хорошо, как вы. Он не успел бы написать достойной проповеди — вместо короткого обращения к прихожанам, с моей точки зрения, ошибочного — всего за один вечер, а мне хочется помочь мальчику в его начинаниях.

Надеюсь, выслушав проповедь о Братской Любви из его уст, вы получите не меньше удовольствия, чем если бы её читал я. Остаюсь

искренне ваш, Ф. Хеппенстолл.

P. S. От сенной лихорадки у меня временно ослабло зрение, поэтому я диктую письмо моему дворецкому, Брукфилду, который вручит его вам незамедлительно.

Такого мёртвого молчания мне ещё не доводилось слышать. Затем Бинго то ли всхлипнул, то ли судорожно вздохнул, и на лице его отразилась целая гамма чувств. Дживз кашлянул — наверное, так осторожно и деликатно кашляет овца, когда в горле у неё застревает травинка, — и устремил взгляд куда-то вдаль. Первым заговорил Бинго.

— Боже всемогущий! — хрипло прошептал он. — Тёмная лошадка!

— Совершенно верно, сэр, — согласился Дживз.

— Проклятье, значит, у тебя была секретная информация! — воскликнул малыш.

— Да, сэр. Брукфилд передал мне содержание записки. Мы с ним старые друзья.

На лице Бинго отразились горе, недоумение, ярость, отчаяние и обида.

— Ну, знаете ли, это уж слишком! — вскричал он. — Читать чужие проповеди! Разве это честно? Разве это по правилам?

— Старина, — сказал я, — будем справедливы. Ничего незаконного в этом нет. Священники часто так поступают. Им совершенно не обязательно каждый раз сочинять проповеди.

Дживз вновь кашлянул и посмотрел поверх моей головы отсутствующим взглядом.

— А в данном случае, сэр, я позволю себе смелость заметить, что нам надо проявить снисходительность. Мы не должны забывать, что место директора школы очень много значит для будущих молодожёнов.

— Молодожёнов! Каких молодожёнов?

— Преподобного мистера Бейтса, сэр, и леди Синтии. Горничная её светлости сообщила мне, что они обручились несколько недель назад, и его светлость дал согласие на брак при условии, что мистер Бейтс займёт достойное положение в обществе и устроится на высокооплачиваемую работу.

Бинго позеленел.

— Обручились?

— Да, сэр.

Наступило молчание.

— Пойду прогуляюсь, — пробормотал малыш.

— Но, старина, — напомнил я, — скоро ленч. Гонг прозвучит с минуты на минуту.

— Я не голоден! — сказал Бинго.

ГЛАВА 14.
И никакого жульничества

После описанных выше событий жизнь в Твинг-холле некоторое время продолжала идти своим чередом. К сожалению, выбор развлечений был здесь небогат, и рассчитывать на острые ощущения тоже не приходилось. Насколько я знал, самым важным событием в Твинге считался деревенский школьный пикник, который проводился ежегодно в один и тот же день. Короче говоря, мне ничего не оставалось, как бродить по окрестностям, изредка играть в теннис и по мере сил избегать встреч с Бинго.

Последнее являлось необходимым, чтобы не попасть в психушку, потому что любовная трагедия до такой степени выбила несчастного олуха из колеи, что он подкарауливал меня где только мог и начинал плакаться мне в жилетку, изливая свою душу. И когда однажды утром он ворвался ко мне в спальню, я решил пересечь его поползновения в корне. Я ещё выдерживаю, когда он стонет над моим ухом после обеда, и даже после ленча, но во время завтрака — никогда! Мы, Вустеры, сама любезность, но всему есть предел.

— Послушай, друг мой, — сказал я. — Мне известно, что сердце твоё разбито и всё такое, и чуть позже я с удовольствием тебя выслушаю, но…

— Я к тебе не за этим пришёл.

— Нет? Умница!

— Прошлое, — заявил малыш Бинго, — мертво. Не будем больше о нём говорить.

— Не будем.

— Моя душевная рана так глубока, что она никогда не заживёт, но я не скажу об этом ни слова.

— И не надо.

— Я не стану обращать на неё внимания. Я о ней забуду.

— Так держать!

Я давно не слышал, чтобы он говорил так разумно.

— Я пришёл к тебе, Берти, — продолжал он, выуживая из кармана листок бумаги, — с деловым предложением. Хочешь рискнуть?

В жилах всех Вустеров течёт горячая кровь, и в чём их нельзя упрекнуть, так это в отсутствии спортивного духа. Я отложил недоеденную сосиску в сторону и выпрямился.

— Говори, — сказал я. — Я весь внимание.

Бинго положил листок на кровать.

— Не знаю, известно тебе или нет, но в понедельник состоится ежегодный деревенский пикник. Лорд Уикхэммерсли предоставляет для этой цели свой парк. Будут игры, представления, петушиные бои и чаепитие в палатках. А также спортивные состязания.

— Знаю. Синтия мне говорила.

Малыш Бинго поморщился.

— Тебя не затруднит не произносить при мне этого имени? Я не мраморный.

— Извини!

— Итак, пикник состоится в понедельник. Займёмся мы им или нет, вот в чём вопрос.

— В каком это смысле «займёмся»?

— Я говорю о спортивных состязаниях. Стегглз так здорово заработал на «Проповеди с гандикапом», что решил стать букмекером и на этот раз. Мне кажется, дело стоящее.

Я нажал на кнопку звонка.

— Мне надо проконсультироваться у Дживза. Я ни гроша не поставлю без его совета. Дживз, — сказал я, когда он вошёл в комнату, — напряги свой ум.

— Сэр?

— Пошевели мозгами. Нам нужен твой совет.

— Слушаю, сэр.

— Изложи суть дела, Бинго.

Бинго изложил суть дела.

— Что скажешь, Дживз? — спросил я. — Стоит рискнуть?

На некоторое время честный малый задумался.

— Я ничего не имею против, сэр.

Мне этого было достаточно.

— Прекрасно! — воскликнул я. — В таком случае мы организуем синдикат и всех разорим! Я внесу в общую копилку деньги, Дживз — мозги, а Бинго… что ты внесёшь, Бинго?

— Если вы меня примете и позволите рассчитаться позже, я подскажу вам, как сорвать приличный куш на «Беге матерей в мешках».

— Годится. Ты будешь нашим тайным осведомителем. Ну, а теперь рассказывай о состязаниях.

* * *

Бинго взял листок бумаги и принялся читать.

— Сначала идёт забег девочек до четырнадцати на пятьдесят ярдов.

— Есть соображения, Дживз?

— Нет, сэр. Я не владею нужной информацией.

— Что дальше?

— Мальчики и девочки любых возрастов, состязание «Животное с картофелиной».

Это было что-то новенькое. По крайней мере я никогда о таком не слышал.

— Что это такое?

— Интересная штука, — заверил меня Бинго. — Соперники выходят парами, и каждой паре дают одну картофелину и говорят, какое животное они должны изображать. К примеру, ты и Дживз пара. Дживз должен стоять не двигаясь с картофелиной в руке, а тебе надевают на голову мешок, и ты ищешь Дживза, чтобы забрать у него картофелину, и при этом, скажем, мяукаешь. Дживз, само собой, тоже мяукает. Другие участники будут мычать, хрюкать или лаять, и так далее, чтобы найти свою пару с картофелиной, которая тоже будет мычать, хрюкать или лаять, и так далее, а…

Я оборвал придурка на полуслове.

— Я очень рад, что ты любишь животных, — сказал я, — но, по правде говоря…

— Совершенно справедливо, сэр, — согласился со мной Дживз. — Я бы не стал рисковать.

— Слишком непонятно, что?

— Вот именно, сэр. Невозможно определить, кто из участников в лучшей форме.

— Едем дальше. Что там ещё?

— Бег матерей в мешках.

— Ах! Совсем другое дело. Ты говорил, что можешь подсказать победителя.

— Миссис Пенуорти, жена торговца табачными изделиями, — сказал малыш не задумываясь. — Я вчера покупал у неё в лавке сигареты, и она призналась, что три года подряд выигрывала это состязание в Уорстершире. Сюда она переехала совсем недавно, поэтому о её талантах никто не подозревает. Она обещала мне хранить всё в тайне, поэтому я считаю, нам удастся сорвать на ней приличный куш.

— Рискнём по десятке на брата, Дживз, что?

— Думаю, можно, сэр.

— «Бег девочек с яйцом на ложке», — прочитал Бинго.

— Сомневаюсь, что нам следует вкладывать сюда деньги, сэр, — сказал Дживз. — Мне говорили, никто, кроме прошлогодней победительницы, Сары Миллз, не может выиграть. Шансы слишком неравны.

— Она так хороша?

— В деревне считают, что она очень красиво несёт яйцо на ложке, сэр.

— Затем бег с препятствиями, — продолжал Бинго. — С моей точки зрения, нам лучше сюда не соваться. Так же невозможно угадать победителя, как в заездах на Большой Национальный приз. Соревнование отцов в метании шляп — тоже рискованное предприятие. Остаётся только «Сто ярдов с гандикапом», состязание мальчиков, поющих в церковном хоре. Приз — оловянный кубок, который вручает священник. Участвовать может каждый, чей голос не сломался до Крещения. В прошлом году выиграл Вилли Чамберс. Он получил пятнадцать ярдов гандикапа, который ему не понадобился, потому что он пробежал намного быстрее всех. Сейчас его тоже считают фаворитом. Право, не знаю, что посоветовать.

— Если позволите, сэр.

Я посмотрел на Дживза с любопытством. Впервые за всё время нашего знакомства я видел его в несколько возбуждённом состоянии.

— У тебя что-то на уме, Дживз?

— Да, сэр.

— Что-нибудь потрясающее?

— Точнее не скажешь, сэр. Я с уверенностью могу утверждать, что победитель на сто ярдов с гандикапом живёт в Твинг-холле, сэр. Это Гарольд, посыльный.

— Посыльный? Ты имеешь в виду коротконогого паренька с кучей пуговиц, который вечно мозолит всем глаза? Да ну, Дживз. Никто больше меня не уважает твоих познаний, но, разрази меня гром, я не понимаю, что ты нашёл в этом Гарольде. Круглый, как бочонок, и всё время дремлет, прислонившись к стене.

— Ему дают тридцать ярдов форы, сэр, а он без труда может выиграть на равных. Мальчик бежит быстрее ветра, сэр.

— Откуда ты знаешь?

Дживз кашлянул и посмотрел поверх моей головы отсутствующим взглядом.

— Я был удивлён не меньше вас, сэр, когда впервые понял, на что он способен. Однажды утром я погнался за ним с намерением надрать ему уши…

— Великий боже, Дживз! Ты?!

— Да, сэр. Мальчик дурно воспитан. Он сделал оскорбительное замечание, касающееся моего внешнего вида.

— Какое?

— Не помню, сэр, — с едва заметным недовольством в голосе ответил Дживз.

— Но оно было оскорбительным. Я решил научить его хорошим манерам, но он в мгновение ока скрылся от меня в парке.

— Но, Дживз, это сенсация! Хотя непонятно, почему в деревне неизвестно о его спринтерских талантах. Ведь играет же он с другими детьми?

— Нет, сэр. Являясь посыльным его светлости, Гарольд не считает нужным общаться с деревенскими мальчишками.

— С малых лет стал снобом, что?

— Он прекрасно разбирается в классовом неравенстве, сэр.

— Но ты твёрдо уверен в его чудесных способностях? — спросил Бинго. — Я имею в виду, нам нет смысла на него ставить, если ты хоть немного сомневаешься.

— Проверку нетрудно организовать, сэр. Можно устроить испытание, о котором никто не будет знать.

— Честно говоря, мне тоже было бы спокойнее, если б я увидел его в деле,

— признался я.

— В таком случае, с вашего разрешения я возьму с туалетного столика шиллинг…

— Зачем?

— Я намерен подкупить мальчика, чтобы он пренебрежительно отозвался о косоглазии второго лакея его светлости, сэр. Чарлз очень чувствительно относится к своему физическому недостатку, а Гарольд боек на язык. Если вас не затруднит, сэр, через полчаса выглянуть из окна первого этажа у чёрного хода…

Я оделся с такой скоростью, что сам себе удивился. Как правило, я с большим уважением отношусь к церемонии одевания. Мне нравится медленно повязывать галстук и разглядывать складки на брюках; но в то утро я даже не помню, как на мне очутилась пиджачная пара. В результате мы с Бинго примчались к вышеупомянутому окну на четверть часа раньше срока.

Окно выходило в широкий мощёный дворик, который ярдов через двадцать заканчивался высокой стеной с аркой ворот, за которыми находилась асфальтовая дорога, упирающаяся на повороте — ярдов через тридцать — в густой кустарник. Я поставил себя на место Гарольда и стал думать, как бы я поступил, если б за мной погнался второй лакей. Выход был один — спрятаться в кустарнике; а это означало, что мальчику придётся пробежать пятьдесят ярдов. Прекрасное испытание. Если добрый старый Гарольд умудрится добраться туда раньше лакея, значит, ни один другой мальчик из церковного хора ему и в подмётки не годится. Я ждал, дрожа от возбуждения, и мне казалось, прошло несколько часов, когда неожиданно послышался какой-то шум и нечто круглое, голубое и сверкающее пуговицами вылетело из дверей чёрного хода и помчалось к воротам со скоростью курьерского поезда. А примерно через две секунды в мощёный дворик выскочил лакей, сломя голову бросившийся в погоню.

Поверьте мне, у него не было шансов на успех. Ни одного. Задолго до того, как он преодолел половину дистанции, мальчишка начал кидаться в него камнями из-за кустов. Дрожь восторга пробрала меня до костей, и когда, возвратясь к себе в комнату, я встретил на лестнице Дживза, то чуть не пожал ему руку от избытка чувств.

— Дживз, — сказал я, — двух мнений быть не может! Продай мою последнюю рубашку и все деньги поставь на этого ребёнка!

— Слушаюсь, сэр, — сказал Дживз.

* * *

Когда соревнования происходят в деревне, ты, к сожалению, не можешь сыграть крупно, потому что это мгновенно вызовет всеобщую панику. Пройдоха Стегглз был далеко не глуп, и если б я сделал ту ставку, которую хотел, он мгновенно учуял бы неладное. Тем не менее мне удалось всучить ему кругленькую сумму от каждого из членов синдиката, хотя он на мгновение и задумался, прежде чем взять деньги. Я слышал, что на следующий день он наводил о Гарольде справки в деревне, но так как никто не мог сказать ему ничего определённого, он, видимо, пришёл к выводу, что я решил рискнуть, полагаясь на гандикап в тридцать ярдов. Мнение общественности разделилось между Джимми Гудом, получившим десять ярдов при ставках семь к одному, и Александром Бартлеттом с пятью ярдами при ставках одиннадцать к четырём. Вилли Чамберса, стартующего без форы, предлагали два к одному, но желающих поставить на него не нашлось.

Мы, естественно, приняли все необходимые меры предосторожности, и после того, как внесли деньги при ставках сто к двенадцати, занялись тренировкой Гарольда. Задача оказалась не из лёгких, зато теперь я понял, почему все скаковые тренеры — угрюмые, молчаливые люди со следами страданий на лице. За этим ребёнком нужен был глаз да глаз. Ему бесполезно было говорить о чести, славе и о том, как будет гордиться его мама, когда он напишет ей, что выиграл самый настоящий кубок: как только шалопай узнал, что ему придётся тренироваться, бросить есть сладкое и отказаться от сигарет, он взбунтовался, и нам пришлось неусыпно за ним следить, чтобы поддерживать его форму. Камнем преткновения явился для нас его образ жизни. С тренировками всё было в порядке; мы договорились, что второй лакей будет гоняться за ним каждое утро. Но стоило дворецкому отвернуться, мальчишка стрелой мчался на кухню или в курительную комнату, и с этим мы ничего не могли поделать. Нам оставалось лишь надеяться, что в день соревнований его выручит природный талант.

А затем однажды вечером Бинго вернулся после игры в гольф и сообщил нам тревожную весть. У малыша вошло в привычку брать с собой Гарольда в качестве мальчика, подносящего клюшки и мячи. Мы не возражали, считая, что ребёнку не мешает скинуть лишний вес.

Сначала Бинго, олух царя небесного, рассказал нам о том, что произошло, как о забавном случае.

— Видели бы вы, — произнёс он, расплываясь до ушей, — физиономию Стегглза сегодня днём!

— Физиономию Стегглза? Что ты имеешь в виду?

— Я чуть не лопнул от смеха. У него нижняя челюсть отвалилась, когда он увидел, как Гарольд стартует.

У меня возникло страшное предчувствие неотвратимой беды.

— Великий боже! Ты позволил Гарольду бежать на глазах у Стегглза?

Теперь нижняя челюсть отвалилась у Бинго.

— Об этом я как-то не подумал, — угрюмо признался он. — Но я ни в чём не виноват. Закончив партию, мы со Стегглзом решили освежиться в буфете, а когда вернулись на поле, мальчишка бил клюшкой Стегглза по камням вместо мячей. Увидев нас, он бросил клюшку и в несколько секунд скрылся за горизонтом. Стегглз был потрясён до глубины души. И, должен признаться, я тоже такого не ожидал. Паренёк превзошёл самого себя. Само собой, нехорошо получилось, но, — тут Бинго заметно повеселел, — ничего страшного не произошло. Наши ставки сделаны. Мы ничего не потеряем, если о Гарольде станет известно. Естественно, все пари теперь будут заключаться на него с равными шансами, но нас это уже не коснётся.

Я посмотрел на Дживза. Дживз посмотрел на меня.

— Нас это коснётся, как миленьких, если Гарольд вообще не стартует.

— Совершенно справедливо, сэр.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Бинго.

— Если тебя интересует моё мнение, — сказал я, — я убеждён, что Стегглз постарается устроить какую-нибудь каверзу до начала состязаний.

— Боже всемогущий! Об этом я как-то не подумал! — Бинго задрожал с головы до ног. — Неужели ты считаешь, он на это способен?

— Двух мнений быть не может. Стегглз — нехороший человек. С этой минуты, Дживз, мы должны следить за Гарольдом в оба.

— Несомненно, сэр.

— Установим неусыпное наблюдение, что?

— Совершенно верно, сэр.

— Ты не согласишься спать у него в комнате, Дживз?

— Нет, сэр.

— Ну, по правде говоря, я бы тоже не согласился. Разрази меня гром! — вскричал я. — В конце концов, почему мы так дёргаемся? Почему позволяем себе нервничать? Так не пойдёт. Каким образом Стегглз может навредить Гарольду, даже если захочет?

Бинго не развеселился. Впрочем, малыш всегда отличался тем, что при малейшей возможности рисовал мир чёрной краской.

— Существуют тысячи способов убрать фаворита, — мрачно изрёк он. — Тебе не мешало бы прочитать несколько детективов о скачках. В «Пересечь финишный столб» лорд Мальверер вышиб Костлявую Бетси из состязаний, подкупив главного конюха, который подбросил кобру ей в стойло накануне дерби!

— Сколько шансов за то, что кобра укусит Гарольда, Дживз?

— Смею предположить, немного, сэр. Но, если опасения мистера Литтла подтвердятся, то, близко зная ребёнка, я бы стал волноваться только за кобру.

— И всё же не забудь о неусыпном наблюдении, Дживз.

— Вне всяких сомнений, сэр.

* * *

Должен признаться, что за следующие несколько дней Бинго изрядно мне надоел. Я не возражаю против того, что за фаворитом в своих конюшнях надо следить и ухаживать, но я считаю неправильным доводить дело до крайности, а малыша явно занесло. Голова придурка, казалось, была напичкана детективными историями, а насколько я помню, в подобных романах ни одна лошадь не стартует на скачках до тех пор, пока её дюжину раз не попытаются угробить тем или иным способом. Бинго вцепился в Гарольда, как репей. Он ни на секунду не выпускал несчастного ребёнка из виду. Я, конечно, понимал, что бедолаге хотелось выиграть, чтобы бросить работу учителя и вернуться в Лондон, но ему всё равно не следовало дважды будить меня в три часа ночи: первый раз для того, чтобы предложить самим готовить для Гарольда пищу, в которую враги могли подсыпать яд, а во второй — потому что он услышал загадочный шорох в кустах. Но окончательно он меня доконал, когда потребовал, чтобы в воскресенье вечером, накануне состязаний, я отправился на вечернюю службу в церковь.

— С какой стати? — возмутился я, благо, по правде говоря, недолюбливаю вечерние песнопения.

— Сам я пойти не могу. Меня здесь не будет. Сегодня уезжаю в Лондон с Эгбертом. — Эгберт был сыном лорда Уикхэммерсли и учеником Бинго. — Его посылают в Кент, и мне надо проследить, чтобы он сел на поезд, отбывающий с вокзала Чаринг-Кросс. Проклятье! Я вернусь не раньше чем в понедельник днём и, должно быть, пропущу самое интересное. Таким образом, теперь всё зависит от тебя, Берти.

— Но почему один из нас обязательно должен присутствовать на вечерней службе?

— Осёл! Гарольд поет в хоре!

— Ну и что? Если он свернёт себе шею, взяв слишком высокую ноту, я не смогу ему помешать.

— Болван! Стегглз тоже поёт в хоре! Он сможет что-нибудь сотворить с Гарольдом после службы.

— Какая чушь!

— Правда? — угрожающим тоном произнёс Бинго. — Позволь мне сказать, что в «Дженни, девушка-жокей» негодяй похитил мальчика, который должен был скакать на фаворите, в ночь перед скачками, а кроме него никто не мог справиться с лошадью, и если бы героиня не надела камзол жокея и…

— Ох, ну ладно! Ладно! Но если ты считаешь, что есть опасность, не проще ли Гарольду просто не ходить в церковь?

— Он должен пойти. Надеюсь, ты не думаешь что треклятый ребёнок — образец добродетели, от которого все в полном восторге? У него самая дурная репутация среди деревенских мальчишек. Его имя давным-давно смешано с грязью. Он столько раз прогуливал службы, что приходской священник пригрозил выгнать его из хора, если это ещё раз повторится. Хороши мы будем, если его выгонят накануне соревнований!

Само собой, после этих слов мне ничего не оставалось, как пересилить себя и пойти в церковь. От вечерней службы в деревенской церкви почему-то всегда становится спокойно на душе и начинает клонить в сон. Возникает такое ощущение, что день закончился идеально. За кафедрой сегодня стоял старый Хеппенстолл, а его проповеди, которые он всегда читает размеренным, чуть блеющим голосом, настраивают на миролюбивый лад. Дверь в церковь была открыта, и в воздухе стоял смешанный запах деревьев, жасмина, плесени и чистой выходной одежды деревенских жителей. Повсюду, куда хватало глаз, фермеры сидели в расслабленных позах, мерно дыша, а дети, вначале ёрзавшие на своих местах, казалось, впали в транс. Последние лучи закатного солнца проникали в цветные стёкла, птицы пели на ветвях деревьев, женские платья слегка шелестели в Тишине и Покое. Именно к этому я и веду свой рассказ. Я наслаждался тишиной и покоем. Все наслаждались тишиной и покоем. И поэтому взрыв прозвучал как известие о конце света.

Я назвал это взрывом, потому что другого слова подыскать не смог. Только что в церкви царили Тишина и Покой, которые нарушал лишь убаюкивающий голос старого Хеппенстолла, говорившего о наших обязанностях по отношению к ближним, и вдруг раздался дикий, душераздирающий визг, бивший в темечко, пронзавший позвоночник и выходивший из пяток.

— Ии-ии-ии-ии-ии! Оо-ии! Ии-ии-ии-ии!

Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что орут по меньшей мере пятьсот свиней, которым одновременно откручивают хвосты, но на самом деле это был всего лишь один Гарольд, с которым случилось нечто вроде истерики. Он прыгал на месте и изо всех сил лупил себя по шее. И каждые несколько секунд он переводил дыхание и вновь начинал визжать.

Ну, вы сами понимаете, когда такое происходит во время вечерней службы, ни о каких Тишине и Покое не может быть и речи. Прихожане мгновенно вышли из транса и повскакали с мест, стараясь не пропустить ничего интересного. Старый Хеппенстолл оборвал себя на полуслове и резко повернулся. А два церковных служителя, не потерявшие присутствия духа, как леопарды кинулись по боковому приделу, сцапали визжащего Гарольда и уволокли его в ризницу. Я схватил шляпу и кинулся к служебному входу. Я никак не мог взять в толк, что, прах побери, случилось, но в глубине души чувствовал, что без Стегглза здесь не обошлось.

* * *

Пока я добрался до служебного входа и уговорил кого-то открыть дверь, которая оказалась запертой, служба закончилась. Старый Хеппенстолл стоял в окружении хора мальчиков, церковных служащих, пономарей и уж не знаю кого ещё и распекал никудышного Гарольда на все лады. По-видимому, я появился в самом конце его смачной речи.

— Презренный мальчишка! Как ты смел…

— У меня нежная кожа!

— Мы говорим не о твоей коже…

— Кто-то сунул мне жука за шиворот!

— Глупости!

— Я чувствовал, как он шевелится!

— Ерунда!

— Врёт и не краснеет, правда! — сказал над моим ухом чей-то голос.

Это был Стегглз, будь он проклят. Одетый в белоснежный стихарь, или сутану, или как там это называется, с озабоченным выражением на лице негодяй нагло смотрел мне прямо в глаза, цинично улыбаясь.

— Это вы сунули ему жука за пазуху? — вскричал я.

— Я?! — сказал Стегглз. — Я?!

Старый Хеппенстолл надел скуфью.

— Я не верю ни одному твоему слову, негодный мальчишка! Я не раз предупреждал тебя, что ты будешь наказан, и сейчас пришло время перейти от слов к делу. С этой минуты ты больше не будешь петь в моём хоре. Уходи, позорник, с моих глаз!

Стегглз дёрнул меня за рукав.

— В этом случае, — сказал он, — ваши ставки, знаете ли… боюсь, вы потеряли свои деньги, дорогой мой друг. Я всегда говорил, что заключать пари заранее небезопасно.

Я бросил на Стегглза взгляд, который, однако, не возымел на него никакого действия.

— А ещё говорят, что спорт — занятие благородное! — сказал я. Мне хотелось как следует подколоть его, разрази меня гром!

* * *

Дживз выслушал мой рассказ, не моргнув глазом, но я видел, что в душе он испытал некоторое потрясение.

— Изобретательный молодой джентльмен, мистер Стегглз, сэр.

— Ты хочешь сказать, прохвост и пройдоха!

— Возможно, эти слова больше к нему подходят. Однако в спорте всякое бывает, сэр, и сожалеть о том, что произошло, бессмысленно.

— Хотел бы я иметь твой жизнерадостный характер, Дживз.

Дживз поклонился.

— Теперь нам в основном остаётся рассчитывать на мисс Пенуорти, сэр. Если она оправдает ожидания мистера Литтла и покажет свой класс в беге матерей в мешках, наш выигрыш покроет наши расходы.

— Да, но это небольшое утешение. Мы надеялись сорвать хороший куш.

— Возможно, не всё ещё потеряно, сэр. Прежде чем мистер Литтл уехал, я убедил его поставить небольшую сумму от каждого из членов синдиката на бег девочек с яйцом на ложке.

— На Сару Миллз?

— Нет, сэр. На аутсайдера, при ставках с большой разницей шансов. На малышку Пруденс Бакстер, сэр, дочь главного садовника его светлости. Отец заверил меня, что у неё твёрдая рука. Она ежедневно приносит ему кружку пива из дома и, по его утверждению, ни разу не пролила ни капли.

— Может, рука у неё и твёрдая, Дживз, но как насчёт скорости? Когда в состязании принимают участие такие закалённые бойцы, как Сара Миллз, надо всё учитывать.

— Я понимаю, сэр, что загадал далеко вперёд, но тем не менее счёл разумным на неё поставить.

— От каждого из нас?

— Да, сэр.

— Ладно, Дживз, пусть будет так. Я пока ещё не слышал, чтобы ты хоть в чём-нибудь допустил промашку.

— Большое спасибо, сэр.

* * *

Должен вам признаться, что к школьным пикникам я отношусь крайне подозрительно и, как правило, стараюсь держаться от них подальше. Никогда не знаешь, в какую историю можешь вляпаться и чем она закончится. Но на этот раз на карту было поставлено слишком много — если вы понимаете, о чём идёт речь, — и я, стиснув зубы, отправился в парк Твинг-холла. Как я и ожидал, зрелище было не из самых весёлых. Весь парк заполонили крестьяне, которые издали казались какой-то бесформенной, колеблющейся массой. Дети сновали взад и вперёд. Какая-то малышка уцепилась за мою руку и повисла на ней, пока я пробивался сквозь толпу к тому месту, где матери бежали в мешках. Нас никто друг другу не представлял, но девочка, видимо, решила, что я мечтаю услышать о тряпичной кукле, которую она только что выиграла в какую-то игру.

— Я назову её Гертрудой, — доверительно сообщила мне малышка, — и я буду раздевать её перед сном, и укладывать в кроватку, и будить её по утрам, и одевать, и раздевать её перед сном, и укладывать в кроватку, и будить её по утрам, и одевать…

— Послушай, старушка, — сказал я. — Мне не хочется тебя торопить, и всё такое, но ты не могла бы несколько сократить свой рассказ? Я хочу успеть к финишу бега матерей в мешках. От результата, грубо говоря, зависит благосостояние Вустеров.

— У меня тоже скоро состязание, — сообщила девочка, позабыв о кукле и явно приготовившись к долгому разговору на другую тему.

— Да? — рассеянно спросил я, пытаясь сквозь просветы в толпе рассмотреть, как проходит бег матерей. — Какое именно?

— Яйцо на ложке.

— Да ну, правда? Ты Сара Миллз?

— Не-а. — Лицо её обиженно искривилось. — Я Пруденс Бакстер.

Естественно, моё отношение к ней резко переменилось, и я посмотрел на неё с нескрываемым любопытством. Девочка из наших конюшен. Должен признаться, она не выглядела особо бойкой. Пухленькая коротышка. И, как мне показалось, совсем не в форме.

— Знаешь что, — сказал я, — если ты собираешься соревноваться, тебе не стоит стоять на солнце. Ты должна сохранить свои силы, подружка. Сядь в тень и отдохни.

— Не хочу сидеть.

— Ну, всё равно, постарайся не переутомляться.

Она тут же поменяла тему разговора. По-моему, ей это удавалось легче, чем бабочке порхать с цветка на цветок.

— Я хорошая девочка, — сказала она.

— Не сомневаюсь. Надеюсь, ты не менее хорошая бегунья с яйцом на ложке.

— Гарольд плохой мальчик. Гарольд визжал в церкви, и ему не разрешили прийти на пикник. Я рада, — продолжала юная представительница женского пола, добродетельно сморщив нос, — потому что он плохой мальчик. В пятницу он дёрнул меня за косичку. Гарольд не придёт на пикник! Гарольд не придёт на пикник! Гарольд не придёт на пикник! — пропела она, явно гордясь собой.

— Не сыпь мне соль на раны, дорогая моя дочь доброго, старого садовника,

— попросил я. — Ты даже не понимаешь, что разишь меня в самое сердце!

— Ах, Вустер, дорогой мой, я вижу, вы подружились с молодой леди?

Старый Хеппенстолл подошёл ко мне, сияя улыбкой. Главное действующее лицо на пикнике.

— Я восхищён, дорогой мой Вустер, — продолжал он, — я восхищён тем пылом, с которым вы, молодые люди, приняли участие в нашем скромном деревенском празднике.

— Да ну, правда? — спросил я.

— Правда! Даже Руперт Стегглз не остался в стороне. Должен признаться, моё мнение о Руперте Стегглзе сегодня заметно изменилось к лучшему.

Моё мнение о нём не изменилось, но я промолчал.

— Между нами говоря, я всегда считал Руперта Стегглза очень эгоистичным молодым человеком, который не заботится о благе ближнего. Но, представьте себе, дважды за последние полчаса я видел, как он угощал миссис Пенуорти, жену нашего торговца табачными изделиями, чаем с булочками!

Я покинул его, даже не извинившись. Выдернув руку из цепкого захвата девочки, я кинулся к тому месту, где заканчивался бег матерей в мешках. У меня возникло жуткое предчувствие, что без очередной низкой проделки здесь не обошлось. Первым, кого я увидел у канатов, был малыш Бинго. Я схватил его за плечо.

— Кто выиграл?

— Не знаю. Не заметил. — Бедолага говорил с горечью. — Но это была не миссис Пенуорти, прах её побери! Берти, этот Стегглз — змея в коже ящерицы! Не понимаю, как он о ней пронюхал. Знаешь, что произошло? За пять минут до начала соревнований он завёл её в палатку и угостил таким количеством булочек, что бедная женщина рухнула через двадцать ярдов после старта. Упала и не смогла подняться! Слава богу, у нас есть Гарольд.

От изумления у меня отвалилась нижняя челюсть.

— Гарольд! Разве ты не в курсе?

— В курсе? — Бинго позеленел. — В каком курсе? Я абсолютно не в курсе! Я приехал пять минут назад. Пришёл сюда прямо со станции. Что случилось?

Я объяснил ему, как обстоят дела. Какое-то время он смотрел на меня остекленевшим взглядом, затем, глухо застонав, повернулся и исчез в толпе. Я его не винил. Бедняга получил страшный удар и, естественно, окончательно упал духом.

Скоро должен был начаться забег «Яйцо на ложке», и я решил остаться и досмотреть соревнования до конца. Честно говоря, я не рассчитывал на выигрыш. Пруденс Бакстер прекрасно работала языком, но мне казалось, до победы ей было далеко.

Стартовали девочки совсем неплохо. Вперёд вырвался рыжеволосый ребёнок, второй была веснушчатая блондинка и третьей — Сара Миллз. Наша ставленница семенила по полю, далеко отстав от лидеров. В самом начале мне стало ясно, кто победит: Сара Миллз так грациозно держала ложку ни разу не дрогнувшей рукой, что смотреть на неё было одно удовольствие. Яйцо даже не шелохнулось, хотя шла она быстрым шагом. Я бы сказал, у неё был прирождённый талант носить яйца на ложках, если таковой существует.

Первоклассный спортсмен всегда себя покажет. За тридцать ярдов до финиша рыжеволосый ребёнок споткнулся, и яйцо шмякнулось на землю, оставив по себе горькие воспоминания. Веснушчатая блондинка боролась до конца, но пороху у неё явно не хватило, и Сара Миллз пришла к финишу, опередив соперницу на несколько корпусов. Третье место заняла девочка с косичками и круглым лицом, а Пруденс Бакстер, протеже Дживза, была то ли пятой, то ли шестой.

А затем толпа увлекла меня к тому месту, где старый Хеппенстолл собирался выдавать призы. К своему изумлению, я увидел, что рядом со мной стоит Стегглз.

— Привет, старина! — жизнерадостно улыбаясь, сказал он. — Сегодня вам здорово не повезло.

Я обдал его презрением, но на это жалкое ничтожество никакие взгляды не действовали.

— Не повезло всем, кто крупно рисковал, — продолжал он. — Бедный Бинго Литтл проигрался в пух и прах на беге девочек с яйцом на ложке.

Мне совсем не хотелось разговаривать с отпетым негодяем, но я так удивился, что невольно спросил:

— В каком это смысле «в пух и прах»? Мы… он сделал совсем небольшую ставку.

— Не знаю, что вы называете «небольшой». Он поставил на Пруденс Бакстер по тридцать фунтов от трёх человек.

Мир передо мной покачнулся.

— Что?!

— При ставках десять к одному. Видимо, его прельстила разница шансов, и он попытался сорвать крупный куш, но — увы! — у него ничего не вышло. Никаких неожиданностей в этом соревновании не произошло.

Я попытался посчитать в уме, сколько денег потерял наш синдикат. Мне удалось сложить половину цифр, когда издалека до меня донёсся голос старого Хеппенстолла. Я помнил, что при раздаче призов старик обычно говорил очень доброжелательным, по отечески снисходительным тоном, но сейчас почему-то голос у него был страдальческим, и он смотрел на толпу с печалью во взоре.

* * *

— А теперь я хочу сказать несколько слов о только что завершившемся беге девочек с яйцом на ложке, — произнёс он. — Как мне ни прискорбно, но я должен выполнить свой долг. Я не в силах пренебречь обстоятельствами, которые стали мне известны. И я не погрешу против истины, если скажу, что потрясён до глубины души.

В течение пяти секунд он дал зрителям возможность догадаться, что именно его потрясло, затем продолжал:

— Три года назад, как вы прекрасно помните, я был вынужден вычеркнуть из списка нашего ежегодного праздника бег отцов на четверть мили, так как до меня дошли слухи, что в деревенской гостинице заключались пари на победителя, а самого быстрого отца просто подкупили, чтобы он не пришёл первым. После этого ужасного случая моя вера в человеческую природу сильно пошатнулась, но должен признаться, я не сомневался, что порок не коснётся соревнований детей. В данном случае я говорю о беге девочек с яйцом на ложке. Увы! Как выяснилось, я оказался обманутым в своих ожиданиях!

Он вновь умолк, чтобы передохнуть и справиться со своими чувствами.

— Я не стану утомлять вас неприятными подробностями. Достаточно сказать, что незадолго до соревнования один из приезжих, слуга человека, гостящего в Твинг-холле, — я не назову его имени, — дал нескольким участникам забега по пять шиллингов, чтобы они… э-э-э… финишировали. Глубокое чувство раскаяния заставило его прийти ко мне и во всём признаться, но сделанного не воротишь. Зло свершилось, теперь пришло время возмездия. Нельзя ограничиться полумерами. Наказание должно быть суровым. Таким образом, я объявляю, что Сара Миллз, Джейн Паркер, Бетси Клей и Рози Джукс дисквалифицированы и отныне лишаются права принимать участие в любительских соревнованиях, а эта прекрасная сумочка для вышивания, любезно предоставленная лордом Уикхэммерсли, присуждается Пруденс Бакстер. Поприветствуем победительницу!

ГЛАВА 15.
Дух метрополии

Никто лучше меня не знает, что во многих отношениях малыш Бинго — парень хоть куда. Хотите верьте, хотите нет, но жизнь моя протекала бы не так интересно, если б я не был знаком с ним со школьной скамьи. И если мне захочется немного развлечься или куда-нибудь сходить, я в первую очередь выберу себе в спутники Бинго. Но я не могу не отметить, что у него имеются некоторые недостатки. Например, ему следовало бы изменить своей привычке влюбляться в каждую вторую встречную, а затем громко оповещать мир о своей любви. Если вы человек скрытный, не общайтесь с Бинго, — лучше сразу напишите о себе рекламную брошюру.

Знаете, к чему я это говорю? Не прошло и месяца после того, как я вернулся из Твинг-холла, мне пришла телеграмма следующего содержания:

Послушай, Берти, старина, наконец-то я полюбил. Она самая удивительная девушка в мире, Берти, старина! Наконец-то я полюбил по-настоящему, Берти! Немедленно приезжай и захвати с собой Дживза. Да, кстати, ты знаешь табачную лавочку на углу Бонд-стрит, с левой стороны? Если не трудно, купи мне сотню их особых сигарет и пришли сюда. Я уверен, когда ты её увидишь, ты тоже скажешь, что она самая удивительная девушка в мире. Не забудь захватить с собой Дживза. Пришли сигареты. БИНГО.

Телеграмма была отправлена из почтового отделения в Твинге. Значит, придурок отдал этот совершенно непотребный текст в руки потрясённой местной телеграфистке, которая, вне всяких сомнений, была первой сплетницей на деревне. К вечеру новость наверняка облетела всю округу. С тем же успехом он мог нанять глашатая. Когда я был ребёнком, мне очень нравилось читать о всяких рыцарях, и викингах, и особого рода деятелях, которые не краснея поднимались из-за стола во время пира и ни с того ни с сего разражались песней о том, что их девушки — бесценные сокровища. По-моему, Бинго родился слишком поздно. В те времена он чувствовал бы себя как рыба в воде.

Дживз принёс мне телеграмму на подносе вместе с рюмкой виски, которую я обычно пью перед сном. Прочитав восторженное послание Бинго, я тут же рассказал о нём толковому малому и добавил:

— Само собой, удивляться не приходится. Вот уже два месяца, как бедолага ни в кого не влюблялся. Интересно, кого он нашёл на этот раз?

— Мисс Мэри Берджесс, сэр, — сказал Дживз, — племянницу его преподобия мистера Хеппенстолла. Она гостит в Твинге, в доме священника.

— Великий боже! — Я подозревал, что Дживзу известно всё на свете, но никогда не думал, что он обладает даром ясновидения. — Откуда ты знаешь?

— Когда мы отдыхали летом в Твинг-холле, сэр, я довольно близко сошёлся с дворецким мистера Хеппенстолла. Он человек любезный и время от времени сообщает мне местные новости. Судя по его словам, сэр, племянница мистера Хеппенстолла очень достойная молодая леди, серьёзная и благоразумная. Мистер Литтл слишком epris, сэр. Брукфилд — так зовут дворецкого — сообщил мне, что на прошлой неделе он заметил, как мистер Литтл стоял лунной ночью и смотрел на его окно.

— Чьё окно? Брукфилда?

— Да, сэр. По всей видимости, мистер Литтл находился под впечатлением, что это окно молодой леди.

— Но за каким ладаном, прах побери, его вообще понесло в Твинг-холл?

— В связи с тем, что мистеру Литтлу крупно не повезло на скачках в Хэрст-парке несколько недель назад, сэр, он вновь был вынужден занять место гувернёра у сына его светлости, лорда Уикхэммерсли.

— Боже всемогущий, Дживз! Есть ли на свете такое, чего ты не знаешь?

— Не могу сказать, сэр.

Я задумался.

— Тебе кажется, он хочет, чтобы мы приехали и немного ему помогли?

— По-моему, именно с этой целью он отправил телеграмму, сэр.

— Ну, что нам делать? Поедем?

— Я бы советовал поехать, сэр. Если позволите выразить моё мнение, я считаю, мистеру Литтлу надо помочь.

— Думаешь, на этот раз он нашёл то, что надо?

— Я слышал о молодой леди только хорошее, сэр. Я убеждён, что она окажет прекрасное влияние на мистера Литтла, если его роман закончится благополучно. Подобный союз, в чём я не сомневаюсь, также вернёт мистеру Литтлу расположение его дяди, так как у молодой леди большие связи в обществе и свой постоянный доход. Короче говоря, сэр, мне кажется, мы должны сделать всё, что в наших силах, чтобы брак между молодой леди и мистером Литтлом состоялся.

— Ну, если у Бинго за спиной будешь стоять ты, — сказал я, — то даже он вряд ли сумеет что-нибудь напортить.

— Вы очень добры, сэр. Я надеюсь оправдать ваше доверие.

На следующий день Бинго встретил нас на вокзале в Твинге и настоял, чтобы Дживз отвёз багаж на машине, а мы с ним прошлись пешком. Не успев сделать и двух шагов, он заговорил о девушке.

— Она удивительное создание, Берти. Совсем не похожа на легкомысленных современных девиц. Она нежная, серьёзная, прекрасная, чистая. Она напоминает мне… как её зовут?

— Мэри Ллойд?

— Святую Сесилию, — сказал малыш Бинго, обдав меня презрением. — Она напоминает мне святую Сесилию. Глядя на неё, мне хочется стать лучше, благороднее, умнее, мужественнее.

— Никак не могу взять в толк, — задумчиво произнёс я, вслух развивая пришедшую мне в голову мысль, — по какому принципу ты их выбираешь? Я имею в виду девушек, в которых ты влюбляешься. Я не встречал среди них двух одинаковых. Сначала это была Мэйбл, официантка, потом Гонория Глоссоп, затем Шарлотта Кордэ Роуботам…

Я должен отдать Бинго должное: услышав это имя, он задрожал с головы до ног. Честно признаться, когда я вспоминаю Шарлотту, меня тоже пробирает дрожь.

— Надеюсь, ты шутишь, Берти! Ведь не станешь же ты сравнивать те чувства, которые я питаю к Мэри Берджесс, то святое обожание, ту духовную…

— Ох, ну хорошо, я тебе верю, — сказал я. — Послушай, старина, тебе не кажется, что мы заблудились?

Учитывая, что мы направлялись в Твинг-холл, я не совсем понял, зачем нам понадобилось идти таким длинным маршрутом. От вокзала до Твинга было две мили по дороге, а мы свернули на тропинку, пересекли несколько холмов, прошлись по полю и очутились ещё на одной тропинке.

— Иногда она прогуливается здесь со своим братом, — пояснил Бинго. — Я подумал, мы могли бы встретить её и раскланяться, и тогда ты её увидел бы, а затем мы пошли бы домой.

— Шикарное развлечение и достойная награда после долгой прогулки в туфлях по свежевспаханным полям, — сказал я, — но всё-таки больше мы ничего не предпримем? Разве мы не поболтаем с девушкой и не проводим её немного?

— Боже всемогущий! — искренне удивившись, воскликнул Бинго. — Не думаешь же ты, что я осмелюсь на такое? Я лишь любуюсь ею издалека, ну, в общем, сам понимаешь. Скорее! Она идёт! Нет, это не она!

Я невольно вспомнил песенку Гарри Лаудера, где парень ждёт девушку и поёт: «А вот и она-а-а. Нет, это кро-олик!» Малыш Бинго заставил меня трястись на северном ветру минут десять, несколько раз поднимая ложную тревогу, и я, не выдержав нервного напряжения, совсем было собрался предложить ему плюнуть на это дело и пойти домой, когда из-за поворота тропинки вышел фокстерьер, и Бинго задрожал, как осиновый лист. Затем в поле нашего зрения возник маленький мальчик, и Бинго затрясся, как желе. И наконец, как звезда экрана, выходу которой предшествовало появление personnel ensemble, показалась девушка, после чего на Бинго стало жалко смотреть. Он покраснел как рак, и, глядя на его белый воротничок и синий от холодного ветра нос, можно было подумать, что ему пришло в голову изобразить французский флаг. Ноги у него подкосились, а туловище согнулось, словно его внезапно прихватил радикулит.

Он попытался поднять руку к шляпе и в этот момент заметил, что девушка была не одна. Рядом с ней шёл парень в церковном облачении, и его присутствие не привело Бинго в восторг. Он покраснел ещё больше, а нос у него посинел ещё сильнее, и он едва успел донести руку до шляпы, прежде чем они прошли мимо.

Девушка поклонилась, викарий сказал: «Ах, Литтл! Дурная сегодня погода!», собака гавкнула, а затем вся честная компания скрылась за поворотом тропинки. Мы развлеклись лучше некуда.

* * *

Священник оказался для меня фактором неизвестным. Когда я вернулся в Твинг-холл, я рассказал о нём Дживзу, но, естественно, Дживз и так всё знал.

— Это его преподобие, мистер Уингхэм, новый викарий мистера Хеппенстолла, сэр. Насколько я понял Брукфилда, он соперник мистера Литтла, и в настоящий момент молодая леди отдаёт ему предпочтение. Преимущество мистера Уингхэма состоит в том, что он живёт в одном доме с молодой леди. После обеда они играют в четыре руки или поют дуэтом, сэр, что помогает им сблизиться. Когда это происходит, мистер Литтл, как я слышал, бродит вокруг дома священника и вздыхает.

— По-моему, несчастный олух ни на что другое не способен. Вздыхать он умеет, но дальше этого дело не идёт. Он потерял форму. В нём пропал боевой дух. Знаешь, когда мы её встретили, у слизняка не хватило мужества открыть рот и сказать «здравствуйте».

— По всей видимости, сэр, любви мистера Литтла мешает благоговейный страх перед молодой леди.

— Так как же нам помочь человеку, который ведет себя трусливее зайца? У тебя есть какие-нибудь предложения? Я увижусь с ним после обеда, и он наверняка спросит, что ты посоветовал.

— С моей точки зрения, сэр, мистеру Литтлу необходимо сконцентрировать всё своё внимание на молодом джентльмене.

— На её брате? Что ты имеешь в виду?

— Ему надо с ним подружиться, вместе гулять и так далее.

— По-моему, ты перемудрил, Дживз. Я ожидал от тебя большего.

— Это будет началом, сэр, которое может привести к желаемому результату.

— Ладно, я ему скажу. Мне она понравилась, Дживз.

— Очень достойная молодая леди, сэр.

Вечером я передал Бинго информацию из надёжного источника, и бедолага сразу заметно повеселел.

— Дживз всегда прав, — сказал он. — Я мог бы и сам до этого додуматься. Завтра же возьмусь за дело.

Просто удивительно, до какой степени парень воспрял духом. Задолго до того, как я уехал в Лондон, он уже запросто беседовал с девушкой. Когда они встречались, он больше не выглядел паралитиком. Её брат установил между ними связь куда более тесную, чем какие-то там дуэты с викарием. Я спросил Бинго, о чём он разговаривает с девушкой, и он ответил, что они обсуждают будущее Уилфреда. Она надеялась, что Уилфред когда-нибудь станет викарием, а Бинго категорически возражал, так как в викариях, по его мнению, было что-то не то.

В тот день, когда мы уезжали, Бинго пришёл проводить нас вместе с Уилфредом. Они болтали, как старые школьные приятели, и уже из окна поезда я видел, что Бинго покупает ему шоколадки в вокзальном автомате. Идиллическая сцена. Помнится, я подумал, что дело Бинго в шляпе.

* * *

Тем более мне было удивительно, когда недели через две я получил телеграмму следующего содержания:

Берти старина послушай ты не мог бы немедленно приехать? Проклятье всё пошло прахом. Проклятье Берти ты просто должен приехать. Я в полном отчаянии и сердце моё разбито. Тебя не затруднит прислать мне ещё сотню особых сигарет? Когда поедешь захвати с собой Дживза Берти. Ты просто должен приехать Берти. Я на тебя полагаюсь. Не забудь захватить Дживза. БИНГО.

Должен сказать, что для парня, который вечно сидит без гроша в кармане, такая расточительность непростительна. Я имею в виду, Бинго — самый болтливый из отправителей телеграмм на свете. Он просто не понимает, что подобные послания можно сократить. Олух царя небесного изливает свою раненую душу по два пенса за слово, или сколько там, не задумываясь о деньгах.

— Что скажешь, Дживз? — спросил я. — По правде говоря, он меня утомил. Я не могу каждые две недели отменять все свои встречи и мчаться в Твинг, чтобы пообщаться с Бинго. Пошли ему телеграмму и посоветуй раз и навсегда покончить со всеми мучениями, утопившись в деревенском пруду.

— Если вы позволите мне отлучиться на ночь, сэр, я буду счастлив съездить в Твинг-холл и узнать, в чём дело.

— Проклятье! Ладно, ничего не попишешь. В конце концов, ему нужен именно ты. Отправляйся и разузнай, что там стряслось.

Дживз вернулся на следующий день.

— Ну? — спросил я.

— Я сделал всё, что мог, сэр, — сказал он, — но боюсь, дела мистера Литтла плохи. После того как мы уехали, сэр, произошли неприятные, я бы осмелился предположить, зловещие события.

— Да ну, Дживз? Какие?

— Возможно, вы помните мистера Стегглза, сэр, — молодого джентльмена, который готовился к экзаменам, обучаясь у мистера Хеппенстолла в доме священника?

— При чем тут Стегглз? — спросил я.

— Из слов Брукфилда, сэр, который случайно услышал одну беседу, я понял, что мистер Стегглз проявил интерес к поклонникам молодой леди.

— Великий боже! Неужели он опять взялся за старое?

— Мистер Стегглз, сэр, заключает пари со своими приятелями. Он ставит против мистера Литтла, сэр, чьи шансы расценивает весьма невысоко.

— Мне это не нравится, Дживз.

— Зловещий симптом, сэр.

— Насколько я знаю Стегглза, без нечистой игры не обойдётся.

— Она уже состоялась, сэр.

— Уже?

— Да, сэр. Следуя моему совету, который мистер Литтл принял по доброте сердечной, он как-то прогуливался с молодым господином Берджессом по благотворительному церковному базару и повстречался там с мистером Стегглзом, сопровождавшим молодого господина Хеппенстолла, второго сына его преподобия мистера Хеппенстолла, недавно вернувшегося из Рэгби и только что оправившегося от свинки. Встреча произошла в небольшой столовой, где мистер Стегглз угощал молодого господина Хеппенстолла. Не вдаваясь в подробности, сэр, хочу сказать вам, что два джентльмена заинтересовались тем рвением, которое проявили молодые господа, поглощая пищу, и мистер Стегглз предложил мистеру Литтлу заключить пари, утверждая, что его кандидат, молодой господин Хеппенстолл, съест больше, чем молодой господин Берджесс. Мистер Литтл признался мне, что колебался, прежде чем согласиться, так как невольно задумался о том, что произойдёт, если мисс Берджесс обо всём узнает, но затем в нём взыграл спортивный дух, и он принял пари. Оба ребёнка с энтузиазмом взялись за дело, и в конце концов молодой господин Берджесс оправдал надежды мистера Литтла, хотя это далось ему нелегко. На следующий день оба соперника мучились сильными болями; было проведено расследование и сделано признание, и мистер Литтл, так говорит Брукфилд, совершенно случайно оказавшийся у дверей гостиной во время разговора, — имел весьма неприятное объяснение с молодой леди, которая заявила, что не желает его больше видеть.

Что там ни говори, факт остаётся фактом: за Стегглзом нужен глаз да глаз. Я думаю, Маккиавелли не мешало бы у него поучиться.

— Его подставили, Дживз! — воскликнул я.

— Я имею в виду, Стегглз специально всё подстроил. Он способен на любую низость.

— Вне всяких сомнений, вы правы, сэр.

— Похоже, ему удалось снять Бинго с дистанции.

— Таково общее мнение, сэр. Брукфилд говорит, что в гостинице «Корова и лошади» за Уингхэма дают семь к одному, но желающих поставить на мистера Литтла не находится.

— Великий боже! Неужто дело дошло до того, что пари заключают в деревне?

— Да, сэр. И в окрестных деревнях тоже. Эта любовная история заинтересовала всю округу. Мне говорили, ставки делают даже в таком отдалённом месте, как Нижний Бингли.

— Ну, тогда не знаю, чем ему можно помочь. Если Бинго такой осёл…

— Битва почти проиграна, сэр, но тем не менее я предложил мистеру Литтлу принять определённые меры, в результате которых он сможет выгодно себя показать. Я рекомендовал ему заняться добрыми делами.

— Добрыми делами?

— В деревне, сэр. Читать прикованным к постели, ухаживать за немощными и так далее, сэр. Мы должны надеяться, что такой подход даст желаемый результат.

— Может, ты и прав, — несколько неуверенно произнёс я. — Но, поверь мне, если б я был прикован к постели, я дорого бы дал, чтобы не подпустить к себе такого психа, как Бинго, на пушечный выстрел.

— Мой план не без недостатков, сэр, — заметил Дживз.

* * *

В течение нескольких недель я не имел от Бинго никаких известий и решил, что добрые дела оказались ему не по зубам и он, грубо говоря, сошёл с дистанции. Однажды вечером, накануне Рождества, я сильно припозднился, задержавшись на танцах в «Посольстве». Признаться, я валился с ног, так как не присел ни на секунду, выделывая всякие па с обеда до двух часов ночи, и мечтал только об одном: как можно скорее добраться до постели. Представьте себе моё негодование и прочие мои чувства, когда, очутившись в спальне и включив свет, я увидел вместо подушки мерзкие черты лица малыша Бинго. Придурок появился невесть откуда и спал на моей кровати сном младенца с блаженной улыбкой на физиономии.

Это уж было слишком, знаете ли! Мы, Вустеры, целиком за средневековое гостеприимство, и всё такое, но когда дело доходит до того, что всякие типы крадут твою постель, это определённо переходит границы допустимого. Я швырнул в него ботинком, и Бинго подскочил как ужаленный и уселся на кровати.

— В чём дело, в чём дело? — пробормотал он.

— Какого ладана ты делаешь в моей постели?

— А, это ты, Берти. Привет. Уже пришёл?

— Да, пришёл. Что ты делаешь в моей постели?

— Я приехал в город на один день.

— Да, но что ты делаешь в моей постели?

— Прах побери, Берти, — сердито заявил Бинго, — что тебе далась твоя дурацкая постель? В комнате для гостей тоже постелено. Я своими глазами видел, как Дживз стелил там кровать. Должно быть, он стелил её для меня, но, зная, какой ты радушный хозяин, я решил переночевать здесь. Послушай, Берти, старина, — с чувством произнёс он, видимо, решив больше не обсуждать постельную тему, — передо мной забрезжил свет.

— Ничего удивительного, сейчас начало четвёртого.

— Я говорю в переносном смысле, осёл. В душе моей зажёгся луч надежды. Я имею в виду Мэри Берджесс, сам понимаешь. Присаживайся, и я всё тебе объясню.

— И не подумаю. Я хочу спать.

— Должен тебе сказать, — тут Бинго облокотился о подушки и закурил сигарету из моего любимого портсигара, лежавшего на ночном столике, — что я не могу вновь не восхититься добрым, старым Дживзом. Современный Соломон. Я был в полном отчаянии, когда обратился к нему за советом, но он додумался до такого, что мои дела — предупреждаю, что вновь говорю в переносном смысле, — пошли как по маслу. Может, он докладывал тебе, что порекомендовал мне отвоевать утраченные позиции, занявшись добрыми делами? Берти, старина, — сказал малыш Бинго с надрывом в голосе, — за последние две недели я столько ухаживал за больными, что если б у меня сейчас заболел родной брат и ты привёл бы меня к нему, клянусь, я размозжил бы ему голову кирпичом. Однако, хоть я и чувствую себя вывернутым наизнанку, план Дживза сработал на все сто. Она заметно смягчилась уже через неделю. Мы стали раскланиваться, встречаясь на улице, ну, и всё такое. Несколько дней назад она мне улыбнулась — лёгкой, божественной улыбкой, знаешь ли, — когда я случайно столкнулся с ней у дома священника. А вчера… кстати, ты помнишь этого викария, Уингхэма? Парня с длинным носом?

— Конечно, помню. Твой соперник.

— Соперник? — Бинго поднял брови. — Ах да. Наверное, когда-то его можно было так назвать, хоть подобное утверждение и кажется мне притянутым за уши.

— Правда? — спросил я, несколько обозлённый его отвратительным притворством. — В таком случае разреши тебе сообщить, что совсем недавно в «Корове и лошадях» в Твинге, а также во всех деревнях, включая Нижний Бингли, викарий шёл семь к одному, но желающих поставить на тебя не нашлось.

Бинго подскочил на кровати и посыпал пеплом моё постельное бельё.

— Они играют?! — хрипло выкрикнул он. — Ты хочешь сказать, они играют на священных чувствах… О, проклятье! Неужели люди не могут соблюсти элементарных правил приличия? Неужели для них ничто не свято? Какое скотство! Семь к одному? — задумчиво произнёс он. — Вот интересно, удастся мне незаметно на себя поставить? Ты случайно не знаешь, кто предложил пари? Хотя нет, откуда тебе знать. И вообще, так дело не пойдёт. Определённо не пойдет.

— Не слишком ли ты в себе уверен? — спросил я. — Мне всегда казалось, что Уингхэм…

— Пусть он тебя не беспокоит. Я совсем забыл упомянуть, что он заболел свинкой и выбыл из игры по меньшей мере на три недели. Новость, приятная сама по себе, но это ещё не всё. Видишь ли, Уингхэм был организатором школьного Рождественского концерта, а сейчас я перешёл ему дорогу. Вчера вечером я договорился со старым Хеппенстоллом, что возьму дело в свои руки. Сам понимаешь, что это для меня значит. Я окажусь в центре внимания всей округи! Меня ждёт слава! Все будут смотреть на меня, ловить каждое моё слово, ну, и всё такое. Я произведу ошеломляющее впечатление на Мэри. Она поймёт, что я способен на серьёзные поступки, что на меня можно положиться в трудную минуту, что я не просто бабочка, порхающая с цветка на цветок…

— Ох, ну хорошо, я тебе верю, хватит!

— Рождественский концерт — большой праздник для деревни. Старый Хеппенстолл только о нём и говорит. На него съезжаются сквайры с семьями со всей округи. Это мой шанс, Берти, старина, и я его не упущу. Конечно, я скован тем, что не участвовал в организации концерта с самого начала. Представляешь, этот тупой индюк в образе викария собирался устроить представление по пьесе, написанной пятьдесят лет назад, в которой нет ни перцу, ни изюминки. Всего я переделать не смогу, слишком поздно, но по крайней мере я внесу в пьесу бодрый дух метрополии. Перепишу самые скучные места и сделаю её развлекательной на все сто.

— Ты не умеешь писать пьес.

— Украду несколько сюжетов из других произведений. Как ты думаешь, для чего я приехал в Лондон? Хочу освежить в памяти ревю «Обнимитесь покрепче». Само собой, ничего шикарного в Твинг-холле не поставишь: декорации там дрянь, а о хоре дебильных мальчиков от девяти до четырнадцати лучше не говорить вслух, но я что-нибудь придумаю. Ты видел «Обнимитесь покрепче?»

— Дважды.

— Ну вот. В первом акте там куча смешных номеров, которые мне подойдут. Затем я хочу посмотреть шоу во Дворце. До отъезда как раз успею сбегать на дневной сеанс. Так что не переживай по поводу того, что я не умею писать пьес. Можешь на меня положиться, мой мальчик, можешь на меня положиться. А сейчас, старина, — сказал малыш Бинго, укладываясь в постель и накрываясь одеялом, — ты должен дать мне немного отдохнуть. Я не могу болтать с тобой всю ночь. Вам, богатым бездельникам, не о чем беспокоиться, а у меня с утра куча дел. Спокойной ночи, старичок. Когда уйдёшь, погаси за собой свет и не хлопай дверью. Завтрак не раньше десяти, что? Так я и думал. Спокойной ночи.

В течение следующих трёх недель я не видел Бинго, но он стал для меня Гласом Вопиющего в Пустыне, так как завёл моду звонить мне из Твинга и консультироваться по поводу постановки разных сцен. Когда он поднял меня в восемь утра, чтобы узнать, понравится ли мне, если он озаглавит пьесу «Весёлого Рождества!», я решил положить этому конец и высказал придурку всё, что о нём думал. Звонки прекратились, и я постепенно начал забывать о Бинго, когда однажды днём, вернувшись домой, чтобы переодеться к обеду, увидел на кресле огромный плакат, который Дживз с интересом рассматривал.

— Великий боже, Дживз! — воскликнул я. В тот день мне было немного не по себе, и кошмарное зрелище, представшее перед моими глазами, чуть меня не доконало. — Что это такое?

— Мистер Литтл прислал мне афишу в посылке, сэр, и попросил, чтобы я привлёк к ней ваше внимание.

— Тебе это удалось!

Я ещё раз посмотрел на огромное полотно. Несомненно, оно не могло не привлечь внимания. По всей его семифутовой длине яркими красными буквами было написано:

ДЕРЕВНЯ ТВИНГ

Пятница, 23 декабря

РИЧАРД ЛИТТЛ

Представляет новое оригинальное ревю
«ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТВИНГ»

Пьеса РИЧАРДА ЛИПЛА

Стихи
РИЧАРДА ЛИТТЛА

Музыка
РИЧАРДА ЛИТТЛА

Исполняет хор мальчиков Твинга
Сценические эффекты РИЧАРДА ЛИТТЛА

Режиссёр РИЧАРД ЛИТТЛ

— Что скажешь, Дживз? — спросил я.

— Признаться, я сомневаюсь в успехе, сэр. Мне кажется, мистеру Литтлу лучше было бы следовать моему совету и продолжать заниматься добрыми делами.

— Думаешь, он провалится?

— Трудно ответить определённо, сэр. То, что нравится лондонской публике, не всегда находит отклик в душах сельских жителей, я знаю это по собственному опыту. Дух метрополии, сэр, иногда кажется слишком эксцентричным в провинции.

— Видимо, мне придётся присутствовать на этом дурацком спектакле.

— Мне кажется, мистер Литтл очень обидится, если вы не приедете, сэр.

* * *

Деревенский Дом в Твинге — небольшое здание, пахнущее яблоками. Оно было переполнено, когда я пришёл туда двадцать третьего числа, специально подгадав к самому началу представления. Я был научен горьким опытом: несколько раз я приходил на подобного рода спектакли раньше срока, после чего меня зажимали в середине ряда и я не мог смыться, когда хотел. Выбрав прекрасный стратегический пункт недалеко от двери, я приготовился смотреть и слушать.

С того места, где я сидел, аудитория была видна как на ладони. Первые ряды, естественно, занимали важные шишки, среди которых находились сквайры с семьями, старый охотник с кирпично-красным лицом и седыми бакенбардами, отряд местных священников и с дюжину наиболее именитых прихожан, имеющих постоянные места в церкви. А сзади, рядом со мной, социальный статус зрителей был совсем низким. Здесь сидели Крепкие Орешки, которые пришли не для того, чтобы посмотреть спектакль, а ради бесплатного чая после представления. В общем, в зале присутствовали все слои общества Твинга. Шишки возбуждённо перешёптывались между собой, мелкая буржуазия сидела по струнке, напоминая горошины из одного стручка, Крепкие Орешки, оправдывая своё название, кололи зубами орехи и хрипло дышали. Девушка, Мэри Берджесс, сидела за пианино и играла вальс. Рядом с ней стоял викарий, видимо, вылечившийся от свинки. В зале было нечем дышать.

Кто— то игриво ткнул меня под рёбра, и, повернув голову, я увидел Стегглза.

— Привет, — сказал он. — Не знал, что вы придёте на спектакль.

Этот малый мне абсолютно не нравился, но мы, Вустеры, умеем носится маски. Я изобразил на лице улыбку.

— Здравствуйте. Бинго просил, чтобы я посмотрел его представление.

— Я слышал, он приготовил нам нечто потрясающее, — заметил Стегглз. — Сценические эффекты, и всё такое.

— Может быть.

— Конечно, успех очень много для него значит. Он ведь рассказал вам о своей девушке?

— Естественно. И я слышал, вы заключаете пари при ставках семь к одному против Бинго, — иронически сказал я, глядя на прохвоста сверху вниз.

Он даже глазом не моргнул.

— Надо же как-то развеять деревенскую скуку. Но вы несколько отстали от жизни. Это в деревне ставят семь к одному. Если хотите рискнуть, я могу предложить вам более выгодные условия. Поставьте десятку, и я отвечу сто к восьми.

— Боже всемогущий! Вы всем предлагаете такие пари?

— Да. Сам не знаю почему, — задумчиво произнёс Стегглз, — но у меня возникло странное ощущение, нечто вроде предчувствия, что сегодня вечером произойдут какие-нибудь неприятности. Вы ведь знаете Литтла. Он вечно садится в лужу. Внутренний голос говорит мне, что его спектакль с треском провалится. А в этом случае, как вы понимаете, девушка наверняка от него отвернётся. Его положение всегда было достаточно шатким.

— Вы собираетесь сорвать представление? — спросил я мерзавца в лоб.

— Я?! — сказал Стегглз. — О чём вы? Как я могу это сделать? Минутку, мне надо пойти поговорить с одним человеком.

Он улизнул, а я, честно говоря, несколько разволновался. По глазам пройдохи я видел, что он готовит какую-то пакость, и мне захотелось предупредить Бинго об опасности. Но, во-первых, я не знал, где он, а во-вторых, было слишком поздно. Не успел Стегглз уйти, как занавес поднялся.

В начале представления Бинго играл роль суфлёра. События на сцене развивались как в дешёвой мелодраме и очень напоминали «Рождественские сказки для крошек», которые продаются во всех магазинах. Дети шепелявили, голос Бинго грохотал за кулисами, когда тупицы забывали текст, а публика безразлично смотрела и слушала. Затем представление оживил номер, украденный Бинго. Я сразу узнал песенку, которую исполняла Как-её-там певица в ревю, — вы бы тоже её узнали, если б я напел вам мотив, но он, прах его побери, вечно ускользает из моей памяти. Во Дворце этот номер всегда исполняют три раза на бис, и здесь он тоже имел успех, несмотря на то, что писклявый ребёнок изо всех сил фальшивил и перескакивал с одной тональности на другую, как серна, прыгающая по скалам в Альпах. Даже Крепкие Орешки пришли в восторг. После последнего припева весь зал закричал «бис», и ребёнок, набрав полную грудь воздуха, запищал песню сначала.

В этот момент свет погас.

* * *

По— моему, таких внезапных ощущений я до сих пор ещё не испытывал. Лампочки даже не мигнули. Зал погрузился в темноту.

Как вы сами понимаете, это нарушило очарование, если так можно выразиться. Зрители начали перекликаться, а Крепкие Орешки затопали ногами и приготовились приятно провести время. А Бинго, естественно, не смог не выставить себя перед всеми полным идиотом. Внезапно его голос прозвучал в темноте:

— Леди и джентльмены, что-то произошло со светом…

Крепкие Орешки были счастливы услышать эту информацию из надёжного источника. Они восприняли её как призыв к действию. Затем примерно через пять минут свет зажёгся и представление продолжилось.

Аудитории понадобилось около десяти минут, чтобы окончательно успокоиться и впасть в привычный транс. Некоторое время всё было тихо-спокойно, и спектакль шёл своим чередом. Потом перед закрытым занавесом (после жуткой сцены, в которой волшебница наложила на кого-то какое-то проклятье) появился маленький мальчик, похожий на рыбу-палтус, и затянул песню Джорджа не-помню-как-его из «Обнимитесь покрепче». Вы знаете, о какой песне идёт речь. «Говорила вам мама, девочки!» называлась она и пользовалась большой популярностью в связи с тем, что зрителям надо было подхватывать припев. Довольно пикантная песня, и я часто вдохновенно пел её, купаясь в ванне, но, по правде говоря, она ни в коем случае — это ясно последнему тупице, за исключением, пожалуй, Бинго, — так вот, она ни в коем случае не подходит для детского торжественного представления в деревне. После первого же куплета с припевом публика окаменела; дамы принялись обмахиваться веерами; девица Берджесс, потрясённая до глубины души, механически тыкала пальцами в клавиши, а викарий, стоявший рядом с ней, покраснел и отвёл глаза. В восторг опять же пришли только Крепкие Орешки.

После второго куплета ребёнок неожиданно умолк и заскользил к выходу. После чего состоялся следующий краткий диалог:

МАЛЫШ БИНГО (голос из-за кулис): Говори, что положено!

РЕБЕНОК (плаксиво): Не хочу!

МАЛЫШ БИНГО (громовым голосом): Говори, негодник, или я сверну тебе шею!

Мне кажется, ребёнок пораскинул мозгами и, поняв, что Бинго может сцапать его в любую минуту, решил повиноваться, невзирая на последствия. Он встал на прежнее место, крепко зажмурился и, истерично хихикнув, с трудом выговорил:

— Леди и джентльмены, а сейчас я попрошу сквайра Трессидера спеть нам припев!

Знаете, несмотря на всё моё хорошее отношение к Бинго, иногда мне кажется, что всем было бы спокойнее, если бы его содержали в каком-нибудь частном доме сами знаете для кого. Бедный дурачок, по всей видимости, думал, что это будет гвоздём всего представления. Наверняка он представлял себе, как сквайр немедленно вскочит и зальётся соловьём ко всеобщим радости и веселью. На самом же деле старый Трессидер — заметьте, я его ни капельки не виню — остался сидеть на месте, постепенно багровея и надуваясь как индюк. Мелкая буржуазия замерла, ожидая, когда упадёт крыша. Единственные зрители, которые и сейчас пришли в восторг, были Крепкие Орешки, завопившие в десятки глоток. Сегодня на их улице был праздник.

А затем свет снова погас.

Когда через несколько минут лампочки зажглись, зрители увидели, что сквайр с гордо поднятой головой идёт в сопровождении семьи к выходу. Девица Берджесс сидела за пианино белая как мел, а викарий смотрел на неё с надеждой, видимо осознав, что на самом-то деле всё получилось не так и плохо.

Представление продолжалось. Дети вновь забормотали что-то из «Рождественских сказок для крошек», а затем мисс Берджесс заиграла прелюдию к песенке «Девушка-апельсин» из ревю, которая всегда пользуется огромным успехом. Все актёры вышли на сцену, и из-за занавеса высунулась чья-то рука, чтобы опустить его в нужный момент. Похоже, это был финал, но вскоре я убедился, что вместо театрального термина здесь куда лучше подошло бы обычное слово «конец». Конец света.

Насколько я понимаю, вы видели этот номер во Дворце? Песенка звучит так:

Ох, тра— та-та, тра-та-та, апельсины,
Мои апельсины,
Тра— та, апельсины,
Ох, тра— та-та, тра-та-та, уж не помню чего,
Тра— та-та, тили-бом, и чего-то ещё,
Ох…

По крайней мере слова примерно такие. Прекрасная музыка и неплохой мотив, но популярной эту песенку делало то, что в конце номера девушки доставали из корзин апельсины и кидали их в публику. Не знаю, обращали вы внимание или нет, но зрителям всегда жутко нравится, когда со сцены им чего-нибудь перепадает. Каждый раз зал стонал от восторга.

Но во Дворце, как вы понимаете, апельсины сделаны из шерсти, и девушки не швыряются ими, а мягко подкидывают в первый и второй ряды. Я начал понимать, что сегодня ситуация сложилась несколько иная, когда нечто твёрдое и круглое пронеслось мимо меня и взорвалось, шмякнувшись о стену. Второй жёлтый шар угодил в лоб одной из шишек в третьем ряду, а третий апельсин заехал мне по носу, и на некоторое время я перестал интересоваться представлением.

Когда я кое-как отёр лицо, а глаза мои перестали слезиться, я увидел, что школьный рождественский праздник превратился в нечто напоминающее оживлённую ночь в Белфасте. Повсюду слышались крики и летали фрукты. Дети на сцене развили бурную деятельность, а Бинго метался, не зная, что ему предпринять. Смышлёные ребята поняли, что второго такого шанса им никогда не представится, и поэтому швырялись апельсинами, сияя от счастья. Крепкие Орешки поднимали те апельсины, которые можно было поднять, и кидали их обратно, так что на некоторое время публика попала под перекрёстный огонь. Страсти накалились, а затем свет снова погас.

Я решил, что мне пора уматывать, и потихоньку скользнул к двери. Я вышел на улицу первым, но через несколько секунд публика валом повалила из зала. Они выходили.группами, и я ещё не слышал, чтобы о каком-нибудь представлении у зрителей сложилось столь единодушное мнение. До последнего человека, включая женщин, все проклинали малыша Бинго, и в народе постепенно стало складываться мнение, что его неплохо было бы купнуть в деревенском пруду.

Энтузиастов этой идеи становилось всё больше, и лица у них были такими суровыми, что я решил как-нибудь добраться до Бинго и посоветовать ему натянуть шляпу поглубже на лоб и выйти из здания чёрным ходом. Я вернулся в зал и после недолгих поисков обнаружил малыша за кулисами. Бедолага, взмокший от пота, сидел на ящике из-под апельсинов и был похож на выжатый лимон. Волосы у него растрепались, плечи поникли, а в глазах стояли слёзы.

— Берти, — сказал он трагическим голосом, увидев меня, — это всё подстроил негодяй Стегглз! Я поймал одного мальчишку, и он мне во всём признался! Стегглз подложил настоящие апельсины вместо шаров из шерсти, на которые я ухлопал кучу сил, времени и не меньше фунта стерлингов! Ну погоди же! Сейчас пойду и разорву его на мелкие кусочки! Хоть какое-то будет утешение!

Мне не хотелось нарушать его планы, но у меня не было выхода.

— У тебя нет времени на легкомысленные развлечения, — сказал я. — Тебе надо сматываться. И чем скорее, тем лучше!

— Берти, — безжизненным голосом произнёс Бинго, — она только что была здесь. Сказала, что я во всём виноват и что больше не желает меня видеть. Обозвала меня бессердечным шутником… Ох, что толку? Она порвала со мной всякие отношения.

— Пусть это будет последней твоей неприятностью. — Несчастный придурок никак не мог понять всей трагичности своего положения. — Ты понимаешь, что две сотни широкоплечих крестьян собираются купнуть тебя в пруду?

— Нет!

— Да!

На какое— то мгновение бедолага, казалось, совсем упал духом. Но только на мгновение. В малыше Бинго всегда было что-то от доброго, старого, породистого английского бульдога. Странная, лёгкая улыбка на мгновение озарила его лицо.

— Не беспокойся, — сказал он. — Я выберусь через подвал и перелезу через стену. Меня им не запугать!

* * *

Примерно через неделю после описанных выше событий Дживз, подав мне чай в постель, отвлёк моё внимание от спортивной странички в «Морнинг пост» и указал на колонку брачных объявлений, где сообщалось, что вскоре состоится свадьба между достопочтенным викарием Губертом Уингхэмом, третьим сыном его светлости эрла Стурриджского, и Мэри, единственной дочерью покойного Мэттью Берджесса из Уэверли Корт, Хантс.

— Естественно, — заметил я, прочитав объявление с востока на запад, — этого следовало ожидать, Дживз.

— Да, сэр.

— Она никогда не простила бы ему того, что произошло.

— Нет, сэр.

— Ну, — сказал я, с наслаждением делая глоток ароматной живительной влаги, — вряд ли Бинго будет долго переживать. На моей памяти подобное происходит с ним в сто пятнадцатый раз. Вот тебя мне жаль, Дживз.

— Меня, сэр?

— Прах побери, не мог же ты забыть, сколько сил затратил, чтобы помочь малышу. Все твои труды пропали даром.

— Не совсем, сэр.

— А?

— Это верно, сэр, что мне не удалось устроить брак между мистером Литтлом и молодой леди, но тем не менее я удовлетворён.

— Потому что сделал всё, что мог?

— Отчасти да, сэр, хотя в данном случае я имел в виду финансовую сторону вопроса.

— Финансовую сторону вопроса? В каком смысле?

— Когда я узнал, что мистер Стегглз заинтересовался данной историей, сэр, я на паях с моим приятелем Брукфилдом откупил билеты ставок у хозяина «Коровы и лошадей». Предприятие оказалось очень выгодным. Ваш завтрак будет готов через несколько минут, сэр. Жареные почки с грибами. Я подам блюдо по вашему звонку, сэр.

ГЛАВА 16.
Отъезд с запозданием Юстаса и Клода

Когда в то утро тётя Агата припёрла меня к стенке в моём собственном доме, сообщив мне дурные вести, я почувствовал, что мне перестало везти. Дело в том, знаете ли, что, как правило, я не ввязываюсь в семейные скандалы. В тех случаях, когда одна Тётя перекликается с другой Тётей, подобно мастодонтам в первобытных болотах, а письмо дяди Генри о странном поведении кузины Мэйбл обсуждается на разные лады в семейном кругу (пожалуйста, прочти внимательно и передай Джейн), клан обычно меня игнорирует. Это одно из преимуществ, которыми я пользуюсь как холостяк и к тому же — согласно мнению моих ближайших и дражайших — холостяк слабоумный. «Нет никакого смысла говорить об этом Берти, он всё равно ничего не поймёт»

— таков девиз моих родственников, и должен признаться, я подпишусь под ним обеими руками. Мне нравится спокойная жизнь, знаете ли. И поэтому я решил, что меня просто сглазили, когда тётя Агата величественно вплыла в мою комнату, не дав мне понаслаждаться сигаретой, и принялась разглагольствовать о Юстасе и Клоде.

— Слава всевышнему, — сказала она, — наконец то я пристроила Юстаса и Клода.

— Пристроила? — спросил я, не имея ни малейшего представления, о чём идёт речь.

— В пятницу они отплывают в Южную Африку. Мистер Ван Альстайн, друг бедной Эмилии, устроил их на работу в свою фирму, и мы надеемся, теперь они образумятся и сделают карьеру.

По правде говоря, я ничего не понял.

— В пятницу? Ты имеешь в виду послезавтра?

— Да.

— В Южную Африку!

— Да. На пароходе «Эдинбургский Замок».

— Но зачем? Сейчас середина семестра.

Тётя Агата холодно на меня посмотрела.

— Должна ли я понять, Берти, что тебя так мало волнуют дела твоих ближайших родственников, что ты впервые слышишь об исключении Юстаса и Клода из Оксфорда? Это случилось две недели назад.

— Нет, правда?

— Ты безнадёжен, Берти. Мне казалось, что даже ты…

— Но за что их вытурили?

— Они вылили лимонад за шиворот младшему декану колледжа… не вижу ничего смешного, Берти. Это безобразие!

— Да, да, конечно, — торопливо согласился я. — Поперхнулся дымом. Что-то застряло в горле, знаешь ли.

— Бедная Эмилия, — продолжала тётя Агата. — Безумная мать, которая только губит детей своей любовью. Она хотела оставить их в Лондоне и отдать на военную службу, но я настояла на своём. Колонии — единственное место для таких безрассудных молодых людей, как Юстас и Клод. Последние две недели они жили с твоим дядей Кливом в Уорчестершире. Завтра им придётся провести день в Лондоне, а в пятницу рано утром они сядут на поезд, чтобы успеть к отплытию парохода.

— Немного рискованно, тебе не кажется? Я имею в виду, оставлять их в Лондоне одних почти на сутки.

— Они будут не одни. Ты за ними присмотришь.

— Я?!

— Да. Я хочу, чтобы Клод и Юстас остановились в твоей квартире, а наутро ты проследил бы, чтобы они сели на поезд.

— Ох, нет, послушай!

— Берти!

— Нет, пойми меня правильно, я о них самого лучшего мнения, и всё такое, но оба они психи, знаешь ли… нет, конечно, я всегда рад их видеть, но когда речь идёт о том, чтобы они остановились у…

— Берти, если ты так занят самолюбованием, что даже на минуту не можешь отвлечься, когда к тебе обращаются с пустяковой просьбой…

— Ох, ну хорошо! — сказал я. — Хорошо!

Само собой, спорить не имело смысла. Когда я вижу тётю Агату, мне всегда кажется, что мой позвоночник размягчается до желеобразного состояния. Она относится к тем женщинам, которых называют волевыми. Должно быть, такой же была королева Елизавета. Когда тётя Агата сверкает на меня глазами и говорит: «А ну-ка, живо, мой мальчик» или что-нибудь в этом роде, я повинуюсь, не рассуждая.

Когда она ушла, я позвал Дживза и сообщил ему последние новости.

— Послушай, Дживз, — сказал я. — Завтра к нам приезжают Клод и Юстас. Они останутся на ночь.

— Сэр?

— Я рад, что ты так спокойно к этому отнёсся. Лично я далеко не в восторге. Ты ведь знаешь Клода и Юстаса!

— Энергичные молодые джентльмены, сэр.

— Придурки, Дживз. Придурки, каких мало. Кошмар, что меня ждёт.

— Я вам больше не нужен, сэр?

Как вы понимаете, тут я распрямил плечи и высокомерно на него посмотрел. Мы, Вустеры, становимся холодными как лёд, когда ищем сочувствия, а получаем вежливые отговорки. Я, конечно, знал, в чём было дело. Последние два дня в атмосфере нашего дома витала некоторая напряжённость из-за шикарных штрипок, которые я откопал в магазинчике берлингтонского Пассажа. Одному из чертовски толковых парней, может, даже тому, кто изобрёл разноцветные сигаретные пачки, недавно пришла в голову блестящая мысль выпускать также разноцветные штрипки. Я хочу сказать, вместо обычных серых с белыми вы сейчас можете купить штрипки, копирующие флаг или штандарт школы, где вы учились. И, поверьте, только человек бесчувственный отказался бы от улыбнувшихся ему с витрины совершенно потрясающих добрых итонских штрипок. Я нырнул в магазинчик и совершил покупку, даже не подумав, как к этому отнесётся Дживз. А он не оправдал моих ожиданий. Дживз, хотя его можно во многих отношениях считать лучшим камердинером в Лондоне, слишком консервативен. Старомоден, если вы понимаете, что я имею в виду. Одним словом, враг прогресса.

— Можешь идти, Дживз, — с достоинством сказал я.

— Слушаюсь, сэр.

Он бросил на штрипки ледяной взгляд и исчез. Прах его побери!

* * *

На следующий день, когда я переодевался к обеду, близнецы ворвались ко мне в квартиру, и хотите верьте, хотите нет, давно я не видел таких радостных и весёлых парней. Я всего лет на шесть старше Юстаса и Клода, но, непонятно по какой причине, чувствую себя рядом с ними как старец, которому два шага до могилы. Я и оглянуться не успел, как они заняли мои лучшие кресла, стянули пару моих особых сигарет, налили себе по бокалу виски с содовой и принялись болтать с развязностью честолюбцев, достигших своей заветной цели, — словно это не их только что выперли из колледжа и, можно сказать, отправили в ссылку.

— Привет, Берти, старичок, — поздоровался Клод. — Как славно, что ты согласился нас приютить.

— Да ну, брось. Я был бы рад, если б вы погостили у меня подольше.

— Слышишь, Юстас? Он был бы рад, если б мы погостили у него подольше.

— Надеюсь, у него останется впечатление, что мы гостили достаточно долго,

— философски заметил Юстас. — Ты в курсе наших дел, Берти? Я имею в виду, знаешь, как нам не подфартило?

— О, да. Тётя Агата мне рассказала.

— Мы покидаем родину на благо родины, — изрёк Юстас.

— И пусть за нас поднимут бокалы, — добавил Клод, — когда мы выйдем в море. Что тебе рассказала тётя Агата?

— Что ты вылил лимонад за шиворот младшего декана.

— Я предпочел бы, прах побери, — раздражённо произнёс Юстас, — чтобы люди не искажали фактов. Это был не младший декан, а старший преподаватель.

— И не лимонад, а содовая, — пояснил Клод.

— Дело было так. Я сел на подоконник с сифоном в руке, а старикашка стоял под окном. Он поднял голову, и… сам понимаешь, если б я не всадил ему струю между глаз, я б упустил блестящую возможность, какая раз в жизни бывает.

— Упустил бы раз и навсегда, — согласился Клод.

— Такое больше могло не повториться, — сказал Юстас.

— Сто к одному, что не повторилось бы, — заявил Клод.

— Ну, Берти, — спросил Юстас, — как ты собираешься развлекать своих дорогих гостей?

— Пообедаем дома, — ответил я. — У Дживза почти всё готово.

— А потом?

— Ну, я думал, мы поболтаем о том, о сём, и вы ляжете спать. Ведь вам завтра рано вставать — поезд уходит около десяти.

Близнецы с жалостью переглянулись.

— Берти, — сказал Юстас. — В твоей программе есть хорошие моменты, но их недостаточно. Я представляю себе наш вечер следующим образом: сначала мы обедаем, а затем отправляемся в «Киро». Там ведь закрывают поздно, верно? Ну вот, до половины третьего, а может, до трёх, нам будет чем заняться.

— После чего, — вставил Клод, — с божьей помощью мы развлечёмся где-нибудь в другом месте.

— Но мне казалось, вам надо хорошенько выспаться перед дальней дорогой.

— Выспаться?! — воскликнул Юстас. — Старичок, неужели ты мог подумать, что сегодня мы ляжем спать?

* * *

Должно быть, я уже не тот, что был раньше. Я имею в виду, ночные бдения не кажутся мне такими привлекательными, как несколько лет назад. Помнится, когда я учился в Оксфорде, мы гуляли на балу в Ковент-Гардене до шести утра, затем завтракали у Хэммамза и изредка устраивали потасовки с уличными торговцами овощами — тогда мне казалась, это именно то, что доктор прописал. Но сейчас два ночи — предел моих возможностей, а в два часа ночи близнецы только разгулялись и взялись за дело засучив рукава.

Насколько я помню, после «Киро» мы отправились играть в железку с какими-то типами, которых я видел первый раз в жизни, и до дому нам удалось добраться что-то около девяти утра. Должен вам признаться, что к этому времени я туго соображал, на каком я свете. По правде говоря, у меня едва хватило сил попрощаться с близнецами, пожелать им доброго пути и удачной карьеры в Южной Африке, а затем завалиться в постель. Последнее, что я помню, — весёлое пение двух придурков, принимавших холодный душ, которое изредка прерывалось требованиями к Дживзу поскорее подать яичницу с беконом.

Проснулся я около часа дня, чувствуя себя как нечто забракованное Комиссией Пищевых Продуктов, но одна мысль меня утешала: в этот момент близнецы прощались со своей страной, стоя на палубе лайнера. И поэтому можете представить, какой шок я испытал, когда дверь открылась и в спальню вошёл Клод.

— Привет, Берти! — сказал он. — Отоспался? Как насчёт доброго, старого ленча?

За эти несколько часов мне приснилось такое количество кошмаров, что сначала я принял Клода за один из них, причём самый ужасный, и только когда он уселся мне на ноги, я убедился, что не сплю.

— Святые угодники и их тётушка! Что ты здесь делаешь? — с трудом прохрипел я.

Клод посмотрел на меня с упрёком.

— Странным тоном ты разговариваешь со своим гостем, Берти, — укоризненно произнёс он. — Не ты ли вчера вечером утверждал, что был бы рад, если б я погостил у тебя подольше? Твоё желание исполнилось. Вот он я!

— Но почему ты не уехал в Южную Африку?

— Я так и думал, что тебя это заинтересует, — сказал Клод. — Сейчас всё тебе объясню. Помнишь девушку, с которой ты познакомил меня в «Киро»?

— Какую именно?

— Там была одна девушка, — холодно ответил Клод. — Единственная, о которой стоит говорить. Её звали Марион Вардур. Если ты не забыл, я почти всё время с ней танцевал.

Я начал смутно припоминать события прошедшей ночи. С Марион Вардур мы подружились довольно давно. Очень приятная женщина. Сейчас она играет в спектакле, который идёт в «Аполлоне». Я вспомнил, что она сидела в «Киро» в своей компании и близнецы настояли, чтобы я её с ними познакомил.

— Мы родственные души, Берти, — сказал Клод. — Я пришёл к этому выводу с первой минуты, и чем больше думал, тем сильнее убеждался в своей правоте. Так иногда бывает, знаешь ли. Два сердца бьются в унисон, и так далее, и тому подобное. Короче говоря, я улизнул от Юстаса в Ватерлоо и вернулся. Я не могу уехать в Южную Африку и бросить здесь эту девушку. Само собой, я целиком за Империю и считаю, что колонии надо осваивать, и всё такое, но сам я этого сделать не смогу. В конце концов, — рассудительно произнёс он, — Южная Африка прекрасно до сих пор без меня обходилась, и я не понимаю, почему она должна развалиться, если я в неё не приеду.

— А что насчёт Ван Альстайна, или как его там? Он ведь вас ждёт.

— Хватит с него Юстаса. Обойдётся. Юстас надёжный парень, и наверняка станет каким-нибудь магнатом. Я с интересом буду следить за его карьерой. А сейчас ты должен извинить меня, Берти. Я хочу разыскать Дживза и попросить приготовить мне один из его чудо-коктейлей. Не понимаю почему, но у меня с утра немного болит голова.

И хотите верьте, хотите нет, не успела дверь за ним закрыться, как в спальню ввалился Юстас, сияя как медный таз. Меня чуть не вытошнило от его радостной физиономии.

— Святые угодники! — простонал я.

Юстас захихикал.

— Я умница, Берти, просто умница! — сообщил он. — Мне, конечно, жаль беднягу Клода, но у меня не было выбора. Я смылся от него в Ватерлоо и вернулся сюда на такси. Должно быть, несчастный дурачок до сих пор гадает, куда я подевался. Такова жизнь. Если ты действительно хотел, чтобы я отправился в Южную Африку, тебе не следовало знакомить меня с мисс Вардур. Я ничего не стану от тебя скрывать, Берти, — сказал Юстас, усаживаясь мне на ноги. — Я не из тех, кто влюбляется в первую встречную. Если ты думаешь обо мне как о волевом, скрытном мужчине, ты не ошибаешься. Но когда я встретил свою половинку, я не стал рассусоливать…

— О, боже! Ты тоже влюбился в Марион Вардур?

— Тоже? Что значит «тоже»?

Только я собрался рассказать ему о Клоде, как тот появился в спальне собственной персоной, свеженький как огурчик. Коктейли Дживза оказывают мгновенное действие на кого угодно, за исключением, пожалуй, египетских мумий. То ли тут дело в уорчестерширском соусе, то ли в чём ещё, но я не знаю лучшего лекарства от похмелья. Клод ожил, как увядший цветок после поливки, но он чуть было не вернулся в прежнее состояние, когда увидел близнеца-брата, смотревшего на него с отвисшей челюстью поверх спинки кровати.

— Какого ладана ты здесь делаешь? — спросил он.

— Какого ладана ты здесь делаешь? -. не остался в долгу Юстас.

— Ты вернулся, чтобы навязать своё мерзкое общество мисс Вардур?

— Так вот почему ты вернулся?

Они перекинулись ещё несколькими фразами в том же роде, затем Клод сказал:

— Раз уж ты здесь, ничего не попишешь. Пусть победит достойнейший!

— Проклятье! — не выдержал я. — Что вы несёте? Где вы собираетесь жить, если останетесь в Лондоне?

— То есть как это где? — удивлённо спросил Юстас. — Естественно, у тебя.

— Где же ещё? — Клод недоумённо поднял брови.

— Ты ведь не станешь возражать, Берти? — сказал Юстас.

— Берти — настоящий друг, — убеждённо произнёс Клод.

— Олухи царя небесного! Допустим, тётя Агата узнает, что я вас спрятал, вместо того чтобы отправить в Южную Африку. Как вы думаете, что она со мной сделает?

— Что она с ним сделает? — спросил Клод Юстаса.

— О, Берти как-нибудь выкрутится, — ответил Юстас Клоду.

— Ну конечно! — Клод просиял. — Берти жутко изобретательный. Он обязательно выкрутится.

— Ещё бы он не выкрутился! — воскликнул Юстас. — У Берти ума палата.

Должно быть, нет такого человека, который, оглянувшись назад, не вспомнил бы какого-нибудь кошмарного эпизода из своей жизни. У некоторых деятелей — если верить современным романам — вся жизнь — сплошной кошмар, но лично я, обладая большим постоянным доходом и прекрасным пищеварением, не могу пожаловаться, что часто попадаю в подобные переделки. Наверное, поэтому тот период запомнился мне так ярко. Все последующие дни после возвращения близнецов я чувствовал себя настолько отвратительно, что мои нервы, казалось, вылезли из тела и стали загибаться на концах, как нестриженые ногти. По сути дела я превратился в один обнажённый нерв. К тому же мы, Вустеры, честны, искренни и всё такое, и терпеть не можем обманывать своих ближних.

В течение двух-трёх дней всё было тихо-спокойно, а затем тётя Агата забежала ко мне, чтобы поболтать. Приди она на двадцать минут раньше, перед её взором предстали бы близнецы, уминающие яичницу с беконом. Она упала в кресло, и я понял, что обычная жизнерадостность ей изменила.

— Берти, — сказала она, — у меня неспокойно на душе.

У меня тоже было неспокойно на душе. Близнецы могли вернуться в любую минуту, а я не знал, сколько времени тётя Агата у меня проторчит.

— Меня мучает мысль, — продолжала она, — что я слишком сурово обошлась с Юстасом и Клодом.

— Это невозможно, — вырвалось у меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Я… э-э-э… хотел сказать, ты никогда и ни с кем не бываешь сурова, тётя Агата. — Неплохо получилось, и главное, я ответил почти не задумываясь. Моя престарелая родственница явно была польщена; она посмотрела на меня с куда меньшим отвращением, чем обычно.

— Ты очень мил, Берти, но тем не менее я всё время думаю, не попали ли они в беду.

— Попали во что?!

Я был потрясён до глубины души. С моей точки зрения скорее, чем близнецы, в беду могли попасть два тарантула.

— Значит, ты считаешь, с ними всё в порядке?

— В каком смысле?

Тётя Агата посмотрела на меня чуть ли не с тоской во взоре.

— Тебе никогда не приходило в голову, Берти, — спросила она, — что твой дядя Джордж — ясновидящий?

По— моему, она решила поменять тему разговора.

— Ясновидящий?

— Как ты думаешь, это возможно, что он видит то, чего нам не видно?

Лично я всегда считал, что это не только возможно, но и более чем вероятно. Не знаю, встречались ли вы когда-нибудь с моим дядей Джорджем? Он шустрый старикашка, который целыми днями шатается по клубам и пропускает рюмку за рюмкой с другими шустрыми старикашками. Когда он появляется в ресторане, официанты встают по стойке смирно, а метрдотель достаёт из кармана штопор. Именно мой дядя Джордж задолго до современных медиков сделал открытие, что алкоголь — это пища.

— Твой дядя Джордж потрясён до глубины души. Он обедал со мной вчера вечером, и мне было жалко на него смотреть. Понимаешь, он утверждает, что по дороге из одного клуба в другой неожиданно увидел фантом Юстаса.

— Чего Юстаса?

— Фантом. Призрак. На мгновение ему показалось, что это сам Юстас, так ясно он его видел. Призрак исчез за углом, и когда дядя Джордж прибежал туда, улица была пустынна. Всё это очень странно и тревожно. Бедный Джордж совсем упал духом. За весь обед он не пил ничего, кроме ключевой воды, и ужасно нервничал. Ты думаешь, с нашими несчастными дорогими мальчиками всё в порядке? Они не попали в какую-нибудь ужасную катастрофу?

Я бы дорого дал, чтобы слова её.сбылись, но я ответил, что, мне кажется, с ними всё в порядке и ни в какую ужасную катастрофу они не попали. Лично я считал самого Юстаса хуже всякой катастрофы, да и Клод, с моей точки зрения, недалеко от него ушёл, но я промолчал. Когда тётя Агата меня покинула, она всё ещё выглядела встревоженной.

Как только близнецы вернулись, я поговорил с ними в открытую. Хоть мне и приятно было слышать, что дядя Джордж напугался до полусмерти, двум придуркам нечего было шляться по метрополии средь бела дня.

— Но, старик, будь благоразумен, — сказал Клод. — Мы не можем стеснить себя в движениях.

— Исключается, — заявил Юстас.

— Вся суть дела состоит в том, если ты понимаешь, о чём я говорю, — пояснил Клод, — что нам нужна полная свобода действий. Мы должны ходить взад-вперёд.

— Точно, — согласился Юстас. — И взад, и вперёд.

— Но, чёрт побери…

— Берти, — укоризненно сказал Юстас. — Не выражайся при ребёнке!

— Вообще-то я понимаю ход его мысли, — задумчиво произнёс Клод. — Мне кажется, проблему можно решить, если мы изменим свою внешность.

— Старина! — воскликнул Юстас, восхищённо глядя на брата. — Какая гениальная мысль! Наверняка не твоя, правда?

— Вообще-то мне подсказал её Берти.

— Я?!

— Только вчера ты рассказывал мне о том, как Бинго Литтл нацепил бороду, чтобы его не узнал дядя.

— Если вы считаете, что я позволю вам, клоунам, шляться по моей квартире с бородами…

— Где-то он прав, — согласился Юстас. — Мы купим бакенбарды.

— И фальшивые носы, — добавил Клод.

— И, как ты справедливо заметил, фальшивые носы. Ну вот, Берти, старичок, можешь больше не беспокоиться. Мы совсем не хотим тебя обременять, пока живём в твоей квартире.

А когда я бросился к Дживзу за утешением, он пробормотал что-то насчёт горячей крови молодых джентльменов. Никакого сочувствия.

— Прекрасно, Дживз, — сказал я. — В таком случае пойду прогуляюсь по Гайд-парку. Подай мне мои итонские штрипки.

— Слушаюсь, сэр.

* * *

Прошло несколько дней, и Марион Вардур зашла ко мне в гости на чашку чая. Прежде чем сесть, она нервно огляделась по сторонам.

— Твоих кузенов нет дома, Берти? — спросила она.

— Слава богу, нет!

— Тогда я скажу тебе, где их можно найти. В моей гостиной, в противоположных углах. Сидят, сверкают друг на друга глазами и ждут, когда появлюсь. Берти, этому надо положить конец.

— Ты часто их видишь?

Дживз подал нам чай, но бедная женщина так разволновалась, что продолжала говорить, не подождав, пока он уйдёт. У бедняжки был совершенно измученный вид.

— Я натыкаюсь на этих близнецов на каждом шагу, — пожаловалась она. — Как правило, на обоих. Они завели моду приходить вдвоём и ждать, кто кого пересидит. Скоро от меня останется одна тень.

— Знаю, — сочувственно сказал я. — Знаю.

— Так что же мне делать?

— Понятия не имею. Может, попросить служанку отвечать, что тебя нет дома?

Она задрожала.

— Один раз я так и сделала. Они уселись на лестнице, и я весь день не могла выйти на улицу. А у меня было назначено несколько очень важных встреч. Я бы очень хотела, Берти, чтобы ты убедил их уехать в Южную Африку, где, по слухам они кому-то нужны.

— Должно быть, ты произвела на них потрясающее впечатление.

— Не то слово. Теперь они начали делать мне подарки. По крайней мере, Клод. Вчера вечером он настоял, чтобы я приняла от него этот портсигар. Явился прямо в театр и отказался уходить, пока я не согласилась. Впрочем, должна признаться, вещица недурна.

Она действительно была недурна. Массивный золотой портсигар с бриллиантом на верхней крышке. И самое странное, мне показалось, что я где-то его видел. Как, разрази меня гром, Клод умудрился раздобыть денег на такую дорогую вещь, я не мог себе даже представить.

На следующий день, в среду, близнецы, если так можно выразиться, были выходными, так как дама их сердца играла в дневном спектакле. Клод надел бакенбарды и отправился шляться по Хэрст-парку, а мы с Юстасом сидели и разговаривали. Вернее, говорил в основном Юстас, а я молча мечтал, чтобы он как можно скорее куда-нибудь смылся.

— Нет ничего прекрасней, Берти, чем любовь хорошей женщины, — поучал меня придурок. — Иногда… Боже великий! Кто там?!

Входная дверь открылась, и в холле послышался громкий голос тёти Агаты, интересующейся, дома я или нет. Должен сказать, что у тёти Агаты резкий, пронзительный голос, и я впервые был благодарен судьбе, что его слышно за версту. В распоряжении Клода было всего две секунды, но он успел нырнуть под софу. Его второй ботинок исчез из виду в тот момент, когда тётя Агата вошла в гостиную.

Вид у неё был встревоженный.

— Берти, — спросила она, — чем ты занят в ближайшее время?

— В каком смысле? Сегодня я обедаю с…

— Нет, нет, я не это имела в виду. Чем ты занят следующие несколько дней? Впрочем, и так понятно, что ничем, — продолжала она, не дожидаясь моего ответа. — Ты бездельник. Вся твоя жизнь — сплошное ничегонеделание… но об этом мы поговорим в другой раз. А теперь слушай меня внимательно. Я желаю, чтобы ты поехал на несколько недель в Харроугэйт с твоим дядей Джорджем.

Тут мне показалось, что она перешла всякие границы, и я горячо запротестовал. Я ничего не имею против дяди Джорджа, но предпочитаю держаться от него как можно дальше. Я попытался объяснить положение дел тёте Агате, но она от меня отмахнулась.

— Если в твоём сердце есть хоть капля жалости, Берти, ты выполнишь мою просьбу. Твой бедный дядя Джордж испытал страшное душевное потрясение.

— Как?! Ещё одно?

— Он считает, что только полный отдых и тщательный медицинский уход смогут восстановить его нервную систему. Он говорит, в прошлом Харроугэйт неоднократно возвращал его к жизни, и поэтому сейчас желает отправиться именно туда. Все мы считаем, его нельзя оставлять одного, так что тебе придётся поехать с ним.

— Но послушай!…

— Берти!

Наступило молчание.

— Какое нервное потрясение он испытал? — спросил я.

— Между нами, — ответила тётя Агата, понизив голос до трагического шёпота, — я склонна считать, что у него просто разыгралось больное воображение. Ты член семьи, Берти, и с тобой я могу говорить откровенно. Тебе хорошо известно, что твой бедный дядя Джордж в течение многих лет слишком сильно… э-э-э… вел не совсем… гм-м-м… привык… как бы это точнее сказать?

— Закладывал за воротник?

— Что?

— Упивался до чёртиков?

— Я не одобряю этих выражений, но должна признаться, его можно было упрекнуть в неумеренном употреблении некоторых напитков. Дядя Джордж человек вспыльчивый, ну и… короче, он испытал нервное потрясение.

— Да, но какое?

— Я сама с трудом его поняла. Твой дядя Джордж обладает многими достоинствами, но он всегда путается, когда начинает волноваться. Одним словом, его ограбили.

— Ограбили!

— Насколько я поняла, незнакомец с бакенбардами и каким-то странным носом вошёл к нему в квартиру на Джермин-стрит, когда его не было дома, и украл ценную вещь. Дядя Джордж говорит, что, вернувшись, обнаружил незнакомца в своей гостиной. Он тут же выбежал из комнаты и скрылся.

— Дядя Джордж?

— Нет, незнакомец. И, если верить бедняге Джорджу, у него пропал золотой портсигар. Впрочем, как я уже говорила, я склонна считать эту историю плодом его больного воображения. Он сам на себя не похож с того самого дня, как встретил на улице Юстаса. И поэтому, Берти, я хочу, чтобы ты отправился с ним в Харроугэйт не позднее субботы.

Она величественно удалилась, а Юстас выбрался из-под софы. Судя по выражению его лица, придурок был потрясён до глубины души. Я тоже был потрясён до глубины души. У меня кошки на душе скребли при мысли о том, что мне придётся провести несколько недель в Харроугэйте в обществе дяди Джорджа.

— Так вот откуда у него портсигар, будь он проклят! — с горечью воскликнул Юстас. — Мерзавец! Обворовал свою плоть и кровь! Его место в тюрьме!

— Его место в Южной Африке, — сказал я. — И твоё тоже.

И, проявив несвойственное мне красноречие, я минут десять распинался по поводу его долга перед семьёй, ну, и всего прочего. Я призывал его к благоразумию. Я расхваливал Южную Африку на все лады. Я по нескольку раз повторял одно и то же. Но придурок лишь бормотал о том, как нечестно с ним поступили. Почему-то он вбил себе в голову, что с помощью портсигара Клод его обскакал, и когда тот вернулся из Хэрст-парка, между ними произошла очень неприятная сцена. Они проговорили полночи, и я долго слышал их голоса после того, как улёгся в постель. Никогда не встречал парней, которые могли спать так мало, как эти двое.

* * *

На некоторое время в квартире установилась напряжённая атмосфера, потому что Клод и Юстас не разговаривали друг с другом. Вы не представляете, до чего утомительно жить с двумя деятелями, каждый из которых делает вид, что другого не существует на свете. Я думал, это будет продолжаться вечно, но, разрази меня гром, как выяснилось, я ошибался. Впрочем, если бы накануне кто-нибудь пришёл ко мне и сказал, что это произойдёт, я бы иронически улыбнулся. Я имею в виду, мне давно уже казалось, что только взрыв бомбы может избавить меня от близнецов, поэтому когда Клод скользнул в гостиную в пятницу утром и сообщил о своём намерении, я сначала решил, что ослышался.

— Берти, — сказал он, — я тщательно всё обдумал.

— Что «всё»? — спросил я.

— Вообще всё. То, что я остался в Лондоне, а не отправился в Южную Африку. Я поступил нечестно, — заявил он с надрывом в голосе. — Я поступил несправедливо. Короче говоря, Берти, старичок, завтра я уезжаю.

Я едва устоял на ногах.

— Правда? — выдохнул я.

— Да. Если, — тут душа у меня ушла в пятки, — ты пошлёшь старину Дживза за билетом. Боюсь, мне придётся взять у тебя денег на дорогу. Не возражаешь?

— Нет! — воскликнул я, с чувством пожимая ему руку.

— Ну, тогда порядок. Да, кстати, чуть не забыл. Ни слова Юстасу, ладно?

— Но разве он с тобой не едет?

Клод задрожал с головы до ног.

— Слава богу, нет! При мысли о том, что я могу оказаться на борту парохода с этим придурком, меня тошнит! Так что не вздумай ему сказать. Послушай, а ты сможешь достать мне билет всего за день до отплытия?

— Конечно! — Я готов был купить этот дурацкий пароход, лишь бы не упустить такую возможность.

— Дживз! — крикнул я с порога кухни. — Мчись быстрее ветра в кассу пароходства и купи билет на завтра мистеру Клоду. Он уезжает от нас, Дживз!

— Да, сэр.

— Мистер Клод не хочет, чтобы мистер Юстас знал о его отъезде.

— Да, сэр. Мистер Юстас высказал такое же пожелание, когда попросил меня достать ему билет на тот же пароход.

У меня отвалилась нижняя челюсть.

— Он тоже уезжает?

— Да, сэр.

— Очень странно.

— Да, сэр.

Если б у нас были другие отношения, в эту минуту я наверняка излил бы Дживзу душу. Ну, сами понимаете, посетовал бы на то, что было, и порадовался бы, что всё так хорошо закончилось. Но штрипки воздвигли между нами невидимый барьер, и, должен с сожалением признаться, я не упустил возможности утереть Дживзу нос. Я имею в виду, малый вел себя так безразлично и отчуждённо как раз тогда, когда его молодой хозяин нуждался в утешении, что я не преминул указать ему, как прекрасно всё получилось без всякого вмешательства с его стороны.

— Вот так-то, Дживз, — сказал я. — Полный порядок. Я знал, что рано или поздно всё станет на свои места, если не суетиться. На моём месте многие суетились бы, Дживз.

— Да, сэр.

— Бегали бы по всем знакомым и просили бы совета, помощи, ну, и всего прочего.

— Весьма возможно, сэр.

— Но только не я, Дживз.

— Нет, сэр.

Я ушёл, дав ему время на раздумья.

* * *

Даже мысль о том, что мне придётся ехать с дядей Джорджем в Харроугэйт, не особенно печалила меня в ту субботу, так как, побродив по квартире, я окончательно убедился, что Юстас с Клодом её покинули. Они ушли украдкой, один за другим, сразу после завтрака. Юстас отправился в Ватерлоо, чтобы сесть на поезд, а Клод — в гараж. Я боялся, что придурки встретятся на вокзале и передумают ехать, поэтому предложил Клоду отправиться в Саутгэмптон на моей машине.

Я лежал на добром, старом диване, умиротворённо глядя на ползающих по потолку мух, наслаждаясь тишиной и покоем и думая о том, как прекрасен мир, когда Дживз вошёл в гостиную с конвертом в руке.

— Мальчик-посыльный принёс вам письмо, сэр.

Я вскрыл конверт, и первым делом из него выпала пятифунтовая купюра.

— Боже великий! — воскликнул я. — Это ещё что?

Достав листок бумаги, я прочитал:

Дорогой Берти, передай деньги своему слуге и скажи, мне жаль, что, я не могу сейчас дать ему больше. Он спас мне жизнь. Впервые за неделю я вздохнула свободно.

М.В.

Дживз поднял пятёрку с пола.

— Можешь оставить её себе, — сказал я. — Как выяснилось, она твоя.

— Сэр?

— Я говорю, пятёрка твоя. Её прислала тебе мисс Вардур.

— Очень любезно с её стороны, сэр.

— Да, но с какой стати? В письме говорится, ты спас ей жизнь.

Дживз мягко улыбнулся.

— Мисс Вардур переоценила мои услуги, сэр.

— Какие услуги, прах побери?

— В деле мистера Клода и мистера Юстаса, сэр. Я надеялся, она не упомянет о нём, сэр, так как не хотел, чтобы вы подумали, что я допустил некоторую вольность.

— Что ты имеешь в виду?

— Я находился в комнате, сэр, когда мисс Вардур жаловалась, что мистер Клод и мистер Юстас навязывают ей своё общество. В данных обстоятельствах я осмелился предложить ей использовать небольшую уловку, чтобы избавиться от пристального внимания молодых джентльменов.

— Великий боже! Ты хочешь сказать, что всё-таки приложил руку к их отъезду?

Я почувствовал себя последним ослом. Ведь не далее как вчера мне казалось, что я утёр Дживзу нос.

— Я посоветовал мисс Вардур, сэр, проинформировать мистера Клода и мистера Юстаса, каждого в отдельности, о том, что сегодня она отплывает в Южную Африку с целью заключения там контракта. Таким образом желаемый результат был достигнут. Они заглотили наживку вместе с крючком, если вы позволите мне использовать это выражение, сэр.

— Дживз, — сказал я (мы, Вустеры, можем допустить промашку, но всегда честно в ней признаемся). — Ты единственный и неповторимый!

— Большое спасибо, сэр.

— Да, но послушай! — В голову мне пришла ужасная мысль. — Когда придурки сядут на пароход и убедятся, что её там нет, разве они не примчатся в ту же секунду обратно?

— Я предвидел такую возможность, сэр. По моему совету мисс Вардур сообщила молодым джентльменам, что совершит сухопутное путешествие до Мадейры и только там поднимется на борт.

— А где пароход останавливается после Мадейры?

— Нигде, сэр.

Со стоном облегчения я откинулся на диванные подушки. Я жалел только об одном.

— Единственное, о чём я жалею, Дживз, — сказал я, — что на таком огромном пароходе мерзавцы с лёгкостью смогут избегать встреч друг с другом. Я имею в виду, мне бы очень хотелось, чтобы Клод почаще находился в обществе Юстаса и visa versa.

— Так оно и будет, сэр. Я купил им двухместную каюту. У мистера Клода одна койка, а у мистера Юстаса — другая.

Я чуть не задохнулся от счастья. Если б не поездка в Харроугэйт с дядей Джорджем, мой восторг был бы полным.

— Ты уже упаковал мои вещи, Дживз? — спросил я.

— Вещи, сэр?

— Для поездки в Харроугэйт. Сегодня я отправляюсь туда с дядей Джорджем.

— Ах да, конечно, сэр. Я совсем забыл вам сказать. Сэр Джордж звонил сегодня утром по телефону, пока вы спали, и просил передать, что планы его изменились. Он не поедет в Харроугэйт.

— Ох, послушай, но это же просто блеск!

— Я рад, что вы довольны, сэр.

— Он не говорил, почему передумал?

— Нет, сэр. Но из слов его камердинера, Стивенса, я понял, что сэру Джорджу стало значительно лучше и больше он не нуждается в лечении. Я позволил себе дать Стивенсу рецепт моего коктейля, который вы всегда так хвалили, сэр. Сегодня утром сэр Джордж заявил Стивенсу, что чувствует себя, как новенький.

Сами понимаете, мне оставалось только одно, и я не стал колебаться. Да, я страдал в душе, но у меня не было выбора.

— Дживз, — сказал я, — мои штрипки.

— Да, сэр?

— Тебе они правда не нравятся?

— Чрезвычайно, сэр.

— Ты не думаешь, что со временем твои взгляды изменятся?

— Нет, сэр.

— Ну, хорошо. Хорошо. Ни слова больше. Можешь их выкинуть.

— Благодарю вас, сэр. Я сжёг их сегодня утром, перед тем как подать вам завтрак. Спокойный серый цвет намного приятнее для глаз, сэр. Спасибо, сэр.

ГЛАВА 17.
Бинго и его жёнушка

Примерно через неделю после отъезда Клода и Юстаса я неожиданно встретился с малышом Бинго в клубе «Старых либералов». Малыш полулежал в кресле, закатив глаза и открыв рот, а седобородый деятель, сидевший неподалёку, смотрел на него с такой откровенной неприязнью, что я пришёл к единственно возможному выводу: Бинго увёл у него из-под носа его любимое кресло. Так всегда бывает, когда посещаешь незнакомый клуб, — без злого умысла наступаешь то на одну, то на другую мозоль его постоянным обитателям.

— Привет, старый хрыч, — сказал я.

— Привет, старый пень, — сказал Бинго, и мы пошли пропустить по рюмочке перед ленчем.

Раз в год комитет нашего клуба «Трутень» решает, что помещение необходимо помыть, подкрасить, ну и всё такое, поэтому нас выкидывают за дверь и временно поселяют в каком-нибудь другом клубе. На этот раз мы свили гнездо в «Старых либералах», и лично для меня это было жутким испытанием. Я имею в виду, когда ты привык к весёлому, живому обществу, и тебе достаточно швырнуть в парня коркой хлеба, если ты хочешь привлечь его внимание, тебя несколько угнетает пребывание в клубе, где самому молодому члену недавно стукнуло восемьдесят семь и считается дурным тоном заговаривать с кем бы то ни было, если ты не участвовал с ним вместе как минимум в осаде Трои.

По правде говоря, встретив Бинго, я испытал некоторое облегчение. Мы стали переговариваться вполголоса.

— Это не клуб, — сказал я, — а конец света.

— Бред собачий, — согласился Бинго. — По-моему, вон тот старик у окна помер три дня назад, но я об этом никому не скажу.

— Ты уже был у них в ресторане?

— Нет, а что?

— Здесь обслуживают официантки, а не официанты.

— Боже всемогущий! Я такого не помню со времён мировой войны! — Бинго нахмурился и рассеянно поправил галстук. — Хорошенькие? — спросил он.

— Нет.

Лицо у него вытянулось, но он быстро справился со своими чувствами.

— Я слышал, здесь лучшая кухня в Лондоне.

— Говорят, да. Пойдём?

— Замётано. Мне кажется, — небрежно произнёс он, — в конце ленча, а может, в начале официантка обязательно спросит: «Вам вместе посчитать?» Так вот, ответь утвердительно. У меня в кармане ни гроша.

— Разве дядя тебя не простил?

— Нет, будь он проклят!

По правде говоря, я расстроился, услышав, что Бинго так и не помирился со своим дядей. Мне захотелось утешить бедолагу, заказав шикарный ленч, и когда девушка принесла меню, я принялся тщательно его изучать.

— Ну как, Бинго? — спросил я, сделав выбор. — Осилишь яйца ржанки, бульон, осетровый балык, холодную телятину, пирожки с крыжовником и взбитыми сливками и ломтик сыра на закуску?

Я, конечно, не ждал, что он завизжит от восторга, хоть и постарался выбрать блюда, которые, как я знал, особенно ему нравились, но по крайней мере мне казалось, он должен был как-то отреагировать на моё предложение. Подняв голову, я увидел, что Бинго не обращает на меня ни малейшего внимания. Он уставился на официантку взглядом собаки, которая только что вспомнила, где зарыта кость.

Она была высокой девушкой с добрыми карими глазами. Неплохая фигура. Ухоженные руки. Раньше я её здесь не видел и, должен признаться, она красила клуб своим присутствием.

— Ну так как, старина? — спросил я, желая как можно скорее взяться за нож с вилкой.

— А? — рассеянно спросил Бинго.

Я терпеливо перечислил выбранные мной блюда.

— Ах да, конечно, — сказал малыш. — Заказывай, что хочешь. Мне всё равно.

— Когда девушка ушла, он посмотрел на меня выпученными глазами. — Ты говорил, тут нет хорошеньких официанток, — с упрёком произнёс он.

— Святые угодники и их тётушка! — вскричал я. — Надеюсь, ты не влюбился в очередной раз… в девушку, которую первый раз в жизни видишь?

— Иногда, — заявил малыш, — одного взгляда достаточно. Когда в толпе мы видим чей-то взгляд, и что-то шепчет нам…

К счастью, в этот момент нам подали яйца ржанки, и он заткнулся, накинувшись на них, словно голодал три дня.

* * *

— Дживз, — сказал я, вернувшись домой вечером. Приготовься.

— Сэр?

— Встряхнись и начинай шевелить мозгами. Я сильно подозреваю, скоро мистер Литтл обратится к нам за помощью и сочувствием.

— У мистера Литтла неприятности, сэр?

— Так тоже можно сказать. Он влюбился. Примерно в пятьдесят третий раз. Я хочу спросить тебя, Дживз, как мужчина мужчину, ты когда-нибудь видел такого придурка?

— У мистера Литтла горячее сердце, сэр.

— Горячее? Я думаю, ему впору носить рубашки из асбеста. Короче, приготовься, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

И точно, не прошло и десяти дней, как старый осёл ввалился ко мне в квартиру и на задних лапках стал клянчить, чтобы ему пришли на помощь.

— Берти, — сказал он, — если ты мне друг, то не бросишь меня в беде.

— Докладывай, урод, — милостиво произнёс я. — Мы тебя слушаем.

— Помнишь, несколько дней назад ты угостил меня ленчем в клубе «Старых либералов»? Нас обслуживала…

— Помню. Высокая стройная особа женского пола.

По его телу пробежала едва заметная дрожь.

— Не смей разговаривать о ней в таком тоне, проклятье! Она ангел!

— Ах да, конечно. Продолжай.

— Я её люблю.

— Замечательно! Так держать!

— Ради всего святого, не перебивай меня на каждом шагу. Дай закончить. Так вот, я её люблю и хочу, чтобы ты, Берти, старина, забежал на огонёк к моему дяде и очень дипломатично с ним поговорил. Необходимо, чтобы он снова начал выплачивать мне содержание, причём как можно скорее. Более того, сумма содержания должна быть увеличена.

— Но, послушай, — сказал я, отнюдь не приходя в восторг от его просьбы, — почему бы тебе немного не подождать?

— Подождать? Чего?

— Ну, ты ведь знаешь, как обычно бывает, когда ты влюбляешься. У тебя вечно что-то срывается, ну, и всё такое. Не проще ли обратиться к твоему дяде, когда у тебя, так сказать, всё будет решено и подписано?

— У меня всё решено и подписано. Сегодня утром она согласилась стать моей женой.

— Боже всемогущий! Ты ведь и двух недель с ней не знаком!

— Да, но только в этой жизни. Она считает, мы встречались в предыдущем существовании, — пояснил малыш Бинго. — Она уверена, что я был тогда царём Вавилона, а она рабыней-христианкой. По правде говоря, сам я этого не помню, но мне кажется, в этом что-то есть.

— О, господи! — воскликнул я. — Неужели все официантки так рассуждают?

— Откуда мне знать, как рассуждают официантки?

— Пора бы знать. Помнится, ты подсунул меня своему дяде, чтобы я помог тебе жениться на девице Мэйбл из закусочной на Пикадилли.

Бинго вздрогнул. В глазах у него появился лихорадочный блеск. И прежде чем я сообразил, что случилось, он размахнулся и с такой силой ударил меня по коленке, что я чуть было не свалился со стула.

— Эй, поосторожнее! — воскликнул я.

— Прости. Увлёкся. — Он подождал, пока я помассирую ногу, затем продолжал. — Ты помнишь, как было дело, Берти? Я имею в виду мой гениальный план. Ты тогда представился дядюшке как Та Самая, которая пишет романы.

Если Бинго думал, что я мог забыть такое, он глубоко заблуждался. События того вечера глубоко врезались мне в память.

— Так и действуй, — заявил он. — Мой план остаётся в силе. Мы снова вытащим на свет божий Рози М. Бэнкс.

— Ну уж нет. Прости, конечно, старина, но об этом не может быть и речи. Больше я на такое не способен.

— Даже ради меня?

— Даже ради дюжины таких, как ты.

— Никогда не думал, — печально сказал Бинго, — что услышу эти слова из уст Берти Вустера.

— Теперь ты их услышал. Можешь записать на листок бумаги и повесить на стенку.

— Берти, мы вместе учились в школе.

— Это не моя вина.

— Мы дружим с тобой пятнадцать лет.

— Знаю. Вряд ли я забуду об этом до конца своих дней.

— Берти, старина, — сказал Бинго, придвигаясь ко мне вместе со стулом и начиная массировать моё плечо, — послушай! Будь благоразумен!

И, конечно, будь всё проклято, минут через десять я позволил придурку себя уговорить. Так всегда бывает. Меня может уговорить кто угодно. Мне кажется, если б я жил в монастыре траппистов, какой-нибудь монах-пройдоха первым делом уговорил бы меня с помощью жестов совершить какой-нибудь неблаговидный поступок.

— Ну ладно, что ты от меня хочешь? — спросил я, понимая, что дальнейшее сопротивление бесполезно.

— Для начала пошли старикану свою последнюю книгу с каким-нибудь лестным автографом. Он наверняка придёт в восторг. Затем нанеси ему визит и устрой мои дела.

— А какую книгу я написал последней?

— Она называется «Женщина, бросившая вызов», — сказал Бинго. — Продаётся на всех лотках. Выставлена в витринах книжных магазинов. Судя по обложке, тот, кто её сочинил, может этим гордиться. Само собой, дядюшка захочет обсудить с тобой содержание.

— Ах! — воскликнул я, заметно повеселев. Значит, всё отменяется Я понятия не имею, о чём там говорится.

— Естественно, тебе придётся её прочитать.

— Прочитать! Ну, знаешь…

— Берти, мы вместе учились в школе…

— Ох, ну ладно! Ладно! — сказал я.

— Ни на секунду не сомневался, что могу на тебя положиться. У тебя золотое сердце. Дживз, — обратился малыш Бинго к моему преданному слуге, который вошёл в гостиную, — у мистера Вустера золотое сердце.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Дживз.

Я не особый любитель читать — если речь идёт не о детективах и спортивной хронике, — и «Женщина — будь она проклята! — бросившая вызов» доставила мне немало неприятных минут. С огромным трудом — о страданиях я даже не говорю,

— мне удалось её осилить, и можно сказать, вовремя, потому что не успел я прочитать последней фразы, где губы их слились в долгом поцелуе и слышны были лишь вздохи ветра в ветвях ракиты, как мальчик-посыльный принёс мне записку от старикана Биттлшэма, в которой он приглашал меня на ленч.

Я застал старикана растаявшим, другого слова мне не подобрать. Экземпляр книги лежал рядом с ним на столе, и он время от времени перелистывал страницы, одновременно уминая заливное.

— Мистер Вустер, — произнёс он, проглотив очередную порцию карпа, — я хочу вас поздравить. Я хочу вас поблагодарить. Вы превзошли себя. Я читал «Любовь — это всё», я читал «Простую заводскую девчонку», я наизусть помню «Сорванца Миртл». Но это… это нечто потрясающее. Самая лучшая и самая смелая ваша вещь. Когда её читаешь, сердце разрывается на части.

— Правда?

— Правда! Я читал её три раза, — кстати, хочу поблагодарить вас за экземпляр, который вы прислали мне, так любезно подписав, — и мне кажется, я с уверенностью могу сказать, что стал добрее, мягче, великодушнее, чем раньше. Мне хочется что-нибудь сделать для всего человечества.

— Нет, вы серьёзно?

— Да, да, можете не сомневаться.

— Для всего человечества?

— Для всего человечества.

— А для Бинго? — спросил я, понимая, что ставлю его в крайне затруднительное положение.

— Для моего племянника, Ричарда? — Он на мгновение задумался, но поступил как настоящий мужчина и не отказался от своих слов. — Да, даже для Ричарда. Ну… я имею в виду… возможно… да, даже для Ричарда.

— Вот и чудненько. Я как раз собирался поговорить с вами о Бинго. Он на мели, знаете ли.

— Попал в стеснительное положение?

— Сидит без гроша в кармане. Он не отказался бы от ежеквартального пособия, если бы вы, конечно, согласились его выплачивать.

Он рассеянно сжевал ножку холодной цесарки, одновременно пролистнув книгу, которая открылась на двести пятнадцатой странице. Я не помню, о чём шла речь на двести пятнадцатой странице, но, видимо, там говорилось нечто сногсшибательное, потому что старикан посмотрел на меня глазами, полными слёз, словно он переложил горчицы на ломтик ветчины, который только что отправил в рот.

— Хорошо, мистер Вустер, — сказал он. — Находясь под свежим впечатлением от вашего изумительного романа, я не могу ожесточить своё сердце. Ричард получит от меня содержание.

— Браво! — воскликнул я. — Вы совершили благородный поступок, и я уверен, вам самому теперь будет легче дышать. — Тут я подумал, что человек, весивший семнадцать стоунов и страдающий одышкой, может неверно истолковать мои слова, и торопливо добавил: — Бинго ужасно обрадуется. Он хочет жениться, знаете ли.

— Нет, не знаю. И не уверен, что отнесусь к этому одобрительно. Кто она?

— Видите ли, по правде говоря, эта девушка — официантка.

Он подскочил на месте.

— Да не может быть, мистер Вустер! Это удивительно! Я счастлив! Не ожидал от моего мальчика такого постоянства! Прекрасная черта характера, — должен отдать ему справедливость. Я великолепно помню, мистер Вустер, что Ричард собирался жениться на этой официантке, когда я имел удовольствие познакомиться с вами восемнадцать месяцев назад.

Мне пришлось его разочаровать.

— Не на «этой», но на официантке. На другой официантке. Но тем не менее на официантке, знаете ли.

Старикан, который с такой любовью и гордостью говорил о племяннике, явно помрачнел.

— Гм-м-м, — с сомнением в голосе произнёс он. — Я надеялся, Ричард проявит постоянство, столь несвойственное современным молодым людям. Я… мне надо подумать.

На этом наш разговор закончился, и, вернувшись домой, я рассказал Бинго, как обстояли дела.

— С содержанием — полный порядок. Что же касается дядюшкиного благословения, придётся подождать.

— Разве ему не хочется услышать звон свадебных колоколов?

— Он обдумывает ситуацию. Если б я был букмекером, то расценил бы твои шансы как сто к восьми.

— Ты просто не подобрал к нему ключика. Я так и знал, что ты всё испортишь. — Если учесть, на какие жертвы я ради него пошёл, это заявление было для меня хуже укуса змеи. — Ужасно, — произнёс малыш Бинго. — Просто ужасно. Я не могу тебе всего объяснить, но… ужаснее не придумаешь.

Он рассеянно взял из коробки дюжину моих сигар и был таков.

Я не видел его три дня. На четвёртый день он ворвался ко мне с цветком в петлице и таким выражением лица, словно его только что стукнули пыльным мешком по голове.

— Привет, Берти.

— Привет, олух царя небесного. Где тебя носило?

— О, нигде. То здесь, то там, знаешь ли. Дивная стоит погода, Берти.

— Неплохая.

— Процентные ставки по вкладам опять понизились.

— Да ну?

— Беспорядки в Нижней Силезии, не слышал? Прах побери!

Он начал ходить взад и вперёд по комнате, изредка бормоча себе что-то под нос. Казалось, бедолага совсем свихнулся.

— Да, кстати, Берти! — сказал он, уронив с каминной полки фарфоровую вазу, разлетевшуюся вдребезги. — Я вспомнил, зачем к тебе пришёл. Видишь ли, я женился.

ГЛАВА 18.
Всё хорошо, что хорошо кончается

У меня отвисла нижняя челюсть. Я уставился на него. Цветок в петлице… Безумный взгляд. Да, все симптомы были налицо, и тем не менее я не верил своим ушам. Слишком часто я видел, как любовные похождения Бинго заканчивались, мягко говоря, пшиком, и поэтому в моей голове не укладывалось, что он наконец умудрился связать себя брачными узами.

— Женился?!

— Да. Сегодня утром в Бюро регистрации в Холборне. Я пришёл к тебе после свадебного завтрака.

Я выпрямился. Собрался с силами. Сосредоточился. Это дело необходимо было рассмотреть со всех сторон.

— Давай разберёмся, — предложил я. — Ты действительно женился?

— Да.

— На той же девушке, которую ты любил позавчера?

— На что ты намекаешь?

— Ну, ты ведь себя знаешь. Скажи, что заставило тебя сделать столь опрометчивый шаг?

— Прах тебя побери, не смей говорить в таком тоне! Я женился на ней, потому что я её люблю, будь всё проклято! Самая лучшая жёнушка на свете, — заявил малыш Бинго.

— Я с тобой не спорю, и твои слова делают тебе честь, но всё-таки… Ты подумал, как отнесётся к этому твой дядя? Когда я в последний раз его видел, он не собирался осыпать молодожёнов конфетти.

— Берти, — с чувством произнёс малыш Бинго, — я буду с тобой откровенен. Моя жёнушка припёрла меня к стенке, если тебе понятно, о чём я говорю. Само собой, я рассказал ей о дяде, но она заявила, мы должны расстаться, если моя любовь недостаточно сильна, чтобы немедленно жениться на ней, невзирая на дядюшкин гнев. У меня не было выбора. Я купил бутоньерку и отправился в Бюро регистрации.

— Что же ты собираешься делать?

— О, я всё продумал. После того, как ты сообщишь дяде…

— Что?!

— После того…

— Надеюсь, ты не тешишь себя мыслью, что тебе удастся втравить меня в эту историю?

Он укоризненно на меня посмотрел.

— И это говорит Берти Вустер? — с упрёком спросил он.

— Можешь не сомневаться, он самый.

— Берти, старина, — сказал Бинго, похлопав меня сначала по одному плечу, а потом по другому. — Мы вместе учились в школе…

— Ох, ну хорошо!

— Молодчина! Я знал, что могу на тебя положиться. Она ждёт внизу. Мы её заберём и немедленно отправимся в Паунсби Гарденз.

До этого я видел девушку лишь в униформе официантки и поэтому ожидал, что в день своей свадьбы она вырядится как попугай. Первой приятной неожиданностью в этой мрачной истории было то, что одета она была со вкусом. Никаких цветастых шляп и кричащих накидок. Спокойные тона. Прекрасный стиль. При взгляде на неё казалось, что она только что пришла с прогулки по площади Беркли.

— Это мой старый друг Берти Вустер, дорогая, — представил меня Бинго. — Мы вместе учились в школе, правда, Берти?

— Учились, — согласился я.

— Здравствуйте. Мне кажется, мы уже встречались… э-э-э… за ленчем.

— О да! Здравствуйте!

— Мой дядя сделает всё, что Берти не скажет, — объяснил Бинго. — Поэтому он поедет с нами и зайдёт к нему первым, чтобы, так сказать, протоптать нам тропинку. Такси!

По дороге мы почти не разговаривали. В общем, всем нам было немного не по себе. Я с облегчением вздохнул, когда машина остановилась у логова старикана Биттлшэма, и мы вышли на улицу. Бинго и его жёнушка остались в холле, а я поднялся по лестнице в гостиную и стал ждать, когда дворецкий приведёт ко мне царя зверей.

Я бесцельно ходил по комнате и внезапно увидел на столе «Женщину, бросившую» свой дурацкий «вызов». Книга была открыта на двести пятнадцатой странице, и в глаза мне бросился абзац, жирно подчёркнутый карандашом. Невольно прочитав его, я понял, что мне крупно повезло. Теперь я знал, как разговаривать со стариканом. Вот что там было написано:

«— Что может помешать, — глаза Миллисент, стоявшей лицом к лицу с суровым стариком, сверкнули, — что может помешать чистой, всепожирающей любви? Ни черная магия, ни высшие силы, ни жалкие запреты наставников и родителей не могут воспрепятствовать ей, милорд. Я люблю вашего сына, лорд Уиндермир, и ничто не сможет нас разлучить. Наша любовь была предопределена в начале всех времён, а кто вы такой, чтобы бросать вызов судьбе?

Эрл проницательно посмотрел на неё из-под густых бровей.

— Гм-м-м! — сказал он».

Прежде чем я успел освежить в своей памяти, что Миллисент ответила на глубокомысленное замечание лорда, дверь открылась и в комнату ввалился лорд Биттлшэм. Увидев меня, он, как всегда, расплылся в счастливой улыбке.

— Мой дорогой мистер Вустер! Какая неожиданная радость! Прошу вас, садитесь. Чем могу быть полезен?

— По правде говоря, в данный момент я играю роль посла. Меня попросил поговорить с вами малыш Бинго.

Плечи у него поникли, но так как он не указал мне на дверь, я продолжал:

— Лично мне, — с чувством произнёс я, — всегда казалось, что ничто не может помешать чистой, всепожирающей любви. Как вы думаете, возможно ей воспрепятствовать? Лично я сильно в этом сомневаюсь.

Я, конечно, не сверкнул глазами на сурового старика, но бровями пошевелил. Он тяжело задышал и посмотрел на меня с сомнением.

— Мы обсуждали этот вопрос во время нашей последней беседы, мистер Вустер. Тогда я ясно дал вам понять…

— Да, но с тех пор обстоятельства круто переменились. Понимаете, — объяснил я, переходя к сути дела, — сегодня утром малыш Бинго, если можно так выразиться, очертя голову бросился с моста.

— Боже всемогущий! — Он вскочил с кресла и затрясся с головы до ног. — Почему? Зачем? С какого моста?

— Я говорил метафорически — по-моему, это слово так называется. Я имел в виду, он женился.

— Женился!

— Окончательно и бесповоротно. Надеюсь, вы не очень сердитесь, что? Молодая кровь, знаете ли. Два любящих сердца, и всё такое.

Он запыхтел, как паровоз.

— Новость, которую вы мне сообщили, мистер Вустер, нарушила моё душевное равновесие. Я… я считаю, что мной… э-э-э… пренебрегли. Да, пренебрегли.

— Но кто вы такой, чтобы бросать вызов судьбе? — спросил я, подглядывая в книгу одним глазом.

— А?

— Видите ли, их любовь была предопределена. В начале всех времён, знаете ли.

Должен честно признаться, что если бы он сейчас сказал «Гм-м-м!», я просто не знал бы, что говорить дальше. К счастью, ему в голову не пришло так ответить. Наступило молчание. Старикан задумался, затем взгляд его случайно упал на книгу, и он вздрогнул.

— Господи боже мой, мистер Вустер! Вы цитировали!

— Более или менее.

— Ваши слова сразу показались мне знакомыми. — Он то ли откашлялся, то ли коротко хохотнул. — Боже мой, боже мой, вы знаете моё слабое место. — Он схватил книгу и уткнулся в неё носом. Минут через пять я подумал, что старикан просто забыл о моём существовании, однако вскоре он отложил книгу в сторону и вытер глаза.

— Ах! — сказал он.

Я напряжённо ждал, надеясь на счастливый исход.

— Ах! — повторил он. — Я не должен вести себя, как лорд Уиндермир, вы ведь это имели в виду, мистер Вустер? Скажите, вы описали этого высокомерного старика с натуры?

— О нет! Я его просто выдумал и всунул в сюжет, знаете ли.

— Гений! — пробормотал лорд Биттлшэм. — Гений! Что ж, мистер Вустер, я склоняю перед вами голову. Кто, как вы сказали, я такой, чтобы бросать вызов судьбе? Сегодня же вечером я напишу Ричарду и дам согласие на его брак.

— Лучше сообщите ему эту радостную весть лично, — посоветовал я. — Он ждёт вас внизу вместе со своей женой. Я попрошу их к вам подняться. До свидания, и огромное вам спасибо. Бинго будет на седьмом небе от счастья.

Я быстро спустился в холл. Бинго и его миссис сидели на стульях, как пациенты в приёмной зубного врача.

— Ну? — нетерпеливо спросил малыш.

— Полный порядок, — ответил я, хлопая новобрачного по спине. — Дуй наверх и бросайся к нему в объятия. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Поздравляю вас обоих от всей души, ну, и всё такое.

И я смылся, не желая принимать участия в семейном торжестве.

* * *

В этом мире никогда не знаешь, что может произойти в следующую секунду. Если когда-нибудь мне казалось, что я заслужил отдых и покой, так это после разговора со стариканом Биттлшэмом, поэтому, вернувшись домой, я положил ноги на каминную решётку и приступил к поглощению живительной влаги, которую принёс мне Дживз. Хоть я и знал по собственному опыту, что отношения между дядями и племянниками непредсказуемы, за Бинго я больше не беспокоился. Ему только и оставалось, что подняться по лестнице вместе со своей жёнушкой и получить необходимое благословение. И когда через полчаса малыш примчался ко мне весь в мыле, у меня не возникло сомнений в том, что он решил высказать мне свою благодарность ломающимся от волнения голосом. Я добродушно улыбнулся своему школьному другу, вошедшему в гостиную, и открыл рот, намереваясь предложить ему сигарету, когда внезапно мне показалось, что он чем-то озабочен. По правде говоря, малыш выглядел так, словно ему заехали ногой в живот.

— Старичок, — участливо спросил я, — что стряслось?

Бинго принялся бегать по комнате.

— Спокойствие! — воскликнул он, натыкаясь на ломберный столик. — Только спокойствие! — Он опрокинул стул.

— Надеюсь, ничего страшного не произошло?

Малыш засмеялся утробным смехом.

— Страшного? Как ты думаешь, что случилось после того, как ты ушёл? Помнишь эту дурацкую книгу, которую ты решил отправить моему дяде?

Бедолага находился в таком жутком состоянии, что я не стал с ним спорить.

— Ты имеешь в виду «Женщину, бросившую вызов»? — спросил я. — Должен признаться, она мне очень пригодилась. Только цитируя её, мне удалось смягчить сердце твоего дяди.

— Нам она совсем не пригодилась. Когда мы вошли в комнату, книга лежала на столе, и после представлений и всего прочего моя жёнушка её заметила. «О, вы уже прочли этот роман, лорд Биттлшэм?» — спросила она. «Я читал его три раза», — ответил дядя. «Я так рада», — сказала моя жёнушка. «Как, вы тоже поклонница Рози М. Бэнкс?» — спросил старикан, просияв. «Рози М. Бэнкс — это я!» ответила моя жёнушка.

— Святые угодники и их тётушка! Не может быть!

— Представь себе.

— Но как же так? Я имею в виду, прах побери, она обслуживает клиентов в ресторане клуба «Старых либералов».

Бинго мрачно пнул ногой диван.

— Она специально пошла на эту работу, чтобы собрать материал для своей новой книги «Мервин Кин, завсегдатай клубов».

— Почему же она ничего тебе не сказала?

— На неё произвело огромное впечатление, что я полюбил её несмотря на то, что она была простой официанткой, и поэтому она решила скрыть от меня свой истинный социальный статус. Рози говорит, что решила сделать мне приятный сюрприз после женитьбы.

— Ну, что произошло потом?

— Разразился самый настоящий скандал. Старикана чуть кондрашка не хватила. Он назвал её самозванкой. Они одновременно начали орать друг на друга, а закончилось всё тем, что моя жёнушка помчалась к своим издателям за гранками, чтобы потребовать от дяди письменных извинений. Что теперь будет, я не знаю. Не говоря уже о том, как взбесится мой дядя, когда поймёт, что его надули, я подумать боюсь, как отреагирует моя жёнушка, если ей станет известно, что мы выдумали историю с Рози М. Бэнкс для того, чтобы я смог жениться на другой женщине. Видишь ли, я ей так сильно понравился ещё и потому, что до неё никого и никогда не любил.

— Ты ей так сказал?!

— Да.

— Боже всемогущий!

— Ну, я не… не любил по-настоящему. Разве можно сравнить то, что я испытываю сейчас… ладно, неважно. Что мне делать? Вот в чем вопрос.

— Не знаю.

— Спасибо, — сказал малыш Бинго. — Ты меня утешил.

На следующее утро он позвонил мне, когда я принялся за яичницу с ветчиной

— единственный момент в течение дня, когда хочется поразмышлять о жизни, не отвлекаясь.

— Берти?

— Алло?

— Плохо дело.

— Что ещё случилось?

— Мой дядя просмотрел гранки и признал свою ошибку. Я только что закончил разговаривать с ним по телефону. Он не порвал со мной отношений, но едва цедил слова, утверждая, что мы с тобой сделали из него посмешище. Естественно, он вновь лишил меня содержания.

— Мне очень жаль.

— Не теряй времени на жалость ко мне, — хмуро произнёс Бинго. — Дядя собирается навестить тебя сегодня и потребовать объяснений.

— Боже великий!

— Моя жёнушка также собирается навестить тебя сегодня и потребовать объяснений.

— О, господи!

— Я с нескрываемым интересом буду следить за твоей дальнейшей судьбой, — сказал малыш Бинго и повесил трубку.

Я громко позвал Дживза.

— Дживз!

— Сэр?

— У меня неприятности.

— Вот как, сэр?

Я коротко рассказал ему, что произошло.

— Что ты мне посоветуешь?

— Мне кажется, если б я был на вашем месте, сэр, я незамедлительно принял бы приглашение мистера Питт-Уэйли. Если помните, сэр, он приглашал вас на прошлой неделе в Норфолк на охоту.

— Совершенно верно! Разрази меня гром, Дживз, ты, как всегда, прав! Приходи на вокзал с моими чемоданами сразу после ленча. Я сейчас отправлюсь в клуб и спрячусь там до отхода поезда.

— Вы желаете, чтобы я сопровождал вас в Норфолк, сэр?

— А ты хочешь поехать?

— Если позволите, сэр, я думаю, лучше мне остаться здесь и поддерживать связь с мистером Литтлом. Возможно, мне удастся найти способ примирить враждующие стороны.

— Действуй, Дживз, и если у тебя что-нибудь получится, ты чудо!

* * *

В Норфолке меня заела тоска. Почти всё время лил дождь, а когда погода прояснялась, я находился в таком нервном состоянии, что без конца мазал на охоте. К концу недели терпение у меня лопнуло. Я имею в виду, глупее не придумаешь, чем торчать в сотне миль от цивилизации только потому, что с тобой хотят перекинуться парой слов дядя и жена Бинго. Я твёрдо решил поступить по-мужски: вернуться в лондонскую квартиру и велеть Дживзу всем отвечать, что меня нет дома.

Я послал Дживзу телеграмму о своём приезде и, прибыв в метрополию, прежде всего отправился к Бинго. Мне хотелось выяснить, как обстоят дела, но, по всей видимости, малыша не было дома. Позвонив несколько раз, я совсем было собрался уходить, когда за дверью послышались чьи-то шаги и она распахнулась настежь. Должен признаться, это был не самый приятный момент в моей жизни. Я увидел перед собой круглое лицо лорда Биттлшэма.

— Э-э-э… гм-м-м… здравствуйте, — сказал я.

Наступило молчание. Я никогда не задумывался над тем, как поведёт себя старикан, если мы с ним ещё раз встретимся, но я бы не удивился, если бы он побагровел и выдал бы всё, что обо мне думал. Поэтому мне показалось более чем странным, что он всего лишь улыбнулся какой-то жалкой улыбкой. Глаза у него выпучились, и он несколько раз с трудом сглотнул слюну.

— Э-э-э… — с трудом выговорил он.

Я вежливо молчал, но, видимо, он сказал всё, что хотел сказать.

— Бинго дома? — спросил я после довольно продолжительной паузы.

Он покачал головой и снова улыбнулся какой-то жалкой улыбкой. А затем внезапно — разрази меня гром, если вру! — он отпрыгнул назад и с силой захлопнул за собой дверь.

Я ничего не понял, но так как разговор наш совершенно очевидно закончился, мне ничего не оставалось, как умотать подобру-поздорову. Я стал спускаться и столкнулся с Бинго, который мчался вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

— Привет, Берти! — воскликнул малыш. — Какими судьбами? Я думал, ты за городом.

— Только что вернулся. Я решил зайти к тебе, чтобы разузнать, что к чему.

— В каком смысле?

— Ну, как обстоят дела, и всё такое.

— А, ты об этом, — небрежно произнёс Бинго. — Всё давным-давно уладилось. Голубь мира распростёр крылья над моим домом. Твой Дживз просто чудо, Берти. Я всегда это говорил. Ему пришла в голову очередная гениальная мысль, и недоразумение утряслось в одну минуту.

— Да что ты говоришь! Блеск!

— Я не сомневался, что ты обрадуешься.

— Прими мои поздравления.

— Спасибо.

— А что придумал Дживз? Честно говоря, я представить себе не мог, как выпутаться из этой дурацкой истории.

— О, он взял бразды правления в свои руки и помирил нас в шесть секунд. Мой дядя и моя жёнушка теперь друзья до гробовой доски. Они часами болтают о литературе, ну и обо всём прочем. Он часто забегает к нам на огонёк.

Я подумал о лорде Биттлшэме.

— Он и сейчас у тебя, — сказал я. — Послушай, Бинго, последние несколько дней ты ничего не замечал за стариканом?

— Вроде бы нет. Что ты имеешь в виду?

— Может, после твоей женитьбы у него нервы расшатались? Он мне показался каким-то странным.

— Разве ты с ним общался?

— Когда я позвонил в квартиру, твой дядя открыл мне дверь. А затем, постояв как истукан с вытаращенными глазами, внезапно захлопнул её перед моим носом. По правде говоря, я удивился, знаешь ли. Если б он ещё стал орать, ну и всё такое, я бы это понял, но, по-моему, увидев меня, он напугался до смерти.

Малыш Бинго расхохотался.

— Не беспокойся, — всласть насмеявшись, произнёс он покровительственным тоном. — Совсем забыл тебе сказать. Хотел даже написать письмо, но руки не дошли. Он думает, что ты псих.

— Он… что?!

— Да. В этом и заключалась гениальная идея Дживза, знаешь ли. Дело утряслось в одну секунду. Он посоветовал мне сообщить дяде, что, познакомив тебя с ним, я не сомневался, что ты Рози М. Бэнкс, так как я неоднократно слышал это из твоих собственных уст, и у меня не было причин тебе не верить. Понимаешь, нам надо было доказать, что ты подвержен галлюцинациям и не соображаешь, что делаешь. А затем мы обратились к сэру Родерику Глоссопу, — надеюсь, ты не забыл, что в Диттеридж-холле столкнул в озеро его сына? — и он рассказал нам, как пришёл к тебе на ленч и обнаружил в твоей спальне кучу котов и сырой рыбы, и как до этого ты умыкнул с его головы шляпу, проезжая на такси мимо его машины. В общем, всё получилось лучше не придумаешь. Я всегда говорил, говорю и буду говорить, что, положившись на Дживза, можно не беспокоиться о своей дальнейшей судьбе.

Я многое готов стерпеть, но всему есть предел.

— Будь всё проклято, такой наглости…

Бинго изумлённо поднял брови.

— Надеюсь, ты не рассердился? — спросил он.

— Рассердился! Если ты считаешь, я потерплю, чтобы половина Лондона считала, что у меня поехала крыша…

— Берти, — сказал малыш Бинго, — я поражён. Я потрясён, Берти. Если б мне пришло в голову, что из-за такого пустяка ты откажешься помочь человеку, с которым дружишь пятнадцать лет…

— Да, но послушай…

— Разве ты забыл, — спросил Бинго, — что мы вместе учились в школе?

* * *

Я шёл в свою старую, добрую квартиру, а в груди у меня всё клокотало. В одном я не сомневался: после всего, что произошло, наши пути с Дживзом должны были разойтись. Прекрасный камердинер, спору нет, лучший в Лондоне, но это не могло меня остановить. Я ворвался в гостиную, и… на маленьком столике лежали сигареты, а на большом — стопка иллюстрированных журналов; мои тапочки стояли, где им было положено, и вообще вся обстановка казалась до такой степени домашней, если вы понимаете, о чём я говорю, что я успокоился в течение двух секунд. Так бывает в пьесе, когда герой, собираясь совершить преступление, вдруг слышит колыбельную, которую в детстве пела ему мама. Умиротворение. Вот-вот. Я вовремя вспомнил это слово. Оно как нельзя лучше подходило к моему душевному состоянию.

А затем в дверях появился добрый старый Дживз, перед которым плыл поднос со всем необходимым, и было в малом что-то очень привычное и располагающее к себе.

Но я стиснул зубы и твёрдо решил, что буду непреклонен.

— Я только что разговаривал с мистером Литтлом, Дживз, — сурово произнёс я.

— Вот как, сэр?

— Он… э-э-э… сообщил мне, что ты дал ему дельный совет.

— Я сделал все, что мог, сэр. И я счастлив доложить вам, что мои усилия увенчались успехом. Виски, сэр?

— Спасибо. Э-э-э… Дживз.

— Сэр?

— В другой раз…

— Сэр?

— Нет, ничего. Поменьше содовой, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

Он начал уплывать из гостиной.

— Да, Дживз!

— Сэр?

— Я хочу… дело в том… мне кажется… я имею в виду… Нет, ничего!

— Слушаюсь, сэр. Сигареты у вашего локтя на маленьком столике, сэр. Обед будет готов ровно без четверти восемь, если, конечно, вы не пожелаете отобедать в ресторане.

— Нет, я останусь дома.

— Да, сэр.

— Дживз!

— Сэр?

— Нет, ничего, — сказал я.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Дживз.