Рольф в лесах. Эрнест Сетон-Томпсон

Страница 1
Страница 2
Страница 3

XXXVIII. Серебристая лисица

Как-то раз, когда они возвращались домой, Куонеб остановился вдруг и указал на дальний берег озера, где по снегу двигалась какая-то тень.

— Лисица… и, по-моему, серебристая. Она, я думаю, водится здесь.

— Почему ты думаешь?

— Я много раз встречал очень большие лисьи следы. Такие следы бывают только у серебристых лисиц.

— Говорят, мех её стоит десяти куниц? — спросил Рольф.

— Ох, целых пятидесяти!

— Нельзя ли словить её?

— Можно попробовать. Зимой не поставишь капкана в воду, надо попробовать что-нибудь другое.

Лучший способ, придуманный Куонебом, заключался в следующем: он взял из печки золу (можно было заменить её сухим песком), выбрал шесть прогалин в лесу, к югу от озера: на каждой из них он устроил грядку из золы, смоченной бобровой струёй. В двадцати пяти шагах от каждой грядки с севера или запада, смотря по направлению ветра, он повесил на молодых деревьях перо или крыло, или хвост куропатки, привязав к ним несколько красных ниточек. В течение двух недель он ни разу не посетил этих мест и только по прошествии этого времени отправился туда узнать о результатах.

Благодаря опыту, своему и знанию нрава лисицы, а также благодаря некоторым признакам на снегу он вывел следующее заключение.

Вскоре после ухода охотников туда приходила лисица; пройдя по их следу, она пришла к первой прогалине, почувствовала запах соблазнительных чар, обошла кругом, заметила перья, испугалась и ушла. Другую прогалину посетила куница. Она почему-то рылась в золе. К третьей приходил волк и обошёл её кругом на безопасном для себя расстоянии.

К остальным приходила лисица или лисицы; они возвращались туда несколько раз и, наконец, поддались искушению исследовать ближе опасный запах; в конце концов они не выдержали и от восторга катались в золе. Дело шло на лад.

Куонеб приготовил шесть лисьих капканов, окурил их хорошенько дымом и прикрепил цепью к деревянному чурбану.

Надев перчатки, вымазанные кровью; Куонеб осторожно подкрался к прогалинам и поставил по капкану в каждую кучу золы. Под лицевую сторону его он подложил свёрток из белого кроличьего меха. Всё это он зарыл в золу, разбросал кусочки кроличьего мяса, накапал бобровой струи и, прикрыв золу снегом, повесил на деревцах новые перья. Всё остальное он предоставил погоде.

Рольф собирался идти туда на следующий день, но Куонеб сказал ему:

— Нет! Не хорошо! Ни один капкан не действует в первую ночь: запах человека слишком ещё силён.

На второй день всё время шёл снег, а на третий Куонеб сказал:

— Теперь самое время.

Первый капкан остался нетронутым, но в десяти шагах от него ясно были видны следы большой лисицы.

Второй исчез куда-то. Куонеб воскликнул с удивлением: «Олень». Да, видно, капкан этот побил рекорд. Большой олень спокойно проходил мимо этого места; чуткий нос его скоро почувствовал сильный и странный запах. Ничего не подозревая, направился он к тому месту, обнюхал его и принялся рыть передним копытом снег, чтобы добыть странное и раздражающее его нос вещество, и вдруг — «щёлк!»

Олень отскочил на двенадцать футов, а на его ноге повисла дьявольская штука, издающая раздражающий запах. «Гоп! гоп! гоп!» — так понёсся испуганный олень. То и дело стукался капкан о бревно и, наконец, благодаря крепким и суживающимся к концу копытам соскользнул с ноги, а олень помчался дальше, отыскивая более безопасные места.

В следующем капкане они нашли красивую мёртвую куницу, убитую сразу стальными клещами. Последний капкан также исчез, но видневшиеся повсюду следы давали самый подробный рассказ о случившемся: в капкан попала рыжая лисица и убежала, потянув за собой капкан и бревно.

Охотникам не пришлось идти очень далеко. Они нашли её в чаще, и, пока Рольф готовил обед, Куонеб занялся лисицей. Сняв с неё мех, он сделал глубокий надрез и вынул пузырь.

— Содержимое его — хорошее снадобье для капканов, — сказал он.

Скукум разделял, по-видимому, мнение Куонеба.

Много раз видели они после этого следы серебристой лисицы, но она никогда не подходила близко к капкану. Она была слишком умна, чтобы увлекаться «душистыми чарами». Охотники поймали трёх рыжих лисиц, но это стоило им большого труда. Такая удача не всякому даётся и дорого стоит. Серебристая лисица приходила также, но она слишком дорого ценила свою драгоценную шубку… Малейшего указания на близость человека было уже достаточно, чтобы она удвоила свою осторожность. Они видели её вблизи только один раз, и то лишь благодаря суровой зиме.

XXXIX. Унижение Скукума

Если бы какой-нибудь газетный репортёр вздумал расспрашивать Скукума, тот без сомнения отвечал бы ему:

— Я замечательная собака. Я умею выслеживать на дереве куропаток. Могу убивать дикобразов. Неподражаем в драке с собаками — никогда не был побит. Но самый чудесный дар мой — быстрота бега: я мчусь, как ураган.

Да, он гордился своими ногами, и лисицы, приходившие к хижине в зимние ночи, не раз доставляли ему случай доказать, как быстро он умеет бегать. Несколько раз он «чуть-чуть не поймал лисицу». Скукум и не подозревал, что лукавые животные дразнили его, и что это доставляло их громадное удовольствие.

Самодовольная собака не догадывалась об этом и никогда не упускала случая «почти» поймать лисицу. Зимой лисицы охотятся большей частью днём, и Скукуму нередко приходилось гоняться за ними.

Как-то раз, незадолго до захода солнца, охотники услышали слабое тявканье лисицы, которое доносилось с ледяной поверхности озера, покрытой снегом.

«Уж я с ней разделаюсь», — подумал, вероятно, Скукум и, сердито заворчав, вскочил на ноги и помчался к озеру. Охотники глянули в окно. На снегу сидел их друг, большая серебристо-чёрная лисица.

Куонеб протянул руку за ружьём, Рольф попытался позвать обратно Скукума, но было уже поздно. Скукум нёсся за лисицей. Охотникам оставалось только смотреть и аплодировать ему. Лисица продолжала сидеть, посмеиваясь втихомолку, пока Скукум не очутился на расстоянии двадцати шагов от неё. Тогда лисица грациозно прыгнула в сторону, вытянув огромный хвост, а Скукум, вполне уверенный в успехе, пустился вперёд и очутился в шести-семи шагах от неё. Ещё несколько прыжков — победа несомненно за ним. Но и на этот раз лисица не подпустила его ближе, чем на шесть-семь шагов. Как ни напрягал он свои силы, как ни прыгал, лисица всё время оставалась на том же расстоянии от него. Сначала они бежали к берегу, но затем лисица повернула на лёд и забегала взад и вперёд. Скукум, уверенный, что она поступает так оттого, что потеряла надежду убежать, удвоил свои усилия. Но всё было напрасно. Он постепенно терял силы и начинал уже задыхаться. Снег был довольно глубок в этом месте, и собаке было труднее бежать, чем лисице, потому что лисица легче собаки. Бессознательно Скукум стал замедлять шаг. Лисица постепенно увеличивала расстояние и вдруг самым нахальным образом повернула назад и уселась на снегу.

Это было уже слишком. Сердито лая, Скукум отдышался, бросился к врагу. Снова началась погоня. Но собака скоро так устала, что вынуждена была сесть; тогда лисица вернулась назад и принялась лаять.

Это могло свести с ума. Самолюбие Скукума было затронуто. Он решил или победить, или погибнуть. Собрав последние силы свои, он очутился в пяти футах от белого кончика хвоста. Но тут, как это ни странно, лисица вдруг пустилась бежать со всей быстротой, на какую была способна, и скоро скрылась в лесу, оставив Скукума далеко позади себя. Почему? Да потому, что Куонеб, напрасно выжидавший благоприятного случая, чтобы выстрелить в неё, не ранив собаки, обошёл вокруг озера и теперь ждал в чаще. Чуткий нос лисицы предупредил её об опасности. Она поняла, что забавная часть приключения кончилась, и потому бросилась к лесу и исчезла в ту минуту, когда пуля взрыла снег позади неё.

Язык бедного Скукума чуть не на целый фут высунулся изо рта, когда он плёлся к берегу. Вид у него был угнетённый — хвост был поджат, уши также. Он ничего не мог бы сказать теперь репортёру, кроме: «Сегодня я чувствую себя не так хорошо, как вчера» или: «Не видели вы разве, как я отделал её?»

XL. Самый редкий мех

Серебристую лисицу они видели раза три или четыре в течение зимы; она была настолько смела, что однажды, взобравшись на высокий сугроб, прыгнула оттуда на амбар, а затем на крышу хижины и съела несколько белых кроликов, хранившихся там для приманок. Но все попытки охотников поймать её в капкан или пристрелить были напрасны, и знакомство с нею кончилось бы, вероятно так же, как началось, не случись тут одного обстоятельства.

Зима эта была очень снежная. Глубокий снег — самое великое несчастье, какое только может посетить пушных обитателей леса. Он мешает им добывать пищу, стесняя все их движения и препятствуя не только ходить далеко за добычей, но и скорому бегу, когда нужно скрыться от преследования врагов. Глубокий снег — это голод и смерть. Чтобы животные могли ходить по глубокому снегу, природа дала им ходули и лыжи. Лыжи несравненно удобнее ходуль. У карибу и у оленя — ходули, у кролика, пантеры и рыси — лыжи. Когда глубина рыхлого снега достигает трёх или четырёх футов, рысь царствует над всеми маленькими животными и не боится больших. Человек, надевший лыжи, держит в своей власти большую часть четвероногих зверей.

Опасаясь подвергать Скукума опасным встречам, его оставляли обыкновенно одного в хижине. Этим воспользовалась однажды серебристая лисица и, взобравшись на крышу, съела кроликов.

Всю зиму кто-то обкрадывал капканы Рольфа и Куонеба, но неизвестный вор был очень ловок, и охотники не могли поймать его.

Однажды, возвращаясь домой после трёхдневного отсутствии, они увидели вдали на снежной поверхности озера двух животных, которые то бежали друг за другом, то начинали драться. «Скукум и лисица», — подумали охотники; по не успели они открыть дверей хижины, как их приветствовал сам Скукум. Куонеб долго усматривался вдаль, где на поверхности озера всё ещё двигались два зверя.

— У одного нет хвоста. Это, я думаю, Пишу[6] и лисица.

Рольф готовил обед. Время от времени он также посматривал вдаль. После обеда он сказал:

— Обойдём кругом озера и посмотрим — не удастся ли нам убить этих зверей.

Охотники надели свои лыжи и, стараясь, чтобы животные не заметили их, направились по оленьей тропинке в лес. Здесь они увидели картину, напоминавшую им день унижения Скукума.

В ста шагах от них, на открытой снежной поверхности озера, стояли лицом к лицу огромная рысь и серебристая лисица; доведённая до отчаяния, лисица оскалила два ряда красивых белых зубов и бросилась было вперёд, но тут же по самое брюхо провалилась в снег. Она была, по-видимому, сильно ранена и находилась в полной зависимости от рыси, у которой были такие отличные природные лыжи, что она легко скользила по снегу, несмотря на то, что была тяжелее лисицы, тонкие ножки которой глубоко проваливались в снег. Рысь была старая и в страхе сторонилась острых зубов, которые щёлкали, словно капкан, когда она подходила ближе. Она желала без сомнения убить свою соперницу, но без всякого вреда для себя. Несколько раз начиналась битва, но выбившаяся из сил лисица проваливалась всегда в предательский, неумолимый снег. Имей она только возможность вернуться назад и найти какое-нибудь прикрытие, которое защитило бы её сзади, она бы могла бороться за свою жизнь. Но куда бы она ни повернулась, всюду встречала перед собой огромную кошку, вооружённую зубами и когтями и снабжённую приспособлением для снега, какого никогда не бывает у лисицы.

Трудно было видеть эту борьбу и не пожалеть красавицу-лисицу. Рольф собирался уже помочь ей, когда битва окончилась. Сделав ещё один прыжок по направлению к лесу, лисица скрылась вдруг из виду, провалившись в рыхлый снег. Не успела она опомниться, как сильные челюсти рыси сдавили ей затылок, а безжалостные когти выпустили внутренности.

Рысь встряхнула свою шерсть, вылизала грудь и лапы с видом полнейшего самодовольства и, рванув ещё раз тело убитой лисы, направилась спокойно вдоль берега.

Куонеб приложил ко рту кисть руки и громко взвизгнул, как кролик, попавший в ловушку.

Рысь остановилась, повернулась назад и направилась прямо к тому месту, откуда раздался кроличий свист.

Ничего не подозревая, остановилась она в двадцати шагах от охотников. Раздался выстрел, и рысь растянулась на снегу.

Красивый мех серебристой лисицы оказался мало испорченным и был вдвое дороже собранной ими до сих пор добычи. Мех рыси стоил столько же, сколько мех куницы.

Охотники занялись после этого рассматриванием следов, по которым они узнали, что лисица охотилась на кроликов в чаще, когда на неё напала рысь. Она очень испугалась и принялась бегать вокруг кустарников, где снег был плотно утоптан кроликами. Так бегала она целый час, пока не почувствовала усталости, и, надеясь спастись, пустилась напрямик через озеро. Но слишком рыхлый снег не мог выдержать её тяжести, тогда как рысь легко скользила по поверхности. Лисица сделала роковую ошибку, но она была сильна и мужественна. Здесь боролась она ещё час, пока, наконец, сильная и большая рысь не умертвила её.

XLI. Вражеский форт

На осмотр западной линии капканов требовалось обыкновенно два дня. Охотники выбрали на половине дороги от хижины подходящее место и выстроили шалаш. Остановившись, однажды в шалаше для отдыха, они сейчас же увидели, что со времени их последнего пребывания в нём побывал какой-то человек, который имел привычку жевать табак. Ни Рольф, ни Куонеб табак не жевали. Лицо Куонеба становилось мрачнее каждый раз, когда он находил новое доказательство присутствия врага. Ясно было, что близится серьёзная развязка всей этой истории. Некоторые охотники отмечают разными знаками свои капканы; некоторые не делают этого. Рольф отметил все капканы, сделав надрезы пилой на железе. Предосторожность весьма мудрая, как оказалось впоследствии.

Во время обхода западной стороны бобрового пруда они увидели, что куда-то, исчезли шесть капканов. Местами не видно было никаких признаков пребывания здесь вора, местами же виднелись следы, а на срубленной ветке они нашли коротенькую голубую шерстинку.

— Я найду его по этому следу и убью, — сказал индеец.

Рольф восстал против такого решения. К удивлению его, индеец с неудовольствием взглянул на него и сказал:

— Ты знаешь, что вор бледнолицый. Будь он индеец, потерпел бы ты, чтобы он крал нашу дичь? Нет, никогда!

— К югу от озера много ещё земли; быть может, он пришёл сюда первым.

— Ты знаешь, что мы пришли сюда первыми. Тебе бы надо съесть несколько сердец Пекана. Я хотел мира, теперь я хочу войны.

Он перебросил через плечо свой узел, схватил ружьё, и лыжи его заскрипели по снегу.

Скукум сидел подле Рольфа. Он встал, чтобы идти, и прошёл несколько шагов по следу Куонеба. Рольф не двигался с места. Он был поражён неожиданным и неприятным оборотом дела. Скукум оглянулся назад, продолжая идти за Куонебом, а Рольф сидел, неподвижно уставившись вперёд. Куонеб скрылся в отдалении, за ним скрылся и Скукум. Рольф не двигался с места. В голове его мелькали все события последнего года: приём, найденный им у индейца; приключение с оленем и нежный уход за ним краснокожего. Он начал колебаться. Тут он увидел Скукума, возвращавшегося по следу. Собака подошла к Рольфу и уронила перчатку… перчатку Куонеба. Индеец без сомнения потерял её; Скукум нашёл её и машинально принёс тому из своих хозяев, который находился к нему ближе. Куонеб мог отморозить себе руку без перчатки. Рольф встал и направился по следу индейца. Подымаясь по крутому склону горы, он громко крикнул, и кричал до тех пор, пока не услышал ответа. Спустя несколько минут Рольф был на верхушке горы. Индеец сидел на бревне и ждал. Рольф молча передал перчатку, которую индеец принял с неудовольствием. Рольф помолчал две минуты и сказал, направляясь по следу грабителя:

— Идём!

Часа два шли они молча. След привёл их к склону скалистого кряжа; на обнажённой, обвеянной ветром его поверхности следы потерялись, но индеец продолжал подниматься, пока они не перебрались на другую сторону кряжа. Пройдя довольно далеко по густой безветренной чаще леса, они снова напали на след и, по-видимому, на тот же самый, так как лыжи были на два пальца шире и на ладонь руки длиннее лыж Куонеба, к тому же и правая сторона рамки была сломана, и ясно виднелись следы связавшего её ремня. След этот они постоянно видели зимой, и теперь, как и тогда, он шёл к западу.

К вечеру они нашли ложбину и расположились там на ночь. Они привыкли теперь спать на снегу. Утром они снова отправились в путь, но ветер и снег скрыли совсем следы вора.

«Куда идти?» — подумал только Рольф, но не сказал этого Куонебу, который, по-видимому, также находился в большом затруднении. Наконец, Рольф собрался с духом и проговорил:

— Он, наверное, живёт у какой-нибудь реки… След этот пропал, надо найти другой, посвежее.

По-прежнему дружелюбно посмотрел на него индеец.

— Ты Нибовака, — сказал он.

Не прошли они и получаса, как напали на свежий и давно уже им знакомый след. Даже Скукум узнал его и сердито заворчал. В несколько минут привёл он их к хижине. Они сняли лыжи и повесили их на дерево. Куонеб открыл дверь, не предупредив об этом ни малейшим стуком. Они вошли и очутились лицом к лицу с тощим, безобразным человеком, в котором все трое узнали Хога, встреченного ими осенью у хозяина торгового склада.

Хог поспешно протянул руку за ружьём, но Куонеб не дал ему этого сделать и сказал тоном, не допускающим возражения:

— Садись.

Хог сел и сердито проворчал:

— Ладно! Товарищи мои будут здесь через десять минут.

Рольф вздрогнул, но Куонеб и Скукум не обратили на это никакого внимания.

— Мы встретили твоих товарищей там, на горах, — сказал индеец, считавший, что всякая ложь пригодна.

Скукум заворчал и обнюхал ноги врага. Пленник сделал быстрое движение ногой.

— Дай ещё раз пинка собаке, и это будет твоим последним пинком, — сказал индеец.

— Кто бил твою собаку, и чего ты хочешь добиться своими разбойничьими ухватками? И для тебя найдётся закон в этой стране, — ответил Хог.

— Мы это ещё увидим, воришка! Мы пришли сюда, во-первых, за своими капканами, а во-вторых, хотим сказать тебе: если ты ещё раз тронешь нашу дичь, мы припасём мяса для ворон. Ты думаешь, я не узнаю их? — и индеец указал на пару лыж с длинными пятнами и ремнём на правой, сломанной стороне рамки. — Видишь эту голубую нитку? — спросил индеец и махнул шерстинкой в сторону голубого шарфа, висевшего на гвозде.

— Да, это шарф Билла Хаукинса; он вернётся минут через пять.

Индеец сделал презрительный жест.

— Поищем-ка наши капканы, — сказал он Рольфу.

Рольф обыскал хижину. Он нашёл несколько капканов, но без своей метки.

— Вам не охотиться, а возиться с бабами и детьми, — фыркнул Хог, в высшей степени удивлённый тем, что Рольф оказался белым.

Все поиски Рольфа оказались напрасными: или Хог не крал капканов, или он спрятал их где-нибудь. Больших капканов нашли два, но они были так велики, что годились только для медведей.

Поток ругани, пущенный Хогом, был скоро прекращён угрозой натравить Скукума на его ноги. Хог смотрел на посетителей так злобно, что уходя, они нашли необходимым принять некоторые предосторожности.

Индеец взял ружьё вора и, став в дверях, выстрелил в воздух, нисколько не беспокоясь о том, что выстрел этот могут услышать товарищи Хога. Он знал, что товарищи эти выдуманные. Затем он сказал:

— Ты найдёшь своё ружьё в полумиле отсюда. Не смей ходить дальше этого, и чтобы я не видел больше следов твоих лыж. Во́роны очень голодны.

К великому разочарованию Скукума, индеец приказал ему идти за собой. Куонеб захватил с собой ружьё Хога и, оставив его далеко от хижины в кустах, направился с Рольфом домой.

XLII. Пантера Скукума

— Почему теперь так мало оленьих следов?

— Олени загораживаются на зиму, — отвечал индеец, — они никогда не ходят по глубокому снегу.

— Нам скоро опять понадобится олень, — сказал Рольф.

Они могли, конечно, настрелять оленей в начале зимы, когда бывает самая вкусная оленина, но у них для сохранения её, к несчастью, не было места… Теперь же всё труднее было добывать её, и с каждой неделей она становилась менее жирной.

Через несколько дней после этого разговора они находились на верхушке горы, с которой открывался далёкий вид. Вдали они увидели во́ронов, которые то кружились в воздухе, то спускались вниз на землю.

— Мёртвый олень, быть может… или олений двор, — сказал индеец.

Это было то самое поросшее густыми кедрами болото, где они в прошлом году видели столько оленей. Они поэтому нисколько не удивились, когда, войдя в чащу кедров, увидели бесчисленное множество оленьих следов.

Оленьим двором называется обыкновенно такое место, где олени в течение всей зимы живут большим стадом и так плотно утаптывают на нём снег, что он на большом протяжении становится твёрдым. Для этого олени выбирают обыкновенно такое место, где они могут найти обильный корм и хорошее убежище. Там не бывает снежных заносов, и олени, передвигаясь постоянно с места па место, оставляют целую сеть следов по всем направлениям и в поисках пищи постепенно увеличивают занимаемую ими площадь. Они не прочь были бы оставить свой двор, но не могут, ибо повсюду встречают глубокий рыхлый снег, на поверхности которого чувствуют себя беспомощными.

Дойдя до хорошо протоптанных следов, охотники сняли лыжи и спокойно двинулись вперёд по оленьим тропинкам. Они направились к тому месту, где слышалось карканье воронов, и оказалось, что зловещие птицы пируют не над одним оленем, а над целыми тремя и притом недавно убитыми.

Куонеб внимательно осмотрел следы и сказал:

— Пантера!

Да, в олений двор забралась пантера. Она поселилась здесь, как крыса в лавке. В любое время одним прыжком она могла доставить себе здесь обильное пиршество.

Пантере весело, зато оленям грустно. Пантера убивает часто ради одного наслаждения убийством. Она не может иной раз съесть и четверти убитых жертв, которые становятся, таким образом, главным источником пропитания для воронов, лисиц, куниц и рысей.

Куонеб решил, прежде чем охотиться на оленя, поискать пантеру. Он спустил с привязи Скукума и дал ему возможность выказать все свои таланты.

Гордый Скукум пустился вперёд, и появление его произвело переполох среди оленей. Вдруг он почувствовал какой-то новый для него, раздражающий запах и испугался. Лай его слышался теперь с западной стороны в самой скалистой части леса. Он, по-видимому, выследил какую-то добычу, так как голос его всё время слышался в одном и том же месте.

Охотники поспешили в ту сторону; собака стояла под густым кедром и с бешенством на кого-то лаяла. Они подумали прежде всего, что Скукум нашёл дикобраза, но, присмотревшись внимательно, увидели под деревом огромную пантеру; она была не особенно взволнована, считая, вероятно, недостойным для себя карабкаться на дерево, и ничем не выказывала своего внимания собаке, только морщила нос и слегка шипела, когда та подступала к ней ближе.

Появление охотников дало новый оборот всему этому зрелищу. Пантера подняла голову, прыгнула на большое дерево и поместилась на разветвлении сука. Мужественный Скукум бросился к стволу, громким лаем угрожая ей взобраться на дерево и растерзать её на куски.

Охотники поняли, что им представляется редкий и благоприятный случай сохранить для себя стадо оленей, а потому обошли дерево, отыскивая более удобное место для выстрела. Но со всех старой они встречали какое-нибудь препятствие. Можно было подумать, будто сами ветки защищают пантеру: отовсюду целиться было трудно.

Напрасно обойдя кругом, Куонеб сказал Рольфу:

— Ударь её чем-нибудь, чтобы она двинулась с места.

Рольф умел хорошо попадать в цель камнями, но не мог найти ни одного. Поблизости от них протекал незамерзающий родник: обледеневший в воде снег превратился в твёрдый ком. Рольф запустил его в пантеру и попал ей в нос. Пантера подпрыгнула от неожиданности и свалилась с дерева в снег.

Скукум в ту же минуту очутился подле неё, но полученная им пощёчина сразу изменила его тактику. Пантера скрылась из виду, но мужественный Скукум следовал за нею и лаял как сумасшедший.

Больше от неудовольствия, чем от страха, пантера взобралась на низкое дерево; Скукум поскакал с бешеным лаем, протаптывая вокруг дерева дорожку. Охотники осторожно, не делая ни малейшего шума и стараясь держаться в кустах, приблизились к дереву.

Пантера всецело была поглощена созерцанием удивительной дерзости собаки, а потому Куонеб подошёл ещё ближе, прицелился и выстрелил. Когда рассеялся дым, пантера лежала на боку, судорожно подёргивая ногами, а Скукум храбро тащил её за хвост.

«Моя пантера, — как бы говорил он, — разве вы могли бы убить её без меня?»

Пантера на оленьем дворе — всё равно, что волк в овечьем стаде. Она за зиму перерезала бы всех оленей, хотя бы их было в десять раз больше, чем она могла съесть. Убийство пантеры — удача и для охотников и для оленей. Её превосходный мех занял весьма почётное место на складе Рольфа и Куонеба.

XLIII. Воскресенье в лесу

Рольф по воскресеньям отдыхал, и Куонеб до некоторой степени принимал это во внимание. Краснокожий выказывал несравненно больше терпимости к религиозным верованиям бледнолицего, чем бледнолицый к верованиям краснокожего.

Песни Куонеба, обращённые к солнцу и духу, и обычай его жечь табак и усы животных казались Рольфу нелепостью. Но зато он не любил, чтобы Куонеб пользовался топором, или ружьём в воскресенье, и индеец, понимавший, что такие поступки являются «худым снадобьем» для Рольфа, воздерживался по воскресеньям от работы и охоты. Но Рольф не научился уважать красных ниточек, которые индеец вешал на череп оленя, хотя понимал, что надо предоставить индейца самому себе и не ссориться с ним.

Воскресенье было для Рольфа днём отдыха, а Куонеб сделал его днём песен и воспоминаний.

Однажды, воскресным вечером, они оба сидели в хижине, греясь у огня. Метель шумела на дворе и стучалась в окна и двери. Рольф наблюдал за тем, как белоногая мышка, жившая в хижине, пыталась несколько раз подойти к носу Скукума таким образом, чтобы тот не мог схватить её. Куонеб лежал на куче оленьих шкур; во рту у него была трубка, руки его были заложены под голову. В хижине было тепло и уютно. Рольф прервал молчание и спросил:

— Был ты когда-нибудь женат, Куонеб?

— Да, — отвечал индеец.

— Где?

— В Мианосе.

Рольф не решался больше спрашивать, и стал ждать благоприятного случая. Он понимал, что в делах подобного рода надо быть очень деликатным и что бывает иногда достаточно одного неосторожного прикосновения, чтобы навсегда отдалить от себя друга. Он лежал и ломал голову над тем, как узнать что-нибудь о женитьбе Куонеба. Скукум крепко спал, а Куонеб и Рольф следили за тем, как мышка быстро шмыгала по жилищу. Вот она подошла к берёзовой палке, стоявшей у стены, на которой висел том-том. Рольфу очень хотелось, чтобы Куонеб взял его, чтобы звуки том-тома раскрыли ему душу, но он не смел просить об этом: такая просьба могла вызвать обратные результаты. Мышка тем временем скрылась за берёзовой палкой. Рольф видел, что палка эта при падении должна непременно зацепить протянутую верёвку, один конец которой был на гвозде, где висел том-том. Рольф крикнул на мышь; палка сдвинулась с места, зацепила верёвку, и том-том с глухим стуком упал на пол. Рольф встал, чтобы повесить его на место, но Куонеб что-то проворчал, и Рольф, оглянувшись в его сторону, увидел, что он протягивает руку к том-тому. Предложи ему то же самое Рольф, он наверное отказался бы; теперь же индеец взял инструмент, осмотрел его и, согрев у огня, запел песнь о Бабанаки. Пел он нежно и тихо. Рольф, сидевший подле него и в первый раз слышавший эту песнь, получил новое представление о музыке краснокожих. По мере того как певец пел своеобразную по своей прелести и переливающимся горловым нотам песнь о «Войне Кэлускепа с магами», в которой сказался дух его народа, лицо его всё более и более прояснялось, и глаза загорались воодушевлением. Затем он запел песнь влюблённых «На берёзовой лодке»:

Звёзды сияют, и падают росинки,
На берёзовой лодке плыву к любимой.

И перешёл после этого к колыбельной песне:

Страшный медведь никогда не тронет тебя.

Он смолк и, задумавшись, смотрел на огонь. Рольф осмелился, наконец, сказать ему после довольно долгого молчания:

— Матери моей понравились бы твои песни.

Слышал ли индеец или нет, только сердце его, видимо, смягчилось, и он ответил на предложенный ему час назад вопрос:

— Звали её Гамовини, потому что она пела, как птица Гамовини. Я привёл её из дома отца её в Саугатуке. Мы жили в Мианосе. Она делала красивые корзины и мокасины. Я ловил рыбу и ставил капканы; нам хватало всего. Затем родился ребёнок. У него были большие круглые глаза, и мы назвали его Уи-Уис — «наша маленькая совушка», и мы были очень счастливы. Когда Гамовини пела своему ребёнку, мне казалось, что весь мир залит солнцем… Как-то раз, когда Уи-Уис мог уже ходить, она оставила его со мной и пошла в Стамфорд, чтобы продать там несколько корзин. В гавань прибыл большой корабль. Какой-то человек с корабля сказал ей, что матросы купят все корзины. Она ничего не боялась. На корабле её схватили, как бежавшую невольницу, и скрывали её до тех пор, пока корабль не ушёл. Так она не вернулась. Я взял Уи-Уис на плечи и пошёл в Стамфорд. Мне рассказали обо всём, но народ не знал, что это за корабль, откуда он пришёл и куда ушёл… Им было всё равно. Моё сердце горело, и на душе кипела злоба. Мне хотелось битвы. Я хотел перебить всех людей на набережной, но их было много. Меня связали и бросили в тюрьму на три месяца. Когда я вышел из тюрьмы, Уи-Уис умер. Им это было всё равно. С тех пор я ничего больше не слышал о ней. Я поселился под утёсом, потому что не мог видеть нашего прежнего дома. Не знаю, может быть, она жива. Но я думаю — её убила разлука с ребёнком.

Индеец смолк и вскочил на ноги. Лицо его приняло жестокое выражение. Он бросился из хижины и погрузился в полночный мрак, в снежную метель. Рольф остался один со Скукумом.

Как печальна жизнь Куонеба! И Рольф, погрузившийся в размышления, спрашивал себя с мудростью, несвойственной ещё его летам: «Могло ли всё это случиться, с Куонебом и Гамовини, если бы они были белые? С тем ли печальным равнодушием отнеслись бы и тогда поди к их горю?» Увы! он был уверен, что нет. Он знал, что тогда был бы совсем иной разговор.

Часа через два вернулся домой индеец. Ни слова не было сказано между ними, когда он вошёл. Он не озяб и ходил, по-видимому, далеко. Рольф стал готовиться ко сну. Индеец наклонился, поднял с полу иголку, которую тот потерял день назад, и молча передал её своему товарищу. Рольф сказал «гм!» в знак благодарности и положил её в ящик из берёзовой коры.

XLIV. Пропавшая связка мехов

Грабёж капканов на некоторое время прекратился, после того как охотники посетили вражеский лагерь. Когда же наступил март, и снег из-за перемежающихся оттепелей и морозов покрылся ледяной корочкой, снова началось воровство, потому что можно было ходить повсюду, не оставляя после себя никаких следов.

Охотники сняли с капкана соболя и несколько куниц, потом добрались до бобрового пруда.

Капканов они не ставили там, но им интересно узнать, сколько бобров ещё осталось и что они делают.

Журчащие ручьи, стекающие на лёд с берегов пруда, пробуравили его в нескольких местах, так что видна была вода, которая не замерзала, потому что морозы теперь слабели. Бобры, судя по следам, часто выходили через эти отверстия, а потому охотники подходили к пруду осторожно.

Притаившись за толстым бревном, охотники внимательно всматривались в одно из таких пробуравленных отверстий. Куонеб держал наготове ружьё, а Рольф Скукума, когда показалась знакомая им широкая, плоская голова. Внутри отверстия плавал большой бобр, втягивая в себя воздух и осматриваясь по сторонам; немного погодя он вскарабкался на берег, направляясь, очевидно, к какой-нибудь осине, которую он, вероятно, уже раньше принялся валить. Он находился от охотников на расстоянии выстрела, и Куонеб прицелился уже, когда Рольф пожал ему руку и указал вперёд. Пробираясь осторожно среди деревьев, шла большая рысь. Она не видела охотников и чувствовала только запах бобра, который принялся уже валить выбранное им дерево.

Мех бобра дороже меха рыси, но большинство охотников — натуралисты в глубине души и любят наблюдать за жизнью зверей.

Рысь словно провалилась сквозь землю; она исчезла в тот самый момент, когда увидела возможность поживиться добычей, и затем уже начала своё наступление. Охотники видели, как она осторожно кралась по ровному открытому месту. Ростом она казалась в эту минуту менее четырёх дюймов. Брёвен, камней, деревьев и веток, за которыми она могла скрыться, было здесь много. Постепенно она добралась до самой чащи, и усы её выглянули оттуда в каких-нибудь пятидесяти футах от бобра.

Всё это мучительно раздражало Скукума: его, правда, не было видно, но он время от времени издавал визжащие трели и рвался вперёд, горя нетерпением воспользоваться благоприятным случаем. Чуткое ухо бобра расслышало визг собаки. Он прекратил свою работу, повернул назад и направился к отверстию во льду. Рысь в ту же минуту прыгнула из засады и схватила бобра за шиворот; но бобр вдвое тяжелее рыси, а берег был крутой и скользкий, и животные покатились вниз, всё ближе и ближе к отверстию. У самой воды бобр рванулся вперёд и нырнул вместе с рысью, которая продолжала держать его за шиворот, не успели они скрыться, как охотники бросились к воде в надежде, что борцы всплывут наверх и их легко будет захватить; но они не показывались ясно было, что оба отправились под лёд, где бобр был у себя дома.

Прошло минут пять, и можно было с достоверностью сказать, что рыси больше не существует. Куонеб срубил молодое деревце и сделал из него багор. Он опускал его несколько раз под лёд то в одну, то в другую сторону, пока не нащупал что-то мягкое. Он прорубил топором отверстие и вытащил мёртвую рысь. Бобр, очевидно, отделился от неё, не потерпев больших повреждений.

Пока Куонеб снимал мех, Рольф бродил кругом пруда, по скоро вернулся, чтобы рассказать замечательное происшествие.

Он заметил во льду ещё одно отверстие, откуда вышел другой бобр; отойдя на двадцать шагов от плотины, бобр осмотрел несколько деревьев и выбрал себе осину. Он тотчас же принялся подгрызать её, но по какой-то странной причине — быть может, потому, что был один — он не рассчитал направления, и дерево с громким треском свалилось вниз прямо ему на спину, убило его и пригвоздило к земле.

Охотники без всякого затруднения стащили дерево, сняли мех бобра и ушли с бобрового пруда гораздо богаче, чем ожидали.

К следующему вечеру, когда они достигли стоянки на полпути от дома, у них было столько добычи, как не было ещё с того памятного дня, когда они поймали шесть бобров.

Следующее утро было ясное и солнечное. Во время завтрака они увидели вдруг далеко на севере множество ворон. Штук двадцать или тридцать этих птиц носились высоко в воздухе, описывая огромные круги над одним и тем же местом, и время от времени громко каркали. Один из воронов спускался иногда вниз и скрывался из виду.

— Почему их так много?

— Хотят, верно, дать знать другим воронам, что там есть добыча. У них очень хорошие глаза. Они узнают сигнал на расстоянии десяти миль и все летят к этому месту. Мой отец говорил мне, что можно собрать всех воронов на расстоянии двадцати миль, стоит только положить падаль, чтобы её было видно, и они сами дадут знать об этом друг другу.

— Недурно, мне кажется, посмотреть, в чём дело. Может быть, ещё пантера, — сказал Рольф.

Индеец кивнул головой в знак согласия. Спрятав в безопасное место связку мехов и лыжи, которые они взяли с собой на всякий случай, они отправились в ту сторону по твёрдому обледеневшему снегу. Они прошли всего две-три мили до того места, где было собрание воронов, и очутились снова в кедровой чаще с оленьим двором.

Скукуму было знакомо это место. Он бросился в лес, исполненный жажды воинской славы. Но почти моментально во все лопатки примчался назад, жалобно воя и взывая о помощи, а за ним по пятам гнались два серых волка. Куонеб подпустил их к себе на сорок шагов; увидя людей, волки остановились и повернули назад. Куонеб выстрелил; один из волков громко тявкнул, как собака. Затем оба прыгнули в кусты и скрылись из виду.

Охотники внимательно осмотрели снег и нашли следы крови. В оленьем дворе валялось несколько убитых волками оленей. Ни живых оленей, ни волков не было видно; затверделая поверхность снега давала возможность свободно двигаться всем животным, а потому и и другим легко было скрыться от охотников.

Осмотрев низменную местность, поросшую ивой, в надежде найти там бобров; они вернулись вечером к месту стоянки. Они нашли там всё, как оставили, за исключением «связки мехов, которая исчезла куда-то бесследно».

На твёрдой поверхности снега незаметно было, конечно, никаких следов. Они подумали прежде всего, что это сделал их старый враг, но, побродив несколько времени кругом, они нашли шкурку горностая, а на четверть мили дальше её — куски меха выхухоли. Это походило на проказы врага охотников, росомахи, которая, хотя и редко, но попадалась в этих горах. Да! вот и следы когтей росомахи, а вот и ещё кусок меха выхухоли. Словом, было ясно, что меха украла росомаха.

— Как-никак, а она порвала только самые дешёвые меха из всей связки, — заметил Рольф.

Охотники многозначительно переглянулись… «порвала только самые дешёвые». Могла ли росомаха понимать ценность меха? Меха были разорваны только для отвода глаз; это было дело рук человека, и человек этот был Хог.

Он, конечно, успел опередить их и находился теперь далеко.

— Ладно! Подожду несколько дней, чтобы он думал, будто находится в полной безопасности, а потом выслежу его и всё порешу, — сказал индеец, уверенный действительно в том, что положит конец всему делу.

XLV. Усмирение Хога

Перемена погоды повлекла за собой неминуемую перемену всех планов охотников и спасла их врага от немедленного возмездия. Две недели продолжалась, оттепель, и затем пошёл дождь. Лёд на озере покрылся водой дюймов на шесть; река разлилась по всему льду, быстро уничтожая последние остатки его… Грязь и мокрый снег положили конец путешествиям по лесу, подсказывая быстрое наступление весны.

Каждую ночь слегка подмораживало, и с каждым днём солнце грело всё сильнее; на открытых солнечных склонах появились всюду широкие проталины.

Воспользовавшись первым днём, когда слегка подморозило, охотники отправились в обход, зная хорошо, что наступил уже конец сезона и вместе с тем настал и шестимесячный отдых всем капканам и ловушкам.

Они направились обычной дорогой, захватив с собой лыжи, хотя теперь они редко пользовались ими. Здесь они увидели большой след; Куонеб указал на него и кивнул головой, когда Рольф спросил: «Медведь?» Да! Медведи бродили теперь в лесу; зимняя спячка их кончилась. Мех их был в цене; через месяц они должны начать линять. Наступило время охоты на медведя — или капканом, или собакой.

Скукум без сомнения считал последний способ охоты самым подходящим для себя, но дело в том, что на медведя мало одной собаки. Надо по меньшей мере три-четыре, чтобы дразнить его сзади, забегать ему спереди и вступать с ним в схватку; одна собака могла только заставить его улепётывать.

У них не было медвежьих капканов, и они, зная, что медведи весной ходят очень далеко, не захотели идти по его следам.

В ловушках они нашли двух куниц, но одна из них испортилась вследствие тёплой погоды. Они узнали на этот раз, что у Хога была своя линия капканов, для которой он употреблял частью и их ловушки. Он недавно делал обход и воспользовался до некоторой степени их трудами.

Несмотря на то, что ходил он здесь два дня назад, следы его нетрудно было разглядеть на снегу и на земле. Куонеб осмотрел своё ружьё; он прикусил нижнюю губу и зашагал вперёд.

— Что ты хочешь делать, Куонеб? Неужели пустишь в ход ружьё?

— Да.

В глазах краснокожего сверкнул опасный огонёк, заставивший Рольфа молча следовать за ним.

Они прошли мимо трёх куньих капканов и, наконец, увидели возле дерева большой треугольник из брёвен с приманкой. Было ясно, что в этом месте спрятан большой железный капкан для медведя.

С трудом сдержав любознательность Скукума, они двинулись дальше. Они прошли ещё мили две и тут убедились, что враг их был опытным бродягой и хорошо знал всю окружающую местность. Вечером, на закате солнца, они пришли к своей стоянке, выстроенной на полпути от хижины, и остались там на ночь. Когда Рольф, перед тем как ложиться спать, вышел взглянуть ещё раз на небо, он услышал вдруг скрип дерева. Это очень его удивило. Даже Скукум встревожился. Но скрип не повторился больше. Утром они снова пустились в путь.

В лесу постоянно слышатся самые разнообразные звуки — шелест деревьев, пение соек, карканье воронов, трескотня кузнечиков и между ними случайные возгласы тетеревов, куропаток и сов. Четвероногие обычно молчат, за исключением рыжей белки, которая болтлива и деятельна.

Громкие звуки разносятся эхом далеко по лесу. Ни днём, ни ночью не проходило и пяти минут, чтобы до чуткого уха внимательной собаки не доходили звуки какой-нибудь странной лесной болтовни, или царапанья, или треска, или крика, или свиста. Сотни раз в день передавало Скукуму ухо всё, что совершалось в лесу. Шум собственных шагов, заглушающий звуки для охотника, не мешал собаке слышать все звуки леса. Когда повторился скрип дерева, слышанный Рольфом, и донёсся до слуха Скукума, шерсть его ощетинилась, он насторожился и глухо заворчал.

Охотники остановились. Так поступают все опытные охотники, когда собака говорит им: «Стой!». Они подождали с минуту. Скрип снова повторился. Он походил на скрип сука, когда он от ветра скребётся о соседний сук. «Гау! гау! гау!», — откликнулся Скукум и пустился вперёд.

— Назад, дурак! — закричал на него Рольф.

Но у Скукума было своё на уме. Он бежал по-прежнему вперёд, затем остановился, склонил голову к земле и что-то обнюхал на снегу. Индеец наклонился и поднял струбцинку, то есть карманный подъёмный винт, который охотники всегда носят с собой для постановки капкана, ибо без него ни один человек не может ни завинтить, ни отвинтить пружины. Подняв его, индеец сказал:

— Да! Хог будет теперь в большом затруднении.

Он догадался, что соперник-охотник потерял самый необходимый инструмент.

Скукум пустился дальше. Так дошли они до небольшой ложбины. Собака опередила их, и они услышали вдруг, что она сердито лает и ворчит на кого-то. Охотники поспешили к месту действия и увидели на снегу, в одной из тех дьявольских машин, которые называются медвежьими капканами, тело своего врага Хога, попавшего рукой и ногой в западню, поставленную им же самим.

На лице индейца мелькнула злорадная улыбка. Рольф пришёл, напротив, в ужас. В то время как они стояли и смотрели на лежавшего, послышался вдруг слабый крик Хога.

— Он жив, скорее! — воскликнул Рольф.

Индеец подошёл, но не спеша. Он дал обещание отомстить; мог ли он спешить на помощь?

Беспощадные железные челюсти держали вора за колено и правую руку. Надо было прежде всего высвободить его. Но как? Нет человека, который мог бы справиться с пружиной без необходимого приспособления.

— Куонеб, помоги ему! — воскликнул Рольф, забыв свою вражду и видя перед собой только страдающего и умирающего человека.

Индеец смотрел с минуту на Хога, затем подошёл к нему и вынул струбцинку. Первая пружина под напором его сильных пальцев скоро опустилась, но как быть со второй? У них не было второй струбцинки. Они взяли длинный ремень из оленьей кожи, который всегда носили с собой, и обмотали его несколько раз кругом спущенной пружины, чтобы придержать её. Тогда они сняли струбцинку и приладили её ко второй пружине; она спустилась, и капкан раскрылся. Индеец разжал тиски и осторожно вытащил оттуда руку и колено. Хог был свободен, но лежал без сознания. Неужели помощь их опоздала?

Рольф расстегнул Хогу кафтан. Индеец развёл костёр. Минут через пятнадцать был готов горячий чай. Рольф попробовали влить немного пострадавшему в рот. Из груди Хога вырвался лёгкий стон.

Погода была мягкая. Хог не мог замёрзнуть; он только измучился и потерял сознание. Тепло от костра, горячий чай, лёгкое растирание — и он пришёл в себя.

Сперва они думали, что он умирает, но спустя час он настолько пришёл в себя, что мог говорить. Вот что он рассказал им слабым и прерывистым голосом:

— В… м… м… м… Вчера… нет, два или три дня тому назад… м… м… м… не знаю; я пошёл… осматривать капканы… медвежьи. Не посчастливилось… м… м… м… ещё глоток… водки нет? м… м… м… Ничего… ни в одном капкане… а когда я подошёл к этому… о-о… м… м… я увидел… приманку стащили птицы, а полочка… м… м… полочка… да, лучше… а полочка лежала пустая. Я подошёл, чтобы прикрыть… кедром; больше ничего не мог достать… м… м… м… я наклонился… поправить другую сторону… нога моя поскользнулась… лёд… везде лёд… и… м… м… м… потерял… равновесие… коленом ударился о полку… О господи!.. как я страдаю!.. м… м… м… они сдавили мне… колено… руку…

Голос его спустился до шёпота, и он вдруг смолк: с ним сделался, по-видимому, обморок. Куонеб встал, чтобы поддержать его. Взглянув на Рольфа, он покачал головой, как бы говоря, что всё кончено. Но у бедняги было крепкое сложение, как у истого жителя лесов, и он снова пришёл в себя. Они дали ему ещё горячего чая, и он опять заговорил шёпотом:

— Одна рука была свободна и… и… и… я мог бы… м… м… но у меня не было струбцинки… я потерял… кто-нибудь мог услышать… мне легче было… когда кричу… м… м… м… Слушайте… можно собаку прогнать… прочь… пожалуйста… Не знаю… мне показалась целая неделя… может, был в обмороке… м… м… м… Я кричал… когда мог…

Наступила продолжительная пауза, и Рольф сказал, наконец:

— Мне кажется, я слышал твой крик прошлую ночь, когда мы были там, наверху. Собака слышала также. Позволь мне поправить твою ногу.

— М… м… м… да… да… так лучше… скажи, ты… белый… правда? Не оставляй меня одного… потому, я поступил гадко м… м… м… Не оставишь… нет?

— Нет, тебе не следует волноваться… мы останемся с тобой.

Хог что-то пробормотал, но они не расслышали его слов, и он закрыл глаза. После довольно продолжительного молчания он дико оглянулся кругом и заговорил снова:

— Скажите… я плохо поступил с вами… но не покидайте меня… не покидайте меня… не покидайте… — Слёзы градом полились из его глаз, и он жалобно простонал: — Я… всё… исправлю… Ты белый, правда?

Куонеб встал и пошёл набирать ещё топлива. Охотник продолжал шёпотом:

— Я боюсь его… теперь… он… слушай, я теперь бедный старый человек. Если я останусь жив… после этого… м… м… м… я не в состоянии буду ходить. Я теперь калека.

Он задумался, затем снова начал:

— Какой сегодня день… пятница! Я… два дня был здесь… м… м… м… я думал — целую неделю. Когда… собака… прибежала, я думал — волк! Ох!.. ох!.. мне было всё равно… м… м… м… Скажи, ты не покинешь меня… потому… потому что… я поступал… худо? Мне… не принесло это счастья.

Он снова сделался неподвижен, затем вдруг громко, продолжительно вскрикнул… они слышали такой же вскрик ночью. Собака заворчала, охотники вздрогнули. Глаза несчастного закатились, у него начался бред.

Куонеб указал на восток, сделал знак восходящего солнца и качнул головой в сторону Хога. Рольф понял, что больной охотник не увидит никогда больше восходящего солнца. Но они ошибались.

Длинная ночь прошла в борьбе между жизнью и смертью. На рассвете смерть была побеждена и удалилась. А когда солнце взошло, больному стало лучше. Пока можно было не бояться рокового исхода. Рольф сказал Куонебу:

— Куда мы снесём его? Не пойти ли домой за тобогганом: нам легче будет свезти его до хижины.

На этот раз и больной принял участие в разговоре.

— Скажите, вы не возьмёте меня теперь с собой?.. Ах!.. хочется домой. Мне кажется… дома будет лучше. Мои товарищи ушли на реку Муз. Я не поправлюсь, если свезёте меня туда.

Под словом «туда» он подразумевал озеро индейца и как бы мимоходом взглянул при этом на бесстрастное лицо краснокожего.

— Есть у тебя тобогган в хижине? — спросил Рольф.

— Да… довольно хороший… на крыше… слушай, — и он тихо шепнул Рольфу: — пусть он идёт за ним… ты не уходи от меня… он убьёт меня, — и он тихо заплакал от жалости к самому себе.

Куонеб спустился с горы; высокий, мускулистый, он быстро зашагал вперёд; он становился всё меньше и тоньше и расплылся, наконец, в пространстве.

XLVI. Рольф ухаживает за Хогом

Часа через два краснокожий был уже в хижине Хога и без малейшего колебания и смущения приступил к осмотру всего, что в ней находилось. На крыше он действительно нашёл тобогган, который оказался в очень хорошем состоянии, несмотря на то, что хозяин его был никуда не годным человеком.

На чердаке он отыскал несколько связок мехов, висевших на стропилах; их было не очень много, потому что сбор мехов — дело трудное. Куонеб, подозрительно осмотрел все меха и нисколько не удивился, когда увидел свой рысий мех, который легко было признать по тому, как он был растянут для просушки. В другой связке он нашёл мех убитого им самим бобра, признав его по тёмной полосе вдоль спины.

О куньих мехах он не мог сказать ничего, хотя сильно подозревал, что большинство их взято из его капканов.

Он привязал одеяло Хога к тобоггану и поспешил обратно туда, где оставил Рольфа и больного.

Скукум, которому не нравилось общество Хога, побежал Куонебу навстречу.

Хог всё время свободно разговаривал с Рольфом, но сразу почувствовал себя угнетённым, как только увидел возвращавшегося индейца.

Охотники уложили раненого на тобогган и двинулись в путь. Земля местами была совсем обнажённая, тащить больного было трудно, но путь, к счастью, шёл вниз по склону горы, и часа через четыре они были уже у хижины. Охотники положили больного на кровать; Рольф занялся приготовлением обеда, а Куонеб рубкой дров.

Подкрепившись чаем, ветчиной и печеньем, все почувствовали себя лучше. Хог разговаривал почти весело, но Куонеб, у ног которого приютился Скукум, курил молча и не спускал с огня глаз.

После довольно продолжительного молчания индеец повернулся вдруг к охотнику и, указывая трубкой на меха, сказал:

— Сколько здесь наших?

Хог, видимо, струсил, но затем отвечал ему угрюмо:

— Я тебя не понимаю. Я очень болен. Свезите меня в Лайонс-Фолс и берите всё, что здесь есть, — и он заплакал.

Рольф взглянул на Куонеба и покачал головой; затем, обратившись к больному, сказал:

— Не волнуйся; мы всё сделаем, как следует. Есть у тебя хорошая лодка?

— Очень хорошая. Надо её немного исправить.

Ночь прошла довольно спокойно; больной просыпался только два раза и просил дать ему пить. Утром он чувствовал себя ещё лучше и даже начал строить планы на будущее.

Он воспользовался первым благоприятным случаем, чтобы шепнуть Рольфу:

— Не можешь ли отослать его куда-нибудь прочь? Я чувствую себя лучше с тобой.

Рольф ничего не ответил ему на это.

— Слушай, — продолжал Хог, — слушай, молодой охотник, как тебя зовут?

— Рольф Киттеринг.

— Слушай, Рольф, подожди недельку или дней десять, пока стает лёд; я буду тогда в состоянии двинуться в путь отсюда небольшой переезд до Лайонс-Фолса.

После довольно продолжительной паузы, вызванной приходом Куонеба, он снова начал:

— Муз — судоходная река; вы доставите меня туда в пять дней. В Лайонс-Фолсе мои товарищи.

Он не хотел говорить, что под словом «товарищи» подразумевает жену и сына, которых совсем забросил, а теперь ехал к ним в надежде, что они будут ухаживать за ним.

Рольф с удивлением слушал его.

— Слушай! Я отдам тебе все меха, если ты доставишь меня туда.

Рольф с любопытством взглянул на него; ему хотелось спросить: «Ты говоришь о наших мехах?»

Разговор снова прекратился, так как опять пришёл Куонеб.

Рольф вышел из хижины и вызвал Куонеба за собой. Они долго говорили о чём-то между собой, а когда Рольф вернулся, больной сказал ему:

— Останься со мной и свези меня. Я дам тебе своё ружьё, — а затем, после короткого молчания, прибавил: — все мои капканы и лодку.

— Я останусь с тобой, — сказал Рольф, — а недели через две мы свезём тебя в Лайонс-Фолс, Ты укажешь нам дорогу.

— Можете взять все меха, — и Хог снова указал на добычу, украденную им, — а то ружьё — твоё, если ты свезёшь меня.

Дело было решено, но Куонебу необходимо было побывать ещё у себя в хижине. Он задумался над тем, как ему поступить с мехами? Снести новую связку мехов туда или принести меха оттуда и затем свезти всё в Лайонс-Фолс? Рольф также задумался над этим. Он знал на своём веку много худых людей. Везти с собой меха туда, где были товарищи Хога, который мог предъявить на них свои права, было рискованно, и он сказал:

— Куонеб, ты вернёшься обратно дней через десять, не более. Мы возьмём с собой совсем немного мехов в Лайонс-Фолс. Припрячь остальное хорошенько, мы съездим потом к Уоррену. Как знать, что ждёт нас там, в Лайонсе.

Они отобрали меха рыси, бобра и с дюжину куниц, чтобы оставить здесь, а остальные связали вместе.

Куонеб перебросил их через плечо и в сопровождении Скукума направился вверх по склону горы и скоро скрылся в лесу.

Десять дней тянулись томительно долго. Хог всё время ныл или плакал, жаловался, низкопоклонничал до отвращения или старался расположить в свою пользу, предлагая то и дело меха, ружьё и лодку.

Рольф при всяком удобном случае уходил из хижины. Как-то раз, захватив с собой ружьё Хога, отправился он к ближайшей реке, находившейся на расстоянии одной мили, и увидел там большой бобровый пруд. Он осмотрел его кругом и нашёл утонувшего бобра вместе с капканом, в котором признал свой собственный, так как на нём была сделанная им самим пометка (’’ ’ ’’’). Он нашёл ещё один капкан и в нём ногу бобра, затем третий, и так постепенно все шесть капканов. Он взял их с собой и направился обратно к хижине. Хог встретил его целым потоком жалоб:

— Ты не должен оставлять меня одного. Я хорошо заплачу тебе.

— Смотри, что я нашёл, — сказал Рольф, показывая бобра. — А вот ещё, — продолжал он, показывая капканы. — Странно, не правда ли? У нас было шесть точно таких же капканов; я пометил их так же, как и эти; они все исчезли… Нет ли здесь поблизости каких-нибудь изворотливых соседей?

Хог мрачно взглянул на него.

— Пари держу, что это сделал Билл Хаукинс, — сказал он и погрузился в угрюмое молчание.

XLVII. Возвращение Хога домой

Пробуждение весны в лесу приятное и радостное событие. Сильные дожди, перепадающие время от времени, заливают поверхность маленьких рек целыми потоками воды, которая быстро съедает лёд и снег, хотя большинство лесных рек вскрывается медленно. Очень редко случается бурный ледоход, с треском ломающий лёд и уносящий его в какие-нибудь два часа. Это обыкновенно бывает на больших реках, где поверхность воды обширнее. Снег в лесу тает медленно, и когда вода покроет лёд, он исчезает постепенно, без шума и треска. Появление весны в лесу знаменуется разбуханием почек, криком диких гусей и карканьем ворон, которые покидают болота, спеша разделить с родичами своими, большими воронами, добычу, оставшуюся от зимних охот.

С юга летят маленькие птички, напевая весенние песенки. Резвые синицы, стойко перенёсшие зимние морозы, весело поют и щебечут, пока не появятся снегири и чёрные дрозды, которые своим более изысканным пением заставляют забыть эти скромные хороводы.

Стоит зиме сделать хотя бы один шаг назад, как весна производит панику в рядах отступающего врага и вынуждает его к бегству. Десять дней отсутствия Куонеба были днями настоящих революционных переворотов, после которых зима окончательно уступила место весне и унесла с собой снег, оставив его только в самых тенистых закоулках леса.

Но вот наступило, наконец, ясное солнечное утро, когда Рольф, к великому удовольствию своему, услышал отрывистый крик индейца: «Го!», а спустя минуту вокруг него запрыгал с радостным визгом Скукум. Возвращение индейца произвело на Хога совсем иное впечатление. Он уже настолько оправился, что мог встать и, хотя с трудом, но ковылял вокруг дома, опираясь на палку, и ел с большим аппетитом по три раза в день, ворча, что всё скверно и невкусно. Но едва появился индеец, он надулся и замолчал. Не прошло, однако, и часу, как он снова начал предлагать Рольфу меха, ружьё, лодку и капканы с условием, чтобы он свёз его к семье.

Все трое были очень довольны, когда наступил, наконец, день отъезда в Лайонс-Фолс.

Путь их шёл по Малой Оленьей реке, Малому Оленьему озеру, по южной ветви Оленьей реки, а затем по Большой Оленьей реке. Все реки были переполнены, и всюду было множество воды, что значительно сокращало количество порогов. Хог не мог ходить скоро, а переносить его с места на место было нелегко. В три дня они проехали пятьдесят миль и к вечеру третьего были уже в небольшом посёлке Лайонс-Фолс.

В обращении Хога сразу произошла резкая и крайне неприятная перемена. Он начал приказывать, тогда как прежде от него слышались только плаксивые просьбы. Он кричал на них:

— Причаливай осторожно, не порть моей лодки!

Увидя несколько человек, собравшихся у мельницы, он принялся болтать без умолку, но не получил от них ответа, кроме холодного и как бы мимоходом брошенного приветствия:

— Здорово, Джек! Никак вернулся домой?

Одного из них еле уговорили снести Хога к его хижине. Да, семья его оказалась дома, но она была, по-видимому, недовольна его возвращением. Он что-то шепнул своему сыну, тот с мрачным видом направился к реке и вернулся с ружьём, которое Рольф уже считал своим; он захватил бы также и меха, но Скукум набросился на него и прогнал его от лодки.

Хог выказал при этом свой настоящий характер:

— Это мои меха и моя лодка, — сказал он одному из рабочих на мельнице и прибавил, обратившись к спасавшим его людям: — А вы, скверные разбойники, краснокожие воры, проваливайте прочь отсюда, не то я подам на вас жалобу судье.

И он осыпал их оскорбительной бранью, в которой выказалась вся злоба его низкой натуры.

— Говорит, как настоящий бледнолицый, — холодно заметил Куонеб.

Рольф стоял молча. Оказать такую бескорыстную помощь и в благодарность за это получить столько гадкой, унизительной брани! Он невольно подумал, что даже дядя его Мик, и тот не выказал бы столько низости и неблагодарности.

Хог дал полную свободу языку, найдя в товарище своём, Билле Хаукинсе, внимательного слушателя всех своих жалоб. В конце концов он довёл его до того, что тот воспламенился рассказами о причинённом Хогу зле и привёл судью расследовать дело, арестовать «преступников», а главное — отобрать «меха Хога».

Старик Сайлас Сильвани, хозяин мельницы и пионер этой местности, был в то же время и судьёй. Это был человек высокого роста, худощавый, смуглый, похожий на Авраама Линкольна. Он выслушал раздирающий душу рассказ об ужасных пытках, которыми эти два изверга в образе людей подвергли ни в чём не повинного Хога; судья слушал внимательно, возмущаясь сначала, а затем, чем дальше, тем больше забавляясь этим рассказом.

— Теперь я выслушаю другую сторону, — сказал он, приказывая позвать Рольфа и Куонеба. Он окинул их внимательным взором и, обращаясь к Рольфу, спросил его:

— Ты индеец?

— Нет, сэр!

— Метис?

— Нет, сэр!

— Хорошо, расскажи мне всё как было, — и Сильвани, приготовясь слушать, устремил проницательный взор на юношу.

Рольф рассказал всю историю их знакомства с Хогом, начиная от встречи с ним в складе Уоррена до приезда в Лайонс-Фолс. Искренний рассказ Рольфа понравился проницательному и доброму старому охотнику, мельнику и судье.

— Сынок, — сказал он тихо и ласково, — вижу, что ты сказал мне всю правду. Верю каждому твоему слову. Всем нам известно, что Хог самый презренный негодяй и величайший лгун в Лайонс-Фолсе. Он язва здешних мест. Он только «обещал» дать тебе ружьё и лодку, а затем раздумал, и мы не можем заставить его исполнить обещание. Но свои меха и капканы вы получите обратно. Вы хорошо сделали, что оставили остальные меха дома, не то вам пришлось бы поделить их; пусть меха остаются у вас и предайте всю эту историю забвению. Мы найдём для вас лодку, чтобы дать возможность уехать из нашего города. А о Хоге не беспокойтесь: странствия его кончены.

Человек, владеющий связкой первоклассных мехов, считается богатым во всяком пограничном городке. Судья был в то же время торговцем, а поэтому они продали ему меха и могли закупить себе всё необходимое.

День начинал уже склоняться к вечеру, когда снарядили новую лодку, снабдив её всеми припасами. Старик Сильвани держал себя спокойно во время коммерческих переговоров говорил тихо и мягко, изредка делан весьма забавные замечания, что заставляло некоторых думать, будто он человек податливый. В конце концов оказывалось, что он ничего не терял при таком способе обращения и конкуренты не решались бороться с ним.

Покончив дела, Сильвани сказал охотникам:

— Теперь я хочу сделать вам подарок, — и передал им два складных ножа, впервые появившихся в то время. Для охотников это были чудесные вещи, сокровища драгоценные, источник бесконечной радости. Если бы они даже знали, что на шкуру одной куницы можно купить таких ножей целую дюжину, то восторг их и детская радость нисколько не изменились бы от этого.

— Поужинайте с нами, друзья, а завтра утром уедете, — сказал Сильвани.

Они присоединились таким образом к многочисленной семье мельника и разделили с ней ужин. После ужина они часа три просидели возле крыльца, и старик Сильвани, чувствовавший, по-видимому, большое влечение к Рольфу, занимал его бесконечными рассказами, в которых было много глубокого смысла и истинной мудрости…

— Джеку Хогу, — говорил Сильвани, — не везёт ни там, где его не знают и судят о нём по наружности, ни там, где его в течение двадцати лет изучили насквозь, как, например, у нас. Ловкий, хитроумный мошенник может носить ложную маску год, пожалуй — два, но раз ты имеешь возможность узнать его досконально в течение двадцати лет, встречаясь с ним и лето и зиму, он выскажется в конце концов, и ни один тёмный уголок его души не останется скрытым. Я не имею никакого намерения строго судить его, ибо не знаю, какого рода червь точит его сердце. А я думаю, что такой червь есть у него, иначе он не был бы так зол. Вот почему я всегда говорю себе: не спеши судить, разузнай всё хорошенько, прежде чем клеймить человека. Моя мать учила меня: «не говори ни о ком худо, пока не уверен, что ты говоришь правду». И чем старше я делаюсь, тем становлюсь осмотрительнее в своих суждениях. Когда я был в твоих летах, я был неумолим, как железный капкан, и уверен в своей непогрешимости. Говорю тебе: нет человека умнее шестнадцатилетнего мальчика, за исключением разве пятнадцатилетней девочки.

Верь мне, мальчик, что в то время, когда всё кругом будет казаться тебе мрачным, тебя подстерегает какая-нибудь радость; только будь твёрд, спокоен и добр, и непременно «случится что-нибудь» и приведёт всё снова в порядок. Выход всегда есть, и мужественное сердце всегда найдёт его.

Верь, мальчик: никто не одолеет тебя, пока ты сам не дашь себя одолеть. Только не бойся, и ничто не сломит тебя.

Это — как с болезнью. Я видел много больных людей, кроме тех, которые считают себя больными.

Чем старше я становлюсь, тем больше начинаю присматриваться к внутренней сущности человека, а наружность имеет для меня самое ничтожное значение.

Как случилось, Рольф, что ты сошёлся с индейцем?

— Подробно или вкратце хотите выслушать всю эту историю? — спросил Рольф.

— Расскажи вкратце, — тихо засмеялся Сильвани.

Рольф сделал ему краткий отчёт о своей жизни.

— Очень хорошо, — сказал мельник, — теперь подробно.

Когда Рольф кончил, мельник сказал ему:

— По всем поступкам твоим вижу, что ты хочешь сделаться человеком, Рольф, и уверен, что тебе это удастся. Ты не всегда будешь жить в лесах. Когда у тебя вырастут крылья и ты захочешь изменить своё положение, дай мне знать об этом.

На следующий день охотники плыли уже по Оленьей реке в хорошей лодке с целым запасом товаров и небольшим количеством денег.

— До свидания, мой мальчик, до свидания! Приезжай к нам, мы не забываем своих знакомых. Помни, что я покупаю меха, — сказал Сильвани на прощание.

Когда лодка, поворачивая по направлению, к хижине, огибала береговой выступ, Рольф взглянул на Куонеба и сказал:

— И между бледнолицыми бывают добрые, хорошие люди.

Индеец не моргнул даже глазом, не пошевельнулся и не произнёс ни единого слова.

XLVIII. Рольф учится отыскивать следы

Обратный путь охотники совершили без всяких приключений, несмотря на то, что плыли всё время против сильного течения. Жителю лесов достаточно один раз проехать по какому-нибудь пути, чтобы он навсегда запечатлелся в его памяти. Охотники ни разу не сбились с дороги, а так как груз у них был лёгкий, то они потеряли мало времени на переноску его и через два дня были уже у хижины Хога, вступив немедленно во владение ею.

Прежде всего они занялись разборкой ценных вещей, хотя их оставалось очень мало, после того как увезли меха и постели; нашли только несколько капканов и кое-какую посуду. Всё это они спрятали в тюки, путь их шёл теперь по холмам, а потому они спрятали лодку в густой чаще кедров на расстоянии четверти мили от реки. Перед тем как взвалить на спину тюки, Куонеб закурил трубку, а Рольф сказал:

— Слушай, Куонеб! Тот парень, которого мы видели в Фолсе, называл себя, кажется, товарищем Хога. Он может прийти сюда и наделать нам хлопот, если мы не отвадим его отсюда. Не сжечь ли нам её? — и он указал в сторону хижины.

— Да! — ответил индеец.

Они набрали хворосту и берёзовой коры, сложили всё это внутри хижины у самых стен, а сверху наложили дров. Куонеб вынул кресало и огниво, добыл огонь и поджёг. Берёзовая кора затрещала, пламя мигом охватило сухие смолистые брёвна, и густой дым заклубился из дверей, окна и трубы. Скукум стоял в отдалении и громко лаял.

Охотники взвалили тюки на спину и двинулись по склону горы. Час спустя, они были уже на верхушке скалистого хребта и, расположившись там для отдыха, долго наблюдали за клубившимися далеко внизу столбами густого чёрного дыма, который извивался во все стороны.

Ночью они сделали привал в лесу, а на следующий день с радостью подошли к своей хижине, к своему озеру. На пути домой они много раз встречали оленьи следы; а так как у них не было мяса, то Рольф предложил индейцу пойти на охоту.

Зимой всегда гибнет множество оленей; одни из них не переносят зимнего холода, другие становятся добычей хищных зверей или убиваются охотниками. Число их значительно уменьшается к апрелю месяцу, и в это время нельзя рассчитывать на частые встречи с оленями. Успех охоты зависит от умения найти следы.

На снегу всякий может видеть след оленя. Не трудно также рассмотреть его на мягкой почве, когда поблизости нет других оленей. Несравненно труднее выследить оленя на камнях или, на сухих листьях, где след легко потерять или спутать, особенно, когда везде виднеются по всем направлениям сотни оленьих следов.

Глаза у Рольфа были лучше, чем у Куонеба. Но Куонеб был опытнее и по-прежнему руководил Рольфом, охотники высмотрели свежий след самца оленя — ни один хороший охотник не будет охотиться на самку в это время года. След самца узнаётся по величине и округлости копыт.

Рольф много раз уже говорил Куонебу:

— Я, видишь ли, Куонеб, хочу хорошенько изучить это дело. Дай мне самому присматриваться к следам, а если я уклонюсь в сторону, ты останови меня.

Не прошли они и ста шагов, как Куонеб промычал что-то про себя и покачал головой. Рольф взглянул на него с удивлением; ему казалось, что он идёт всё по тому же свежему следу.

Куонеб сказал ему одно только слово: «Самка!»

Да! Рольф увидел при более внимательном осмотре, что следы эти несколько уже, ближе один к другому и острее тех, по которым он шёл раньше. Рольф вернулся обратно и тут только увидел, в какую сторону свернул самец.

Дело шло довольно гладко в течение некоторого времени. Куонеб и Скукум следовали за Рольфом, который ознакомился теперь с совершенно тупым копытом на левой ноге. Из этого следовало, что олень, ничем, очевидно, не встревоженный, останавливался здесь; помёт был ещё тёплый — олень опередил их, следовательно, всего на несколько минут Наступал самый критический момент охоты, требующий крайних мер предосторожности.

В одном только были они совершенно уверены: олень находился на расстоянии выстрела, и, чтобы завладеть им, они должны были увидеть его раньше, чем он увидит их.

Скукума взяли на привязь, Рольф шёл впереди, ступая осторожно. Ноги свои, обутые в мокасины, он переставлял, выбрав предварительно место и внимательно присмотревшись к нему. Раза два бросал он на воздух горсть сухой травы, чтобы узнать направление ветра. Так дошёл он постепенно до небольшой прогалины в лесу. С минуту всматривался он внимательно в противоположную сторону прогалины, но не рискнул перейти через неё. Он махнул рукой Куонебу и указал на прогалину, желая этим сказать, что олень перешёл на ту сторону, а потому они должны обойти прогалину кругом. Тем не менее, он всё ещё не решался двигаться с места и по-прежнему всматривался в ближайший лес. Что-то серое смутно мелькнуло среди сероватых ветвей и тихо шевельнулось, как хвостик синички. Чем внимательнее всматривался Рольф, тем яснее вырисовывались перед ним очертания головы, рогов и шеи оленя. «Останавливайся в ста шагах от цели и пользуйся первым благоприятным случаем», — говорят опытные охотники. Рольф пристально взглянул в сторону оленя, прицелился, выстрелил, и стоявший за деревом олень упал. Скукум взвизгнул и подпрыгнул, желая видеть скорее в чём дело. Рольф поспешил умерить его нетерпение и снова зарядил ружьё. Все трое направились к тому месту, где упал олень. Они находились уже в пятидесяти шагах от него, как олень вдруг вскочил и большими скачками пустился в противоположную сторону. На расстоянии семидесяти пяти шагов он остановился и оглянулся назад. Рольф выстрелил вторично; олень упал, но опять вскочил на ноги и помчался прочь.

Они подошли к первому месту его падения и ко второму, но нигде не нашли следов крови. Удивлённые этим, они отложили охоту до следующего дня и, так как в лесу начинало уже темнеть, направились домой, не обращая внимания на то, что Скукум хотел немедленно — отыскать оленя.

— Что ты скажешь об этом, Куонеб?

Индеец покачал головой.

— Первый выстрел, — сказал он, — задел голову оленя и оглушил его. Второй… не знаю.

— А я знаю, — сказал Рольф. — Я ранил его, и завтра он будет мой.

На следующий день Рольф, верный своему решению, вышел рано на рассвете. Напрасно, однако, осматривался он кругом: нигде не было видно следов крови. Красный цвет мало бросается в глаза на листьях, траве и пыли; зато на камнях и брёвнах охотник сразу прочтёт, ранен олень или нет. Рольф направился по следу оленя, смутно заметному сначала, и вышел на обнажённое место, где на одном из булыжников увидел кровавое пятно. Отсюда след вёл к протоптанной оленями тропинке, где терялся среди множества других следов. Рольф поспешно прошёл мимо бревна, лежавшего поперёк тропинки, и увидел на нём каплю крови, сказавшую ему всё, что он хотел знать.

Целую четверть мили прошёл он в прямом направлении, встречая местами изрытую копытом землю. На одном из таких изрытых мест он увидел каплю крови.

Раненый олень, как известно, спешит всегда спуститься куда-нибудь под гору, а потому Куонеб, оставив Скукума с Рольфом, поднялся на верхушку горы, надеясь увидеть оттуда, где спрятался олень.

На расстоянии ещё одной полумили оленья тропинка начинала раздваиваться; следы оленей видны были на обоих, но Рольф не мог найти между ними того, который был ему нужен. Он прошёл по нескольку ярдов вдоль каждой из них, внимательно присматриваясь к следам, но по-прежнему не мог узнать, который из них принадлежит раненому оленю.

Скукум нашёл, наконец, необходимым и самому принять участие в поисках. Ему никогда не позволяли бегать за оленями, и он прекрасно знал, что для него это запрещённое удовольствие, и поэтому пустил в ход один только свой нос, тщательно обнюхивая след, шедший вниз по склону горы, На расстоянии нескольких шагов он взглянул вдруг на Рольфа, как бы говоря: «Бедный, бедный! Неужели ты не можешь узнать оленьего следа, обнюхав его? Вот он, след, здесь прошёл олень».

Рольф посмотрел на него и подумал: «Неужели он узнал его?» и направился по шедшему вниз следу. Скоро он увидел снова изрытую копытом землю, а рядом молодой и ещё нетвёрдый рог оленя, ободранный, окровавленный и расколотый у основания.

С этого места поиски сделались уже более лёгкими; следов других оленей здесь не было, и шёл один только след, всё время спускавшийся под гору.

Куонеб скоро присоединился к Рольфу и сказал, что в чаще у реки летают две сойки и ворон. Охотники свернули к чаще леса. Там они снова напали на след и на изрытую копытом землю.

Каждый охотник прекрасно знает, что летающая в чаще сойка служит признаком того, что там укрывается какая-нибудь дичь и чаще всего олень. Медленно, очень медленно и молча прокрались охотники в чащу. Спустя несколько минут в самом густом месте чащи послышался шелест и оттуда показался олень. Это было уж слишком для Скукума. Он рванулся вперёд, как разъярённый волк, и вцепился в заднюю ногу оленя, который со всего размаха свалился на землю. Не успел он ещё встать, как выстрел окончил его страдания. Тщательный осмотр его тела всё рассказал охотникам. Первый выстрел Рольфа попал в самое основание рога, сломал его, оставив кожу нетронутой с одной стороны, и оглушил оленя. Второй выстрел ранил заднюю ногу. Изрытые места указывали на то, что олень пробовал, не будет ли действовать раненая нога; на одном из таких мест олень упал и при падении сорвал остальную часть кожи, на которой держался рог.

Для Рольфа это был первый опыт в изучении следов. Опыт этот показал ему, что он скоро и легко научится самому трудному в деле лесной охоты.

XLIX. Рольф заблудился в лесу

Всякому, кто жил в лесу, не раз случалось заблудиться. Счастливо или трагически кончается такое приключение — вполне зависит от того, как отнесётся к нему сам заблудившийся. Это так сказать пробный камень для каждого охотника и разведчика, для его знаний, мускулов, а главным образом для его мужества. Испытание это приходит, как и все вообще испытания, без всякого предупреждения.

В этот год появились вдруг огромные стаи диких голубей, и не прошли ещё первые дни мая месяца, как их появились целые миллионы. Бесчисленные орды их носились по воздуху, ходили по земле, искали корм и клевали его, причём задние ряды перелетали через передние, успевшие раньше спуститься на землю. Пища их состояла преимущественно из семян вяза — крошечных крылатых орешков, которые походили на широкополые шляпы, и целым потоком падали вниз. А когда стая, встревоженная чем-нибудь, поднималась вверх, шум крыльев напоминал шум бури в морской бухте.

Большинство голубей поселилось в низменной местности к юго-востоку от озера, где росло много вязов, Рольф взял с собой лук и стрелы и переправился в лодке через озеро в надежде настрелять на жаркое дюжину-другую голубей.

Любопытно бывает наблюдать за тем, как дичь, словно угадывая дальнобойность вашего оружия, старается держаться вне выстрела. Вы можете несколько раз подряд пускать стрелы в голубей и не убить ни одного из них. Рольф шёл и шёл вперёд, не выпуская из виду бесконечных стай голубей, то летающих в воздухе, то спускающихся на землю, но никак не мог подойти к ним на расстояние выстрела. Часа два подряд пускал он стрелы в голубей и всякий раз без успеха. Но вот ему удалось, наконец, попасть в одного голубя, который кубарем упал вниз, но тут же поднялся, пролетел ещё несколько ярдов и снова упал. Рольф поспешил к нему, но голубь в несколько взмахов крыльев очутился далеко от него; полчаса гонялся Рольф то взад, то вперёд за голубем, пока тот не устал, и тогда он прицелился в него и убил.

Какие-то странные звуки — не то вопли, не то взвизгивания, — раздававшиеся где-то в лесу, привлекли внимание Рольфа. Осторожно крадучись вперёд, местами ползком, пробрался он в ту сторону и увидел, как и думал сначала, что крики эти издаёт лукавая голубая сойка.

Рольф пошёл дальше и спустя несколько времени пришёл к ложбине, где находился источник. Он положил на сухое бревно лук и стрелы и спустился вниз, чтобы напиться.

Не успел он подняться на ноги, как очутился лицом к лицу с самкой оленя и хорошо упитанным годовалым самцом. Оба уставились на него, нисколько, по-видимому, не встревоженные его появлением. Рольф решил прибавить к своим запасам годовалого оленя и повернул назад, чтобы взять лук и стрелы.

Олени находились вне выстрела и с большим интересом следили за охотником. Один раз даже, когда он долго стоял на одном месте, они подвинулись вперёд шага на два, но тотчас же удалились, как только Рольф направился в их сторону.

Надо быть очень искусным стрелком, чтобы убить оленя стрелой. Рольфу очень хотелось показать свою доблесть, и он долго прибегал для этого ко всевозможным уловкам, но скоро увидел, что трудно будет добиться желанного успеха.

Тем временем олени сделались более пугливыми и скрылись вдруг в ту минуту, когда Рольф входил в другую долину, кишевшую голубями.

Рольф очень проголодался и, очистив голубя, развёл костёр при помощи кресала и огнива, которые всегда носил с собой, и изжарил птицу, насадив её на палку вместо вертела. Подкрепившись пищей, он бодрее пустился дальше в путь.

День был пасмурный, и Рольф не видел солнца, но почувствовал тем не менее, что уже поздно, и решил поэтому вернуться домой.

Местность, где он находился, была ему совершенно незнакома, а положение солнца он никак не мог определить. Зная, однако, общее направление пути, он шёл спокойно вперёд к тому месту, где, оставил лодку.

Каково же было его удивление, когда он после двухчасовой ходьбы всё ещё не увидел признаков близости озера, как ни всматривался в мелькавшую среди деревьев даль. Он ускорил свои шаги.

Прошло ещё два часа — и ни малейших признаков воды.

Он подумал, что слишком круто свернул к северу, и несколько изменил направление. Но прошёл ещё час, а озеро не показывалось.

Рольф понял, наконец, что сбился с пути. Он вскарабкался на дерево посмотреть окружающую местность. С правой стороны возвышался небольшой холм. Рольф повернул туда и встретил по дороге ложбину, где увидел две огромные липы, которые несколько успокоили его. Неподалёку от них находился источник, необыкновенно похожий на тот, у которого он был несколько часов назад. Он подошёл к нему, чтобы утолить свою жажду, и тут ему бросились в глаза оленьи следы и отпечаток человеческой ноги. Он внимательно осмотрел этот отпечаток. Да, несомненно, это его собственный след. Он взглянул на серое небо в надежде увидеть проблески солнца, но не заметил ни малейшего намёка на его присутствие. Тогда он поспешил к холму, думая хоть что-нибудь увидеть оттуда. Он снова ускорил шаги.

Спустя полчаса лес стал понемногу редеть, а затем опять сделался гуще. Он спустился с холма и снова очутился у того же самого источника, но только с северной стороны.

Всё это окончательно ошеломило его. Он понял, что заблудился в лесу и вертится вокруг одного и того же места.

Можно было подумать, что сам источник вертится вокруг него, показываясь то с северной, то с южной стороны. Первым побуждением его было бежать к северо-западу, и он стал внимательно присматриваться к деревьям, которые на северной стороне всегда больше обрастают мхом, то есть должны были бы обрастать. Но, увы! здесь этого не оказалось, ибо не все деревья росли прямо. Они клонились то в одну, то в другую сторону, и по расположению мха трудно было определить, где северная сторона. Рольф взглянул на верхние ветки омеги, вспомнив предание, которое говорит, будто омега всегда клонится «к востоку». Но омеги клонились в разные стороны, и нельзя было сказать, которая из них смотрит на восток.

Рольф волновался всё более и более. Он был юноша мужественный, но страх невольно закрадывался в его душу при мысли о том, что он находится далеко от лагеря, и голоса его не услышат оттуда. Почва в лесу была всюду покрыта сухими листьями, и на ней с трудом можно было рассмотреть следы, а потому без чьей-либо помощи он никак не мог уйти от этого ужасного источника. Голова у него шла кругом, когда он вспомнил вдруг совет, данный ему Куонебом: «Не пугайся, если заблудишься. Голод не убивает заблудившегося путника, и нет такого холода, который мог бы убить его. Убить может только страх. Не поддавайся страху, и ты выпутаешься из беды».

Вот почему, вместо того чтобы бежать сломя голову, Рольф сел и задумался.

— Я, — сказал он себе, — весь день шёл в юго-восточном направлении от того места, где оставил лодку.

Но тут же замолчал, словно кто ударил его; он вспомнил вдруг, что целый день не видел солнца. Верно ли его предположение, что он шёл в юго-восточном направлении? Возможность ошибки была так ужасна, что могла расстроить любого человека, но Рольф сказал:

— Пусть ты ошибся, только не пугайся, и всё обойдётся. К утру небо прояснится, вероятно.

В то время как он сидел и думал, на ближайшем дереве заворчала вдруг белка; маленькое смелое созданьице подбиралось всё ближе и ближе, громко ворча.

Рольф натянул лук. И, когда птичья стрела упала на землю, с ней упала и белка. Рольф положил добычу в карман, рассчитывая приготовить её себе на ужин.

Сумерки надвигались, и Рольф начал готовиться к ночлегу.

Он поспешил, пока было ещё светло; набрать побольше сухого топлива и сложил его в хорошо защищённом месте; затем приготовил постель из сосновых ветвей. Добыв огонь при помощи кресала и огнива, он зажёг берёзовую кору и развёл костёр, который мигом разгорелся весёлым огнём. Нет лучшего утешения для заблудившегося человека, чем горящий костёр.

Белка, испечённая в собственной своей шкуре, оказалась вкусным ужином, после которого он свернулся клубком и заснул. Ночь прошла бы приятно и без всяких приключений, не изменись вдруг погода. Рольф проснулся от холода, так как хворост совсем почти прогорел, а костёр потухал. С этой минуты он часто просыпался и подкладывал топливо.

На следующий день вскоре после рассвета послышался вдруг шум, как бы от сильного ветра, и спустя несколько минут весь лес наполнился голубями.

Рольфу приходилось теперь самому заботиться о добывании себе пищи, а потому он взял лук и двинулся на охоту. Счастье на этот раз благоприятствовало ему, и он с первого выстрела убил большого жирного голубя. Вторая стрела попала другому голубю в крыло, голубь забарахтался в кустах, стараясь выбраться из них. Рольф пустился преследовать его, но голубь, то взлетая вверх, то подпрыгивая среди кустов, держался всё время на таком расстоянии, что он не мог схватить его. Продолжая преследовать голубя, Рольф споткнулся и, свалившись, ударился со всего размаха о камень. Одна нога его подпрыгнула, и он думал сначала, что сломал её, — такую сильную боль почувствовал вдруг в её нижней части. Когда же он поднялся с земли, то увидел, что кость не сломана, но очень сильно ушиблена лодыжка. Положение его становилось серьёзным: он превратился в калеку, не мог свободно ходить.

Он убил вторую птицу и медленно, почти ползком добрался до костра. Чем дальше, тем больше овладевало им мрачное уныние при мысли о постигшем его несчастье.

«Одного человек должен стыдиться — страха!» И дальше: «Выход всегда найдётся». Вот какие мысли мелькнули вдруг у него в голове и взволновали всю его душу. Первое изречение он слышал от Куонеба, второе — от старика Сильвани. Да, выход всегда есть, мужественное сердце всегда его найдёт.

Рольф очистил птиц, изжарил их; одну он съел тотчас же, другую оставил на завтрак, не думая, что завтракать ему придётся на этом же самом месте. Несколько раз, пока он сидел задумавшись, пролетали над ним небольшие стайки диких уток, которые направлялись к северу. Но вот на небе, ясном теперь, загорелось восходящее солнце, и Рольф увидел, что оно взошло на той стороне, которую он «принимал вчера за запад».

Только теперь сообразил он, куда летели утки; они летели к юго-востоку, где были их кормовые луга на Индейском озере. Если бы Рольф мог ходить, он отправился бы по их следам, но нога его разболелась: она сильно опухла, и он полагал, что в течение нескольких дней, а может быть, и недель, он не в силах будет ходить. Ему пришлось призвать на помощь всю силу своей воли, чтобы не упасть на землю и не расплакаться.

Тут в воображении его мелькнула снова фигура сурового, но доброго старого пионера, и он снова услышал его голос: «В то время, когда всё кругом будет казаться тебе мрачным, оставайся твёрдым, спокойным и добрым, и непременно случится что-нибудь такое, что приведёт всё снова в порядок. Выход всегда есть, и мужественное сердце всегда найдёт его».

Где же был выход для него? Он умрёт от голода и холода, прежде чем Куонеб найдёт его; страх снова овладел им. Только бы найти какой-нибудь способ, чтобы дать знать о себе своему товарищу! Он крикнул два раза в слабой надежде, что тихий, безмятежный воздух донесёт его крик до Куонеба, но лес погрузился в прежнее безмолвие, как только он перестал кричать.

Он вспомнил вдруг одну из своих бесед с Куонебом, который рассказал ему, как он заблудился однажды, когда был маленьким мальчиком. Несмотря на то, что ему было всего десять лет, он разложил костёр, от костра поднялся вверх большой столб дыма, я к нему пришли скоро на помощь. Да, таков способ индейца. Два столба дыма означают: «Я заблудился. Нахожусь в затруднении».

В душе Рольфа пробудилась новая надежда. Почти ползком пробрался он в сторону от своего маленького лагеря, развёл яркий костёр и затем набросал туда зелёных листьев и гнилушек. Густой белый дым заклубился кверху и поднялся выше деревьев.

То ползком, то с трудом ковыляя, пробрался он к другому месту, на сто шагов от первого костра, и развёл здесь такой же дымящийся костёр. Он сделал всё, что мог, и теперь ему оставалось только ждать.

На сучке дерева у самого лагеря сидел жирный голубь, отделившийся каким-то образом от всей остальной стаи. Рольф пустил в него стрелу, и через минуту голубь был у него в руках.

Зоб голубя, когда Рольф чистил его, оказался набитым крылатыми семенами серебристого вяза; очистив совершенно голубя, он наполнил его внутренность этими семенами, которые, как ему было известно, отличались прекрасным вкусом, а потому могли доставить некоторое разнообразие его столу.

Прошёл целый час после этого. Рольф вернулся к первому костру, который начал уже гаснуть. Мимоходом он нашёл себе крепкую палку, чтобы опираться на неё, и тут вспомнил, как Хог ходил на одной ноге и двух костылях.

— О! — воскликнул он. — Вот и выход нашёлся.

Всё внимание его обратилось на то, чтобы найти себе костыли. На деревьях было множество подходящих сучьев, но все они находились на недосягаемой для него высоте. Прошло довольно много времени, прежде чем он достал то, что ему было нужно. Час по крайней мере возился он, стараясь приспособить сучья для костылей. И вдруг до слуха его донёсся звук, от которого у него даже сердце запрыгало в груди.

Звук этот, еле слышный, прозвучал где-то далеко на севере: «Эй… го… го!»

Рольф уронил нож и стал прислушиваться, открыв инстинктивно рот, что способствовало уменьшению давления воздуха на барабанную перепонку и делало её более восприимчивой к звукам. Снова послышалось: «Эй… го… го!» Рольф не сомневался больше и крикнул во весь голос:

— Эй… го… го! Эй… го… го!

Минут десять спустя послышался громкий лай, из лесу выскочил Скукум, который тут же принялся прыгать вокруг Рольфа, как бы желая сказать ему, что он всё уже знает. Вскоре после него появился и Куонеб.

— Эй, мальчик! — сказал он, улыбаясь и протягивая Рольфу руку. — Да, ты поступил правильно, — и он кивнул в сторону дымящегося костра. — Я понял, что ты в затруднении.

— Да, — отвечал Рольф, показывая распухшую лодыжку.

Индеец взял на руки Рольфа и снёс его к маленькому лагерю. Здесь он вынул из принесённого им узла хлеб и чай и приготовил обед для двоих.

За обедом они рассказали всё друг другу.

— Я очень беспокоился, когда ты не вернулся вчера к ночи, потому что у тебя не было с собой ни еды, ни одеяла. На рассвете я поднялся на гору и долго смотрел на юго-восток, куда ты уехал в лодке, я ничего не увидел. Тогда я взобрался на другую гору повыше, откуда я мог видеть северо-восток, и, увидев два дыма, я узнал, что сын мой жив.

— Ты хочешь сказать, что я нахожусь на северо-востоке от лагеря?

— В четырёх милях от него. Я пришёл потому не скоро, что ходил за лодкой и на ней приехал сюда.

— Как так на лодке?! — с удивлением воскликнул Рольф.

— Ты находишься всего в полумиле расстояния от реки Джуссепа, — был ответ. — Я скоро свезу тебя домой.

Рольф не поверил сначала, но скоро убедился, что это так. При помощи топора они сделали пару хороших костылей и двинулись в путь.

Минут через двадцать они сидели уже в лодке, а спустя час были в полной безопасности у себя дома.

Рольф долго думал о случившемся. В минуту самого глубокого отчаяния нашёлся для него выход, и всё произошло так просто и так естественно. До конца жизни своей не забудет он этого. «Выход всегда есть, и мужественное сердце его найдёт».

L. Продажа мехов

Если бы Рольф был дома, у своей матери, она бы растёрла его распухшую и почерневшую ногу гусиным жиром. Доктор в Стамфорде растёр бы её мазью. Друг его индеец пропел вполголоса песенку и растёр ногу оленьим жиром. Разные, но одинаково хорошие средства. Все они успокаивают пациента: доказывают ему, что для его облегчения приняты серьёзные меры, и все они помогают природе массажем.

Три раза в день Куонеб растирал почерневшее место. Жир предохранял кожу, от раздражения, и через неделю Рольф уже бросил костыли.

Май подходил к концу, приближался июнь. Весна кончалась.

Во все времена у человека весной появлялось стремление к переселению. Отдаваясь ему, человек переменяет место жительства или изменяет свою жизнь. Большинство мужчин в Эдирондеке, занимающихся зимой охотой, весной искали работу по сплаву леса; те, у кого были семьи, возвращались домой и принимались за посадку картофеля и ловлю рыбы. У Рольфа и Куонеба не было никаких планов, но, повинуясь влечению к перемене места, они решили отправиться с мехами к Уоррену.

Куонеб хотел табаку и… перемены. Рольф хотел добыть ружьё, повидать Ван-Трёмперов и… перемены.

Поэтому первое июня застало их в лодке. Куонеб сидел на корме и правил, а Скукум сидел на носу и лаял. Они направлялись к центру Уорренского посёлка — лавке с тремя домами, далеко отстоявшими друг от друга.

В реке было много воды, и они прошли реку Джуссепа без остановки и на ночь расположились на берегу Гудзона, в двадцати пяти милях от дома.

Длинные вереницы голубей тянулись к северу. Дикобраз на берегу и медведь в воде вызвали у Скукума самый неистовый восторг и самые честолюбивые помыслы, которые он вынужден был подавить.

К вечеру третьего дня они пристали к берегу около лавки Уоррена, где их ожидал радушный приём. Оставив других покупателей, торговец пошёл к ним навстречу.

— Здравствуйте, ребята. Господи, как ты вырос!

Это была правда. Рольф и Куонеб сами не заметили того, что теперь они стали одинакового роста.

— Ну, хорошо, а как ваши охотничьи дела?.. А, отлично! — сказал Уоррен, когда каждый из них выложил на прилавок по связке мехов. — Отлично. Выпьем по этому случаю, — и торговец несколько смутился, когда оба охотника отказались от угощения. Их отказ раздосадовал его, потому что это значило, что они не продадут мехов за бесценок. Но он скрыл огорчение и продолжал:

— Я на этот раз продам вам самую лучшую винтовку во всей округе, — и по лицу Рольфа он увидел, что мальчика соблазнить ружьём легче, чем выпивкой.

Начался осмотр мехов; торговался с торговцем, конечно, белый. Индеец застенчиво стоял в стороне и помогал издали многозначительными мычаниями и взглядами.

— Вот что, — сказал Уоррен, когда они разложили рядышком все свои тридцать куниц, — они светловаты. Я дам по три доллара пятидесяти центов за каждую, или уж, куда ни шло, по четыре доллара.

Рольф посмотрел на Куонеба; тот незаметно для торговца покачал головой, выдвинул правую руку ладонью вверх, потом быстро поднял её дюйма на два. Рольф сейчас же уловил его мысль и сказал:

— Нет, я не согласен, что они светлые. Я их считаю по цвету первосортными.

Куонеб растопырил на руке все пять пальцев, и Рольф продолжал:

— Каждая из них стоит пять долларов.

— Фу, — сказал торговец, — ты не знаешь разве, какая рискованная вещь мех; а моль, а мыши, ржавчина, низкие цены — что ты об этом скажешь? Мы очень рискуем. Но я хочу сделать вам удовольствие, пусть уж будет по-вашему. Пять за каждую. Тут у вас есть хорошая тёмная лиса; она стоит сорок долларов:

— Больше, — сказал Рольф, когда Куонеб сделал рукой лёгкое движение вправо, точно отбросил щепотку песку, что служило знаком отказа.

Они стали обсуждать ценность лисьего меха, и Рольф — сказал:

— Я слыхал, что одну черно-бурую лису продали за двести долларов.

— Где?

— В Стамфорде.

— Это близ Нью-Йорка.

— Конечно. А вы разве не посылаете ваши меха в Нью-Йорк?

— Посылаю, но ведь мне дорого стоят доставить их туда. Впрочем, если возьмёте часть платы товаром, то я прибавлю и дам сто долларов.

— Дайте за мех сто двадцать пять долларов, и я возьму винтовку.

— Фью! — свистнул торговец. — Странно ты рассуждаешь.

— Ничего тут нет странного: старик Сильвани дал бы столько же, если бы я пришёл с товаром к нему.

Эти слова произвели желаемое действие, показав, что у них есть и другие покупатели. Они, наконец, договорились.

Кроме лисьего меха, у них оказалось мехов на триста долларов. А на стоимость лисьей шкуры они набрали всяких необходимых им съестных припасов и материй. Но у Рольфа было ещё что-то в голове.

Он набрал несколько пакетов сластей, цветного ситцу, разноцветных лент, причём торговец сейчас же догадался в чём дело:

— Понимаю: вы собираетесь в гости. К кому? Должно быть, к Ван-Трёмперам?

Рольф подтвердил и тогда получил несколько весьма разумных советов.

Платье Аннете он не купил, чтобы не лишить её удовольствия поездки и собственного выбора; но он запасся несколькими великолепными брошками и ожерельями но десяти центов за штуку и лентами разных цветов.

Рольф с гордостью прижал к груди новое ружьё, положил в бумажник расписку на триста долларов и почувствовал себя значительным человеком. Когда он выходил из лавки, торговец спросил:

— А вам не попадался Джек Хог?

— Попадался? Гм!.. — и Рольф вкратце рассказал про их приключения с этим негодяем.

— Похоже на него, очень похоже. Поделом ему. Грязный мошенник! Послушайте, вы не возите ваших мехов в Лайонс-Фолс. Туда мехов подвозят мало. Я буду платить вам больше, потому что я на сто миль ближе к Нью-Йорку.

LI. Снова у Ван-Трёмперов

— Нибовака! — Куонеб всегда говорил «Нибовака», когда его поражала сообразительность Рольфа. — Как нам быть с челноком и припасами?

— Думаю, лучше оставить их здесь. Челнок одолжит нам Каллан.

Они вскинули ружья на плечи (Рольф крепко стиснул своё) и пошли через водораздел; меньше чем через два часа они пришли к дому Каллана.

— Конечно, мы вам дадим челнок, но раньше войдите и пообедайте, — приветливо, по обычаю жителей девственных лесов, встретил их Каллан. Но Рольфу хотелось поскорее добраться до места. Они сразу пустили в воду челнок, и их вёсла проворно замелькали над озером.

Дом показался им старым знакомым, когда они подъехали ближе. Урожай в полях был прекрасный, урожай цыплят на дворе тоже был хороший; а урожай детей перед домом был превосходный.

— Как я рад! Как я рад! — закричал толстый старый Хендрик, увидав их у ворот скотного двора. Минуту спустя он тряс им руки и широко, во весь рот улыбался. — Войди, войди, мальчик. Эй, Марта, вот Рольф и Куонеб. Как я счастлив!

— Бедная Аннета, у неё лихорадка, она больна, — и он подвёл их к углу, где на низкой койке лежала Аннета, худенькая, бледная и неподвижная.

Она тихо улыбнулась, когда Рольф нагнулся и поцеловал её.

— Что же ты, Аннета? Я пришёл проведать тебя. Я хочу взять тебя с собой в лавку Уоррена, чтобы ты выбрала себе платье. Видишь, вот тебе моя первая куница, а вот ящик — я сам его сделал; а за иглы, которыми я его украсил, ты скажи спасибо Скукуму.

— Бедная девочка, она хворала всю весну, — и Марта отогнала ветками москитов и мух, которые с громким жужжанием носились вокруг больной.

— Чем она больна? — с тревогой спросил Рольф.

— Этого мы не знаем, — ответили ему.

— Вот человек, который ей поможет, — и Рольф посмотрел на Куонеба.

Куонеб стал на колени у кровати больной. Он взял её горячую, сухую руку, прислушался к её короткому, частому дыханию, увидал её блестящие глаза и нетронутую миску с маисовой кашей.

— Болотная лихорадка, — сказал он. — Я принесу хорошего лекарства.

Он тихо вышел и направился в лес. Возвратился он с пучком змеиного корня и заварил его кипятком.

Аннета не соглашалась пить, но мать убедила её выпить несколько глотков из чашки, которую держал перед ней Рольф.

— Ей мешают мухи, — и Куонеб окинул взглядом душную, набитую мухами комнату. — Я сделаю ей палатку. — Он отвернул покрывало на кровати: несколько рыжих, плоских, крупных насекомых медленно поползли, прячась от дневного света. — Да, я сделаю палатку.

Настала ночь, и все разошлись; гости ушли в сарай. Не успели они туда войти, как среди кур поднялся ужасающий переполох; они бросились к птицам и нашли там не норку и не енота, а Скукума. При появлении хозяев он с виноватым видом выбежал из сарая и сам пополз к столбу, чтобы его привязали в наказание.

Утром Куонеб принялся строить палатку, а Рольф сказал:

— Я пойду к Уоррену за сахаром.

Сахар был только предлогом. Как только Рольф услыхал слова: «болотная лихорадка», он вспомнил, что в Реддинге могущественным средством против неё считалась иезуитская кора (позднее её назвали хинной коркой). Его мать много раз давала её больным, и всегда больные выздоравливали. Каждый поселенец, каждый торговец держит у себя запас лекарств, и через два часа Рольф вышел из лавки Уоррена с двадцатью пятью фунтами кленового сахару и бутылкой хинного экстракта.

— Ты говоришь, её мучают мухи. Отчего бы тебе не купить этой новой материи на занавески, — и торговец раскинул перед ним кисею для предохранения от москитов.

Рольфу никогда ещё не случалось видеть кисеи. Он купил десять аршин. Через два часа он уже вернулся к Ван-Трёмперам.

Куонеб поставил палатку в тени. Покрышку он сделал из простыни.

На низкой постели из сосновых веток лежала больная девочка. У входа дымился костёр из кедровых веток, и ароматный дым его проникал в палатку.

Индеец сидел у кровати и отгонял куриным крылом москитов. Глаза девочки были закрыты; она крепко спала. Рольф тихонько подошёл к ней и дотронулся до её руки: она была свежая и влажная. Он вошёл в дом со своими покупками. Мать встретила его радостным взглядом: да, Аннете стало получше; она спокойно спала с тех пор, как её вынесли из комнаты. Мать недоумевала: почему индеец хочет, чтобы кругом её были сосновые ветви? для чего дым от кедровых сучьев? к чему эта странная песня?

Вот он опять поёт. Рольф вышел, чтобы послушать. Мягко ударяя обёрнутой в тряпку палкой по оловянной сковородке, индеец пел песню. Вот слова, заученные впоследствии Рольфом:

Приди, Келускап, изгони злых духов,
Пускай не мешают моей малютке.

Аннета не шевелилась, дышала ровно. Она заснула мирным сладким сном в первый раз после многих бессонных ночей.

— Не лучше ли ей дома? — шепнула встревоженная мать.

— Нет, оставьте, пусть Куонеб делает как он хочет.

И Рольф невольно подумал: «Сидел бы кто-нибудь из белолицых с маленьким Уи-Уис, отгоняя мух от его смертного ложа?»

LII. Новое платье Аннеты

— Куонеб, я схожу за куропаткой для неё.

— Уг, хорошо.

Рольф пошёл. Одну минуту он колебался, не уступить ли просьбам Скукума и не взять ли его с собою, но потом изменил своё намерение — и к лучшему.

Скукум сыскал бы ему куропатку-мать, которую ни один охотник не станет бить в июне, а самца найти и самому легко: стоит только прислушаться. Вечер был очень тихий, и не успел Рольф отойти полмили, как вдалеке раздалось: «цзёмм, цзёмм, цзёмм, цзёмм… ррррррр», — рассыпалась дробью куропатка. Быстро и осторожно приблизился он к этому месту и подождал следующего крика. Прошло довольно много времени, всё было тихо; тогда Рольф стал на колени у мшистого, старого пня и ударил по нему рукой. Стук был похож на трещанье куропатки. И вдруг на его вызов послышался ответ: «цзёмм, цзёмм, цзёмм, цзёмм… рррр», — раздался мужественный, воинственный клич. Рольф подполз ближе и увидел птицу; важно, с горделивой осанкой, она то вскакивала на бревно, то соскакивала с него шагах в сорока от охотника. Он прицелился не в голову — рискованно стрелять в голову в сорока шагах из незнакомого ружья, — а в самое туловище. Раздался выстрел, птица свалилась мёртвая, а Рольф ощутил в сердце сильнейшую радость.

Когда он вернулся, наступал уже вечер, и Рольф застал голландцев в большом волнении.

— Индеец говорит, что не надо вносить Аннету в дом на ночь. Как же она будет спать во дворе, точно собака, или негр, или бродяга? Ведь это же нехорошо, правда? — и бедный Хендрик был явно расстроен.

— Хендрик, разве ты думаешь, что ночной воздух хуже дневного?

— Ах, я не знаю.

— Ведь ты видишь, Куонеб знает, что делает.

— Да.

— Ну, так пусть делает, как хочет. Он или я, мы можем спать около девочки, ей будет спокойно, — Рольф подумал об отвратительных коричневых насекомых там, в комнате.

Рольф очень доверял докторским познаниям Куонеба, но ещё больше верил познаниям своей матери. Он решил дать Аннете хинину, но ему не хотелось вмешиваться в лечение Куонеба. Наконец, он сказал:

— Теперь прохладно; я повешу эти тонкие занавеси вокруг её постели.

— Уг, хорошо, — но краснокожий сидел всё время у постели, пока Рольф вешал.

— Ты больше не сиди здесь, Куонеб; я за ней посмотрю.

— Скоро я дам ей лекарства, — возразил Куонеб.

Но Рольф придумал другую хитрость.

— Я бы хотел, чтобы ты очистил куропатку и сварил из неё суп. У меня руки запачкались о ядовитый плющ, мне нельзя дотрагиваться до пищи.

— Я сама вычищу птицу, — и толстая мамаша, положив младенца, занялась приготовлением куропатки.

«Опять неудача», — подумал Рольф, но изобретательность ему не изменила. Он коснулся рукой отвара из змеиного корня. Питьё было слегка тепловатое.

— Ты его горячим даёшь, Куонеб, или холодным?

— Горячим.

— Я его подогрею.

И Рольф унёс питьё, думая: «Куонеб мешает мне дать девочке хинный экстракт. Отлично, он сам его даст». В тёмной кухне ему нетрудно было подлить в отвар немного экстракта; когда питьё согрелось, он принёс его индейцу, и тот сам дал лекарство.

Когда настало время ложиться спать, и девочка услыхала, что с ней останется краснокожий, она еле слышно прошептала:

— Мама, мама, — и сказала ей на ухо, — я хочу, чтобы остался Рольф.

Рольф улёгся на одеяле у постели больной и спал очень чутко. Раза два он вставал и подходил к Аннете.

Она ворочалась во сне, но не просыпалась. Он поправил занавески и проспал до утра.

Девочке стало лучше, в этом не было никакого сомнения. Она с аппетитом съела куропатку. Змеиный корень и хинин быстро делали своё благотворное дело, выздоровление с этого дня пошло успешно. Мать всё время хотела взять девочку в дом.

Родители считали её возвращение необходимым, а рыжие насекомые были, по их мнению, неизбежным злом.

Но Рольф держался другого мнения. Он знал, что подумала бы в таком случае и что сделала бы его мать. Он ещё раз навестил Уоррена; сильно пахучее средство, которое он купил у торговца, в те дни называлось «горным маслом» — это была нефть. Когда ею смазали все щели в кроватях и стенах, насекомые исчезли.

Куонеб, в благодарность за сердечный приём, работал на ферме. Но через неделю он начал беспокоиться.

— У нас довольно денег, Нибовака. Зачем нам здесь оставаться?

Рольф как раз вытаскивал из колодца бадью.

Он поставил её на край сруба, посмотрел в колодец и тихо сказал:

— Не знаю.

Если бы он высказал всю правду, ему пришлось бы добавить, что его здесь прельщает семейная обстановка, единственная близкая ему семья. В нём была сильна любовь к семейному очагу, а как раз от этого и бежал Куонеб.

— Я слыхал, что моё племя ещё живёт в Канаде, за мысом Раус. Я хочу повидать их. Я вернусь в «Красном месяце» (август).

Они наняли небольшой челнок, и в одно прекрасное утро Куонеб, посадив Скукума на корму, взялся за вёсла и отправился в далёкое стодвадцатимильное путешествие по спокойным водам озера Джорджа и Шамплейна.

Вскоре челнок превратился в небольшое чёрное пятнышко, а затем и оно исчезло, ещё виднелись мелькающие вёсла, но и они скрылись за косой.

Рольф решил взять Аннету с собой в лавку, чтобы она выбрала платье. Она теперь совсем выздоровела. Они вдвоём сели, в челнок. Ни мать, ни отец не могли оставить её дома. Они не очень охотно отпускали их вдвоём, но что же делать? Девочка была так весела и так довольна.

На её лице отражалась не только чисто детская радость; опытный человек сразу заметил бы то, чего не уловил Рольф: она краснела, когда смеялась, всё время старалась подразнить своего «старшего брата» и тиранически командовала им.

— Теперь расскажи мне побольше о «Робинзоне Крузо», — начала она, как только они уселись в челнок.

Рольф повторил старую увлекательную повесть; она жадно слушала; но по временам спрашивала: — «Где была его жена? Как у него могла быть ферма без куриц? Сушёный виноград, должно быть, вкусен, но мне больше нравится свинина, чем козлятина».

Рольф, конечно, держал сторону Робинзона, и ему было неприятно, когда Куонеба назвали его слугой, Пятницей.

На западном берегу озера они должны были пригласить с собою для покупок миссис Каллан и взять у неё лошадь и тележку. Ни миссис Каллан, ни тележки дома не оказалось, но им любезно предложили лошадь. Аннета уселась верхом на одеялах и всю дорогу без умолку болтала, в то время как Рольф шёл рядом, серьёзный и внимательный, как и подобает старшему брату. Пройдя пять миль, они добрались до лавки Уоррена. Взволнованная, с разгоревшимися глазами Аннета выложила свою куницу, получила пять долларов и приступила к страшному делу выбора первого платья из самого настоящего печатного ситца; и Рольф нашёл, что радость приобретения нового ружья очень незначительна по сравнению с неизъяснимым радостным блаженством, которое способна испытать маленькая девочка, если дать ей полную свободу выбора цветного ситца себе на платье. «Красиво?» Как можно словами изобразить прелесть жёлтых колосьев, рассыпанных вместе с зелёными и красными маками по яркому голубому фону! Нет, если вы не видели платья Аннеты, вы не знаете, что такое красота.

Когда обнаружилось, что на остаток денег к чудесному приобретению можно присоединить ещё красный бумажный зонтик, все кругом просияли от радости, а торговец, увлечённый счастьем девочки, прибавил от себя ещё несколько блестящих, медных пуговиц.

Уоррен завёл харчевню — это с его стороны было хитростью, чтобы избежать тягостных обязанностей гостеприимства.

Желая выполнить всё по этикету, Рольф повёл Аннету обедать. Её совершенно ошеломило великолепие скатерти и белых тарелок на столе. Но все были так приветливы, что она сейчас же пришла в себя.

Аннета шептала весело и возбуждённо:

— Можно мне этого? А этого? — указывая пальцем на разные необычайные блюда, и получила позволение отведать от всего, что стояло на столе.

После полудня они выступили в обратный путь; Аннета крепко держала в объятиях свои сокровища и болтала без умолку.

Около двух часов они явились к Каллану, ещё через час переехали озеро, и Аннета вне себя от радости развернула свои сокровища, к зависти и удивлению родственников.

Шитьё платья в те дни было делом несложным, и Марта обещала:

— Как-нибудь выдастся свободный часок, и я сошью.

Аннета тем временем упивалась созерцанием жёлтого, красного, зелёного и голубого великолепия, в котором она когда-нибудь появится в обществе.

Настал час идти спать, она так и заснула с материей в руке и с красным зонтиком над головою, до смерти усталая, но несказанно счастливая.

LIII. Куонеб уходит домой

Прошло двадцать лет. Рольф сделался богатым и семейным человеком. У него были свои склады и лесопилки. Его деятельность росла с каждым годом. Сперва он поселился в Олбани, потом переехал в Нью-Йорк, в мир общественных и государственных деятелей. Несмотря на это, он каждый год в течение охотничьего сезона проводил в лесу несколько недель вместе с Куонебом. Они бродили там целыми днями по своим знакомым охотничьим местам. Вскоре к ним присоединился Рольф младший, который также полюбил эти места.

Но жизнь в лесу теперь не захватывала Киттеринга так, как раньше: его тянуло туда только изредка, и старый Куонеб начинал всё более и более сознавать, что жизнь его с ним отошла в прошлое.

С того момента, как на берегу реки появился большой дом, он почувствовал, что пути их разошлись. Уважение его к Нибоваке дошло теперь до обожания, и, несмотря на это, они с каждым годом становились более чуждыми друг другу. Рольф перерос его; Куонеб был снова одинок, как и в тот день, когда они встретились. Годы наложили большую разницу на их взгляды, и Куонеб понял это… понял, что времена теперь изменились, и он отошёл к давно прошедшим векам.

— Жизнь моя — это мудрость лесов, — говорил он, — а леса исчезают быстро. Пройдёт немного лет — и не будет здесь деревьев, и мудрость моя станет безумием. В стране этой поселилась теперь большая сила, и зовут её торговлей. Она съест всё и даже людей. Ты достаточно мудр, Нибовака, и ты не пропадёшь. Не для меня эта новая жизнь. Я доволен, когда у меня есть еда и удобная постель для сна… я доволен, что вижу свет.

Он жил в стороне от большого склада в конце долины и мог следить за восходом солнца из своего вигвама. Двадцать пять лет прибавилось к тем пятидесяти годам, которые он провёл в стране Мэн-Мэйано; глаза его потускнели, ноги потеряли свою гибкость, голова покрылась серебром, но дух его не изменился, и он по-прежнему любил сосновые леса и восход солнца. Он ещё чаще прежнего брал свой том-том и шёл на скалу молений, на свой Айдехо… как зовут её западные краснокожие. Здесь было высоко, и дул холодный ветер, а потому он выстроил себе там небольшую палатку с обращённым к востоку входом.

Он был стар и не мог больше ходить на охоту, но у него была сильная рука… рука пятнадцатилетнего юноши, которого он приютил когда-то. Он не терпел недостатка ни в пище, ни в одеялах для своего вигвама, ни в свободе лесов под скалой восходящего солнца. Но его мучил неутолимый голод, которого никакой дальновидный нибовака не мог утолить, не мог даже говорить о нём. И Куонеб выстроил на холме другую палатку. Сидя у небольшого костра, он тихо ударял по своему том-тому и смотрел на пылающие небеса.

Я у заката теперь, я и мой народ,

— пел он, —

Ночь спускается над нами.

И вот однажды пришёл в горы незнакомый человек; он был одет, как бледнолицый, но голова его, ноги и глаза, кровь его, походка и душа — как у краснокожего индейца, пришедшего с запада. Он пришёл от неизвестного и принёс послание тому, кто его не знал:

— Мессия идёт, освободитель, которого приказал ждать Гайавата. Он придёт во славе, чтобы освободить красное племя, и народ его должен петь песнь пляски призраков, пока не придёт дух и не научит его мудрости.

Не к бледнолицему, а к одинокому индейцу в долине пришёл он, и песнь, которой он научил его, была песнью тоскующего народа, ищущего своего отца:

Отец, сжалься над нами!
Души наши жаждут Тебя.
Здесь ничто не радует нас.
Отец, мы преклоняемся перед Твоей волей!

У костра пел незнакомец в ту ночь и молился, как молится всякий индеец:

Отец, сжалься над нами и руководи нами.

Куонеб пел новую песнь; он знал, что посол этот был прислан за ним.

Незнакомец ушёл: он был только послом. А Куонеб всё пел и, наконец, увидел видение, которого ожидал, и получил знание, которого искал.

Никто не видел, как он ушёл. На расстоянии десяти миль дальше к югу он встретил охотника и сказал ему:

— Скажи Нибоваке, что я слышал новую песнь. Скажи ему, что мне явилось видение. Мы близимся к закату, но настанет новый день. Я должен видеть страну Мэн-Мэйано, страну зари, где солнце выходит из моря.

Больше его не видели. На другой день Рольф узнал об уходе Куонеба. Он на следующее же утро поспешил в Олбани. Скукум-четвёртый прыгнул в лодку, когда она отчаливала. Рольф хотел прогнать его обратно, но собака хвостом и глазами умолила оставить её. Она должна идти искать старика. В Олбани Рольф получил кое-какие сведения. «Да, сюда приезжал на пароходе индеец… несколько дней тому назад». В Нью-Йорке Рольф не искал следов своего друга, Он прямо взял место на судне, которое шло в Стамфорд, и поспешил оттуда в старые, знакомые ему леса, где он жил и страдал, когда был ещё мальчиком.

Возле утёса, прозванного с тех пор утёсом Куонеба, стоял теперь дом. От обитателей его он узнал, что прошлой ночью они слышали среди полной тишины звуки индейского том-тома и песнь, которую не мог петь бледнолицый.

Утром на рассвете Рольф поспешил к скале в надежде найти палатку индейца там, где когда-то стоял его вигвам. Но её не оказалось. Когда же он вскарабкался выше, Скукум весь ощетинился, увидев человека, лежащего без движений. Длинные прямые волосы его были белы, как снег, а рядом с ним лежал смолкнувший навсегда том-том его народа.

И те, которые накануне ночью слышали скорбные звуки песни, узнали от Рольфа, что то был Куонеб, который пришёл к месту своего успокоения, а песнь, которую он пел, была песнь пляски призраков:

Сжалься над нами, Ваконда!
Душа моя жаждет,
Здесь ничто не радует меня,
Я блуждаю во тьме.
Сжалься надо мною, Ваконда!

Примечания

1
Музыкальный инструмент вроде бубна.

2
«Ску́кум» или «Ску́кум-Чек» значит на одном из индейских наречий «мутные воды».

3
Индейцы так же любят чай, как и белые.

4
Сердцевина.

5
Санки.

6
Пишу — на языке индейцев значит рысь.