Шалости аристократов. Пэлем Гренвилл Вудхауз

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ГЛАВА 7.
Познакомьтесь с Клодом и Юстасом

Бомба разорвалась ровно в один час сорок пять минут (время летнее). В этот момент Спенсер, дворецкий тёти Агаты, стоял передо мной с блюдом картофеля, и, потрясённый до глубины души, я ложкой отправил шесть хрустящих, обжаренных картофелин в полёт к буфету. Да, такой шок я испытал впервые в жизни.

К тому же не забудьте, что я находился в ослабленном состоянии. Я был помолвлен с Гонорией Глоссоп около двух недель, и ни одного дня не проходило, чтобы она не пыталась из меня что-нибудь «вылепить», как сказала бы моя тётя Агата. Я начитался серьёзной литературы до одури и до боли в глазах; прошагал не один десяток миль по картинным галереям и побывал на таком количестве концертов классической музыки, что сбился со счёта. Короче, я действительно был не в том состоянии, чтобы испытывать душевные потрясения, в особенности такие, как это. Гонория затащила меня на ленч к тёте Агате, и я сидел за столом, спрашивая у самого себя: «Благая смерть, когда же ты придёшь?» — когда моя нарёченная взорвала подо мной бомбу.

— Берти, — внезапно спросила она, словно вспомнив нечто очень важное, — как зовут твоего слугу, я имею в виду, камердинера?

— А? Дживз.

— Мне кажется, он плохо на тебя влияет — решительно произнесла Гонория. — Когда мы поженимся, тебе придётся его уволить.

Именно в этот момент я дёрнул ложкой и запустил шестью хрустящими и обжаренными картофелинами в буфет, а Спенсер тут же погнался за ними, как собака за палкой.

— Уволить Дживза? — прохрипел я.

— Да. Он мне не нравится.

— Мне он тоже не нравится, — заявила тётя Агата.

— Но это невозможно. Я имею в виду, я и дня без него не проживу.

— Придётся, — приказала Гонория. — Он мне совсем не нравится.

— Мне он тоже совсем не нравится, — сказала тётя Агата. — И никогда не нравился.

Кошмар какой-то, что? Я всегда считал, что женитьба — дело гиблое, но никогда не думал, что она требует от парня таких страшных жертв. Я был не в силах вымолвить ни слова.

После ленча, насколько я помнил, мне надлежало поймать кэб и отправиться с Гонорией за покупками на Риджент-стрит; но когда она встала из-за стола и взяла сумочку, тётя Агата не позволила ей прихватить заодно и меня.

— Беги по своим делам, дорогая, — нежно произнесла она. — Я хочу сказать Берти пару слов.

Когда Гонория ушла, тётя Агата села со мной рядом.

— Берти, — немного помолчав, начала говорить она, — дорогая Гонория этого не знает, но заключение вашего брака может быть связано с определёнными трудностями.

— Да ну! Правда? — спросил я с надеждой в голосе.

— О, ничего серьёзного, не беспокойся. Пустые, хоть и не очень приятные формальности. Сэру Родерику неймётся.

— Он считает, что мы с Гонорией не пара? Хочет меня отшить? Ну, может, он и прав.

— Прошу тебя, не неси ахинеи, Берти. Всё не так страшно, как ты думаешь. Но профессия сэра Родерика, к сожалению, заставляет его быть чрезмерно осторожным.

По правде говоря, до меня не дошло, о чем она говорит.

— Чрезмерно осторожным?

— Да. Ничего не поделаешь: невропатолог с такой обширной практикой поневоле относится ко всем людям подозрительно.

Теперь я понял, на что она намекала. Сэра Родерика Глоссопа, отца Гонории, все называют невропатологом, хотя каждому известно, что он не кто иной, как поставщик дурдома. Я имею в виду, что если, к примеру, ваш дядя герцог вдруг начинает втыкать себе в волосы соломинки для коктейля, вы первым делом приглашаете старикана Глоссопа. Он вас навещает, осматривает герцога со всех сторон, долго рассуждает о переутомлении нервной системы, а затем рекомендует полный отдых, уединение и всё такое прочее. Почти все знатные семьи страны время от времени пользуются его услугами (я хочу сказать, ему постоянно приходится сидеть у кого-нибудь на голове, пока ближайшие и дражайшие больного звонят в психушку и вызывают санитаров со смирительной рубашкой), и мне кажется, в его положении нетрудно было стать самым настоящим психоманом и начать относиться подозрительно ко всем без исключения.

— Ты имеешь в виду, он считает меня психом, а сумасшедший зять его не устраивает? — спросил я.

Моя сообразительность почему-то ужасно разозлила тётю Агату.

— Естественно, он так не думает. Я ведь сказала тебе, сэр Родерик чрезмерно осторожен и поэтому хочет убедиться, что ты абсолютно нормален. — Тут она умолкла, потому что Спенсер принёс кофе. Когда он ушёл, тётя Агата продолжила прерванную мысль. — Сэр Родерик слышал нелепую историю о том, что, находясь в Диттеридже, ты столкнул его сына с моста в воду. Невероятно! Даже ты не так глуп, чтобы выкинуть подобный фокус.

— Ну, видишь ли, я случайно к нему прислонился, и он плюхнулся в озеро.

— Освальд совершенно определённо заявил, что ты толкнул его намеренно. Это встревожило сэра Родерика и, к несчастью, заставило его навести справки о нашей семье. Естественно, он теперь знает о твоём бедном дяде Генри.

Она многозначительно на меня посмотрела, а я опустил голову и сделал глоток кофе. Мы начали рыться в семейном белье и выволокли на свет грязную простыню. Дело в том, что покойный дядя Генри был, если можно так выразиться, пятном на нашей репутации. Человек прекрасный во всех отношениях, он очень хорошо ко мне относился, щедро снабжая меня и деньгами, и советами, пока я учился в школе, но, не стану скрывать, его поведение иногда казалось несколько странным, например, когда он начал разводить в своей спальне кроликов. Думаю, какой-нибудь придира запросто мог посчитать его более или менее свихнувшимся. По правде говоря, он умер в окружении кроликов, до последней минуты радуясь жизни в какой-то частной клинике.

— Конечно, всё это глупости, — продолжала тётя Агата. — Унаследовать эксцентричность — и не более того — бедного Генри могли разве что Клод с Юстасом, а я в жизни своей не видела более смышлёных детей.

Клод и Юстас были близнецами, поступившими в школу, когда я её заканчивал. Вспоминая их проделки, я подумал, что слово «смышлёные» как нельзя больше им подходило: в первом классе они попадали из одной переделки в другую.

— Только посмотри, как прекрасно они зарекомендовали себя в Оксфорде. Не далее как вчера твоя тётя Эмилия получила письмо от Клода, где он пишет, что вскоре их примут в очень престижный клуб колледжа, который называется «Искатели».

— «Искатели»? Помнится, когда я учился в Оксфорде, такого клуба не существовало. Что они ищут?

— О6 этом Клод не написал. Должно быть, истину или знания. Наверное, в этот клуб нелегко попасть, потому что Клод говорит, что лорд Рэйнсби, сын эрла Датчета, тоже является одним из соискателей. Однако мы отвлеклись, а речь шла о том, что сэр Родерик желает побеседовать с тобой наедине в спокойной обстановке. Учти, Берти, я полагаюсь если не на твой разум, то по крайней мере на твой здравый смысл. Не хихикай, не смотри на него своим идиотским взглядом, не зевай, не ёрзай и помни, что он президент лиги «Против азартных игр», так что не обсуждай с ним скачки. Он придёт к тебе на ленч завтра в час тридцать. Пожалуйста, не забудь, что он не пьёт крепких напитков, отрицательно относится к курению и кушает самую простую пищу, так как у него больной желудок. Не предлагай ему кофе, потому что он считает этот напиток основой всех нервных заболеваний в мире.

— Я думаю, собачья галета и стакан воды пойдут ему на пользу, что? — сказал я.

— Берти!

— Ох, ну хорошо. Я пошутил.

— Идиотские высказывания подобного рода мгновенно подтвердят худшие опасения сэра Родерика. Пожалуйста, попытайся не паясничать, когда будешь находиться в его обществе. Он человек серьёзный. Ты уже уходишь? Будь любезен, не забудь того, что я тебе сказала. Я полагаюсь на тебя, Берти, и если ты меня подведёшь, пеняй на себя.

— Да, да, конечно.

И я пошёл домой, стараясь не думать о предстоящей мне пытке.

* * *

На следующее утро я встал поздно и, позавтракав, сразу отправился прогуляться. Мне казалось, я должен сделать всё, чтобы в мозгу у меня прояснилось, а свежий воздух обычно рассеивает туман, который, как правило, поутру клубится в моей голове. Я шёл не спеша и добрался до Гайд-парка, когда какой-то придурок хлопнул меня по спине между лопатками. Обернувшись, я увидел малыша Юстаса, моего кузена. Он и ещё два парня держались под руки, причём левым крайним был мой кузен Клод, а посередине стоял розовощёкий незнакомец со светлыми волосами и виноватым выражением на лице.

— Берти, старичок! — дружелюбно воскликнул малыш Юстас.

— Привет! — сказал я без всякого энтузиазма в голосе.

— Это надо же! Кто б мог подумать, что мы встретим в Лондоне единственного человека, который поможет нам достойно провести время! Кстати, ты не знаком с Пёсьей Мордой? Пёсья Морда, это мой кузен Берти. Лорд Рэйнсби

— мистер Вустер. Мы только что от тебя, Берти. К несчастью, ты уже смылся, но старина Дживз принял нас лучше некуда. Этот малый сокровище, Берти. Держись за него обеими руками.

— Что вы делаете в Лондоне? — спросил я.

— О, развлекаемся потихоньку. Приехали всего на день. На три десять отчаливаем обратно. А сейчас, Берти, поговорим о ленче, которым ты так любезно согласился нас угостить. Куда пойдём? «Ритц»? «Савой»? «Карлтон»? Если ты вхож в «Киро» или «Посольство», нас это тоже устраивает.

— Я не могу пригласить вас на ленч. У меня деловое свидание. И, прах побери, я опоздал! — воскликнул я, глядя на часы и останавливая проходящее мимо такси. — Приношу свои извинения.

— В таком случае будь мужчиной и одолжи нам пятёрку, — заявил малыш Юстас.

У меня не было времени спорить. Я отстегнул им пятёрку и вскочил в машину. Ровно без двадцати два я ворвался в гостиную, но, к счастью, сэра Родерика в ней не оказалось.

Дживз, по своему обыкновению, вплыл в комнату.

— Сэр Родерик ещё не пришёл, сэр.

— Слава богу! — воскликнул я. — А я думал, он тут буйствует.

По собственному опыту я знал, что чем меньше ты хочешь кого-то видеть, тем пунктуальнее этот кто-то приходит на свидание. Сидя в такси, я представил себе, как старикан бродит взад-вперёд по моему ковру, бормоча: «Он нейдёт» — и распаляясь всё больше и больше.

— Надеюсь, вы останетесь довольны ленчем, сэр.

— Что ты собираешься подать на стол?

— Холодное consomme, телячьи отбивные и салат, сэр. А также лимонный сок с содовой и льдом.

— Что ж, надеюсь, желудок сэра Родерика не пострадает. Только не вздумай увлечься и принести кофе.

— Ни в коем случае, сэр.

— И не стой с идиотским выражением на лице, потому что ты оглянуться не успеешь, как загремишь в психушку.

— Слушаюсь, сэр.

В дверь позвонили.

— Начали! — сказал я. — Не подкачай, Дживз!

ГЛАВА 8.
Сэр Родерик приходит на ленч

Я конечно, уже встречался с сэром Родериком, но только в компании Гонории, а рядом с Гонорией любой человек выглядит жалким замухрышкой. До этого момента я даже не подозревал, какой устрашающей внешностью обладает старикан. Вместо бровей у него росли кусты, придававшие свирепость его пронзительному взгляду, который трудно было переварить на голодный желудок. Сэр Родерик был высок, широкоплеч и являлся обладателем огромной лысой головы, напоминавшей своими размерами и формой купол собора Святого Павла. Должно быть, он носил девятый размер шляпы, никак не меньше. Кстати, это доказывает, как глупо развивать свои мозги.

— Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте! — жизнерадостно выкрикнул я, стараясь выглядеть радушным хозяином, и тут же подумал, что говорю именно то, против чего предостерегала меня тётя Агата. Чертовски трудно начать разговор в подобных случаях. Если ты живёшь в лондонской квартире, это связывает тебя по рукам и ногам. Я имею в виду, если б я был молодым сквайром, принимавшим гостя в своём поместье, мне ничего не стоило бы сказать: «Приветствую вас в Сластеншир-холле» — или что-нибудь в этом роде. Сравните, как глупо прозвучало бы, если бы я вдруг заявил: «Приветствую вас в квартире номер 7а дома Крайтон Мэншнз, на улице Беркли, В».

— Боюсь, я немного опоздал, — произнёс старикан, как только мы уселись за стол. — Меня задержал лорд Алястер Хантерфорд, сын герцога Рамфурлина. Он сообщил мне, что у его милости вновь появились симптомы болезни, вызывающей беспокойство всей семьи. Я не мог оставить лорда Алястера, не поговорив с ним, и поэтому не сумел прийти вовремя. Надеюсь, это не причинило вам неудобств?

— О, нет, нет, никоим образом. Значит, у герцога поехала крыша, что?

— Я бы не стал употреблять данное выражение, тем более памятуя, что речь идёт о представителе одного из благороднейших родов Англии, но у меня не вызывает сомнений, что мозг герцога несколько перевозбудился. — Он попытался вздохнуть, хотя рот у него был набит телячьей котлетой. — Моя профессия отнимает у меня массу душевных сил.

— Ещё бы!

— Иногда я ужасаюсь, глядя на то, что творится вокруг. — Внезапно он умолк и замер, не донеся вилки до рта. — Вы держите кошку, мистер Вустер?

— А? Что? Кошку? Нет, не держу.

— Я мог бы поклясться, что либо в комнате, либо где-то поблизости только что мяукнула кошка.

— Может, такси или ещё что-нибудь на улице.

— Простите?

— Я имею в виду, такси пищат, знаете ли. Очень похоже на кошку.

— Никогда не сравнивал, — довольно холодно произнёс старикан.

— Не хотите ли немного лимонного сока с содовой? — спросил я, стараясь поменять тему разговора, принявшего нежелательный оборот.

— Благодарю вас. Полбокала, если можно.

Тошнотворный напиток, казалось, подбодрил его и вновь настроил на. дружеский лад.

— Терпеть не могу кошек. Да, о чём же я… Ну, конечно. Так вот, иногда я ужасаюсь, глядя на то, что творится вокруг. Я имею в виду не те случаи, которые требуют моего профессионального вмешательства, хотя, безусловно, они тоже участились. В данный момент я говорю о том, что мне приходится наблюдать каждый день в Лондоне. С каждой минутой я всё больше и больше убеждаюсь, что все люди на свете — душевнобольные. Например, не далее как сегодня утром я ехал из своего клуба домой, а так как погода стояла прекрасная, я велел шофёру откинуть верх машины и уселся поудобнее, наслаждаясь весенним солнышком, когда мы остановились посередине улицы, попав в так называемую «пробку», неизбежную в перегруженном транспортом Лондоне.

Должно быть, какое-то время я его не слушал, потому что когда он остановился передохнуть и сделать очередной глоток лимонного сока, у меня почему-то возникло смутное ощущение, что он прочёл мне какую-то лекцию.

— Браво, браво! — воскликнул я.

— Простите?

— Нет, нет. Вы говорили…

— Машины, следующие в противоположном направлении, тоже остановились, но почти сразу же продолжили путь, и в это время произошло нечто необычайное. С моей головы внезапно сорвали шляпу! А когда я обернулся, то увидел, что ею радостно машут мне из окна такси, исчезающего за углом!

Я удержался от смеха, но сами понимаете, чего мне это стоило. По крайней мере я отчётливо услышал, как мои рёбра заходили ходуном.

— Должно быть, кто-то решил над вами подшутить, что? — спросил я.

Моё предположение, казалось, не понравилось старикану.

— Надеюсь, — сказал он, — меня нельзя обвинить в отсутствии чувства юмора, но должен признаться, я не вижу ничего смешного в этом возмутительном поступке. Безобразие! Такое мог совершить только душевнобольной! Герцог Рамфурлин, о котором я упоминал, — только учтите, это строго конфиденциально, — вообразил, что он канарейка, и приступ, взволновавший лорда Алястера, случился с ним по той причине, что нерадивый лакей забыл принести ему утром кусок сахара. Очень часты случаи, когда мужчины подкарауливают женщин, чтобы отрезать прядь их волос. Смею предположить, что примерно такой же манией обладал человек, похитивший мою шляпу. Могу лишь надеяться, что над ним вовремя установят наблюдение, не то он… Мистер Вустер, здесь есть кошка! Это не на улице! Мяуканье доносится из соседней комнаты!

Должен признаться, на этот раз я тоже отчётливо услышал мяуканье. Я нажал на кнопку звонка, и Дживз тут же вплыл в комнату и остановился в почтительной позе.

— Сэр?

— Послушай, Дживз! — воскликнул я. — Кошки! Что ты на это скажешь? В квартире есть кошки?

— Только три, сэр. В вашей спальне.

— Что?!

— Кошки в спальне, — услышал я трагический шёпот сэра Родерика. Глаза старикана пронзили меня насквозь.

— В каком это смысле только три?

— Чёрное, серое и рыжее животные, сэр.

— О чём ты… — Обогнув стол со скоростью курьерского поезда, я бросился к двери. К несчастью, сэр Родерик кинулся в том же направлении, и мы столкнулись со страшной силой, одновременно вылетев в прихожую. Старикан ловко вышел из клинча и схватил с вешалки зонтик.

— Не подходите! — завопил он, размахивая зонтиком над головой. — Не подходите, сэр! Я вооружён!

— Ради бога, простите, — сказал я. — Решил проверить, в чём дело, и совершенно случайно с вами столкнулся. Виноват.

Он опустил зонтик и, казалось, несколько успокоился, но в эту минуту в спальне начался концерт. У меня создалось такое впечатление, что все лондонские коты, поддерживаемые собратьями из окрестностей, решили выяснить между собой отношения раз и навсегда. Нечто вроде расширенного состава симфонического оркестра.

— Это невыносимо! — вскричал сэр Родерик. — Я сам себя не слышу!

— Мне кажется, сэр, — почтительно произнёс Дживз, — что животные пришли в некоторое возбуждение, обнаружив под кроватью мистера Вустера свежую рыбу.

Старикан покачнулся.

— Рыбу? Я правильно расслышал?

— Сэр?

— Вы сказали, под кроватью мистера Вустера лежит свежая рыба?

— Да, сэр.

Сэр Родерик застонал и потянулся за своей тростью.

— Разве вы уже уходите? — спросил я.

— Да, мистер Вустер, ухожу. Я предпочитаю проводить свой досуг в менее эксцентричном обществе.

— Но послушайте! Подождите, я пойду с вами! Произошло нелепое недоразумение! Я уверен, всё уладится! Дживз, мою шляпу.

Расторопный малый мгновенно повиновался, и я напялил шляпу себе на голову.

— Боже всемогущий!

Такого шока я давно не испытывал. Я просто утонул, если можно так выразиться. Когда я взял шляпу в руки, она сразу показалась мне несколько просторной, а как только я её надел, у меня возникло такое ощущение, что на мне шлем с забралом.

— Что такое? Это не моя шляпа.

— Это моя шляпа, — сказал сэр Родерик ледяным тоном. Давно так со мной никто не разговаривал. — Та самая шляпа, которую у меня украли сегодня утром, когда я ехал в машине.

— Но…

Быть может, Наполеон или ещё кто-нибудь запросто выкрутились бы из создавшегося положения, но у меня пороху не хватило. Я стоял с идиотским выражением на лице и отвисшей нижней челюстью, в то время как старикан забрал у меня свою шляпу и повернулся к Дживзу.

— Я прошу вас, мой милый, — сказал он, — проводить меня до машины. Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов.

— Слушаюсь, сэр.

По правде говоря, я был сыт по горло. Я имею в виду, коты в спальне — это уж слишком, что? Я понятия не имел, как они умудрились туда попасть, но я не собирался позволить устраивать им в моей квартире пикник. Я распахнул дверь настежь, увидел посередине комнаты клубок переплетённых тел, а затем мимо меня промчались и выскочили на лестничную площадку сто пятнадцать кошек всевозможных расцветок, оставив после себя на ковре огромный рыбий скелет, укоризненно на меня смотревший, словно он требовал извинений в письменном виде за то, что с ним произошло.

В выражении рыбьих глаз было нечто жуткое, и у меня мурашки побежали по коже. Я осторожно закрыл дверь, попятился, и неожиданно на кого-то наткнулся.

— Ох, простите, — сказал он.

Резко повернувшись, я увидел того самого розовощёкого парня, лорда Такого-то, который приехал в Лондон вместе с Юстасом и Клодом.

— Послушайте, — виновато произнёс он, — ради бога, извините за беспокойство, но это не мои коты только что промчались по лестнице? Они были очень похожи на моих котов.

— Они выскочили из моей спальни.

— Значит, это были мои коты! — печально объявил он. — Проклятье!

— Вы оставили своих котов в моей спальне?

— Это сделал ваш камердинер, как его… Он очень благородно предложил подержать их там до отхода моего поезда. А сейчас они удрали! Ну да ладно, теперь уже ничего не поделаешь. По крайней мере я заберу шляпу и рыбу.

Этот парень нравился мне всё меньше и меньше.

— Рыбу тоже вы мне подсунули?

— Нет, Юстас. А шляпа принадлежит Клоду.

Окончательно лишившись сил, я опустился на стул и спросил:

— Послушайте, вы не могли бы объяснить, в чём тут дело?

Парень изумлённо на меня уставился.

— Как, неужели вы не знаете? Вот это да! — Он покраснел до корней волос.

— Но если вы ничего не знаете, неудивительно, что эта история показалась вам чудной.

— Чудной — не то слово.

— Мы это сделали для «Искателей», знаете ли.

— Искателей?

— Так называется клуб в Оксфорде, знаете ли, куда ваши кузены и я очень хотим попасть. Чтобы тебя приняли, надо что-нибудь слямзить, знаете ли. Какой-нибудь, знаете ли, сувенир. Полицейский шлем, знаете ли, или дверной молоток, или что-нибудь ещё, знаете ли. Когда члены клуба собираются на ежегодный праздничный обед, стены комнаты украшаются трофеями, и все произносят речи, ну, и всё такое. Здорово получается! Ну вот, мы хотели свистнуть что-нибудь особенное, стильное, если вы понимаете, о чём я говорю, поэтому приехали в Лондон, рассчитывая заполучить что-нибудь необычное. И с самого начала нам удивительно подвезло! Вашему кузену Клоду удалось стянуть с головы одного деятеля в автомобиле очень даже приличную шляпу, а ваш кузен Юстас незаметно свистнул свежего лосося в «Харродзе», а мне посчастливилось умыкнуть трёх котов всего за один час. Должен вам сказать, мы воспряли духом дальше некуда. А затем возник вопрос, куда всё это подевать до отхода поезда. Уж больно подозрительно, знаете ли, бродить по Лондону с рыбой и кучей котов. Потом Юстас вспомнил о вас, и мы приехали к вам в кэбе. Вы ушли погулять, но ваш камердинер сказал, что вы не будете возражать. А когда мы вас встретили, вы торопились, и нам ничего не удалось вам объяснить. Ну ладно, я возьму шляпу, если вы не возражаете.

— Её здесь нет.

— Нет?

— Старикан, у которого вы её стянули, был тем самым человеком, которого я пригласил на ленч. Он забрал свою шляпу.

— Это надо же! Бедняга Клод будет вне себя. А как насчёт лосося?

— Хотите полюбоваться на останки?

Увидев скелет, он огорчённо вздохнул.

— Вряд ли комитет согласится зачислить нас в клуб на основании такого трофея. От рыбы почти ничего не осталось, да?

— Её съели коты.

Он глубоко вздохнул.

— Ни котов, ни рыбы, ни шляпы. Зря старались. Вот невезуха! И кроме того

— мне, конечно, жутко неудобно вас беспокоить, — но не могли бы вы одолжить мне десятку?

— Десятку? Зачем?

— Видите ли, дело в том, что мне необходимо заплатить штраф за Клода и Юстаса. Их арестовали.

— Арестовали?!

— Да. На радостях, что им так легко удалось добыть шляпу и лосося, да ещё после шикарного ленча, они немного переусердствовали и попытались умыкнуть грузовик. Глупо, конечно, потому что всё равно им не удалось бы пригнать его в Оксфорд и предъявить комитету. Но мне не удалось их отговорить, и когда водитель поднял шум, завязалась драка, так что сейчас Клод и Юстас дожидаются в полицейском участке на Вайн-стрит, пока я не уплачу за них штраф. Поэтому, если вас не затруднит… ох, большое спасибо, очень любезно с вашей стороны. Не мог же я бросить их в беде, да? Я имею в виду, они ребята что надо, знаете ли. У нас в университете их очень любят. Они пользуются большой популярностью.

— Неудивительно! — сказал я.

* * *

Когда Дживз вернулся, я его поджидал, чтобы сказать ему пару тёплых слов.

— Ну? — спросил я.

— Сэр Родерик задал мне несколько вопросов, сэр, касательно ваших привычек и образа жизни, на которые я ответил со всевозможной осторожностью.

— Я не об этом тебя спрашиваю. Мне хотелось бы знать, почему ты с самого начала не соизволил объяснить ему, в чём дело. Одно твоё слово, и всё было бы в порядке.

— Да, сэр.

— А сейчас он ушёл, твёрдо убеждённый в том, что я псих.

— Вспоминая нашу беседу, сэр, я не удивлюсь, если подобная мысль пришла ему в голову.

Я только собрался его отчитать, как зазвонил телефон. Дживз снял трубку.

— Нет, мадам. Мистера Вустера нет дома. Нет, мадам, я не знаю, когда он вернётся. Да, мадам, я передам ему вашу просьбу. — Он повесил трубку. — Миссис Грегсон, сэр.

Тётя Агата! Так я и думал. После неудавшегося ленча с сэром Родериком её тень всё время маячила перед моими глазами, если так можно выразиться.

— Она уже знает?

— Насколько я понял, сэр Родерик звонил ей по телефону, сэр, и…

— Свадебная церемония отменяется, что?

Дживз кашлянул.

— Похоже на то, сэр. Миссис Грегсон не почтила меня своим доверием, но она сильно возбуждена…

Чудно, но меня до такой степени достали старикан, кошки, рыба, розовощёкий лорд и всё остальное, что я только сейчас сообразил, как мне подфартило. Клянусь своими поджилками, у меня словно гора с плеч свалилась. Я чуть было не закричал от восторга!

— Дживз! — воскликнул я. — Не сомневаюсь, это ты всё подстроил!

— Сэр?

— Я имею в виду, ты с самого начала держал ситуацию под контролем.

— Видите ли, сэр, Спенсер, дворецкий миссис Грегсон, который случайно подслушал, о чём вы беседовали за ленчем у неё в доме, передал мне ваш разговор, и должен признаться — простите мне эту вольность, — я надеялся, что какие-нибудь обстоятельства помешают вам вступить в законный брак. Сомневаюсь, что молодая леди была бы вам парой, сэр.

— И она выкинула бы тебя за дверь через пять минут после свадьбы.

— Да, сэр. Спенсер сообщил мне, что мисс Глоссоп высказывала подобное намерение. Миссис Грегсон желает, чтобы вы немедленно позвонили ей, сэр.

— Вот как? Что ты мне посоветуешь, Дживз?

— Мне кажется, вам следует отправиться в путешествие, сэр. Заграничные впечатления доставят вам удовольствие.

Я покачал головой.

— Она ко мне приедет.

— Вряд ли, сэр, если вы уедете достаточно далеко. Комфортабельные лайнеры уходят в Нью-Йорк каждую среду и субботу.

— Дживз, — сказал я. — Ты, как всегда, прав. Закажи билеты.

ГЛАВА 9.
Рекомендательное письмо

Знаете, чем больше я живу на свете, тем сильнее убеждаюсь, что половина неприятностей в мире происходит оттого, что одни типы легкомысленно пишут рекомендательные письма другим типам, которые вручают их третьим типам. Это одна из причин, по которым можно пожалеть, что мы не живём в каменном веке. Я, как вы понимаете, имею в виду, что если б в те времена один тип захотел написать рекомендательное письмо другому типу, ему пришлось бы провести месяц, а то и больше, высекая его на булыжнике, и я не сомневаюсь, что тот, другой тип пронёс бы булыжник не более мили, а потом плюнул бы на все рекомендации и бросил бы его посередине дороги. Но в наши дни рекомендательные письма пишет каждый, кому не лень, а в результате страдают безобидные парни вроде меня.

Заметьте, всё, что я говорил выше, испытано мной на собственном опыте. Я не стану кривить душой и честно признаюсь, что перво-наперво, так сказать, когда Дживз сообщил мне — это произошло недели через три после моего прибытия в Америку, — что какой-то придурок по имени Бассингтон-Бассингтон явился ко мне с рекомендательным письмом от тёти Агаты… о чем это я? Ах, да… Я честно признаюсь, что перво-наперво я воспрял духом. Видите ли, после довольно неприятных событий, заставивших меня покинуть Англию, я никак не ожидал получить от тёти Агаты весточку, потому что она не могла написать мне ничего, что прошло бы цензуру. И для меня явилось довольно приятной неожиданностью прочитать её довольно любезное послание. Возможно, несколько холодное, но в общем достаточно вежливое. Я стал думать о будущем с надеждой. Она протягивала мне оливковую ветвь, знаете ли. Или цветок апельсина? Я всегда их путаю. Короче, я имею в виду, раз тётя Агата написала мне пристойное письмо, значит, она сделала первый шаг к примирению.

А я хотел мира всей душой, и чем скорее, тем лучше. Поймите меня правильно, я слова худого не скажу о Нью-Йорке. Мне он даже понравился, и я неплохо проводил здесь время. Но факт остаётся фактом: парень, всю жизнь проживший в Лондоне, начинает тосковать по дому на чужбине, и я мечтал очутиться в своей старой, доброй квартире на Беркли-стрит, а такая возможность могла представиться мне только в том случае, если бы тётя Агата угомонилась и простила бы мне историю с Глоссопами. Лондон, конечно, большой город, но поверьте мне на слово, он недостаточно велик, чтобы жить в нём вместе с тётей Агатой, если она имеет на тебя зуб. Поэтому, должен признаться, этот самый Бассингтон-Бассингтон был для меня всё равно что Голубь Мира. Он прибыл в Нью-Йорк в семь сорок пять утра, совершенно непристойный час. Дживз очень вежливо указал ему на дверь и предложил прийти часа через три, таким образом дав мне реальный шанс проснуться и радостно приветствовать наступивший день. Должен признаться, Дживз поступил благородно, так как совсем недавно между нами возникла некоторая напряжённость, так сказать, лёгкое трение; одним словом, пробежала черная кошка из-за шикарных лиловых носков, которые я носил вопреки его желанию; и человек менее великий, чем Дживз, наверняка ухватился бы за возможность отомстить мне и запустил бы Сирила в мою спальню, когда я и двух слов не смог бы сказать даже своему лучшему другу. Пока я не выпью чашку чая и не погрущу в полном одиночестве, я не в состоянии вести светские разговоры.

Итак, Дживз поступил крайне благородно, вытурив Сирила на свежий воздух и вручив мне его визитную карточку вместе с утренним чаем.

— Это ещё кто такой, Дживз? — спросил я, не совсем соображая спросонок.

— Насколько я понял, джентльмен прибыл из Англии, сэр. Он заходил к вам утром.

— Великий боже, Дживз! Неужели утро начинается не сейчас, а ещё раньше?

— Он просил передать, что зайдёт позже, сэр.

— Никогда о нём не слышал. А ты, Дживз?

— Мне известен род Бассингтон-Бассингтонов, сэр. Я знаю три ветви Бассингтон-Бассингтонов: шропширские Бассингтон-Бассингтоны, хэмпширские Бассингтон-Бассингтоны и кентские Бассингтон-Бассингтоны.

— Похоже, Англия завалена Бассингтон-Бассингтонами.

— Совершенно верно, сэр.

— Вряд ли они внезапно закончатся, что?

— Должно быть, так, сэр.

— А этот откуда?

— Не могу знать, сэр. Я недостаточно хорошо с ним знаком.

— Судя по твоим впечатлениям, Дживз, ты не хочешь заключить со мной пари, два к одному, что он не какой-нибудь придурок или псих?

— Нет, сэр. Шансы слишком неравны.

— Так я и думал. Что ж, нам остаётся надеяться, что он не полный придурок.

— Время покажет, сэр. Джентльмен принес вам письмо, сэр.

— Да ну? — спросил я и взял конверт. А затем я узнал почерк. — Послушай, Дживз, письмо от тёти Агаты.

— Вот как, сэр?

— Напрасно ты говоришь таким легкомысленным тоном. Разве тебе не понятно, что это означает? Она пишет, чтобы я присмотрел за этим психом, пока он будет жить в Нью-Йорке. Прах меня побери, Дживз, если только мне удастся ублажить этого придурка и он благосклонно обо мне отзовётся, я смогу вернуться в Англию к гудвудским скачкам. Дживз, ты должен мне помочь. Нам необходимо поднапрячься и угодить этому парню во что бы то ни стало.

— Да, сэр.

— Он пробудет в Нью-Йорке недолго, — сказал я, продолжая читать письмо. — Какие-то важные шишки в Вашингтоне должны устроить его на дипломатическую службу. Я считаю, нам удастся заслужить его любовь и уважение, если мы дадим в его честь хороший обед и пару раз пригласим на ленч. Как ты думаешь?

— Мне кажется, вы абсолютно правы, сэр.

— С тех пор, как мы уехали из Англии, я в первый раз вздохнул свободно. Тучи рассеиваются, Дживз!

— Весьма вероятно, сэр.

Он начал раскладывать мои вещи. Наступило неловкое молчание.

— Другие носки, Дживз, — сказал я, судорожно вздохнув, но стараясь говорить небрежным тоном. — Я надену лиловые.

— Прошу прощенья, сэр?

— Подай мои шикарные лиловые носки.

— Слушаюсь, сэр.

Он достал их из ящика комода, словно был вегетарианцем, выудившим из салата гусеницу. Я видел, что он сильно переживает. Жутко неприятно, и всё такое, но человек должен уметь изредка постоять за себя. Двух мнений быть не может.

* * *

Я ждал Сирила сразу после завтрака, но он всё не появлялся, поэтому около часа я отправился в клуб «Ягнята», где у меня была назначена встреча с одним деятелем, Гаффином, которого я обещал угостить ленчем. С Джорджем Гаффином, автором пьес и ещё чего-то, я познакомился сразу по прибытии в Нью-Йорк. По правде говоря, я много с кем подружился в Нью-Йорке, городе, битком набитом богемными парнями, всегда готовыми радостно приветствовать новичка, ничего не понимающего в искусстве.

Гаффин немного опоздал, объяснив, что задержался на репетиции своей новой музыкальной комедии «Попроси папу». Мы отменно перекусили и принялись за кофе, когда официант сообщил, что меня хочет видеть Дживз.

Дживз ждал в гостиной. Он бросил на мои носки взгляд мученика и отвёл глаза.

— Только что звонил мистер Бассингтон-Бассингтон, сэр.

— Да ну?

— Да, сэр.

— Где он?

— В тюрьме, сэр.

Если б я не стоял у стены, я бы упал. Чтобы такое произошло с протеже тёти Агаты в первый же день, как он, так сказать, попал под моё крылышко!

— В тюрьме?!

— Да, сэр. Он сообщил мне по телефону, что его арестовали, и попросил вас прийти и внести за него залог.

— Арестовали! За что?

— Он не почтил меня своим доверием, сэр.

— Тяжёлый случай, Дживз.

— Совершенно справедливо, сэр.

Я прихватил старину Джорджа, который благородно вызвался меня сопровождать, и мы быстро доехали на такси до полицейского участка. Некоторое время мы сидели на деревянной скамье в приёмной, а затем появился полицейский, ведя за собой Сирила.

— Привет! Привет! Привет! — сказал я. — Что?

Насколько я могу судить, ни один парень не выглядит лучшим образом сразу после выхода из тюремной камеры. Когда я учился в университете, мне приходилось раз в год ходить туда как на работу, чтобы внести залог за одного своего приятеля, которого полицейские с тупым постоянством хватали каждую ночь после лодочных гонок между Оксфордом и Кембриджем, и когда он выходил из камеры, то был похож на нечто неприличное, провалявшееся сутки на свалке. Сирил выглядел примерно так же. У него был разорван воротничок, подбит глаз, и вообще о его внешнем виде не стоило говорить вслух, тем более писать тёте Агате. Высокий худой парень с копной соломенных волос и бледно-голубыми глазами навыкате, делавшими его похожим на какую-то редкую рыбу.

— Мне передали вашу просьбу, — сказал я.

— А, так вы Берти Вустер?

— Точно. А это — мой приятель, Джордж Гаффин. Пишет пьесы и всё такое, знаете ли.

Мы пожали друг другу руки, и полисмен, отковыряв кусок жевательной резинки из-под сиденья стула, куда он прилепил её на чёрный день, уселся в углу и принялся работать челюстями.

— Дурацкая страна, — заявил Сирил.

— О, ну, не знаю, знаете ли! — сказал я.

— Мы стараемся, — заметил Джордж.

— Старина Джордж — американец, — объяснил я. — Пишет пьесы и всё такое, знаете ли.

— Само собой, страну придумал не я, а Колумб, — сказал Джордж. — Но если вы хотите внести в неё изменения к лучшему, я с удовольствием передам ваши предложения в надлежащие инстанции.

— Для начала скажите, почему полицейские в Нью-Йорке не одеваются должным образом?

Джордж бросил взгляд на жующего в углу полицейского.

— По-моему, всё на месте, — сказал он.

— Я имею в виду, почему они не носят шлемов, как полисмены в Лондоне? Почему они выглядят как почтальоны? Это нечестно. Любой бы на моём месте оконфузился. Я стоял себе спокойно на мостовой, никого не трогал, когда парень, похожий на почтальона, подошёл ко мне и ткнул меня дубинкой под рёбра. Я не понимаю, почему я должен терпеть, когда почтальон тыкает меня под рёбра. Я не для того проплыл три тысячи миль, чтобы какой-то почтальон тыкал меня под рёбра.

— В том, что вы говорите, есть смысл, — согласился Джордж. — Как вы поступили?

— Я его отпихнул, знаете ли. У меня, знаете ли, жутко вспыльчивый характер. Все Бассингтон-Бассингтоны, если вы знаете, обладают жутко вспыльчивыми характерами! А затем он поставил мне фонарь под глазом и отволок в этот омерзительный участок.

— Я сейчас всё устрою, старина, — сказал я и, вытащив пачку банкнот, отправился на переговоры, оставив Сирила с Джорджем. Должен признаться, я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Чело моё было покрыто морщинами, и вообще я воспринял происшедшее как дурное предзнаменование. Пока этот придурок жил в Нью-Йорке, я за него отвечал, а у меня сложилось такое впечатление, что он относится к тем придуркам, за которых приличный человек не согласится отвечать и двух минут.

Вечером, когда я вернулся домой и Дживз подал мне виски, я довольно долго размышлял о Сириле.

Я никак не мог избавиться от ощущения, что его визит в Америку отразится на мне далеко не лучшим образом. Я ещё раз перечитал рекомендательное письмо тёти Агаты и снова убедился, что она квохчет над придурком, как курица над яйцом, и считает делом моей жизни охранять его от всяких бед, пока он живёт в одном со мной городе. Мне стало легче на душе при мысли о том, что Сирил сошёлся с Джорджем Гаффином, потому что старина Джордж был человеком серьёзным, без всяких там экивоков. После того, как я заплатил за Сирила штраф, они отправились на дневную репетицию «Попроси папу», болтая, как два закадычных друга. Насколько я понял, они договорились вместе пообедать. Пока Сирил находился под неусыпным оком Джорджа, мне не о чем было беспокоиться.

Мои размышления прервал Дживз, который принёс мне телеграмму. Вернее, это была каблограмма от тёти Агаты, и вот что в ней было написано:

«Сирил Бассингтон-Бассингтон уже прибыл? Ни в коем случае не вводи его в театральные круги. Жизненно важно. Подробности письмом».

Я перечитал текст несколько раз.

— Странно, Дживз!

— Да, сэр.

— Жутко странно и совсем непонятно!

— Сегодня вечером я вам больше не нужен, сэр?

Само собой, если он даже не желал мне посочувствовать, с этим ничего нельзя было поделать. По правде говоря, я намеревался показать ему каблограмму и спросить у него совета. Но если он дулся на меня из-за лиловых носков, noblesse oblige Вустеров не позволял мне опуститься до униженных просьб.

— Нет, спасибо, можешь идти.

— Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи.

Он исчез, а я продолжал сидеть, обдумывая сложившуюся ситуацию. Я напрягал свою бедную черепушку не менее получаса, стараясь разобраться, что к чему, когда раздался звонок. Я открыл дверь и увидел на пороге Сирила, который, по всей видимости, находился в приподнятом настроении.

— Если не возражаете, я зайду на минутку, — весело сказал он. — Мне надо сообщить вам одну изумительную новость.

И он скользнул мимо меня и исчез в гостиной. Когда я запер дверь и присоединился к нему, он стоял у окна и читал каблограмму тёти Агаты, хихикая самым непотребным образом.

— Наверное, мне не следовало читать чужих телеграмм, но я увидел своё имя и не удержался. Знаете, Вустер, мой старый друг, всё это смешно, спасу нет. Не возражаете, если я выпью? Огромное спасибо, и прочее, и прочее. Хотите, посмеёмся вместе? Гаффин дал мне небольшую роль в его музыкальной комедии «Попроси папу». Блеск, знаете ли! Я, знаете ли, чувствую себя на седьмом небе!

Он залпом опрокинул виски и продолжал говорить. Казалось, он не обратил внимания, что я не заплясал от радости.

— Знаете ли, я всегда хотел стать актёром, знаете ли, — сообщил он, — но мой добрый, славный папан не соглашался ни за какие деньги. Стоило мне заикнуться на эту тему, он начинал вопить как резаный. Вот почему я приехал в Америку, если хотите знать. Если б я пошёл на сцену в Лондоне, кто-нибудь тут же настучал бы на меня папану, поэтому я всё обмозговал и сказал, что поеду в Вашингтон подучиться на дипломата. Здесь мне никто не помешает!

Я попытался вразумить придурка.

— Но рано или поздно ваш отец всё узнает.

— Подумаешь! К тому времени я буду доброй, славной звездой. У него язык не повернётся меня ругать.

— Зато со мной он не станет церемониться.

— Вы-то здесь при чём? Какое отношение вы имеете к моей театральной деятельности?

— Я познакомил вас с Джорджем Гаффином.

— Это верно, старичок, это верно. Совсем забыл вас поблагодарить. Ну ладно, мне пора. Завтра с утра репетиция «Попроси папу», так что мне надо выспаться. Чудно, что я собираюсь играть в «Попроси папу», когда именно этого я не собираюсь делать. Вы поняли, что я имел в виду? Что? Что? Ну, пока-пока!

— До свидания, — сказал я и проводил придурка до двери. Затем я кинулся к телефону и позвонил Джорджу Гаффину.

— Послушай, Джордж, как насчёт Бассингтон-Бассингтона?

— Что насчёт Бассингтон-Бассингтона?

— Он говорит, ты дал ему роль в твоей пьесе.

— Ах, да. Несколько строк.

— Но я только что получил пятьдесят семь каблограмм из дома, где меня просят и на пушечный выстрел не подпускать его к сцене.

— Прости, но Сирил именно тот, кто мне нужен. Ему просто придётся сыграть самого себя.

— Послушай, Джордж, старина, для меня это — нож острый. Моя тётя Агата прислала ко мне этого придурка с рекомендательным письмом, и она решит, что во всём виноват я.

— Она лишит тебя наследства?

— Дело не в деньгах. Но… Видишь ли, ты не знаешь мою тётю Агату, поэтому мне трудно объяснить. Она самый настоящий вампир в юбке и не даст мне покоя, когда я вернусь в Лондон. Она съест меня со всеми потрохами и не подавится.

— В таком случае не возвращайся в Лондон. Оставайся здесь и стань президентом Америки.

— Но, Джордж, старина…

— Спокойной ночи.

— Но послушай, Джордж, дружище!

— Ты не уловил моей последней фразы. Я сказал «спокойной ночи». Вы, праздные богачи, может, и не нуждаетесь в сне, но мне завтра утром надлежит быть бодрым и весёлым. С богом!

У меня возникло такое ощущение, что меня все бросили. Мне стало так тоскливо и одиноко, что я не выдержал и постучал в дверь к Дживзу. Я редко так поступаю, но сейчас я решил, что мне необходима поддержка и Дживзу следует подбодрить своего молодого господина, даже если это нарушит его сладкий сон.

Дживз вышел ко мне в длинном коричневом халате.

— Сэр?

— Прости, что разбудил тебя, Дживз, но у меня куча неприятностей, и я не знаю, как выкрутиться.

— Я не спал, сэр. Перед сном я всегда читаю несколько страниц какой-нибудь познавательной книги.

— Прекрасно! Я имею в виду, если ты только что упражнял свои мозги, тебе легче будет решить всякие сложные проблемы. Дживз, мистер Бассингтон-Бассингтон записался в актёры!

— Вот как, сэр?

— Ах! Тебя не потрясло это известие? Ты просто не знаешь, в чём тут дело! Понимаешь, вся его семья категорически возражает против его выступлений на сцене. Я не оберусь неприятностей, если он станет актёром. И, что самое важное, тётя Агата обвинит меня во всём, что произошло. Ты понимаешь, о чём я говорю?

— Безусловно, сэр.

— Ну, ты можешь придумать какой-нибудь способ, чтобы остановить его?

— Должен признаться, в данный момент нет, сэр.

— Тогда думай, Дживз, думай!

— Я сделаю всё, что в моих силах, сэр. Я могу быть чем-нибудь ещё вам полезен?

— Надеюсь. Если ещё что-нибудь случится, а просто не выдержу. Это всё, Дживз.

— Слушаюсь, сэр.

И он удалился к себе.

ГЛАВА 10.
Лифтёру неожиданно везёт

Роль, которую старина Джордж написал для придурка Сирила, умещалась на двух машинописных страницах, но безмозглый тупица, видимо, решил, что будет играть Гамлета, и зубрил её на разные лады с утра до вечера. Мне кажется, первые несколько дней он читал мне текст не менее двух десятков раз. Почему-то он вбил себе в голову, что я отношусь к нему с почтительным восхищением и готов поддержать его во всех начинаниях в любую минуту. Всё время думая о том, что скажет мне тётя Агата, и одновременно выслушивая по ночам излияния Сирила, я превратился в тень самого себя. Дживз продолжал держаться от меня, так сказать, на почтительно-вежливом расстоянии из-за лиловых носков. Такая обстановка кого угодно могла состарить в считанные дни, а о joie de vivre нечего было и думать.

Вскоре пришло письмо от тёти Агаты. Примерно на шести страницах она описывала чувства отца, когда тот узнал, что Сирил собирается стать актёром, и ещё на шести страницах вкратце излагала, что она скажет, подумает и сделает, если я не сберегу Сирила от дурного влияния театральных кругов, пока он находится в Америке. Письмо пришло днём, и, прочитав его, я ещё раз убедился, что послания тёти Агаты нельзя держать в секрете. Я находился в таком состоянии, что, не нажимая на кнопку звонка, бросился на кухню, хрипло призывая Дживза на помощь. Рывком открыв дверь, я неожиданно увидел, что попал на чаепитие. За столом сидели печальный тип, скорее всего камердинер, и мальчик в брюках и курточке.

Печальный камердинер пил виски с содовой, а мальчик уплетал джем.

— Э-э-э, послушай, Дживз, — сказал я. — Прости, что нарушил твой покой, и приятного аппетита, но…

В этот момент мальчик скосил на меня один глаз, и я почувствовал, что мне пронзили грудь. Это был холодный, тяжёлый, обвиняющий во всех смертных грехах взгляд, от которого хочется проверить, правильно ли завязан галстук. Он был довольно полным ребёнком с кучей веснушек на лице, измазанном джемом.

— Привет, привет, привет! — сказал я. — Что? — Ничего другого мне в голову не пришло.

Паренёк посмотрел на меня, как на ненужное пополнение, которое принесла кошка, нагулявшись по крышам. Может, я тайно понравился ему с первого взгляда, но он явно дал мне понять, что был обо мне самого невысокого мнения, которое не могло измениться после нашего знакомства. Видимо, я пользовался у него таким же успехом, как остывшее жаркое.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Меня? О, Вустер, знаете ли.

— Мой папка богаче, чем ты!

И, сказав обо мне всё, что хотел, он вновь уткнулся в джем, не обращая на меня ни малейшего внимания. Я повернулся к Дживзу.

— Послушай, Дживз, ты не мог бы уделить мне минутку? Я хочу кое-что тебе показать.

— Слушаюсь, сэр.

Мы прошли в гостиную.

— Кто твой маленький друг, Дживз?

— Молодой джентльмен, сэр?

— Довольно смелое высказывание, но я тебя понял.

— Надеюсь, я не позволил себе вольность, угостив его чаем, сэр?

— Конечно, нет. Если тебе нравится проводить время подобным образом, я ничего не имею против.

— Я случайно встретил молодого джентльмена вместе с камердинером его отца, которого когда-то близко знал в Лондоне, и поэтому осмелился пригласить их обоих на чай.

— Хватит об этом, Дживз. Лучше прочти письмо.

Он просмотрел его за несколько секунд.

— Весьма неприятно, сэр, — сказал он, как будто я сам этого не знал.

— Так что же делать?

— Возможно, со временем мы найдём ответ, сэр.

— А может, не найдём?

— Всё может быть, сэр.

На этом месте нас прервал звонок в дверь. Дживз мгновенно исчез, и через минуту в гостиной появился Сирил, как всегда весёлый и жизнерадостный.

— Послушайте, Вустер, старый пень, — сказал он. — Мне нужен ваш совет. Я имею в виду свою славную, добрую роль, знаете ли. Во что мне одеться? Я хочу сказать, действие происходит в своего рода отеле, примерно в три часа пополудни. Что мне надеть, как вы думаете?

Я не был расположен обсуждать костюмы, которые надлежит носить джентльменам.

— Посоветуйтесь с Дживзом, — предложил я.

— Что за славная, добрая мысль! Где он?

— Скорее всего на кухне.

— А где ваш славный, добрый звонок? Я нажму на кнопку, да? Нет?

— Действуйте.

Дживз вплыл в комнату.

— О, Дживз, послушай, — бодро произнёс Сирил. — Я хотел перекинуться с тобой парой слов. Понимаешь… Привет, это кто?

Только теперь я заметил, что полный ребёнок просочился в гостиную вслед за Дживзом. Он стоял на пороге, глядя на Сирила так, словно его худшие опасения подтвердились. Наступило молчание. Мальчик впился в Сирила взглядом и примерно через полминуты вынес вердикт:

— Рыбья Морда.

— А? Что? — растерянно спросил Сирил.

Ребёнок, которого, видимо, мама с детства научила говорить правду, пояснил:

— У тебя лицо, как у дохлой рыбины.

Он говорил таким тоном, словно ему было ужасно жалко Сирила, и, должен признаться, я счёл это благородным и великодушным с его стороны. Честно говоря, лично у меня при взгляде на придурка каждый раз возникало чувство, что он сам виноват в том, что таким уродился. Этот мальчик нравился мне всё больше и больше. Прекрасный ребёнок. Очень чётко выражал свои мысли.

Сирилу потребовалось несколько мгновений, чтобы разобраться в ситуации, а затем в нём вскипела кровь Бассингтон-Бассингтонов.

— Прах меня побери! — вскричал он. — Будь я проклят, пропади всё пропадом!

— Я бы не согласился иметь такую харю, — убеждённо заявил мальчик, — даже если б мне предложили миллион долларов. — На мгновение он задумался, потом исправился. — Два миллиона долларов!

Что произошло дальше, я не могу описать с точностью, но следующие несколько минут скучать мне не пришлось. По-моему, Сирил прыгнул на ребёнка, и в воздухе замелькали руки, ноги и прочие части тел. Я неожиданно получил удар в районе третьей пуговицы жилета, после чего свалился на кушетку и перестал воспринимать окружающий мир. Когда я пришёл в себя, Дживз уводил мальчика за руку, а Сирил стоял посреди комнаты и фыркал, как лошадь.

— Кто этот маленький наглый негодяй, Вустер?

— Понятия не имею. Первый раз вижу.

— Я всыпал ему по первое число. Кстати, Вустер, мальчик сказал жутко странную вещь. Представляете, он крикнул, что Дживз пообещал дать ему доллар, если он обзовёт меня… э-э-э… тем, кем обозвал.

Мне это показалось неправдоподобным.

— Зачем Дживзу заниматься подобными глупостями?

— Вот и я так подумал.

— С какой стати?

— Вот именно.

— Я имею в виду, не всё ли Дживзу равно, какое у вас лицо?

— Да, — сказал Сирил, как мне показалось, довольно холодно. — Непонятно. Ну, я пошёл. До свидания.

— Пока-пока!

* * *

Примерно через неделю после этого чудного эпизода Джордж Гаффин позвонил мне и пригласил на последнюю репетицию своей комедии «Попроси папу», которая должна была пойти в следующий понедельник в Шенектаде. Последняя репетиция, объяснил мне Джордж, ничем не отличалась от генеральной, но являлась куда более увлекательной, так как все, кому не лень, могли прерывать пьесу в любом месте и делать соответствующие замечания, таким образом давая выход своим чувствам.

Репетиция начиналась в восемь часов утра с просмотра костюмов, поэтому я приехал в десять пятнадцать и не опоздал. Джордж стоял на сцене, разговаривая с каким-то типом в рубашке с короткими рукавами и ещё одним деятелем, кругленьким лысым толстячком в огромных очках. Этого последнего я несколько раз видел с Джорджем в клубе, его звали Блуменфилд, и он был директором театра. Я помахал Джорджу рукой и уселся в заднем ряду, чтобы не оказаться в гуще событий, когда дело дойдёт до драки. Через несколько минут Джордж освободился и присоединился ко мне, а спустя некоторое время занавес опустился. Парень за пианино лихо ударил по клавишам, и занавес вновь поднялся.

Я не помню точно, в чём заключался сюжет «Попроси папу», но смело могу утверждать, что он оказался вполне доступен моему пониманию, несмотря на отсутствие Сирила. Сначала я был в недоумении. Я имею в виду, Сирил не только десятки раз читал мне свою роль, но и беспрерывно говорил о том, что следует и чего не следует делать, и, должно быть, у меня в черепушке засела мысль, что он — душа пьесы, а остальные исполнители просто вынуждены выходить на сцену, когда он с неё уходит. Я ждал появления Сирила не менее получаса и вдруг понял, что он присутствовал на сцене с первой минуты. По правде говоря, я просто не узнал его в расфранчённом уроде, который прислонился к кадке с пальмой и старался с умным видом слушать, как героиня поёт о Вечной Любви, уж не помню что. После второго куплета он принялся отплясывать вокруг неё вместе с дюжиной точно так же одетых уродов. Тягостное зрелище для того, кто видел своим внутренним взором тётю Агату, точившую нож, и старикана Бассингтон-Бассингтона с охотничьим хлыстом в руке.

Танец закончился, и Сирил с своими дружками упорхнули за кулисы. В эту минуту рядом со мной послышался голос.

— Папка!

Старикан Блуменфилд хлопнул в ладоши, и герой, сотрясавший воздух очередной руладой, мгновенно заткнулся. Я прищурился, всматриваясь в темноту. Так и есть, это был не кто иной, как маленький веснушчатый друг Дживза! Он стоял в проходе, засунув руки в карманы, с таким видом, будто театр принадлежал ему одному. В зале воцарилось молчание; присутствующие почтительно ожидали дальнейшего развития событий.

— Папка, — повторил ребёнок, — этот номер не пойдёт.

Блуменфилд-старший расплылся в улыбке.

— Тебе он не понравился, мой мальчик?

— Меня от него мутит.

— Ты абсолютно прав.

— Здесь нужно что-нибудь похлеще. Чтоб было позабористей.

— Совершенно верно, мой мальчик. Так и запишем. Ладно, можете продолжать.

Я повернулся к Джорджу, который что-то невнятно бормотал себе под нос.

— Послушай, Джордж, старина, кто этот мальчик?

Старина Джордж глухо застонал, словно у него разболелся зуб.

— Сын Блуменфилда. Я понятия не имел, что он сюда проник. Теперь начнётся!

— Он всегда так себя ведёт?

— Всегда.

— Но почему старикан его слушает?

— Этого никто не знает. Может, тут дело в отцовской любви, а может, Блуменфилд считает, что сын приносит ему удачу. Лично мне кажется, старик убеждён, что ума у мальчика не больше, чем у среднего зрителя, и поэтому пьеса, которая понравится ребёнку, не сможет не произвести впечатления на публику. Соответственно, то, что ему не понравится, никто не пойдёт смотреть. Этот мальчик — чума, проказа и отрава. Его следовало удушить при рождении!

Репетиция продолжалась. Герой допел свою арию. Затем произошла перепалка между режиссёром и Голосом по имени Билл, который гремел откуда-то сверху. Потом на сцене вновь началась толкотня, и, наконец, настало время выхода Сирила.

Я так и не разобрался до конца, в чём заключался сюжет, но помню, что Сирил был каким-то английским лордом, приехавшим в Америку по определённым причинам. До сих пор он произнёс всего две фразы: «Эй, послушайте!» и «Да, клянусь своими поджилками!», но так как я много раз слышал его роль, я знал, что скоро он начнёт заливаться соловьём. Откинувшись на спинку кресла, я приготовился слушать.

Он стал заливаться соловьём минут через пять. К этому времени страсти разгорелись. Голос и режиссёр разругались в пух и прах по поводу какого-то прожектора. А как только они немного угомонились, цветочный горшок упал с подоконника, чуть было не отправив героя в больницу. Короче, когда Сирил, стоявший как столб у пальмы, выбежал на середину сцены, чтобы оживить представление, атмосфера накалилась до предела. Героиня что-то говорила — забыл, что именно, — а певцы хора во главе с Сирилом беспокойно топтались на месте — так всегда бывает перед исполнением номера.

Первая фраза Сирила была: «Эй, послушайте, знаете ли, вы не смеете так со мной говорить, знаете ли!», и, по-моему, он заставил свою гортань работать с энергией и je ne sais quoi. Но, разрази меня гром, прежде чем героиня успела ему возразить, наш маленький веснушчатый друг вновь решил высказать протест.

— Папка!

— Да, мой мальчик?

— Этот тип никуда не годится.

— Какой тип, мой мальчик?

— С лицом как у дохлой рыбины.

— Но у них у всех лица как у дохлых рыбин, мой мальчик.

Казалось, ребёнок понял справедливость сделанного ему замечания. Он высказался более опредёленно.

— Этот урод.

— Какой урод? В середине? — спросил старикан, указывая на Сирила пальцем.

— Угу. Дрянной актёришко.

— Я тоже так считаю.

— Зануда!

— Ты абсолютно прав, мой мальчик. Я давно за ним наблюдаю.

Когда разговор отца с сыном закончился, Сирил, до сих пор стоявший с отвисшей нижней челюстью, встрепенулся. Даже с заднего ряда, где я сидел, было видно, что уязвлённая гордость Бассингтон-Бассингтонов приготовилась к битве. Сначала у Сирила покраснели уши, затем нос, потом щёки, и через четверть минуты он стал похож на спелый помидор.

— Какого хрена вы имеете в виду?

— Какого хрена вы имеете в виду? — проревел Блуменфилд. — Не смейте кричать со сцены!

— У меня руки чешутся отделать этого маленького негодяя!

— Что?!

— Руки чешутся!

Старикан раздулся как мыльный пузырь и стал похож на воздушный шарик.

— Я вам, мистер!!! Как вас там!!!

— Я Бассингтон-Бассингтон, а добрые славные Бассингтон-Бассингтоны… я хочу сказать, Бассингтон-Бассингтоны не привыкли…

Блуменфилд в нескольких словах выразил своё мнение о Бассингтон-Бассингтонах и о том, к чему они не привыкли. Его сочную, яркую речь сбежалась послушать вся труппа. Счастливые лица выглядывали из-за кулис и кадок с пальмами.

— Ты не должен халтурить, когда работаешь на моего папку, — заявил веснушчатый ребёнок, укоризненно качая головой.

— Нос у тебя не дорос командовать! — запинаясь, выкрикнул Сирил.

— Что такое? — рявкнул старикан. — Вы знаете, что этот мальчик — мой сын?

— Да, — ответил Сирил, — и я сочувствую вам обоим.

— Вы уволены! — гаркнул Блуменфилд, раздуваясь до непомерной величины. — Вон из моего театра!

* * *

На следующее утро, около половины десятого, когда я выпил чашку живительной влаги, Дживз вплыл в мою спальню и сообщил, что Сирил ожидает меня в гостиной.

— Как он выглядит, Дживз?

— Сэр?

— Как выглядит мистер Бассингтон-Бассингтон?

— Вряд ли я могу осмелиться, сэр, критиковать специфические особенности, присущие лицам ваших друзей.

— Я не об этом. Я имею в виду, он не выглядит недовольным, раздражённым, ну, в общем, сам понимаешь?

— По нему незаметно, сэр. В его поведении нет ничего необычного.

— Странно.

— Сэр?

— Нет, ничего. Пусть войдёт.

Должен признаться, я ожидал, что на Сириле отразятся события вчерашней битвы. Я думал увидеть страдальца с разбитой душой, так сказать, и трепещущим взором. Но Сирил не потерял своей жизнерадостности.

— Привет, Вустер, старичок!

— Салют!

— Я зашёл попрощаться.

— Попрощаться?

— Да. Через час отбываю в Вашингтон. — Он уселся на кровать. — Я пораскинул мозгами и решил, что поступлю нечестно с добрым, славным папаном, если стану актёром и всё такое. Как вы думаете?

— Я с вами полностью согласен.

— Я хочу сказать, он послал меня сюда расширить мой добрый, славный кругозор, и прочее, и прочее, знаете ли, и будет жутко страдать, если я плюну на его напутствие и пойду на сцену. Не знаю, понимаете ли вы меня, но я имею в виду, тут дело в совести.

— А разве в театре без вас смогут обойтись?

— О, я всё уладил. Я объяснил обстоятельства дела Блуменфилду-старшему, и он отнёсся ко мне с пониманием. Само собой, ему жаль меня терять — он сказал, что не представляет, как найти мне замену, и всё такое, — но в конце концов, хоть я и поставил его в безвыходное положение, мне кажется, я поступил правильно, отказавшись от роли. А вы как считаете?

— О, безусловно.

— Не сомневался, что вы со мной согласитесь. Ну, мне пора. Очень рад был с вами познакомиться, и прочее, и прочее. Пока-пока!

— До свидания.

Он ушёл, наврав мне с три короба и ни разу не покраснев. Сквозь его невинные голубые глаза можно было видеть противоположную стенку. Я нажал на кнопку звонка. Я много о чём успел передумать, и мне казалось, я узрел свет истины.

— Дживз!

— Сэр?

— Это ты подговорил веснушчатого ребёнка раздразнить мистера Бассингтон-Бассингтона?

— Сэр?

— О, ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Ведь это ты сказал мальчику, чтобы он попросил отца выгнать мистера Бассингтон-Бассингтона из театра?

— Я никогда не осмелился бы позволить себе такую вольность, сэр. — Он начал раскладывать мою одежду. — Вполне возможно, молодой господин Блуменфилд понял из нашего с ним разговора, что я не считаю сцену подходящим поприщем для мистера Бассингтон-Бассингтона.

— Послушай, Дживз, ты просто чудо!

— Всегда к вашим услугам, сэр.

— Я жутко тебе признателен. Тётя Агата съела бы меня живьём, если б ты не помешал ему стать актёром.

— Весьма вероятно, сэр. Я приготовил вам синий костюм с красной искрой. Надеюсь, вы останетесь довольны, сэр.

* * *

Чудно, но я оделся, позавтракал и вышел на лестничную площадку, прежде чем вспомнил, что собирался отблагодарить Дживза за спортивный дух, который он проявил в деле придурка Сирила. Поверьте, у меня болело сердце, но я твёрдо решил уступить достойному малому и позволить шикарным лиловым носкам раз и навсегда уйти из моей жизни. В конце концов, надо уметь приносить жертвы. Я только собрался вернуться в квартиру и сообщить ему радостную весть, как подошёл лифт, и я подумал, что вознагражу Дживза после того, как приду домой.

Негр— лифтёр посмотрел на меня с преданностью и обожанием.

— Спаси вас бог, сэр, за вашу доброту, — сказал он.

— А? Что?

— Мистер Дживз отдал мне ваши носки, как вы велели. Спаси вас бог, сэр!

Я опустил глаза. Ноги у негра были лиловые. По-моему, я ещё не встречал ни одного лифтёра, одетого так шикарно.

— Э-э-э… Гм-м-м… Не за что! Носите на здоровье! Рад, что вам нравится! — промямлил я.

Ну, я хочу сказать, что? Вот так-то!

ГЛАВА 11.
Товарищ Бинго

Эта история началась в Гайд-парке — у Мраморной арки, где самые разные диковинные типы собираются по воскресеньям, залезают на ящики из-под мыла и произносят речи. Меня вы тут не часто встретите, но так случилось, что в первое воскресенье после возвращения в добрую старую метрополию мне необходимо было нанести визит одному приятелю на Манчестерской площади, и, решив прогуляться, чтобы не прийти на свидание слишком рано, я забрёл именно в то место, о котором говорил.

Хотя Империя уже не та, что была раньше, я всегда думаю, что Гайд-парк по воскресеньям — это душа Лондона. Я хочу сказать, попав туда, ссыльный чувствует, что наконец-то вернулся домой. Так что после вынужденного пребывания в Нью-Йорке я стоял в Гайд-парке, жадно впитывая его атмосферу. Мне даже нравились чудаки на ящиках, потому что я понимал, что наконец-то очутился у себя на родине.

На почтительном расстоянии справа от меня парни в цилиндрах слушали миссионера; слева довольно энергично выступал атеист, говоривший не совсем внятно из-за отсутствия зубов; передо мной стояла группа мыслителей со знаменем, на котором было написано: «Герольды Красной Зари». Один из герольдов, бородатый тип в мятой шляпе и твидовом костюме, распространялся о Праздных Богачах так красочно, что я остановился послушать. Примерно через минуту я услышал над своим ухом чей-то голос:

— Мистер Вустер, если не ошибаюсь?

Полный, невысокий мужчина. Сначала я не сообразил, кто он такой, потом до меня дошло. Дядя Бинго Литтла, который пригласил меня на ленч, когда малыш Бинго влюбился в официантку из забегаловки. Неудивительно, что я не узнал его с первого взгляда. Когда я видел Литтла-старшего в последний раз, он был обрюзгшим стариком, севшим за стол в домашних тапочках и халате; сейчас передо мной стоял самый настоящий франт. Цилиндр, визитка и сверхмодные брюки с голубыми штрипками сверкали и переливались на солнце. Короче, он был одет с иголочки.

— О, здравствуйте! — сказал я. — Набираетесь сил?

— Я прекрасно себя чувствую, благодарю вас. А вы?

— На все сто. Только что вернулся из Америки.

— Ах! Собирали материал для одного из ваших восхитительных романов?

— Что? — Я не сразу сообразил, о чём он говорит. Затем я вспомнил историю с Рози М. Бэнкс.

— О, нет. Просто решил на время поменять образ жизни. Вы давно не видели Бинго? — торопливо спросил я, меняя тему разговора, чтобы не обсуждать с ним моей литературной деятельности.

— Бинго?

— Вашего племянника.

— А, Ричарда. Да, довольно давно. После моей женитьбы наши отношения стали весьма прохладными.

— Очень жаль. Значит, вы женились, что? Как поживает миссис Литтл?

— Моя жена в прекрасном здравии. Но… гм-м-м… она не миссис Литтл. Со времени нашей последней встречи великодушный суверен милостиво пожаловал мне звание пэра. После опубликования Списка Награждений я стал лордом Биттлшэмом.

— Прах меня побери! Правда? Примите мои самые искренние поздравления! Так держать, что? Лорд Биттлшэм? — переспросил я. — Так это вы владелец лошади Океанский Бриз?

— Да. Женитьба во многих отношениях расширила поле моей деятельности. Моя жена интересуется скачками, и теперь я содержу небольшие конюшни. Насколько я понимаю, Океанскому Бризу отдают предпочтение — по-моему, это так называется — на скачках в Гудвуде, поместье герцога Ричмондского в Суссексе.

— Гудвудский кубок! Совершенно верно! Я готов продать последнюю рубашку и все деньги поставить на Океанский Бриз!

— Вот как? Надеюсь, животное оправдает ваши ожидания. Сам я в этом ничего не понимаю, но жена говорит, знатоки считают мою лошадь — если я не перепутал термин — «верняком».

В этот момент я обратил внимание, что толпа притихла и с любопытством на нас смотрит, а бородатый парень на ящике тыкает пальцем в нашем направлении.

— Да, посмотрите на них! Посмотрите внимательно! — вопил бородач, заглушая голос атеиста и тем более невнятное бормотание миссионера. — Вы видите перед собой типичных представителей класса, который веками угнетал несчастных бедняков! Лентяи! Бездельники! Взгляните на тощего верзилу с маской вместо лица! Работал ли он честно хоть один день за всю свою жизнь? Нет! Вор, пустомеля и кровопийца! Могу поспорить, он не расплатился с портным за свои брюки!

По— моему, он перешёл на личности, и, должен признаться, мне это не понравилось. Однако у лорда Биттлшэма вид был довольный.

— Эти ребята обладают даром чётко выражать свои мысли. — Он ухмыльнулся.

— За словом в карман не полезут.

— Не забудьте о толстяке! — продолжал бородач. — Не обойдите его своим вниманием. Знаете, кто он такой? Лорд Биттлшэм! На свете найдётся мало людей хуже, чем он. Как вы думаете, чем он занимается с утра до вечера? Обжирается! Его бог — его желудок, и он непрестанно приносит ему жертвоприношения в виде пищи. Если б вы сейчас вспороли ему брюхо, из него вывалилось бы столько еды, что хватило бы десяти рабочим семьям на неделю!

— А знаете, метко сказано, — заметил я, но старикан, видимо, был лишён чувства юмора. Он покраснел как варёный рак и запыхтел как кипящий чайник.

— Пойдёмте отсюда, мистер Вустер, — сказал он. — Я не из тех, кто выступает против свободы слова, но я отказываюсь выслушивать вульгарную брань в свой адрес.

Мы не спеша тронулись в путь, а бородач продолжал выкрикивать гнусные оскорбления нам вслед. Жутко неприятно.

На следующий день я ненадолго забежал в клуб и неожиданно увидел в курительной комнате Бинго.

— Привет, старина! — воскликнул я, искренне обрадовавшись встрече. — Как жизнь?

— Бьёт ключом.

— Вчера я видел твоего дядю.

Рот малыша Бинго растянулся до ушей.

— Знаю, пустомеля. Присаживайся, старичок, и выпей из меня немного крови. Много наворовал, пока мы не виделись?

— Великий боже! Но ведь тебя там не было!

— Нет, был.

— Я тебя не заметил.

— Нет, заметил. Просто не узнал из-за растительности.

— Растительности?

— Бороды, мой мальчик. Ценнейшее моё приобретение. Изменяет до неузнаваемости. Само собой, неприятно, когда вслед тебе кричат «Бобёр», но с этим можно смириться.

Я уставился на него, открыв рот.

— Не понимаю.

— Это долгая история. Выпей мартини или виски с содовой, и я всё тебе объясню. Но сначала скажи мне честно, ты когда-нибудь видел такую красавицу? Разве она не самая удивительная девушка в мире?

И внезапно он вытащил откуда-то фотографию — как фокусник кролика из шляпы, — и принялся махать ею перед моим носом. Особа женского пола, на ней запечатлённая, казалось, состояла из одних глаз и зубов.

— Боже всемогущий! — воскликнул я. — Только не говори мне, что ты опять влюбился!

Он бросил на меня недовольный взгляд.

— Что значит «опять»?

— На моей памяти с весны ты влюблялся по меньшей мере в дюжину девушек, а сейчас начало июля. Официантка в забегаловке, и Гонория Глоссоп, и…

— Ха! Хо! Те девушки? Быстро проходящие увлечения. Теперь это серьёзно.

— Где ты с ней познакомился?

— На крыше автобуса. Её зовут Шарлотта Кордэ Роуботам.

— Великий боже!

— Она не виновата, бедное дитя. Её отец окрестил её так потому, что он является горячим приверженцем революции, а подлинная Шарлотта Кордэ, если мне не изменяет память, обожала резать угнетателей в ванных, за что её можно только уважать. Ты обязательно должен познакомиться с Роуботамом-старшим, Берти. Удивительный старик. Собирается истребить всю буржуазию, раздать землю бедным и отменить титулы. Что может быть справедливее? Но ты спрашивал меня о Шарлотте. Мы сидели на крыше автобуса, и в это время пошёл дождь. Я предложил ей свой зонтик, и мы разговорились о том, о сём. Я влюбился и взял её адрес, а через несколько дней купил бороду и пошёл знакомиться с семьёй Роуботамов.

— Но для чего тебе понадобилась борода?

— Видишь ли, пока мы ехали в автобусе, Шарлотта мне всё рассказала о своём отце, и я понял, что если хочу бывать у них в доме, мне надо стать членом этой самой «Красной Зари». Сам понимаешь, не мог же я толкать речи в Гайд-парке, не изменив своей внешности. Поэтому я купил бороду, и, клянусь своими поджилками, старина, я в неё просто влюбился! Когда мне приходится её снимать, чтобы, скажем, пойти в клуб, я чувствую себя голым! Борода здорово помогла мне наладить отношения со стариком Роуботамом. Он уверен, что я большевик, вынужденный скрываться от полиции. Нет, правда, ты обязательно должен познакомиться с Роуботамом, Берти. Кстати, что ты делаешь завтра днём?

— Ничего особенного. А в чём дело?

— Прекрасно! Тогда ты сможешь всех нас пригласить к себе на чай. Я обещал сводить их в популярное кафе «Львы» после сходки, которая состоится завтра в Ламберте, но так даже лучше. Сэкономлю кучу денег, а в наши дни, если ты не потратил пенни, считай, ты его заработал. Дядя сказал тебе, что он женился?

— Да. Кроме того, он дал мне понять, что ваши отношения стали весьма прохладными.

— Прохладными? Они на точке замерзания. С тех пор как старикан женился, он тратит деньги направо и налево, а на мне экономит. Я думаю, звание пэра обошлось ему в кругленькую сумму. Говорят, сейчас даже титул баронета стоит чёрт-те сколько. И он содержит скаковую конюшню. Кстати, загони последнюю рубашку и все деньги поставь на Океанский Бриз. Скачки на гудвудский кубок. Верняк.

— Сам знаю.

— Пролететь невозможно. Я собираюсь выиграть достаточно денег, чтобы жениться на Шарлотте. Ты, конечно, будешь в Гудвуде?

— Естественно!

— Мы тоже. В день скачек у нас состоится сходка рядом с пэддоком.

— Но послушай, зачем тебе так рисковать? Твой дядя наверняка будет в Гудвуде. А вдруг ты попадёшься ему на глаза? Он обозлится хуже некуда, если узнает в тебе парня, который смешал его с грязью в Гайд-парке.

— Как, прах побери, он может меня узнать? Пошевели мозгами, ты, вороватый кровопийца! Мне сошло это с рук вчера, сойдёт и в Гудвуде. Ну ладно, спасибо тебе за любезное приглашение, старина. Мы будем счастливы прийти к тебе завтра. Прими нас как следует, и да благословит тебя бог. Кстати, я, должно быть, ввёл тебя в заблуждение словом «чай». Не вздумай угостить нас ломтиками хлеба с маслом толщиной с сигаретную бумагу. Мы, революционеры, любим хорошо поесть. Нам потребуется что-нибудь вроде омлета, оладьев, джема, ветчины, булочек и сардин. Придём ровно в пять.

— Но, послушай, я не знаю…

— Всё ты знаешь. Олух царя небесного, ты ещё не раз поблагодаришь меня за этот чай после того, как разразится революция. Когда ты увидишь, как старик Роуботам бежит по Пикадилли, держа в каждой руке по окровавленному ножу, ты будешь счастлив напомнить ему, что в своё время он пил у тебя чай с устрицами. Нас будет четверо: Шарлотта, твой покорный слуга, старик и товарищ Батт. Он наверняка с нами увяжется.

— Кто такой, чёрт побери, товарищ Батт?

— Ты не обратил внимания на парня, который стоял слева от меня в Гайд-парке? Невысокий тщедушный тип. Похож на дохлую треску. Это Батт. Мой соперник, прах его побери. В настоящий момент он вроде как обручён с Шарлоттой. Пока я не появился, его дело было на мази. У него голос как труба, и старик Роуботам души в нём не чает. Но, — будь я проклят, — если я не смогу переплюнуть этого Батта, заткнуть его за пояс и выбросить на помойку, где ему самое место, значит, я уже не тот, что был раньше. Может, он и умеет надрывать глотку, но у него нет моего дара красноречия. Слава богу, в Оксфорде я управлял лодкой во время регаты. Ну ладно, мне пора. Послушай, не подскажешь, где бы мне раздобыть пятьдесят фунтов?

— Почему бы тебе не пойти работать?

— Работать? — изумлённо переспросил Бинго. — Мне? Нет, спасибо, я как-нибудь выкручусь. Дело в том, что на Океанский Бриз я хочу поставить не меньше полтинника. До завтра, Берти. Благослови тебя господь, старичок, и не забудь про оладьи.

* * *

Понятия не имею, почему так получилось, но ещё со школьной скамьи я чувствовал себя ответственным за малыша Бинго. Я хочу сказать, он мне не сын (слава богу), и не брат, и вообще не имеет ко мне ни малейшего отношения, но тем не менее большую часть моей жизни я вынужден хлопотать над ним как курица над яйцом и вечно вытаскивать его из всяких передряг. Должно быть, тут дело в том, что я человек редкой души, или как там это называется. По правде говоря, его последнее любовное приключение довольно сильно меня обеспокоило. Казалось, он выбивался из последних сил, чтобы стать членом семьи умалишённых, но как, прах меня побери, он собирался содержать даже ненормальную жену на ноль дохода в год, было выше моего понимания. Старикан Биттлшэм наверняка бы перестал выплачивать Бинго содержание, если бы он вступил в подобный брак, а чем лишить Бинго содержания, проще было дать ему топором по голове и прекратить его мучения раз и навсегда.

— Дживз, — сказал я, вернувшись домой. — Я сильно волнуюсь.

— Сэр?

— За мистера Литтла. Я тебе ничего сейчас не стану объяснять, потому что завтра он приведёт к нам на чай своих друзей, и тогда ты сможешь составить о них своё мнение. Я хочу, чтобы ты внимательно наблюдал за ними, Дживз, и сделал бы определённые выводы.

— Слушаюсь, сэр.

— Кстати, насчёт чая. Подай на стол оладьи.

— Да, сэр.

— А также джем, ветчину, булочки, омлет и пять или шесть вагонов сардин.

— Сардин, сэр? — переспросил Дживз, задрожав с головы до ног.

— Сардин.

Наступило неловкое молчание.

— Не упрекай меня, Дживз, — сказал я. — Это не моя вина.

— Нет, сэр.

— Ну, кажется, всё.

— Да, сэр.

Я видел, что малый явно загрустил.

* * *

Когда ты ждёшь в жизни каких-то больших неприятностей, как правило, всё обходится, но в случае с Бинго и его друзьями этого не произошло. С того самого момента, как он навязался ко мне в гости, я чувствовал, что дело дрянь, и не ошибся. Самым неприятным во всей этой истории был факт, что впервые с тех пор, как я познакомился с Дживзом, я увидел его почти взволнованным. Мне кажется, у каждого человека есть своё больное место, и малыш Бинго ударил по нему Дживза в тот самый момент, когда ворвался в комнату, украшенный шестидюймовой бородой, свисавшей с его подбородка. Я совсем забыл предупредить Дживза насчёт бороды, и для бедняги она была как гром среди ясного неба. Я увидел, как у малого отвалилась нижняя челюсть, после чего он ухватился за стол, чтобы не упасть. Заметьте, я его не виню. Мало кто выглядел омерзительнее, чем малыш Бинго, поросший мхом. Дживз побледнел, но слабость его быстро прошла, и он вновь стал самим собой. И тем не менее мне было ясно, что он испытал сильное душевное потрясение.

Малыш Бинго был слишком занят тем, что представлял меня толпе своих знакомых, и поэтому не обратил на Дживза никакого внимания. Такую коллекцию людей я видел впервые в жизни. Товарищ Батт выглядел как упырь, вышедший из мёртвого леса после дождя; побитый молью — другими словами я не могу описать старика Роуботама; что же касается Шарлотты, глядя на неё, я перенёсся в неведомый мне кошмарный мир. По правде говоря, если б она отказалась от жирной пищи и занялась бы зарядкой по утрам и вечерам, это пошло бы на пользу и ей, и тем, кто с ней общался. А так её было слишком много. Пышные формы. Вежливо говоря, чрезмерная упитанность. Кроме того, быть может, у неё и было золотое сердце, но первое, что бросалось в глаза, были её золотые зубы. Я знал, что малыш Бинго, когда на него находило, мог влюбиться в любую особь противоположного пола, но на этот раз я не находил ему оправданий.

— Мой друг, мистер Вустер, — заключил Бинго церемонию представления. Старик Роуботам сначала оглядел меня с ног до головы, потом окинул точно

таким же взглядом комнату и, насколько я понял, остался недоволен. Само собой, моя квартира не поражает восточным великолепием, но я привык к комфорту, и ему, видимо, это пришлось не по душе.

— Мистер Вустер? — спросил он. — Могу я называть вас товарищ Вустер?

— Простите?

— Вы сочувствуете революции?

— Ну, видите ли, не совсем. Понимаете, насколько мне известно, смысл революции заключается в том, чтобы резать таких, как я, а мне такая перспектива не очень нравится.

— Но я склоняю его к этой мысли, — заверил Бинго. — Я с ним борюсь. Ещё несколько бесед, и он одумается.

Старик Роуботам посмотрел на меня с сомнением.

— Товарищ Литтл обладает даром красноречия, — признался он.

— Я думаю, он говорит просто замечательно, — заявила девица, и малыш Бинго посмотрел на неё с такой преданностью и обожанием, что я чуть было не упал. Товарища Батта этот взгляд привёл в уныние. Он скорчил физиономию ковру и пробормотал что-то насчёт игры с огнём.

— Чай подан, сэр, — сказал Дживз.

— Чай, ребята! — воскликнула Шарлотта, встрепенувшись, как лошадь при звуках охотничьего рога. Мы сели за стол.

Странно, как человек меняется с годами. Помнится, в школе я душу продал бы за омлет и сардины в пять часов пополудни, но мои дурные привычки прошли с возрастом, и сейчас, должен признаться, я с ужасом смотрел, как сыновья и дочь революции уткнулись в тарелки и принялись поглощать пищу. Даже товарищ Батт временно повеселел и по уши зарылся в омлет, отвлекаясь только для того, чтобы выхлебать очередную чашку чая. В конце концов кипяток закончился, и я повернулся к Дживзу.

— Принеси кипятку.

— Слушаюсь, сэр.

— А? Что такое? Что такое? — Старик Роуботам поставил чашку на блюдце и сурово на нас посмотрел. Затем он похлопал Дживза по плечу. — Никакого раболепия, мой милый, никакого раболепия!

— Прошу прощенья, сэр?

— Не называй меня «сэр». Говори мне «товарищ». Ты знаешь, кто ты такой, мой милый? Пережиток обречённой феодальной системы.

— Слушаюсь, сэр.

— Кровь закипает в моих жилах, когда я слышу…

— Не хотите ли сардинку? — предложил Бинго, тем самым совершив первый разумный поступок за всё время нашего знакомства. Старик Роуботам взял три сардинки и успокоился, а Дживз удалился. Хотите верьте, хотите нет, по его спине было видно, что он чувствовал.

Наконец, когда мне начало казаться, что чаепитие будет продолжаться вечно, я неожиданно понял, что гости собрались уходить.

Сардины и примерно три четверти кварты чая умиротворили старика Роуботама. Он дружелюбно пожал мне руку.

— Я должен поблагодарить вас за гостеприимство, товарищ Вустер, — сказал он.

— Ну что вы! Не за что! Был очень рад…

— Гостеприимство? — фыркнул товарищ Батт над моим ухом, и мне показалось, у меня лопнула барабанная перепонка. Он угрюмо покосился на малыша Бинго и девицу, которые стояли у окна и хихикали. — Я удивлён, что кусок не застрял у меня в горле! Яйца! Оладьи! Сардины! Пища, вырванная изо рта голодающих бедняков!

— О, знаете ли! Какая ужасная мысль!

— Я пришлю вам литературу о Деле Рабочего Класса, — пообещал мне старик Роуботам. — А со временем, надеюсь, я увижу вас на наших сходках.

Дживз пришёл убрать со стола и застал меня среди руин. Хоть товарищ Батт однозначно высказался по поводу угощения, он прикончил всю ветчину, а если б то, что осталось от джема, можно было засунуть в рот голодающим беднякам, они даже не почувствовали бы его вкуса.

— Ну, Дживз, — спросил я, — что скажешь?

— Я предпочёл бы не высказывать своего мнения, сэр.

— Дживз, мистер Литтл влюблён в эту особу женского пола.

— Я понял, сэр. Она слегка шлёпнула его в коридоре.

— Шлёпнула?

— Да, сэр. Игриво.

— Великий боже! Я не знал, что дело зашло так далеко. А как отреагировал товарищ Батт? Или, может, он не видел?

— Он зорко наблюдал за всем происходящим, сэр. Мне показалось, он сильно ревнует.

— Я его не виню. Дживз, что нам делать?

— Не могу сказать, сэр.

— Знаешь, всё это ужасно.

— Совершенно верно, сэр.

Другого утешения я от Дживза не добился.

ГЛАВА 12.
Бинго не везёт в Гудвуде

Я обещал Бинго встретиться с ним на следующий день, чтобы высказать своё мнение о его треклятой Шарлотте, и сейчас медленно шёл по Сент-Джеймс-стрит, обдумывая, как бы поделикатнее довести до его сведения, что я ещё не встречал более отвратительной женщины. Внезапно из дверей Девонширского клуба вышел не кто иной, как Бинго в сопровождении своего дяди, лорда Биттлшэма. Я ускорил шаг и догнал их.

— Привет, привет, привет! — воскликнул я.

Результат получился неожиданным. Старикан задрожал с головы до ног, как бланманже во время землетрясения. Глаза у него чуть не выскочили из орбит, а лицо стало зелёным.

— Мистер Вустер! — Казалось, он несколько пришёл в себя, поняв, что я не самое худшее, что могло с ним произойти. — Вы меня ужасно напугали.

— Ради бога, простите!

— Моему дяде, — сказал Бинго-младший трагическим шёпотом, — сегодня утром немного не по себе. Он получил письмо с угрозами.

— Написанное, — объяснил старикан, — необразованным человеком и не оставляющее никаких сомнений в том, что со мной собираются сделать. Мистер Вустер, вы помните зловещего бородача, который оклеветал меня в Гайд-парке в прошлое воскресенье?

Я подпрыгнул на месте и бросил на Бинго испуганный взгляд. Малыш смотрел на своего дядю с дружеским участием.

— Э-э-э… ах, да, — промямлил я. — Помню.

— Вы смогли бы его узнать, если потребуется?

— Ну, я… гм-м-м… что вы имеете в виду?

— Дело в том, Берти, — вмешался в разговор Бинго, — что мы считаем бородача зачинщиком. Вчера поздно вечером я прогуливался в Паунсби Гарденз, где живет дядя Мортимер, и, проходя мимо его дома, заметил человека, воровато сбегавшего с крыльца. Вероятно, он подсунул письмо под входную дверь. Я помню, что у него была борода. Тогда я не придал этому значения, но сегодня утром, когда дядя Мортимер показал мне полученное письмо и рассказал о бородаче в парке, я сделал определённые выводы. Теперь я провожу расследование.

— Я считаю, надо поставить в известность полицию, — сказал лорд Биттлшэм.

— Нет, — твёрдо произнёс Бинго. — Слишком рано. Это помешает мне докопаться до истины. Не беспокойся, дядя, я выслежу этого типа. Предоставь это дело мне. Давай я поймаю тебе такси и обсужу ситуацию с Берти.

— Ты хороший мальчик, Ричард, — прочувствованно заявил Биттлшэм, и мы усадили его в машину и отправили домой. Я повернулся к Бинго и посмотрел ему прямо в глаза.

— Это ты послал письмо? — спросил я.

— Конечно! Жаль, ты его не читал, Берти. Одно из лучших писем, которые я когда-либо написал!

— Но зачем?

— Берти, мой мальчик, — покровительственно произнёс Бинго, ухватившись за рукав моего пиджака, — у меня была веская причина. Потомство может сказать обо мне много разных слов, но оно никогда не посмеет заявить, что у меня не варила голова. Взгляни! — И он помахал перед моим носом клочком бумаги.

— Великий боже! — Это был чек, самый настоящий чек на пятьдесят самых надёжных друзей в мире, подписанный Биттлшэмом и выданный Р. Литтлу! — За что?

— Расходы, — объяснил Бинго, пряча чек. — Не думаешь же ты, что расследование можно вести, не тратя денег? Сейчас я пойду в банк и получу наличные. Чуть позже я отправлюсь к своему букмекеру и поставлю всю сумму на Океанский Бриз. В подобного рода ситуациях, Берти, необходим тактичный подход, и ничего больше. Если б я обратился к своему дяде и попросил его отстегнуть мне пятьдесят фунтов, что бы я получил? Фигу! Но, использовав тактичный подход… Да, кстати, что ты думаешь о Шарлотте?

— Видишь ли…

Малыш Бинго любовно потрепал рукав моего пиджака.

— Знаю, старина, знаю. Не пытайся подыскать слова. Она тебя сразила наповал, верно? Ты потерял дар речи, да? Я знаю! Она на всех так действует. Ну, мне пора, старичок. Ах да, прежде чем я уйду… Как тебе Батт? Ха! Ошибка природы, правда?

— Должен признаться, он несколько угрюм.

— По-моему, я заткнул его за пояс, Берти. Сегодня днём Шарлотта согласилась пойти со мной в зоопарк. А вечером мы идём в кино. Если тебе нечего сейчас делать, прогуляйся по Бонд-стрит и купи мне свадебный подарок.

После этой истории я довольно долго не видел Бинго. Несколько раз я оставлял ему записки в клубе с просьбой позвонить мне, но они не оказали на него никакого действия. Должно быть, он был слишком занят. Сыны Красной Зари тоже не попадались мне на глаза, хотя Дживз сказал мне, что как-то вечером встретил товарища Батта и даже разговаривал с ним. По словам Дживза, Ватт выглядел мрачнее тучи. Видимо, он проиграл состязание, в котором призом была Шарлотта.

— Мистер Литтл окончательно его вытеснил, сэр, — сообщил мне Дживз.

— Хуже не придумаешь, Дживз, хуже не придумаешь.

— Да, сэр.

— Когда малыш Бинго берётся за дело, засучив рукава, ему нет удержу, Дживз.

— Вы, безусловно, правы, сэр, — сказал Дживз.

Затем наступил день скачек в Гудвуде, и я отправился на ипподром, одевшись с иголочки.

По правде говоря, когда я что-нибудь рассказываю, я никогда не знаю, придерживаться ли мне одних только фактов или, так сказать, заняться разглагольствованиями и рисовать всякие там картины, и прочее, и прочее. Я имею в виду, куча деятелей, вне всякого сомнения, описали бы вам гудвудские скачки, не забыв про голубое небо, зелёную травку, весёлую толпу карманников и не менее весёлую толпу зрителей, чьи карманы подверглись опустошению, ну и всё такое. Лично я лучше ничего об этом не скажу. К тому же у меня просто рука не поднимается вдаваться в подробности этих треклятых скачек. Рана слишком свежа. Сердечная боль ещё не утихла. Видите ли, дело в том, что Океанский Бриз (будь он неладен) не мог, как выяснилось, даже мечтать о кубке. Поверьте мне, он не мог о нём даже мечтать.

Такие испытания закаляют душу. Всегда неприятно, когда фаворит вдруг приходит одним из последних; что же касается именно этого животного, все считали, что после заезда достаточно будет подойти к букмекеру и забрать деньги. Я отошёл от пэддока, стараясь как можно скорее забыть о своём несчастье, и внезапно столкнулся со стариком Биттлшэмом, который выглядел таким потрясённым и убитым горем (лицо у него было багровое, глаза вылезли из орбит, а губы тряслись), что я молча пожал ему руку.

— Я вас понимаю, — сказал я. — Прекрасно понимаю. Сколько вы спустили?

— Спустил?

— На Океанском Бризе.

— Я не ставил на Океанский Бриз.

— Что?! Вы, владелец фаворита, ничего на него не поставили?

— Я никогда не играю на скачках. Это против моих правил. Мне сказали, животное не смогло выиграть соревнований.

— Не смогло выиграть! Ваше животное отстало так сильно, что практически пришло первым в следующем заезде!

— Ха! — сказал старикан.

— Ха! — согласился я. Затем я внезапно подумал, что тут дело нечисто. — Послушайте, если вы ничего не потеряли на скачках, почему вы так ужасно выглядите? — спросил я.

— Этот парень здесь.

— Какой парень?

— Бородач.

Вы должны понять, до какой степени я очерствел душой, когда я скажу вам, что впервые за долгое время подумал о Бинго. Я внезапно вспомнил, как он говорил мне, что обязательно будет в Гудвуде.

— В эту самую минуту он произносит зажигательную речь, направленную против меня лично! Пойдёмте! Видите толпу? — Старикан увлёк меня за собой и, используя свой вес, протиснулся в первые ряды. — Смотрите! Слушайте!

* * *

Малыш Бинго в тот день явно превзошёл самого себя. Испытывая смертельные муки от того, что поставил все свои небольшие сбережения на скотину, не пришедшую даже в первой шестёрке, он вдохновенно рассуждал о чёрных сердцах владельцев-плутократов, которые обманули доверчивую публику, дав ей понять, что лошади нет равных, в то время как она страдала одышкой и вряд ли могла пройтись по конюшне, не споткнувшись и не присев передохнуть. Затем малыш принялся рисовать печальную (и, должен признаться, очень трогательную) картину краха рабочей семьи в результате такого нечистоплотного поведения подлецов. Он говорил о рабочем человеке, простом и доверчивом, который прочитал в газетах о великолепной форме Океанского Бриза и перестал кормить жену и детей, чтобы поставить на эту тварь; отказывал себе в кружке пива, экономя каждый шиллинг; вскрыл шпилькой копилку ребёнка накануне заезда; и в конце концов потерял всё, что имел. Должен признаться, говорил он очень вдохновенно. Я видел, как старик Роуботам одобрительно кивал, а бедняга Батт мрачно смотрел на оратора с плохо скрываемой ревностью. Публика ловила каждое его слово.

— Но не всё ли равно лорду Биттлшэму, — надрывался Бинго, — потерял или нет бедный работяга свои честно заработанные деньги? Говорю вам, друзья и товарищи, нам надо не спорить, выступать и принимать решения, а действовать! Действовать! Честные люди не могут жить спокойно, пока кровь таких, как лорд Биттлшэм, не польётся рекой!

Публика, среди которой большинство, вероятно, поставило на Океанский Бриз, одобрительно взревела. Старикан Биттлшэм подбежал к высокому полисмену, печально наблюдавшему за развитием событий, и начал что-то убеждённо ему доказывать. Полисмен дёрнул себя за ус и доброжелательно улыбнулся, но остался стоять на месте. Старикан, запыхавшись, вернулся ко мне.

— Чудовищно! — воскликнул он. — Этот человек практически угрожает меня убить, а полисмен отказывается вмешиваться! Он заявил, что это одни слова! Слова! Чудовищно!

— Точно, — согласился я, но моя поддержка почему-то его не утешила. Теперь центр сцены занял товарищ Батт. Его голос гремел, как иерихонская

труба, каждое слово было отчётливо слышно, но тем не менее он не произвёл на толпу должного впечатления. Мне кажется, он говорил слишком бесстрастно — или беспристрастно — я всегда путаюсь в этих словах. После зажигательной речи Бинго публике хотелось чего-нибудь особенного, а не общих рассуждений о правом деле рабочего класса. Беднягу Батта стали освистывать. Внезапно он умолк, не закончив фразы, и уставился на старикана Биттлшэма.

Толпа решила, что он иссяк.

— Сосунок! — выкрикнул чей-то голос.

Товарищ Батт встрепенулся, и даже с того места, где я стоял, было видно, что глаза его мстительно заблестели.

— Ах! — вскричал он. — Вы можете смеяться, товарищи, вы можете ухмыляться и презрительно пожимать плечами, но позвольте мне вас заверить, что рабочее движение ширится с каждым днём, с каждым часом! Да, оно распространилось даже на так называемое высшее общество! Возможно вы мне поверите, когда я сообщу вам, что здесь, сегодня, на этом месте, в наших рядах присутствует один из выдающихся деятелей рабочего движения, племянник того самого лорда Биттлшэма, который вызвал ваш справедливый гнев всего несколько минут назад!

И прежде чем несчастный Бинго успел сообразить, что происходит, Батт протянул руку и дёрнул его за бороду. Она оторвалась в одну секунду, и должен вам честно сказать, что, хотя речь Бинго произвела на публику небывалое впечатление, она сравниться не могла с тем успехом, который сейчас выпал на долю Батта. Я услышал изумлённый возглас лорда Биттлшэма, а затем все звуки потонули в громе аплодисментов. Я хочу отдать Бинго должное: несмотря на кризис, он не растерялся и действовал смело и решительно.

Схватить товарища Батта за тщедушную шею и попытаться открутить ему голову было для малыша делом одной минуты. К несчастью, прежде чем он успел добиться желаемых результатов, печальный полисмен повеселел, словно по волшебству, и кинулся вперёд, а через несколько секунд уже пробирался сквозь толпу, держа Бинго за шиворот правой рукой, а товарища Батта — левой.

— Позвольте пройти, сэр, — вежливо обратился он к лорду Биттлшэму, перегородившему весь проход.

— Что? — ошарашенно спросил старикан, видимо, ещё не успевший прийти в себя.

При звуках его голоса Бинго быстро поднял голову, выглядывая из-под руки полисмена, и сник, словно он был воздушным шариком, из которого выпустили воздух. Затем он продолжил путь, всем своим видом напоминая безвременно увядший цветок. В Гудвуде ему явно не повезло.

* * *

Обычно Дживз подаёт по утрам чай и мгновенно исчезает из спальни, предоставляя мне возможность погрустить в одиночестве, но иногда он остаётся и незаметно стоит в почтительной позе, давая понять, что ему надо о чём-то со мной поговорить. На следующее утро после скачек в Гудвуде я лежал на спине, глядя в потолок, когда неожиданно заметил, что Дживз ещё не ушёл.

— О! — воскликнул я. — Что случилось?

— Рано утром к вам заходил мистер Литтл, сэр.

— Да ну, разрази меня гром, правда? Он тебе рассказал, что произошло?

— Да, сэр. Именно в связи со вчерашними событиями он желал вас видеть. Мистер Литтл намеревается удалиться из Лондона и некоторое время пожить за городом.

— Очень разумно с его стороны.

— Я тоже так считаю, сэр. Однако у мистера Литтла возникли небольшие финансовые затруднения. Я взял на себя смелость, сэр, одолжить ему от вашего имени десять фунтов. Вы одобряете мои действия?

— Ну, конечно. Возьми десятку с туалетного столика.

— Слушаюсь, сэр.

— Дживз, — сказал я.

— Сэр?

— Знаешь, до сих пор не могу понять, как такое могло произойти. Я имею в виду, откуда этот тип, Батт, узнал о Бинго?

Дживз кашлянул.

— Боюсь, в этом виноват я, сэр.

— Ты? Почему?

— Дело в том, сэр, что в случайном разговоре с мистером Баттом я неосторожно упомянул, кто такой мистер Литтл.

Я сел на кровати.

— Что?!

— Да, сэр. Я отчётливо помню, как сказал, что титанический труд мистера Литтла в деле рабочего класса заслуживает общественного признания. Я искренне сожалею, что по моей вине отношения между мистером Литтлом и его светлостью временно испортились. И это ещё не всё. Из-за меня расстроилась помолвка мистера Литтла с молодой леди, которая пила у нас чай.

Я снова уселся на кровати. Чудно, но до сих пор я даже не задумывался о просвете в тучах.

— Ты имеешь в виду, они разошлись?

— Окончательно и бесповоротно, сэр. Из объяснений мистера Литтла я понял, что ему больше не на что надеяться. Даже если б не было других препятствий, отец молодой леди, судя по словам мистера Литтла, считает его обманщиком и шпионом.

— Разрази меня гром!

— Похоже, я неумышленно явился причиной множества неприятностей, сэр.

— Дживз! — сказал я.

— Сэр?

— Сколько денег лежит на туалетном столике?

— Кроме десяти фунтов, которые вы велели мне забрать, сэр, две банкноты по пять фунтов, три по одному, десять шиллингов, две полукроны, флорин, четыре шиллинга, шесть пенсов и полпенни, сэр.

— Забирай, — сказал я. — Ты их заработал.