Рольф в лесах. Эрнест Сетон-Томпсон

Страница 1
Страница 2
Страница 3

XVII. Вверх по Гудзону на лодке

Поселенец Хелет, у которого было плоскодонное судно, охотно давал его своим соседям, когда им необходимо было перебраться на ту сторону озера.

Утром в тот день, когда был назначен отъезд, на этом судне поместились лошади, фургон, лодка, голландец, Куонеб и Рольф. Скукум занял место на носу, и всё было готово к отъезду. Рольфу было очень грустно расставаться с семьёй голландца. Жену его он полюбил, как мать, а детей его — как братьев и сестёр.

— Приходи к нам, милый, поскорей! Навести нас! — сказала голландка, целуя его, а он поцеловал Аннету и остальных детей.

Взойдя на судно, они длинными шестами оттолкнули его от берега на более глубокое место и только тогда взялись за вёсла. Дул восточный ветер, и покрышка фургона служила им парусом.

Часа два спустя судно благополучно причалило к западному берегу, где находился торговый склад и откуда начиналась дорога к реке Скрун.

Подходя к дверям склада, они увидели грубого на вид человека; он стоял, прислонившись к стенке, заложив руки в карманы, и смотрел на вновь прибывших презрительно и недружелюбно. Когда они проходили мимо него, он сплюнул табак сначала им под ноги, потом на собаку.

Старый Уоррен, владелец склада, недолюбливал индейцев, но он был другом Хендрика и торговал мехами, а потому хорошо принял охотников и отпустил им товар. Ко всему, что им дал Хендрик, они прибавили ещё муку, овсяную крупу, свинину, картофель, чай, табак, сахар, соль, порох, пули, дробь, сукно, удочки, буравы, гвозди, ножи, шила, иголки, нитки, ещё один топор несколько оловянных тарелок и сковороду.

— Будь я на вашем месте, я купил бы плащ: он пригодится в холодную погоду.

Уоррен повёл их затем в амбар, где было множество оконных рам. Они купили одну из них.

— Не хотите ли купить хорошее ружьё? — спросил Уоррен, показывая новое, красиво отделанное ружьё последнего образца. Всего двадцать пять долларов. — Рольф покачал головой. — Часть денег теперь, а остальные я согласен получить весной мехом.

Ружьё сильно соблазняло Рольфа, но он, питая невыразимый ужас ко всяким долгам, решительно сказал: «Нет!» Сколько раз впоследствии жалел он об этом!

Оставшиеся после этих покупок деньги он решил спрятать на будущее.

В это время, как они складывали свои покупки, на дворе послышался отчаянный вой, и спустя минуту в лавку вбежал Скукум с таким лаем, как будто его ранили. Куонеб вышел из лавки.

— Ты ударил мою собаку?

Незнакомец изменился в лице, когда увидел устремлённые на него глаза краснокожего.

— Не дотронулся даже! Собака сама наткнулась на эти вот грабли.

Это была очевидная ложь, но Куонеб решил не обращать внимания на грубияна и вернулся обратно в лавку. Вслед за ним туда вошёл и грубый незнакомец и сказал:

— Так как же, Уоррен? Уступаешь мне это ружьё? Я не хуже всякого сдержу своё слово.

— Нет, — отвечал Уоррен. — Сказал тебе: нет!

— Ну и проваливай к чёрту! Не видать тебе того меха, что я приготовил в прошлом году.

— Мне он и не нужен, — отвечал Уоррен. — Знаю хорошо, чего стоит твоё слово.

Незнакомец вышел.

— Кто это? — спросил Хендрик.

— Я знаю только, что его зовут Джек Хог. Он называет себя охотником, а на самом деле он просто бродяга. Много хлопот наделал он мне в прошлом году. Он не здешний; говорят, что он откуда-то с западного склона гор.

Уоррен сообщил им много сведений об их дальнейшем пути и объяснил им, что устье реки Джуссепа можно узнать по орлиному гнезду на верхушке высохшей сосны.

— Вплоть до самого озера держитесь реки и не забывайте, что будущей весной я покупаю у вас меха.

Только часа через два к вечеру добрались они до реки Скрун. Здесь голландец простился с ними.

— До свидания! Приезжайте опять помочь мне на будущее лето.

Скукум проводил фермера тихим ворчаньем. Рольф и Куонеб остались одни среди пустыни.

Солнце уже село, и они решили сделать привал на ночь. Опытные охотники всегда стараются приготовить постель и покрышку над ней ещё при дневном свете. Пока Рольф разводил огонь и готовил котелок, Куонеб выбрал ровное сухое место между двумя деревьями и покрыл его сосновыми ветками, устроив затем нечто вроде палатки из парусины, которая поддерживалась сучьями деревьев. Концы парусины он укрепил на земле срубленными на скорую руку кольями. Путники были таким образом вполне защищены от непогоды.

Ужин их на этот раз состоял из чая, картофеля, жареной свинины, кленового сиропа и сухарей; после ужина Куонеб взял ивовый прут, срезанный ещё днём, и выстрогал его так, что завитые стружки остались висеть на одном конце прута. Он держал их над огнём до тех пор, пока они не сделались коричневыми; затем он положил их себе на ладонь и, смешав с табаком, набил ими трубку. Скоро его окружил дым, особенный запах которого называют «запахом индейцев» те люди, которые не знают его происхождения; Рольф не курил. Он обещал своей покойной матери не курить, пока не сделается взрослым. В эту минуту он ясно представил её себе, потому что почувствовал запах веток бальзамической сосны, из которых были приготовлены постели. Куонеб называл эту сосну «чо-ко-тунг», У матери Рольфа лежала всегда на диване маленькая подушка, привезённая с севера. «Северная сосна» — называла она её, потому что бальзамическая сосна не растёт в Коннектикуте. Когда Рольф был ещё ребёнком, он часто нюхал с наслаждением эту подушку. Запах этот сделался для него священным символом всего, что ему было дорого в детстве. В эту ночь он спал спокойно, чувствуя и во сне окружающий его аромат северной сосны.

Утром оказалось, что не так-то легко двинуться сразу в путь. В этот первый день надо было многое уложить и приготовить всё необходимое для перевозки: запастись двумя тюками, обдумать, как лучше снарядить лодку, какие вещи поместить в ней повыше на случай неожиданной течи. Тяжёлые топоры и сковородки следовало прикрепить к самой лодке или к таким вещам, которые могли бы держаться на поверхности воды в том случае, если бы лодка опрокинулась. Часа через три, однако, отчалили от берега и начали своё путешествие вниз по Скруну.

Рольф в первый раз путешествовал по воде. Он пробовал как-то раз ездить в лодке на Пайпстевском пруде, но то была пустая забава. Теперь же это было настоящее путешествие. Он удивлялся послушности такого хрупкого судна, его лёгкой, незаметной качке, быстрому ответу на малейшее движение вёсел, упругому отскакиванию от подводных камней. Новый мир открывался для него. Куонеб научил его, что в лодку надо садиться только в то время, когда она не касается дна. Он научился двигаться в лодке. Он узнал также, что легче грести на глубине шести футов, чем на глубине шести дюймов.

В час они проехали пять миль и добрались до Гудзона, где грести было труднее, потому что они плыли теперь вверх по течению. Наконец, они попали в такое мелкое место, что лодка не могла плыть. Они выпрыгнули из неё и шли по воде до тех пор, пока не добрались до глубокого места, и, войдя в лодку, весело взялись опять за вёсла. Вскоре после этого они встретили непроходимые пороги, и тут Рольф в первый раз познакомился с тем, что такое переноска груза на плечах. Куонеб заметил ещё издали бешено пенящиеся воды и, внимательно всматриваясь в берега, подыскал место, где удобнее пристать. Нужно было пристать так, что бы не слишком далеко пришлось тащить груз на плевах. Нет ни одного порога на главных реках Северной Америки, где не приходилось бы прибегать к переноске груза. Всякий, кто плывёт по такой реке, выгружает вещи из лодки, предварительно обдумав хорошенько, когда, где и как лучше причалить? Выбор места является всегда результатов самого тщательного наблюдения. Считается, кроме того, необходимым оставить какие-нибудь указания на месте причала, дабы следующий путешественник мог благодаря этим указаниям сохранить время и избежать лишних хлопот.

— Да! — сказал Куонеб после долгого размышления и тотчас же направил лодку к плоскому камню. Причалив к берегу, они нашли там следы костра. Было уже около полудня, и, пока Рольф занимался приготовлением обеда, Куонеб взял небольшой тюк и отправился исследовать дорогу. По дороге этой, очевидно, уже два года никто не ходил. Такие дороги прокладываются обыкновенно вдоль реки. Куонеб не спускал глаз с воды, так как найти судоходное место было для него теперь важнее всего. Не прошёл он и ста шагов, как увидел спокойное течение и удобное место для причала.

После обеда, когда индеец выкурил трубку, оба принялись за работу. Пройдя несколько раз взад и вперёд, они перенесли через пороги весь груз и, наконец, лодку, которую опустили на воду и привязали у берега.

Уложив снова груз, они пустились в путь, но не проплыли и получаса, как встретили другие пороги, где вода была спокойнее, но река так обмелела, что лодка не могла бы проплыть этого места даже если бы из неё вышли оба гребца. Куонеб перенёс на берег половину груза, затем оба они взялись за лодку, перетащили её на другую сторону стремнины и там снова нагрузили. Проехав некоторое расстояние по спокойной поверхности, они встретили необыкновенно быстрое течение. Индеец вышел, на берег, срезал два длинных крепких ольховых шеста и, став на носу лодки, приказал Рольфу стоять на корме; при помощи срезанных шестов они шаг за шагом провели лодку через быстрину и благополучно добрались до более удобного места.

Скоро, однако, Куонебу пришлось тащить лодку на себе. Они попали в стремительный поток. Такое быстрое течение ничего не доставляет, кроме удовольствия, когда приходится плыть вниз по реке. Но они плыли вверх по реке. Оба берега были открытые, безлесые. Куонеб вынул из мешка длинную верёвку. Один конец её он прикрепил к носу лодки, а другой к своему поясу из оленьей шкуры. Рольф остался на корме и правил рулём, а Куонеб шёл по берегу и перетащил лодку до конца быстрины.

Так день за днём прокладывали они себе путь по стремительной реке, делая иной раз не более пяти миль в сутки, несмотря на все усилия. Пороги, отмели, стремнины следовали друг за другом. Пройдя пятьдесят миль до устья реки Джуссепа, они поняли, почему местность эта редко посещается.

Путешествие закалило Рольфа, и сделало из него образцового гребца. Как обрадовались они, когда однажды вечером увидели орлиное гнездо на верхушке высокой сосны, стоявшей у окраины большого болота. Они почувствовали, что находятся на своей собственной земле.

XVIII. Жизнь животных по берегам реки

Не следует думать, что если за всё время путешествия Куонеба и Рольфа мы ни разу не упоминали о животных, так значит, они не видели их по берегам реки. Человек, который молча плывёт на лодке, чаще видит животных, чем тот, кто шагает по лесу. На первом же привале они заметили множество следов разных зверей, а в то утро, когда двинулись вверх по Гудзону, Рольф увидел первого оленя. Когда они объезжали быстрины, Куонеб вдруг два раза ударил по лодке, что значило «внимание», и кивнул головой в сторону берега. Там, в пятидесяти шагах от воды, стоял олень и смотрел на путешественников. Он стоял неподвижно, словно алая статуя, ибо в это время года шерсть у оленей всегда бывает красноватая. Куонеб сделал три-четыре сильных взмаха веслом, и лодка быстро подалась вперёд. Тогда он протянул руку за ружьём, но олень помчался большими прыжками, белая кисточка его хвоста мелькнула среди деревьев, и он исчез в чаще леса. Рольф сидел как зачарованный. Всё случилось так внезапно… олень был так близко… и словно призрак расплылся в лесу. Он даже вздрогнул, когда олень исчез.

Несколько раз по вечерам видели они мускусную крысу, а один раз в воде мелькнул какой-то чёрный блестящий предмет, похожий на чудовищную пиявку. «Выдра», — шепнул Куонеб и приготовил ружьё, но выдра нырнула в воду и не показывалась больше.

Во время одного из привалов их разбудил какой-то странный топот и неприятное щёлканье у самой головы. Они встали и увидали дикобраза, который возился со сковородкой, стараясь сгрызть соль, оставшуюся в ней. Скукум, привязанный к дереву, напрасно лаял и бился, мечтая как следует наказать дерзкого вора. Путешественники до тех пор не отделались от назойливого посетителя, пока не повесили всех кухонных принадлежностей в таком месте, где он не мог их достать.

Один раз они услышали короткий пронзительный лай лисицы, а раза два — жалобный вой волка, вышедшего на охоту. Диких птиц они встречали множество, и нередко на обед им доставалась утка.

Через день они увидели трёх оленей. Куонеб зарядил ружьё пулей и отправился на рассвете в лес. Рольф хотел следовать за ним, но индеец покачал головой и сказал:

— Оставайся здесь и через полчаса разведи огонь.

Двадцать минут спустя Рольф услышал выстрел, а немного погодя в лагерь вернулся индеец с задней ногой оленя. Прежде чем двигаться дальше, они прошли милю вверх по реке, забрали остальное мясо убитого оленя и сложили его в лодку. Они видели ещё семь оленей, но не тронули их, хотя Рольф горел нетерпением испробовать свои охотничьи силы. Во время одного перехода в лесу он, или вернее Скукум, выследил несколько тетеревов, которые сидели на деревьях. Путники остановились. Пока Скукум отвлекал своим лаем внимание тетеревов, Рольф сбил птичьими стрелами пять штук. Все мысли Рольфа были заняты оленями, и ему хотелось во что бы то ни стало пойти на охоту одному и вернуться домой с грузом оленины.

Огибая на рассвете поворот реки, они увидели на каменистом прибрежье чёрную медведицу и двух медвежат, которые то и дело нагибались к воде, собирая речных раков.

Куонеб, не встречавший медведя с детства, с того времени, когда ещё отец его охотился в лесах горного кряжа позади Мианоса, пришёл в большое волнение. Он перестал грести и, сделав знак Рольфу, чтобы тот тоже оставил вёсла, направил лодку к такому месту, откуда она не была видна медведя, и вышел на берег. Привязав лодку у берега, он взял ружьё, а Рольф стрелы, и оба, ведя Скукума на привязи, направились в лес. Стараясь держаться под прикрытием деревьев, чтобы их не было видно, они шли к тому месту, где видели медведей. Шли они, конечно, против ветра, так как, если бы ветер был попутный, медведи не подпустили бы их близко. Постепенно приблизились они к медвежьему семейству и ждали только удобного случая, чтобы послать первый выстрел. Пробираясь с величайшей осторожностью вперёд, они, по своему расчёту, находились уже в каких-нибудь тридцати шагах от медведей, которых не было ещё видно из-за густых кустарников. Охотники решили двинуться ещё дальше, но тут медведица перестала вдруг есть и подозрительно потянула носом воздух. Ветер переменился, и она почуяла запах человека. «Уф! уф! уф!», — громко запыхтела она и пустилась в лес со всех ног. Охотники поняли, что они открыты, и с громким криком выскочили из-за кустов в надежде заставить медведицу взобраться на дерево. Медведица между тем улепётывали в лес галопом, словно лошадь, а за нею с лаем нёсся Скукум. Медвежата, оставшись одни и потеряв из виду мать, совсем растерялись от шума и, бросившись к ближайшему дереву, вскарабкались на него. «Теперь, — подумал Рольф, — медведица вернётся назад и вступит с ними в “рукопашный бой”».

— Она вернётся? — спросил он с волнением.

Индеец засмеялся.

— Нет, она совсем убежала. Чёрные медведи большие трусы; они никогда не вступают в бой, если могут избежать этого.

Медвежата на дереве остались, следовательно, — в руках охотников.

— Нам не нужно больше мяса. Пусть их себе живут, — сказал Рольф и спросил, — найдут они мать?

— Конечно. Они слезут с дерева и завопят на весь лес. Медведица пробежит не больше полумили и остановится. К ночи все будут вместе.

Первая охота на медведя кончилась. Не было сделано ни одного выстрела, медведицу не ранили, не прошли и одной мили и не потеряли ни одного часа. А между тем впоследствии, охотясь на медведей, Куонеб и Рольф никогда не волновались так, как в этот раз.

XIX. Следы на берегу

Река Джуссепа отличалась очень спокойным течением; она брала своё начало в болоте и была бы очень удобна для плавания, если бы её не запружали стволы деревьев. Некоторые из них были срублены много лет тому назад. Следовательно, в старое время здесь уже бывали охотники. В одном месте путники наши были неприятно поражены, заметив на берегу свежую порубку, но мрачное настроение их превратилось в радостное, когда они, внимательно присмотревшись, увидели, что это работа бобров.

В этот день они проехали десять миль. Вечером расположились лагерем на берегу озера Джуссепа, гордые и счастливые сознанием того, что они полноправные владельцы этой местности. Несколько раз слышали они в эту ночь вой волков, которые находились, по-видимому, на отдалённом берегу озера. Утром они отправились пешком исследовать окружающую местность и, к великой радости своей, встретили следы пяти оленей. Здесь был, очевидно, олений рай, хотя они встречали немало следов и других животных, например, выдры и норки. Они были поражены таким обилием дичи. Постепенно двигались охотники всё дальше, предвкушая заранее все свои будущие удачи, когда вдруг наткнулись на нечто, сразу отравившее их радость: они увидели «след человека», свежий след сапога из коровьей кожи. След этот способен был довести их до безумия, так как он указывал на то, что сюда ещё раньше прибыл какой-то охотник и, значит, первый может предъявить свои права на этот участок. Они прошли целую милю по этому следу. Он всё время вёл вдоль берега: шаги были большие; иногда человек, по видимому, бежал, держа путь к западному берегу. На западном берегу они нашли место, где человек сидел, съел изрядное количество двустворчатых ракушек и поспешно двинулся дальше. На том месте, где он сидел, не было, однако, заметно ни малейших следов ружейного ложа или другого какого-либо оружия. Почему были на нём сапоги? Охотники редко странствуют в сапогах.

Две мили прошёл индеец вместе с Рольфом, находя местами указание на то, что ненавистный незнакомец не шёл, а почти бежал. Потом они повернули назад, огорчённые тем, что видели. Удар этот казался им сначала непоправимым, но затем они решили, что им открыты три выхода: искать новый участок дальше на север, удостовериться, не могут ли они взять себе другую сторону озера и узнать, кто этот незнакомец. Они остановились на последнем. Отвязав и нагрузив лодку, они пустились в дорогу, чтобы исследовать, нет ли где на берегу озера избушки охотника, питая в то же время слабую надежду, что её не окажется.

Проплыв вдоль берега миль пять и убив по дороге двух оленей и несколько уток, путешественники причалили к берегу и тут увидели, что ненавистный след сапога повернул к югу. В полдень они были у южной оконечности его, но нигде не нашли хижины, несмотря на то, что обе стороны озера были у них весь день на виду, Незнакомец становился всё более и более таинственным, хотя они удостоверились теперь, что он жил не здесь, и поэтому они безусловно имеют право поселиться на этом участке.

Но где построить хижину? Местность всюду казалась одинаково удобной, но поселенцы обыкновенно селятся у истока реки, так как там во время урагана никогда не бывает сильного волнения. Все животные, избегающие обыкновенно озера, предпочитают переправляться через реку у истоков, заезжие охотники видят хижину поселенца прежде, чем выйдут из устья реки в озеро.

На какой стороне истока? Куонеб решил построить хижину на западной стороне, чтобы можно было видеть восход солнца. Недалеко от озера находилась гора с высокой скалистой верхушкой. Он указал на эту гору и произнёс одно только слово: «Айдахо!». Здесь, на западном берегу, где река вытекает из озера, принялись они расчищать месте для постройки хижины.

XX. Охотничья хижина

Мне кажется, что всякий охотник говорит, приступая в первый раз к постройке хижины: «О, мне достаточно будет и маленькой избушки, лишь бы на ней была крыша!» И каждый охотник ещё до наступления весны убеждается в том, какую он сделал ошибку, так как в маленькой избушке и жить тесно, и запасов держать негде. Куонеб и Рольф были новичками в этом деле и сделали ту — же ошибку. Они выстроили очень небольшую хижину: 10 футов ширины и 12 длины, вместо 12 футов ширины и 20 футов длины, а стены в 6 футов вышины, вместо 8 футов. Плотники они были опытные, и постройка быстро двигалась вперёд, так как сосна росла здесь в изобилии. Стены были возведены в первый же день. Главное — крыша. Из чего её сделать? Чем покрыть? Липовыми досками, или дранкой, или глиной? Легче всего было сделать глиняную; она грела зимой и холодила летом. Правда, у глиняной крыши было три недостатка: она протекала во время продолжительных дождей, давала много пыли и грязи в жаркую сухую погоду и была так тяжела, что балки и стропила в конце концов не выдерживали, если их не подпирали столбами, которые представляли большую помеху внутри хижины. Но были зато и преимущества, а потому строители не долго колебались.

— Строим глиняную крышу, — сказали они.

Когда стены достигли пяти футов вышины, строители прорубили дверь и окно. Затем положили последний ряд брёвен и настлали потолок; приготовили два сосновых косяка для двери и два покороче для окон. Буравом просверлили в них дырки, чтобы приделать косяки к брёвнам дубовыми заклёпками.

В углу решено было устроить печь из камней и глины. Куонеб сказал, что для этого надо брать камни не из озера, как хотел Рольф, а с горы.

— Почему?

— Потому, — сказал Куонеб, — что камни из озера — водяные духи, которые не могут жить вблизи огня и всегда трескаются. А горные камни — солнечные огненные духи, и огонь с ними даёт больше тепла.

План устройства печи был очень прост. Рольф присутствовал много раз при том, как складывали печи; главное заключалось в том, чтобы труба была достаточна широка, а самая узкая часть её приходилось бы как раз над огнём.

Карнизы и конёк живо поставили на место. Густой осокой, росшей на соседнем лугу, покрыли всю крышу. Куонеб и Рольф накопали глины при помощи собственноручно сделанных деревянных лопат и набросали её поверх травы. Потом утрамбовали глину лопатами, и крыша была готова.

Большие щели между брёвнами заполнили деревянными стружками, а маленькие щёлки мхом. Двери сделали из досок и повесили их просто-напросто на двух деревянных стержнях.

Настилать пол им не хотелось — можно обойтись и земляным полом. Зато сделали деревянные койки, и только тогда поняли, насколько мала их хижина. Но дело было сделано. В хижине пахло лесом и мхом, и запах этот приводил Рольфа в восторг.

Куонеб сложил аккуратно топливо в печку, зажёг трубку и, бормоча про себя песнь «о домашних духах», обошёл вокруг хижины, пуская клубы дыма в сторону каждого из четырёх ветров. Затем вошёл в комнату, растопил печь огнём из трубки, а когда огонь разгорелся, бросил на него щепотку табаку и оленьей шерсти. Первая топка дома совершилась.

Тем не менее они продолжали спать в палатке, потому что Куонеб не любил спать в комнате, а Рольф с каждым днём всё более и более сходился с ним во вкусах.

XXI. Первый олень Рольфа

Во время постройки хижины у них не было ни одного свободного часа, чтобы пойти на охоту, несмотря на то, что они часто видели оленей по ту сторону озера. Свежего мяса у них не оставалось, и, окончив хижину, Рольф воспользовался этим случаем, чтобы исполнить давнишнее своё желание.

— Куонеб, я хочу пойти один на охоту за оленем, и мне нужно твоё ружьё.

— Хорошо! Иди… Но советую тебе идти вечером.

И Рольф отправился один, как только село солнце, потому что во время дневной жары олени прячутся обыкновенно в густой чаще леса. Он знал, что следует всегда идти против ветра и по возможности тише. Ветер был небольшой и дул с юго-запада, а потому он двинулся на юго-запад вдоль берега озера. Следов было везде множество, но все они так перемешались между собой, что трудно было выбрать который-нибудь из них. Он решил идти молча вперёд, надеясь только на собственное своё счастье, и ему пришлось ждать недолго. Сквозь небольшой просвет среди деревьев он заметил вдали какое-то движение в кустах, которое тут же и прекратилось. Ушёл олень или нет? А может быть это вовсе не олень? «Не предпринимай ничего, пока ты не уверен, что нужно делать», — был один из мудрых советов Куонеба. Рольфу следовало на этом основании прежде всего узнать, что такое движется в кустах. Он стоял и ждал. Прошла минута… другая… много минут, а он всё стоял и ждал; в кустах не заметно было ни малейших признаков жизни. Он начинал уже думать, что ошибся, а между тем инстинкт охотника подсказывал ему, что нужно выследить, в чём дело. Чтобы узнать, откуда дует ветер, он сначала намочил палец. Палец сказал ему: «Ветер юго-западный». Потом он подбросил вверх несколько горстей сухой травы. Трава сказала ему: «Да, юго-западный, но в этой прогалине поворачивает к югу». Из этого он заключил, что может без всякого опасения обойти северную окраину кустов. Он осмотрел пистон своего ружья и принялся идти осторожно, выбирая такие места, где можно было не задевать кустарников и не шуметь. Медленно, шаг за шагом, двигался он вперёд и, подымая ногу, всякий раз ставил её только после внимательного исследования, что у него под ногами. На каждом шагу ой останавливался, осматривался кругом и прислушивался. Рольфу надо было пройти всего сто шагов до интересующего его места, а между тем он употребил на это почти четверть часа; не раз пугался он, заслышав треск цикады или стук дятла. Сердце его билось всё сильнее и сильнее, и ему казалось, что биение это слышно на сто вёрст кругом. Но всё же он продолжал двигаться вперёд, пока не добрался до чащи, причинившей ему столько волнений. Здесь он остановился и снова исследовал направление ветра. Потом медленно, осторожно обошёл это место с западной стороны.

Долго, утомительно долго, шёл он следующие двадцать шагов и, наконец, увидел следы большого оленя, совершенно ещё свежие; сердце его снова забилось сильнее, и ему показалось, что вся кровь хлынула ему в голову, — так сильно захватило у него дыхание от волнения. Он решил идти ещё некоторое время по этому следу и, держа ружьё наготове, осторожно двинулся вперёд. Не успел он сделать и несколько шагов, как услышал позади себя громкое свистящее дыхание. В одно мгновение обернулся он и очутился лицом к лицу с огромным, великолепным оленем-самцом. И вот животное, которое он томительно долго выслеживал, стояло теперь на виду и в каких-нибудь тридцати шагах от него. Они смотрели друг на друга, не двигаясь с места в течение нескольких секунд. Осторожно, не делая лишних движений, Рольф поднял ружьё… Олень стоял и смотрел на него.

Да, ружьё было поднято, но как оно ужасно, как отвратительно дрожало в руках Рольфа, и чем крепче старался он держать его, тем сильнее дрожало оно. Рольф прерывисто дышал, колени его подгибались, руки тряслись, и, наконец, в ту минуту, когда олень поднял хвост и повернул голову, чтобы лучше рассмотреть его, нажал курок. Паф! — и в ту же минуту олень исчез из виду.

Бедный Рольф! Как скверно чувствовал он себя… Он себя презирал. Большой широкобокий олень в каких-нибудь тридцати шагах от него, при дневном свете, — и он промахнулся. А там вот, на дереве, — отверстие от засевшей в нём пули на пять футов выше головы оленя. «Я никуда не гожусь и никогда не буду хорошим охотником», — пробормотал он и медленно направился в лагерь. Куонеб внимательно взглянул на него, так как слышал, вероятно, выстрел. Он заметил сразу мрачное и печальное лицо юноши. Рольф покачал головой в ответ на вопросительный взгляд индейца и даже стукнул ружьём о стену, когда его вешал.

Куонеб снял ружьё, вычистил его, зарядил и, обратившись к Рольфу, сказал ему:

— Нибовака, ты чувствуешь себя очень нехорошо. А знаешь почему? Тебе подвернулось счастье, но у тебя сделалась оленья лихорадка. Так всегда бывает в первый раз. Завтра ты пойдёшь и убьёшь своего оленя.

Рольф не ответил ему, и Куонеб продолжал:

— Хочешь, чтобы я пошёл с тобою?

Слова эти затронули гордость Рольфа, и решимость вернулась к нему.

— Нет! Я завтра пойду один.

На следующий день, когда роса ещё не просохла, отправился он снова на охоту. Погода была тихая, и только с юго-запада дул иногда лёгкий ветерок. Он шёл, как и вчера, по тому же следу и нашёл, что при росе, когда всё кругом мокро, гораздо легче не шуметь, и быстро двигался вперёд. Проходя по роковой прогалине, он снова заметил простреленное пулей дерево. Раздался громкий крик сойки, который всегда служит указанием на близость оленя. Опытные охотники хорошо знают привычку сойки возвещать обо всём, что происходит.

Рольф остановился и с минуту прислушивался. Ему показалось, что он услышал какой-то скребущий звук. Сойка снова крикнула… Звуки прекратились, а крик сойки замер вдали. Осторожно шёл он ещё несколько минут вперёд и увидел вторую прогалину. Внимательно всматриваясь в неё из-за кустов, он заметил далеко впереди какое-то движение у самой земли. Сердце у него так и запрыгало в груди. Присмотревшись ещё раз внимательно, он снова заметил то же движение и увидел теперь ясно, что это голова самки оленя в густой траве. Движение, замеченное Рольфом, она делала ухом, чтобы прогнать сидевшего на ухе комара. Рольф осмотрел пистон, собрался с духом и, приготовив ружьё, коротко, но пронзительно свистнул. Самка тотчас же вскочила на ноги, и в ту же минуту показался второй олень поменьше, затем ещё молодой самец, и все они уставились в его сторону. Он поднял ружьё и увидел, что дуло снова дрожит. Рольф опустил его и сурово сказал самому себе: «Я не хочу, чтобы ружьё дрожало». Самка потянулась и медленно направилась в сторону озера. За ней последовал олень поменьше, и остался один только самец. Рольф свистнул ещё раз, и олень превратился в неподвижную статую. Стараясь сдержать своё волнение, Рольф сказал: «хочу», твёрдой рукой поднял ружьё, прицелился и выстрелил. Олень вздрогнул, сделал прыжок и исчез. Рольф снова зарядил ружьё и двинулся дальше.

Он увидел глубоко вдавленные следы в том месте, где подпрыгнул олень. Но ни одной капли крови не было в траве. Он сделал ещё несколько шагов и снова увидел следы копыт, а подле красные пятна; много крови… прыжки становились всё короче и короче… Рольф прошёл ещё сто шагов… Да, олень лежал уже… раненный в самое сердце, испуская последнее дыхание.

Рольф громко вскрикнул, и где-то вблизи послышался ответный, воинственный клич. Из-за дерева вышел Куонеб.

— Я убил его, — крикнул Рольф.

Индеец улыбнулся.

— Я знал, что ты убьёшь его, и пошёл за тобой; вчера вечером я знал, что у тебя будет оленья лихорадка, и дал тебе уйти одному.

Осторожно сняли они с оленя шкуру, и Рольф узнал все тайны этого дела.

Сняв шкуру с туловища (но не трогая головы и ног), Куонеб тщательно вырезал широкую полосу сухожилий, которые прикрывают мускулы, начиная от бедренных костей у таза до плеч; эти сухожилия служат индейцам для шитья вместо ниток. Затем он вырезал два длинных куска мяса, расположенных по обе стороны спинного хребта, и таких же два поменьше с внутренней стороны. Два эти куска, четыре окорока, сердце и почки он завернул в шкуру. Внутренности, голову, шею, ноги и копыта они оставили для лисиц: тазовую же кость он повесил на дерево, чтобы Великий Дух смилостивился над ними и послал им хорошую охоту. Обратившись затем к голове оленя, Куонеб сказал:

— Брат, прости нас! Нам жаль, что мы убили тебя. Но вот смотри, мы воздаём тебе почести.

Взяв с собой добычу, они отправились обратно в лагерь. Мясо спрятали в мешки, чтобы его не трогали мухи, и повесили в тени. Кожу зарыли в тёплую грязь болота, а три дня спустя, когда шерсть отстала от кожи, счистили её прочь. Индеец приготовив из ясеня обруч, натянул на него сырую кожу и сделал индейский том-том.

Он высох не раньше, как через два-три дня. По мере того как сохла кожа, слышались всё чаще и чаще дребезжащие звуки, которые указывали на то, что она всё сильнее и сильнее натягивается.

Вечером, сидя у огня и тихо напевая, попробовал Куонеб новый том-том:

Хо де хо… хи де хи

На следующий день индеец встал перед рассветом, поднялся на гору, сел на самую верхушку её и, ударяя в том-том, запел песню, которой не пел ещё ни разу с того дня, когда они покинули великий утёс над Эземуком:

Отец, благодарим тебя:
Мы нашли хорошее место для охоты,
И в нашем вигваме есть мясо.

XXII. Капканы и ловушки

Хижину для зимовки выстроили, заготовили и запас пищи, пора приступить к не менее важному делу: заняться до наступления холодов выбором мест для капканов и ловушек. Времени у них было ещё достаточно, но они хотели как можно скорее установить капканы по всему лесу на тот случай, если бы сюда явился другой новый охотник. Большинство пушных зверей — бобр, выдра, норка, мускусная крыса, енот — селится преимущественно при речных долинах. Там же встречаются и те животные, которые, не имея надобности жить поблизости от воды, всё же ищут её, так как им у воды легче найти убежище и так как там живёт их добыча; к таким животным принадлежат рысь, лисица, куница-рыболов и простая куница, которая питается кроликами и мышами. Вот почему линия капканов и ловушек ведётся обыкновенно вдоль какой-нибудь речной долины.

В конце сентября Рольф и Куонеб, захватив с собой постели, котелок, съестных припасов на четыре дня и два топора, вышли из дому в сопровождении Скукума и направились вдоль реки, которая впадала в озеро неподалёку от их хижины. Пройдя четверть мили, они выбрали первое место для капкана на куницу. Выбранное ими место находилось под высоким деревом на косе, которая образовалась здесь благодаря изгибу реки. Дерево это они отметили с трёх сторон. Пройдя двести шагов, они нашли ещё одно удобное место и отметили его для ловушки. На той же косе они увидели извилистую тропинку, протоптанную, очевидно, выдрами.

— Хорошее место для железного капкана, — заметил Куонеб.

Несколько раз вспугивали они по дороге оленей, а в одном сыром, грязном месте, где олени перебирались обыкновенно на другой берег реки, они увидели множество разных следов и между ними следы волков, медведей и горного льва, то есть пантеры. Скукум весь ощетинился и со страхом обнюхивал следы пантеры, чрезвычайно взволновавшие его.

После пятичасовой ходьбы и работы пришли они, наконец, к другой реке, впадающей в первую, и в том месте, где соединялись две речные долины, образуя угол, увидели небольшое дерево, каким-то особенным образом обгрызанное зубами и исцарапанное когтями на расстоянии трёх и шести футов от земли.

— Медвежье дерево, — сказал Куонеб, и Рольф узнал от него следующее.

Медведи, как большинство животных, придерживаются известного способа для отметки участка, который считают своим собственным. Чаще всего они оставляют свой собственный запах в разных местах избранного ими участка, прибавляя в некоторых случаях и более осязательные указания. Так, бобр пользуется для отметки небольшим комком грязи, волк взрывает землю задней ногой, медведь царапает когтями и грызёт зубами дерево. Пока медведь живёт на избранном им участке, он возобновляет эти отметки всякий раз, когда находится вблизи сигнального дерева. Отметки эти делаются чаще всего летом, когда медведи спариваются и ищут подходящих спутников жизни; в это время они всегда бродяг в лесу, оставляя отметки на выбранных ими сигнальных деревьях, так что каждый медведь, благодаря тонкому чутью своему, узнает пол бывшего здесь до него медведя и вместе с тем — по какому пути проследовал он дальше.

Тут охотники наткнулись на сигнальное дерево медведя, а немного погодя Куонеб указал Рольфу место, где на двух брёвнах, соединённых под углом у самого дерева, исцарапанного когтями и издававшего какой-то особенный запах, он увидел несколько волосков куницы. Это был сигнальный пост куницы, вполне пригодный для устройства ловушки.

Третье место они нашли на открытой травянистой прогалине. Они увидели там большой белый камень, а на нём шарики, оставленные лисицей.

— Каждая лисица, — объяснил Рольфу индеец, — проходя мимо этого места, подойдёт к камню и обнюхает его, чтобы узнать, кто из соплеменниц её живёт здесь. Самое удобное место для железного капкана, потому что к обыкновенной ловушке ни одна лисица не подойдёт.

Так, мало-помалу узнал Рольф, что одни и те же привычки встречаются часто у всех животных, не исключая даже мышей и землероек. Если мы не замечаем этого, то лишь потому, что внешние чувства наши и наблюдательность не так развиты, как у натуралистов и охотников, которые всегда знают, где надо искать следы четвероногих обитателей, и, судя по этим следам, могут сказать, какое именно животное живёт или не живёт в известной местности.

XXIII. Бобровый пруд

В полдень они находились уже в десяти милях от своего дома и успели за это время отметить пятнадцать ловушек для куниц благодаря, конечно, необыкновенной опытности Куонеба, значительно сокращавшей им работу.

После полудня они снова пустились в путь. Река, вдоль которой они шли, превращалась постепенно в ручей, а местность кругом становилась всё более и более болотистой. Продолжая идти вдоль берега, они внимательно присматривались к малейшим признакам, указывающим на присутствие пушных зверей, и с этой целью несколько раз переходили вброд на другую сторону реки и обратно. В одном месте Куонеб вдруг остановился и, внимательно присмотревшись к ручью, указал Рольфу на то, что вода в нём мутная от грязи. Глаза индейца сияли, когда он, кивнув головой в ту сторону, где река брала своё начало, произнёс магическое слово «бобр».

Отсюда они двинулись на запад, прошли сто шагов по болотистой местности, густо поросшей ольхой, и увидели пруд неправильной формы, который разлился среди ивовых кустов, теряясь где-то далеко в болоте. Продолжая идти вдоль реки, они скоро добрались до бобровой плотины, длинной, изогнутой, сделанной из ивовых прутьев и тины; поверх неё сочилось множество ручейков, соединявшихся внизу и образующих ту речку, вдоль которой они только что шли.

Над прудом носились целые стаи дроздов, на воде плавали утки, а на верхушке сухой сосны сидела огромная голубая цапля. Везде кругом двигались и порхали ещё меньшие существа, а далеко впереди, на самой почти середине пруда, возвышался купол, сложенный из прутьев, — бобровая хатка; несколько дальше, за нею, виднелись ещё три такие же хатки. Бобров нигде не было видно, но свежая порубка деревьев, плавающие на воде и очищенные от коры ветки да длинная крепкая плотина служили для опытного глаза достаточным доказательством того, что здесь находится огромная колония бобров, полноправно владеющих этой местностью.

Бобровый мех принадлежал в то время к одним из самых ценных. Бобр легко попадает в капкан, а потому находка этого пруда была равносильна находке мешка с золотом. Они обошли его неправильные берега, и Куонеб указал несколько бобровых пристаней, по краям которых находились глубокие отверстия, откуда бобры ныряли под воду. Тут и там поблизости пруда возвышались куполообразные муравьиные кучи, к которым шли тропинки, начинавшиеся от берега пруда. Индеец объяснил, что по ним ходят в солнечные дни бобры и греются на верхушке муравейников, а муравьи выбирают личинок у них из меха. В одном месте, где берег образовал нечто вроде высокого мыса, который вдавался в воду, они нашли небольшой комок грязи с сильным запахом; индеец сказал, что это «бобровая отметка», имеющая у бобров такое же значение, как «медвежье дерево» у медведей.

Пруд показался им небольшим, а между тем они прошли четверть мили, пока добрались до верхней окраины его, где находилась вторая плотина с примыкающим к ней вторым прудом. Уровень этого пруда был несколько выше уровня первого, и на нём находилась всего только одна хатка; за этим прудом они нашли ещё целый десяток прудов, причём уровень каждого последующего пруда был выше уровня предыдущего. На первом, самом большом, и на втором были хатки; все они принадлежали, очевидно, одной и той же колонии, так как везде заметны были свежие порубки.

— Отлично! Мы получим, быть может, бобров пятьдесят, — сказал индеец.

Они знали теперь, что достигли обетованной земли.

Рольф с радостью готов был посвятить весь остаток дня исследованию пруда, а вечером, когда бобры выйдут из нор, поохотиться на них. Но Куонеб сказал:

— Мы отметили только двадцать мест для ловушек, а нам нужно отметить сто пятьдесят мест.

Они направились к сухому бугру на запад от прудов, где рос сахарный клён, и выбрали подле огромного дерева место для ловушки. После этого они отправились искать дорогу через крутые холмы тянувшиеся на восток, надеясь по ту сторону холмов встретить реку, которая привела бы их назад к озеру.

XXIV. Дикобраз

Дрессировка Скукума была не вполне закончена, и, когда ему приказывали оставаться дома, он исполнял это только в том случае, если приказание соответствовало его желаниям, и не колебался следовать за хозяином или бежать впереди, если, по его мнению, на помочь человеческой мудрости должна прийти зрелая собачья опытность, приобретённая в течение тринадцати месяцев жизни. К сожалению, в этих лесах опытность не всегда могла быть его верной руководительницей. Услыша лёгкий шелест среди листьев, покрывавших землю, он бегом пустился вслед за этим шелестом, и пронзительный сердитый лай его скоро известил, что он нашёл какого-то враждебного ему лесного обитателя. Лай его повторился несколько раз и затем превратился вдруг в вопль. В вопле этом слышались и гнев и боль. Охотники поспешили ему на помощь. Оказалось, что маленький глупый пёс пытался укусить большого дикобраза, который спрятался под бревно, выставив наружу только заднюю часть своего тела, покрытую острыми иглами, и бил хвостом Скукума по морде и открытому рту, оставляя там по нескольку игл после каждого удара. Скукум был всегда смелым бойцом, но на этот раз он действовал нерешительно. Боль от колючек увеличивалась с каждой минутой и с каждым движением. Куонеб схватил крепкую палку и вышвырнул дикобраза из его убежища. Увидя нового и более сильного врага, дикобраз решил, что не следует терять времени, и пустился неуклюжим галопом к ближайшему сосновому дереву. Вскарабкавшись на него, он спрятался среди ветвей на самой верхушке.

Охотники подозвали к себе собаку. У неё был самый жалкий вид. Она тёрла себе морду то одной лапой, то другой, стараясь выплюнуть иглы, покрывавшие язык, мигая глазами, ворчала и визжала от боли всякий раз, когда тёрлась головой о землю или о свои передние лапы. Рольф крепко держал её, пока Куонеб выдёргивал одну иглу за другой. Штук около сорока маленьких ядовитых кинжалов вытащил он из дрожащих ног и головы собаки, но их много ещё осталось на губах и языке. Здесь они засели очень глубоко; крепкие пальцы краснокожего вытаскивали их постепенно одну за другой. Пока операция эта производилась на губах, Скукум тихо визжал, но он поднял настоящий вопль, когда дело дошло до языка. Рольф с большим трудом удерживал собаку, и всякий посторонний зритель, не зная в чём дело, мог бы подумать, что охотники пытают своего верного друга.

Иглы, к счастью, вонзились не слишком глубоко, их вытащили и собаку выпустили на свободу.

Рольфу захотелось отомстить дикобразу, притаившемуся на верхушке дерева. Драгоценные боевые припасы нельзя было тратить напрасно, и Рольф приготовился уже лезть на дерево, но Куонеб сказал ему:

— Нет! Ты не должен этого делать. Я видел однажды, как бледнолицый карабкался за Кэком, который спокойно ждал его приближения и вдруг, попятившись назад, ударил его хвостом. Бледнолицый поднял руку для защиты своего лица. Кэк в пятидесяти местах пронзил ему руку иглами, и тот не мог защитить лица. Бледнолицый решил спуститься вниз. Кэк спускался ещё скорее, продолжая бить его хвостом. Бледнолицый упал и сломал себе ногу. Рука бледнолицего распухла и зажила только через полгода. Иглы Кэка очень ядовиты. Бледнолицый едва не умер.

— Тогда я попробую сбить его, — сказал Рольф, показывая топор.

— Нет! — повторил Куонеб. — Мой отец говорил, что Кэка можно убить только для какой-нибудь пользы, если иглы его понадобятся в хозяйстве. Ты совершишь дурное дело, если убьёшь Кэка.

Дикобразу предоставили, таким образом, оставаться на дереве. А как же Скукум? Его пустили на свободу. И он поумнел? Увы, нет! Не прошло и часа, как он увидел другого дикобраза; ненависть его к этому животному проснулась с удвоенной силой. Он повторил свою ошибку и подвергся второй операции, без которой мог бы умереть. К вечеру почувствовал он, как ужасно наказан за свою оплошность, а на следующее утро никто не признал бы в этом толстоголовом существе, которое едва передвигало ноги, маленькую жизнерадостную собачку, так весело шнырявшую по лесу.

Прошло много томительных дней, прежде чем он оправился; даже жизнь его находилась одно время в опасности. Никогда после этого и до конца дней своих не нападал он на животное, которому природа дала такой хвост.

— Рысь, пантера, лисица, орёл — все, кто нападает на Кэка, все умирают, — сказал индеец. — Отец мой видел медведя, умершего от этих игл. Он хотел укусить Кэка, а тот наполнил его рот иглами, которых медведь не мог выплюнуть. Они вонзались всё глубже и глубже: рот у медведя так распух, что он не мог ни открыть, ни закрыть его, и умер от голода. Люди моего племени нашли его около пруда. В пруде было много рыбы. Медведь ловил рыбу лапой, но не мог её есть. Так с открытым ртом, окружённый рыбой, умер он от голода. На свете есть одно только существо, которое может убить Кэка, — это Оджиг, или Пекан, большая куница. Оджиг — злой дух. У него есть сильное снадобье, и Кэк не может повредить ему. Оджиг переворачивает Кэка на спину и разрывает его мягкий живот. Отец мой рассказывал, что всё это произошло так: однажды, во время наводнения, Нана-Боджу плыл на бревне вместе с Кэком и Оджигом. Кэк вёл себя дерзко и занял самое высокое место. Оджиг был почтителен к Нана-Боджу и укусил Кэка, чтобы проучить его за дерзость. Кэк ударил его хвостом. Но Нана-Боджу вынул у него иглы и сказал: «Да будет так — Оджиг станет всегда побеждать Кэка, а иглы Кэка никогда не принесут вреда Оджигу».

XXV. Катанье с гор

Было уже поздно, и охотники решили сделать привал в высоком прохладном лесу. Скукум всю ночь громко стонал во сне и два раза будил их. Незадолго до рассвета они услышали вой волков, а затем крик ушастой совы. Как ни странно это покажется, но между отрывистым воем волчицы и криком совы нет почти никакой разницы. Прислушиваясь в полусне к этому вою, Рольф услышал вдруг у себя над головой какой-то шелест и знакомое клохтанье. Он привстал и увидел, что Скукум, подняв вверх голову, рассматривает черногрудых тетеревов, сидевших на ветках; бедный маленький пёсик чувствовал себя слишком больным, чтобы залаять. Это была особенная порода тетеревов, которых Рольф никогда ещё не видел. В то время как он присматривался к ним, Куонеб встал очень осторожно, подошёл к ближайшей иве, срезал гибкий прут в двенадцать футов длины и к одному концу прута привязал верёвочную петлю. Подойдя затем тихонько к дереву, он медленно поднял вверх прут, накинул петлю на шею первого тетерева и стянул его с дерева; остальные тетерева выразили громким клохтаньем своё удивление, но не сделали ни малейшей попытки двинуться с места.

Достаточно было одного лёгкого удара, чтобы избавить пленника от страданий. Куонеб ещё раз поднял прут и стащил второго тетерева, сидевшего пониже, а затем третьего. Только тогда поняли остальные, в каком опасном соседстве они находились, и поспешили улететь.

Рольф с удивлением следил за этой охотой.

Куонеб положил птиц у огня и занялся приготовлением завтрака.

— Куры эти глупые, — сказал он. — Таким способом можно наловить их много, особенно, если помогает собака. Луговой тетерев не так глуп, как этот.

Рольф очистил и выпотрошил птиц, а внутренности их бросил Скукуму. Бедный маленький пёсик! Какой у него был жалкий вид! Глаза его грустно выглядывали из-под распухших век, лапки слабо шевельнулись, но он не дотронулся до пищи, которую в другое время проглотил бы сразу. Он не ел, потому что не мог открыть рта.

Уйдя с места своей стоянки, охотники продолжали отмечать деревья и готовить места для ловушек. Так прошли они целую милю и очутились у болота, поросшего тамариском; двигаясь вдоль его окраины, они пришли к небольшой речонке, которая брала здесь своё начало и привела их к ложбине, обращённой на восток. На каждом шагу встречали они указания на то, что здесь водится множество дичи, но тем не менее они были очень удивлены, когда вдруг из травы перед ними поднялся олень и с любопытством уставился на них; за ним другой… потом третий… целая дюжина; в десяти шагах они увидели ещё несколько оленей… с левой стороны оказалось ещё больше, а движение среди деревьев справа указывало, что и там в оленях нет недостатка. Не прошло и минуты, как белые хвостики поднялись вверх, и олени понеслись по склону горы. Всех оленей было около тридцати, но белые хвосты их, которыми они размахивали словно флагами, производили такое впечатление, как будто весь лес кишел оленями. Казалось, их тут целые сотни, и радость охотников при виде такого обилия дичи ещё увеличилась сознанием того, что весь этот охотничий участок их собственный.

Река становилась всё шире. Местами в неё впадали ручьи и даже порядочные речонки. Они нашли здесь несколько указаний на бывшую когда-то колонию, бобров; метки для ловушек они ставили через каждую четверть мили и даже чаще.

Течение реки усиливалось, так как она спускалась теперь по склону горы прямо в длинную, узкую долину с крутыми глинистыми берегами. Всюду встречали они здесь следы выдр. Двигаясь осторожно вдоль изгиба реки, они услышали глухой всплеск воды, который повторился несколько раз.

Первой мыслью охотников было привязать Скукума, но они скоро увидели, что в этом нет никакой надобности. Осторожно спустили они свои тюки на землю, и больная собака покорно улеглась рядом с ними. Тихо, крадучись шли они против восточного ветра. Они подумали сначала о бобрах, но нигде не видели признаков, указывающих на их присутствие, ибо кругом не было ничего похожего на бобровый пруд. Всплески воды были совсем близко. Не медведь ли ловил рыбу? Или… нет, это было бы слишком неприятно… не человек ли черпал там воду из лодки? Промежутки между всплесками воды были неправильные.

Слышались они в реке, на расстоянии тридцати шагов от охотников. С величайшей осторожностью подкрались охотники к глинистому берегу и на противоположной стороне реки увидели такое зрелище, какое редко удаётся видеть людям. Они увидели шесть выдр: две из них были, очевидно, взрослые, а четыре — детёныши. Выдры, словно люди, занимались спортом, скользя по крутому глинистому откосу и бросаясь со всего размаха в воду.

Тяжело, словно камень, шлёпнулась в реку самая большая из них, очевидно, самец, скрылась на минуту под водой и, всплыв на её поверхность, вскарабкалась обратно по откосу на самую верхушку берега. «Шлёп! шлёп! шлёп!» — последовали примеру отца три детёныша… «Шлёп! шлёп!» — прыгнули почти в одно время мать и четвёртый детёныш. «Бух!» — снова шлёпнулся в воду самец, и мокрая шерсть его, вытираясь о поверхность глиняного откоса, делалась всякий раз всё более сырой и скользкой.

«Шлёп! бух! шлёп!.. Шлёп! бух! шлёп!»… веселилась семья выдр, взапуски друг перед другом карабкаясь по откосу. Можно было подумать, что каждая выдра старается попасть первой на берег, чтобы как можно чаще спускаться в воду.

Резвость их и грация, увлечение игрой и задорная весёлость поглотили всё внимание охотников, которые с наслаждением любовались этим зрелищем. Нет сомнения, конечно, что в головах охотников мелькали мысли о глянцевитом мехе этих животных, но на дворе был только сентябрь, и мех не имел ещё настоящей ценности.

А весёлая семья тем временем продолжала так же неутомимо и с тем же увлечением скользить по склону и шлёпаться в воду. Каток постепенно улучшался, и выдры казались неутомимы по-прежнему, когда неожиданно раздался громкий, хотя и несколько глухой лай Скукума, который забыл всякую осторожность и прибежал к берегу.

Пронзительно визжа, словно птицы, предупредили старые выдры своих детёнышей об опасности. «Шлёп! шлёп! шлёп!» — поспешили все друг за другом в воду, на поверхности которой скоро, однако, показались их головы, потому что животные, собственно говоря, не очень испугались. Куонеб не в силах был удержаться; он поднял ружьё и прицелился. Щёлк! Пиф-паф! выстрелил он в старого самца, но тот успел вовремя нырнуть в воду. Охотники бросились вниз по откосу, а следом за ними Скукум; они спешили атаковать выдр в реке, которая была невелика и мелка, и, не будь из неё выхода, выдры были бы, конечно, пойманы.

Выдры поняли сразу, какая опасность им грозит. Моментально выскочили они из реки и пустились по открытому песчаному оврагу, причём старики испускали громкие вопли. Они то проскальзывали под упавшими деревьями, то мелькали среди кустарников, ловко обходя торчавшие корни и перепрыгивая через камни. Охотники неслись за ними, вооружённые палками, а Скукум без всякого вооружения.

Выдры бежали, по-видимому, в какое-то известное им убежище и перегнали всех, кроме собаки. Скукум совершенно забыл, что он болен, и, догнав выдр, едва не схватил одного из детёнышей. Мать моментально обернулась и с ворчанием бросилась на него. Выдра — противник опасный, но Скукум отделался, к своему счастью, одним, лёгким укусом. С громким воем бросилась несчастная собака к тому месту, где лежали тюки, от которых ей не следовало уходить.

Охотники между тем увидели открытую полянку в лесу. Куонеб бросился туда, чтобы забежать вперёд и пересечь путь выдрам, за которыми продолжал гнаться Рольф, тщетно стараясь ударить палкой какую-нибудь из них. Спустя несколько секунд семья встретила Куонеба и должна была, по-видимому, неминуемо погибнуть; но нет более отчаянного и смелого противника, чем выдра, защищающая своих детёнышей. Ни самец, ни самка не перетрусили, а, напротив, в мгновение ока набросились на индейца. Поражённый неожиданным нападением, Куонеб отскочил в сторону, чтобы избежать страшных челюстей. Выдры воспользовались этим и проскочили мимо. Понукаемые несмолкаемыми криками матери, детёныши скользили один за другим под лежавшим рядом стволы деревьев, затем в густые заросли ив на берегу пруда, устроенного когда-то бобрами, и бесследно исчезли среди безмолвной и непроницаемой глуши.

XXVI. Возвращение домой

Река, доходившая до самой отдалённой окраины болота, становилась всё шире и шире. Прежде чем стемнело, охотники успели отметить ещё пятьдесят мест для капканов и уснули под деревом возле костра.

На следующий день Скукум чувствовал себя хуже, и охотники начинали уже опасаться за его жизнь. Он ничего не ел с тех пор, как подрался с дикобразом, и только выпил немного воды. Рольф сварил суп, и, когда он остыл, бедная собака похлебала его, употребив на это целые полчаса.

Охотники двигались теперь по направлению к своей хижине. Они поднялись на вершину одного холма, и перед ними вдруг сразу открылся вид на озеро, несмотря на то, что оно находилось от них в пяти милях. Они шли вниз по течению реки, всё время отмечали места для ловушек и всюду встречали следы дичи. Река привела их к зарослям кустарников; здесь она соединялась с другой рекой, которая текла откуда-то с юга. С этого места начиналось настоящее царство дичи; оленьи следы шли по всем направлениям и не проходило несколько минут, чтобы они не встречали то одного, то двух оленей. Тенистый дубовый лес сменялся местами болотами, на которых рос кедр; зимой это любимые места оленей. Когда они прошли ещё мили две, индеец сказал:

— Хорошо, теперь мы будем знать, куда идти зимой, когда нам понадобится мясо.

У широкого тенистого брода они увидели поразительное количество разнообразных следов, больше всего оленьих. Но между ними были также следы пантеры, рыси, куницы, волка, выдры и норки.

К вечеру они дошли до озера. Широкая река впадала в него в четырёх милях от хижины. Здесь, у самого устья реки, они отметили место для капкана.

Когда они дошли до того места, где Рольф убил первого оленя, они взглянули на его останки. Серые вороны склевали большую часть мяса, но большие животные не тронули ни кусочка, а между тем по соседству было множество волчьих и лисьих следов.

— Да, — сказал Куонеб, — они почуяли запах мяса и подходили близко, но тут же сразу поняли, что на этом месте был человек; они, вероятно, не очень голодны, а потому благоразумно держатся в стороне. Хорошее место для капкана.

И они приготовили два места для капкана на равном расстоянии от падали. Отметив ещё два места, они повернули к хижине, куда пришли, когда стемнело и начинал накрапывать дождь.

— Хорошо, — сказал Куонеб, — мы приготовили всё, чего пальцы наши не в состоянии будут сделать, когда наступят холода и земля настолько замёрзнет, что в неё нельзя будет вбить палки. Теперь нам необходимо выветрить капканы, прежде чем снова обойти наш круг и ставить их. Нам, кроме того, необходимо запастись волшебным охотничьим зельем.

На следующее утро Куонеб взял удочку и багор. Он вернулся домой с мелкими щучками. Разрезав их на маленькие кусочки, он наполнил ими бутылку, закупорил её и повесил на солнечной стороне.

— На это зелье придёт любой медведь, — сказал он, предоставляя солнцу приготовить снадобье.

XXVII. Больной Скукум

Утром, на следующий день после своего возвращения домой, они заметили во время обхода, что у них не всё в порядке. Палатка Куонеба свалилась набок, вёсла, приставленные к стене хижины, оказались на земле, а мешок с олениной, висевший под крышей, они нашли разорванным и пустым.

Куонеб внимательно осмотрел следы и сказал:

— Здесь был большой чёрный медведь; он бродил кругом и всё переворачивал. Но оленины он не мог достать: мешок разорвала куница.

— Она приходила поучить нас, что мы не кончили ещё свою работу. Нам следует пристроить амбар к хижине, — сказал Рольф. — Надо, чтобы он плотно закрывался и был холодный.

— Успеем ещё выстроить до зимы, — отвечал индеец. — Надо пользоваться хорошей погодой и наметить ещё одну линию ловушек и капканов.

— Нельзя, — сказал Рольф. — Собака не в состоянии идти с нами, а оставить её одну мы не можем. На постройку амбара потребуется всего три дня.

Бедной маленькой собаке становилось всё хуже и хуже. Она дышала тяжело, ела и пила мало. Оставить её без ухода было невозможно.

Охотники вымыли ей голову горячей водой. Ванна облегчила, по-видимому, страдания бедного больного, и Скукум проглотил немного супу, который ему вливали в рот. Затем охотники устроили ему на солнышке постель и приступили к постройке амбара.

Амбар выстроили в три дня, осталось только законопатить щели. Был уже октябрь месяц, и довольно сильный мороз предупредил их ночью, что скоро наступят холодные снежные месяцы. Куонеб собрал несколько кусочков льда, положил их в оловянную чашку и, взглянув на низко стоящее солнце, сказал:

— Листья почти все опали; скоро пойдёт снег; пора провести вторую линию капканов и ловушек…

Он вдруг замолчал и взглянул в сторону озера. Рольф также посмотрел туда и увидел трёх оленей — двух самцов и одну самку; впереди шла самка, а за нею оба самца. Они шли вдоль берега, приближаясь постепенно к хижине. Рольф взглянул на Куонеба, и тот кивнул ему головой. Рольф вошёл в хижину, взял ружьё и незаметно проскользнул к реке, куда вела тропинка, протоптанная оленями. Самцы не дрались, потому что сезон драк ещё не наступил, но рога их были выставлены вперёд, мускулы на шее вздуты, и они грозно посматривали друг на друга, продолжая следовать за самкой. Они шли к реке, куда вела тропинка, и перешли вброд на другую сторону. Когда они вышли на берег, Рольф громко свистнул. Все три оленя превратились, словно по мановению волшебного жезла, в три неподвижные статуи. Всё внимание Рольфа обращено было на самца поменьше ростом, и, когда дым после выстрела совершенно рассеялся, два оленя исчезли бесследно, а на земле, в каких-нибудь пятидесяти шагах от Рольфа, лежал убитый им самец.

— Мы нашли хороший участок для охоты, олени сами идут к нам в лагерь, — сказал Куонеб.

Шкуру с оленя сняли, а новый запас мяса повесили в новом амбаре. Внутренности сложили на земле и прикрыли их хворостом и камнями.

— Ни вороны, ни сойки не доберутся до них теперь, а зимой сюда придут лисицы и принесут нам свои шубы.

Оставалось решить вопрос, что предпринять на следующее утро. Скукум чувствовал себя лучше, хотя всё ещё был болен, и Рольф сказал:

— Возьми ружьё и топор, Куонеб, и ступай прокладывать новую линию капканов. Я останусь дома, снаряжу нашу хижину на зиму и присмотрю за собакой.

Куонеб согласился с ним. Он вышел один из дома и направился к восточному берегу озера, чтобы идти оттуда вверх по течению другой реки, намереваясь вернуться домой дня через три-четыре.

XXVIII. Один в пустыне

Рольф начал день с того, что сделал Скукум ванну из такой же горячей воды, как и раньше, и дал ему супу. Во время ванны Скукум тихо стонал, а когда увидел суп, замахал хвостом, ясно указывая, что здоровье идёт на поправку.

Затем Рольф обратил всё своё внимание на заготовку мха и щепок, чтобы конопатить щели новой постройки. Работа эта заняла целый день и оказалась довольно трудной. Рольф серьёзно задумывался над тем, как лучше устроиться на зиму. Опытные поселенцы Коннектикута, почувствовав приближение холодов, окружают свои дома земляной насыпью. Рольф знал, что в Эдирондеке бывает ещё холоднее, а потому решил хижину и пристройку обнести кругом толстым слоем земляной насыпи. Он приготовил прежде всего хорошую дубовую лопату, затем для большей прочности подержал её края над огнём, пока они не побурели. Два дня копал он землю и обложил ею хижину и пристройку вплоть до крыши.

Он приготовил, кроме того, запас сухого топлива на случай сырой погоды, и тут снова увидел, насколько была мала их хижина. Рольф кончил, таким образом, самую тяжёлую работу, и теперь у него достаточно времени, чтобы делать всё что угодно.

Кто из нас, кому приходилось оставаться одному среди безлюдной местности, не помнит, что он перечувствовал в первый день? Сознание своей полной самостоятельности, возвращение к первобытному состоянию, близость лесных обитателей, чувство тесной с ними связи, благоговейный ужас перед окружающим безмолвием и преобладающее над всем этим сознание собственного господства над свободными обитателями леса — вот чувства, весь день волновавшие душу Рольфа. А когда наступила первая ночь, которую ему предстояло провести в одиночестве, как он был доволен обществу беспомощной маленькой собаки, которая спала рядом с его постелью.

Чувства подобного рода не часто нас посещают, и к концу четвёртого дня одиночества Рольф совершенно растерял их.

Рассказы охотников о «необычайных животных, которые являются в тот именно момент, когда у вас нет ружья», вполне подтвердились после того, как Куонеб унёс с собой единственное огнестрельное оружие. На другой день вечером, перед тем как ложиться спать, Рольф остановился у дверей хижины, чтобы ещё раз взглянуть на звёзды, и в эту минуту в глаза ему бросились очертания большой тёмной фигуры, которая осторожно кралась среди деревьев, росших между хижиной и озером; существо это вдруг остановилось, повернуло к нему голову и бесследно исчезло где-то у берега. Нечего удивляться, если в эту ночь он постарался крепче закрыть двери своей хижины. На следующее утро он внимательно исследовал почву песчаного кряжа и увидел, что ночным посетителем его была не рысь и не лисица, а искавшая добычу пантера.

На третье утро, выйдя из хижины на рассвете, он услышал вдруг странное фырканье и, повернувшись к сосновому лесу, увидел, к удивлению своему, огромного и неподвижного лося с ушами, как у мула, и допотопными рогами.

Рольф не был трусом, но при виде этого чудовища, так близко стоявшего подле него, у него волосы поднялись дыбом на голове. Он чувствовал себя беспомощным без огнестрельного оружия. Войдя обратно в хижину, он осмотрел было лук и стрелы, но тут же сказал с презрением:

— Для куропаток и белок, пожалуй, годится и лук, но в лесу мне надо ружьё.

Он вышел из хижины, лось стоял на прежнем месте. Рольф сделал несколько шагов вперёд и громко вскрикнул, лось продолжал стоять неподвижно. Рольф отступил назад и вернулся в хижину. Вспомнив, какое сильное влияние оказывает огонь на животных, Рольф затопил печь. Густой дым поднялся из трубы, потянулся вниз, заклубился по направлению к лесу и к стоявшему там лосю. Большие ноздри животного раздулись, и невыразимый ужас охватил его: в одно мгновение повернулось оно назад и понеслось во всю прыть к далёкому болоту. Рольф не видел его больше.

Пять раз в течение этих четырёх дней подходили олени близко к хижине и вели себя так, как будто знали, что живущий здесь молодой человек совершенно безвреден, ибо лишён таинственной силы, убивающей на далёком расстоянии.

Как хотелось Рольфу иметь ружьё! Как живо представлялись его воображению лавка и хозяин, предлагавший ему месяц тому назад прекрасное ружьё за двадцать пять долларов с рассрочкой платежа до будущей весны. Он с досадой бранил себя, что упустил такой благоприятный случай. Несколько раз давал он себе слово во что бы то ни стало приобрести ружьё, если представится к тому возможность, всеми силами стараться, чтобы возможность эта представилась как можно скорее.

Одну победу ему всё же удалось одержать во время своего одиночества.

Животное, разорвавшее мешок с олениной, всё ещё скрывалось вблизи хижины; доказательством его присутствия служило новое приключение с мешком в амбаре, где стены были ещё плохие, с дырками. Следуя совету Куонеба, он поставил два куньих капкана: один на крыше у отверстия, которое служило кунице входом, а другой на бревне, по которому куница пробиралась к мясу. Способ поставки капкана очень прост: делается углубление такой величины, чтобы в нём мог поместиться открытый капкан, полка капкана прикрывается травой, а по обе стороны её кладут колючие прутья таким образом, чтобы животное, прыгнув на них, поторопилось ступить на траву. Цепь от капкана привязывается к бревну.

Куница выходит на поиски добычи преимущественно днём. В первую ночь капкан остался нетронутым. На следующее утро, когда Рольф вышел, чтобы принести воды, он увидел далеко на поверхности озера длинную тёмную полоску, походившую на плавающих уток. В то время как он сидел и наблюдал за ними, на дереве вблизи хижины послышался какой-то странный звук. Он напоминал царапанье когтей карабкающейся на дерево белки. И когда Рольф оглянулся, ему действительно показалось, что он видит большую белку тёмного цвета. Не успела она с быстротой молнии вскарабкаться вверх, как тут же спустилась вниз, перепрыгнула через бревно, скользнула под кучу хвороста, двигаясь всё время с молниеносной быстротой. Временами она останавливалась, подозрительно поглядывая вдаль. И вдруг, как стрела, снова вскарабкалась на верхушку дерева, откуда спустя минуту с громким криком слетели две куропатки.

Гибкая, грациозная, лёгкая спустилась вслед за ними и куница. Большими волнообразными прыжками пустилась она по бревну, лежавшему на земле; добежав до середины его, она остановилась, пристально всматриваясь в густую гряду осоки; не прошло и секунды, как гибкая фигура её, сделав ещё три волнообразных прыжка, нырнула в осоку и сейчас же вынырнула из неё с мышью в зубах; ещё прыжок в сторону — и вторая мышь попалась в зубы хищнице, а за ней третья. Три жертвы были убиты и брошены в сторону, а грациозная разбойница забыла уже о них и следила за полётом уток. Но вот куница исчезла в чаще ивовых зарослей, а в следующую секунду появилась снова и мигом вскарабкалась на высокий пень, где дятел продолбил углубление. Движения куницы были так быстры, что Рольф не мог уследить за тем, как она исчезла в дупле и выскочила оттуда, держа в зубах летучую белку, которой она раздробила череп. Швырнув белку в траву, она со злобным ворчанием бросилась на её труп и принялся трясти его и рвать на части, а затем отбросила в сторону и, извиваясь, как змея, побежала прочь, желтоватая грудь её блестела на солнце словно золотой щит… Вот она снова остановилась, как пойнтер, делающий стойку… Сколько грации и сколько злобы было во всей её фигуре! Гибкая, как у змеи, шея её склонилась набок, ноздри дрожали… Она сделала несколько прыжков, втянула воздух и обнюхала землю, затем снова сорвалась с места, и по её вытянутой шее и шевелящемуся хвосту видно было, что её что-то сильно привлекает. Она скользнула в чащу кустов, а когда вынырнула по другую сторону их, пред ней, спасая свою жизнь, нёсся белоснежный кролик. Прыг! прыг! прыг! каждый прыжок в двенадцать футов. Глаз не мог уследить за этими прыжками. Куница преследовала кролика. Настоящий бег взапуски!.. С быстротой молнии мелькали среди кустов кролик и куница! Но кролик бежал скорее. Только бы хватило мужества! А мужества у кролика немного… Но счастливая звезда на этот раз благоприятствовала ему: он выскочил на оленью тропинку, которая привела его к реке. Вернуться назад было невозможно, а впереди река. Кролик прыгнул в воду и поплыл. А куница? Прыгнула в реку? Она ненавидела воду и к тому же была сыта, а потому не пожелала продолжать погони. Она нервно потянулась и предоставила кролику плыть дальше.

И зловещая Уэпестен, несущая всюду смерть, помчалась, словно крылатая змея, по бревну, заскользила, как призрачная тень, по земле и направилась к хижине, владелец которой наблюдал за ней. Пробегая мимо трупа белки, куница остановилась, рванула его несколько раз и, нырнув в кусты, вышла оттуда на далёком расстоянии. Она проделала это так скоро, что Рольф принял было её за другую куницу. Не прошло и минуты, как она вскарабкалась уже на крышу хижины, повела по сторонам тёмно-бурой мордочкой, желтоватой снизу, и направилась к входу в крыше.

Рольф сидел, не спуская глаз с красивого злого духа, который грациозно перебирая лапками, спешил равномерными прыжками к открытой щели и… к своей гибели. Раз, два, три… на колючую кедровую ветку и передней лапкой в скрытый под нею капкан. Стук железа… визг, прыжок вверх. Безумное метанье из стороны в сторону и притом до того быстрое, что за ним не мог уследить Рольф, и… победительница белок сама была побеждена.

Рольф поспешил к хижине. Маленький демон, попавший в западню, весь сделался мокрым от бешенства и ненависти; он грыз железо, и крик его превратился в дикий вопль, когда он увидел приближающегося человека. Мучениям нужно было положить конец, и чем скорее, тем лучше, а потому Рольф поступил с куницей так же, как она поступила с летучей белкой и мышами. И в лесу водворилась прежняя тишина.

XXIX. Лыжи

— Это я отдам Аннете, — сказал Рольф, вешая для просушки растянутую шкурку куницы и вспоминая своё обещание.

— Эй! эй! эй! — послышались три сигнальных крика, и Куонеб вышел из лодки на берег.

— Хорошее у нас место для охоты, — сказал Куонеб и погладил выбежавшего ему навстречу почти совсем уже здорового Скукума. Первое, что бросилось в глаза Рольфу, был великолепный мех, натянутый на еловый обруч.

— Ого-го! — воскликнул он.

— Да! Я нашёл ещё один пруд, который кишит бобрами.

— Отлично! Отлично! — воскликнул Рольф, гладя рукой первый бобровый мех, который ему пришлось видеть в лесу.

— А это вот ещё лучше, — отвечал ему Куонеб, показывая две пахучие железы.

Такие железы есть у всякого бобра и по какой-то непонятной причине имеют неотразимую притягательную силу для всех диких зверей. Мы не замечаем запаха этих желез, но зато животные сразу чувствуют его. Ни один охотник не считает приманку вполне годной без бобровой струи, добытой из этих таинственных желез. Самое зловонное вещество, которое вываривается из рыбьего жира, всякая гниль, заваль, смешанные с высушенными и истолчёнными в порошок бобровыми железами и превратившиеся таким образом в адскую смесь самого отвратительного, тошнотворного вкуса и запаха, для пушных зверей — восхитительное, чарующее снадобье, упоительное, как самая волшебная музыка, беспощадное, как судьба, коварное, как веселящий глаз, усыпляющее и успокаивающее, как вино.

Нет более жестокой выдумки в обычаях охотников, чем применение притягательной силы этих желез. Смертоносные и неотразимые, они считаются в некоторых странах колдовством, и употребление их карается законом, как преступление.

Но в горах, где жил Куонеб, не придерживались ещё таких взглядов, и бобровые железы считались наилучшим снадобьем, дающим успех охотникам. Тридцать приспособлений для обыкновенных ловушек, приготовленных теперь Куонебом, и шестьдесят, приготовленных в первое путешествие, да дюжина стальных капканов — обещали обильную добычу.

Время близилось уже к ноябрю; ценность меха повышалась; почему же охотники не приступали к делу? А потому, что погода была тёплая и необходимо было ждать морозов, иначе животные, попавшие в капкан, могут подвергнуться разложению раньше, чем охотники успеют обойти свой участок.

Охотники приготовили хороших дров на зиму, законопатили щепками и мхом хижину и окружили амбар земляной насыпью. На оленей они больше не охотились, так как не время было делать мясные запасы; зато им предстояло одно дело, которым они могли теперь свободно заняться. Лыжи для хождения по снегу — вещь, охотникам необходимая, и чем больше наготовить их за время тёплой погоды, тем лучше.

Для рамки берут обыкновенно берёзу или ясень; берёза прочнее, зато ясень легче поддаётся выделке. Белый ясень рос в изобилии на ближайшей равнине. Охотники без всякого затруднения добыли десятифутовое бревно и раскололи его на множество длинных дощечек. Всем делом руководил, конечно, Куонеб. Рольф исполнял все его указания. Каждый из них взял дощечку и строгал её до тех пор, пока ширина её не достигла одного дюйма, а толщина трёх четвертей дюйма. Середину тщательно отметили и на расстоянии десяти дюймов от неё сострогали оба конца доски, пока толщина её стала не больше полудюйма. Приготовили два плоских поперечника в десять и двенадцать дюймов длины и сделали для них отверстия в рамке; при помощи верёвки, обхватившей оба конца рамы, согнули её посередине, и, вскипятив воду, подняли раму над паром. Не прошло и часу, как пар так размягчил её, что раме легко было придать какую угодно форму. Тогда, натянув верёвку, концы её осторожно соединили вместе и поперечники просунули в приготовленное для них заранее отверстие: верёвку оставили на время, чтобы она удерживала рамку. Раму положили затем на ровное место, приподняв на два дюйма переднюю её часть, и навалили на раму сверху тяжёлое бревно, чтобы нос загнулся вверх.

В таком виде рамы оставили для просушки, а индеец тем временем занялся приготовлением ремней. Оленью шкуру он посыпал свежей древесной золой и положил в тину. Спустя неделю он счистил с неё шерсть, удалил висящие кругом обрывки и затем растянул её. Получилась мягкая, гибкая и белая кожа. Куонеб начал резать её с краёв спиралью, сделав таким образом длинный ремень в четыре дюйма ширины. Так продолжал он, пока не изрезал всей шкуры и не получил цельного ремня в несколько метров длины. Вторая оленья шкура была гораздо меньше и тоньше. Он наточил поострее нож и вырезал из неё ремень наполовину уже первого. Всё было готово и оставалось только сплести подошву; более тонкий ремень предназначался для передней и задней части лыж, более толстый — для середины, где ставится нога. Настоящий мастер, пожалуй, посмеялся бы над такими лыжами, но тем не менее они были прочны и удобны.

Без тобоггана[5] не могли, конечно, обойтись. Его делали из четырёх тонких ясеневых дощечек; каждая из них была шириной в шесть дюймов и длиной в десять футов. Концы их размягчили паром и загнули вверх, а затем прикрепили ремнями к поперечникам.

XXX. Первая лисица

Куонеб ни за что не хотел расставаться ночью со своей парусиновой палаткой, с ним спали Рольф и Скукум. Собака совершенно уже оправилась и несколько раз ночью выбегала из палатки, шумно преследуя кого-то. Утром по следам охотники увидели, что в лагерь приходили лисицы. Нет сомнения, что они явились туда, привлечённые отчасти запахом падали убитого оленя, отчасти песчаным прибрежьем, где можно было вдоволь порезвиться, и, наконец, любопытством, которое возбуждали в них хижина охотников и собака.

Однажды утром, после того, как Скукум несколько раз выскакивал ночью из палатки, Рольф сказал:

— Лисий мех хорош теперь; недурно было бы прибавить и лисью шубу к той вот шкурке! — и он с гордостью указал на шкурку куницы.

— Отлично… ступай-ка поучись ловить лисиц, — ответил ему Куонеб.

Рольф достал два лисьих капкана и приступил к делу. Он нашёл место, где лисицы чаще всего бегали и играли, выбрал две протоптанные ими тропинки и поставил капканы, тщательно прикрыв их. Затем он выбрал две кедровые веточки, срезал их и положил поперёк тропинки, по одной с каждой стороны капкана, надеясь, что лисицы перепрыгнут через ветки и попадут в капкан. Желая добиться более верного результата, он положил по куску мяса в каждый капкан, а на полдороге между ними положил на камень ещё один большой кусок. Тропинку вокруг каждого капкана и вокруг приманки он посыпал свежей землёй, чтобы следы были виднее.

Лисицы приходили ночью, но ни одна из них не подходила к капкану. Рольф внимательно осмотрел следы, и они рассказали ему всё. Лисицы, конечно, заметили присутствие капканов и приманок, но не поддались обману благодаря своему тонкому прирождённому чутью: они сразу почувствовали подозрительный запах железа и ещё более подозрительный запах человека. Мясо, пожалуй, могло бы приманить их в другое время, но теперь в лугах было так много тёплых, нежных на вкус мышей, что холодное жёсткое оленье мясо не показалось им заманчивым.

Лисицы были хорошо откормлены и не чувствовали голода. Какая надобность была им идти на очевидную опасность? Можно с уверенностью сказать, что никакие каменные стены не могли бы так защитить двор и мясо от лисиц, как поставленные Рольфом капканы.

— Так всегда бывает с неопытными охотниками, — сказал Куонеб. — Попытайся ещё раз!

— Попытаюсь, — отвечал Рольф, сообразив, что он забыл уничтожить запах своих следов.

Он сложил костёр из кедровых сучьев, зажёг его и окурил дымом капканы и цепи. Затем, отрезав кусок сырой оленины, он вытер ею свои кожаные перчатки и подошвы сапог. Как это раньше он думал поймать лисицу в капкан, не уничтожив предварительно человеческого запаха! Подставку каждого капкана он выложил мягким мхом, прикрыл кедровыми ветками и насыпал сверху мелкой сухой земли.

Капканы были установлены превосходно, и ни один самый зоркий человеческий глаз не, мог бы заметить, где они стоят. Теперь Рольф был уверен в полном успехе.

— Лисица чует запах не глазами, — сказал индеец, который хотел, чтобы ученик его сам дошёл до того, что надо сделать.

Утром Рольф немедленно отправился узнать, не попалась ли лисица в ловушку. Но капканы были пусты. Какая-то лисица ходила, правда, в десяти футах от капканов, но вела себя так, как будто потешалась над детской затеей Рольфа. Даже человек с дубиной в руках не мог бы так успешно прогнать назад лисиц в лес, как эта затея. Рольф направился домой разочарованный и смущённый. Не успел он пройти несколько шагов, как услышал отчаянный вой Скукума и, оглянувшись, увидел, что собака попала в капкан. Скукум был невредим, но тем не менее вопил, испуганный, во всю глотку.

Охотники поспешили к нему на выручку и освободили его; капкан был без зубцов и не мог ранить пса — он только крепко держал его за ногу. Животное, попавшее в капкан, страдает не от боли, а от страха и голода. Вот отчего охотники стараются как можно чаще обходить свои капканы и поскорее прекратить мучения животных.

Куонеб решил, наконец, сам принять участие в ловле лисиц.

— Так ставить капканы можно только для таких животных, как енот, норка или куница… или собака, но не для лисицы и волка. Лисица и волк слишком умны. Сам видишь.

Индеец достал пару толстых кожаных перчаток. Он окурил их и капканы кедровым дымом. Затем вытер подошвы своих мокасинов сырым мясом и, отыскав небольшой заливчик у берега, бросил длинную доску на песок так, что один конец её свешивался над водой. Он принёс с собой толстый шероховатый кол. Осторожно ступая, Куонеб прошёл до конца доски и, остановившись, воткнул кол в дно на расстоянии четырёх футов от берега. Потом расщепил его верхушку и в расщелину набил мох, окропив его четырьмя каплями жидкости из бобровых желез. Затем индеец взял кусок сосновой смолы, положил смолу на полку капкана, подержал над ней зажжённый факел, чтобы она размягчилась, и вдавил в неё маленький плоский камешек.

Цепь капкана он прикрепил к десятифунтовому камню и опустил его в воду на полпути между колом и берегом. На этот камень он поставил капкан таким образом, чтобы все части его были под водой, за исключением плоского камешка. Назад он вернулся тем же путём, осторожно ступая по доске.

Ступив на песок, он поднял доску и унёс её с собою. Вблизи капкана не осталось, следовательно, ни следов человеческих, ни запаха.

Капкан поставлен был безукоризненно, а между тем лисицы и в следующую ночь не подошли к нему близко. Они должны были освоиться с ним. Закон их гласит: «Всякий незнакомый предмет опасен». На следующее утро Рольфу очень хотелось посмеяться над Куонебом, но тот сказал:

— Никакая ловушка не действует в первую ночь.

Им не пришлось ждать следующего утра. Ночью Скукум выскочил из палатки с громким лаем. Охотники поспешили за ним и нашли лисицу; она прыгала, как безумная, стараясь вырваться из капкана, который она вместе с каменным якорем вытащила за собой из воды.

Мучительное барахтанье лисицы было тотчас же прекращено. Убив, они повесили её в хижине. Утром охотники восхищались роскошным мехом, который они прибавили к остальным своим трофеям.

XXXI. Вдоль линии капканов

В эту ночь погода изменилась, и к утру подул сильный северный ветер. В полдень с озера улетали дикие утки. К юго-востоку потянулись с громким криком стаи гусей. Ветер становился всё холоднее, и мелкие прудки и лужи покрылись тонким слоем льда. Начал даже порошить мелкий снежок, но скоро перестал. Небо прояснилось, и ветер стих. Зато мороз усилился.

К утру, когда охотники встали, сделалось очень холодно. Всё покрылось льдом, кроме озера, и они поняли, что наступила зима. Пришла пора ставить капканы. Куонеб поднялся на верхушку горы, развёл небольшой костёр и, бросив усы лисицы и куницы, несколько капель бобровой струи да немного табаку, запел «Песнь охотника». Вернувшись домой, он сейчас же принялся за укладку одеял, капканов для бобров, оружия и съестных припасов на два дня. Не забыл также душистых чар и рыбы для приманок.

Капканы были скоро снабжены приманками. Каждый капкан индеец выложил мхом, брызнув на него предварительно несколько капель бобровой струи. Потом обрызгал бобровой струёй свои мокасины.

— Фу, какая мерзость! — воскликнул Рольф.

— По следу моих мокасин куница будет ходить целый месяц, — объяснил Куонеб.

Скукум думал, по-видимому, то же, что Рольф, и если не сказал «фу», то лишь потому, что не умел. Зато он скоро выследил стаю куропаток; Рольф взял птичьи стрелы и застрелил трёх. Грудки их охотники приготовили на обед, а всё остальное вместе с внутренностями и перьями употребили на приманки для куниц и других животных. В полдень они пришли к бобровому пруду, который был уже покрыт тонким льдом, хотя на пристанях, где бобры выходили недавно на берег, была ещё видна вода. На каждой пристани они поставили по стальному капкану, прикрыв его сухой травой; на расстоянии одного фута от капкана вбили в землю кол с расщеплённой верхушкой, набитой мхом, который предварительно обрызгали несколькими каплями волшебного вещества. Одно из колец цепи надели на длинную, тонкую и гибкую жердь, которую воткнули глубоко в илистое дно, наклонив верхушку её в сторону, противоположную глубокому месту. Способ был старинный и испытанный. Бобр, желая исследовать, откуда идёт запах, попадает ногой в капкан; почувствовав опасность, он инстинктивно ныряет в глубину; кольцо скользит вдоль жерди до самого дна и здесь так туго держится на жерди, что бобр не может подняться на поверхность и тонет.

В течение часа они поставили шесть капканов для бобров и отправились затем охотиться на куропаток. Потом едва спасли Скукума от нового приключения с дикобразом. Затем, убив пару тетёрок, поставили ещё несколько капканов и сделали привал на ночь.

Под утро пошёл снег и покрыл всю землю. Нет ни одного места на земле, где первый снег был бы так красив, как в Эдирондеке. С самой ещё ранней осени начинает природа подготовляться к зиме. Зелёные листья опадают, оставляя на виду пучки красных ягод. Теперь всё готово, недостаёт только белого убора. А когда он появляется, точно подвенечная фата невесты или серебряная оправа на украшениях боевого коня, — вся природа облачает в хрустальные одежды, без которых картина потеряла бы своё значение и не имела бы полной законченности.

Красота всего окружающего поражала охотников, хотя Рольф не нашёл лучшего выражения своего восторга, кроме нескольких слов: «Ну разве это не красиво!», а индеец стоял неподвижно и безмолвно глядел по сторонам.

А сколько увлекательных рассказов может прочесть охотник на снегу! Рольф и Куонеб в этот день почувствовали, к своему удивлению, что они, словно собаки, могут по каждому следу прочесть историю животного, пробывшего здесь несколько часов тому назад. Несмотря на то, что первый день после снегопада говорит следопыту меньше, чем второй, а второй меньше, чем третий, на снегу не было недостатка в рассказах. Вот здесь шёл недавно шагом рогатый олень, а другой уходил от него бегом. Там, крадучись, пробиралась лисица, недоверчиво косясь на вон ту западню. А вот след куницы. Смотрите, как она бегала в этой чаще, словно собака. Здесь она почувствовала человеческий запах. Видите, она остановилась и нюхала; отсюда она ушла прямо к западне.

— Ура! попалась! — крикнул Рольф, увидя под бревном великолепную куницу, тёмную, почти чёрную, с широкой грудью, отливающей золотом.

Они повернули обратно к бобровому пруду. Вторая западня соскочила с места, но оказалась пустой, а в следующей они нашли рыжую белку, совершенно им ненужную и годную только для приманки. Зато в следующей они нашли куницу, и ещё в следующей горностая. Другие остались нетронутыми, но они получили уже два хороших меха, пока дошли до бобрового пруда. Удача подняла настроение охотников, но драгоценная добыча, доставшаяся им вслед за тем, превзошла всякие ожидания.

В каждом из шести капканов они нашли по большому мёртвому бобру, утонувшему, но неповреждённому. Каждый мех стоил пять долларов, и охотники почувствовали себя богатыми. Пруды эти могли доставить им по крайней мере пятьдесят шкурок.

Охотники снова поставили капканы, разделили между собою груз и отправились искать более уединённого места для отдыха, так как не принято разводить костры вблизи бобрового пруда. Сто пятьдесят фунтов бобрового мяса нелегко протащить несколько миль: отойдя полмили в сторону, они выбрали низкое закрытое место, развели огонь и сняли шкурки с бобров. Выпотрошив их, они повесили мясо на дерево, а меха и хвосты взяли с собой.

Много миль прошли они в тот день, успели снабдить все капканы приманками и вернулись домой только поздно вечером.

XXXII. Олени

Люди считают ноябрь месяцем мрака, отчаяния и всяких несчастий.

Ноябрь для диких зверей месяц безумия. Но ни у кого из зверей не проявляется безумие в такой сильной степени, как у белохвостого оленя. Это своего рода болезнь, которая сопровождается распуханием шеи у рогатых оленей и лихорадочным нервным возбуждением. Между самцами происходят в это время продолжительные и ожесточённые единоборства; пренебрегая пищей, рыскают они дни и ночи, горя желанием наброситься на кого-нибудь и убить.

Рога их, вырастающие обыкновенно весной, достигают в это время полного своего развития, становятся острыми, плотными и тяжёлыми. Для чего? Неужели природа даёт их животным, чтобы колоть, ранить и уничтожать? Как ни странно, а между тем это оружие нападения употребляется чаще для обороны. Продолжительные и ожесточённые битвы оленей никогда почти не кончаются смертью. Дерущиеся олени гибнут не от ран, а оттого, что во время неожиданного прыжка кого-нибудь из борцов рога их так плотно сцепляются между собою, что не могут разъединиться, и животные умирают от голода. Случаи, когда олени закалывают своих соперников, очень редки, зато случаи смерти вследствие сцепления рогов встречаются очень часто.

В той местности, где поселились Рольф и Куонеб, оленей были сотни. Половина из них, самцы, и они постоянно вступали в единоборство. Можно смело сказать, что на расстоянии каких-нибудь десяти миль от хижины в лесу произошла тысяча дуэлей в течение одного месяца. Нет ничего удивительного, если Рольф не только слышал несколько раз доносившийся к нему издали шум битвы, но даже оказался свидетелем одного поединка.

Охотники жили теперь в хижине, и в тихие морозные ночи Рольф привык выходить, чтобы взглянуть в последний раз на звёзды, прислушаться к голосам, раздающимся среди ночной тишины. Временами слышал он «угу! угу!» ушастой совы, временами протяжный вой волка, но чаще всего доносился к нему откуда-то из глубины леса стук рогов — это олени решали важный вопрос: который из двух лучше?

Как-то раз услышал он утром стук рогов в той же самой стороне, где слышал его накануне ночью. После завтрака он поспешил туда один и, пройдя небольшое пространство, увидел на прогалине двух оленей, которые, упёршись лбами, толкали друг друга. Языки у них были высунуты, и они, по-видимому, совсем почти выбились из сил, а изрытый кругом них снег ясно указывал на то, что борьба длится уже несколько часов. Они дрались здесь всю ночь. Силы у них были, очевидно, одинаковы, а зелёный огонёк в глазах ясно говорил о ярости этих кротких на вид животных.

Рольф беспрепятственно подошёл к ним. Они как будто заметили его, но мало обратили на него внимания. Только остановились, чтобы вздохнуть, затем разошлись, подняли головы, потянули воздух и поспешили прочь от страшного врага. На расстоянии пятидесяти шагов они повернули обратно, тряхнули рогами и с минуту стояли в нерешимости, что им делать: продолжать борьбу или напасть на человека. К счастью, они предпочли набросится друг на друга, и Рольф поспешил домой. Выслушав его, Куонеб сказал:

— Они могли убить тебя. Самцы теперь все безумные. Они часто нападают на человека. Олень убил брата моего отца, когда был «Месяц безумия». Нашли только его изуродованное тело. Он пробовал было вскарабкаться на дерево, но олень сбросил его на землю. Везде чернели на снегу следы, и по ним было видно, что человек держал оленя за рога, а тот тащил его, пока он не выбился из сил. У него не было с собой ружья. Олень скрылся куда-то. Вот всё, что я знаю. Я доверюсь скорей медведю, чем оленю.

Индеец сказал немного, но картина убийства живо встала перед глазами Рольфа. Немного погодя, Рольф снова услышал стук рогов и с ужасом представил себе безнадёжную борьбу на снегу; рассказ Куонеба пробудил в нём новое отношение к оленю.

Прошло после этого недели две, когда он, возвращаясь домой после осмотра капканов, услышал в глубине леса какие-то странные звуки; низкие, почти человеческие. Эти странные, таинственные звуки издаются обыкновенно во́ронами и сойками; если они низкие — значит, ворон, высокие — сойка.

«Куок, куок! хе! хе! хе!.. Кррр ррр!» — слышался адский, зловещий крик, и Рольф скоро увидел целую дюжину летающих среди деревьев и прыгающих по снегу во́ронов. Один из них спустился на побуревший пень, но пень покачнулся, и ворон перелетел на другое место. «Уэх, уэх! уэх! Ррр! крр! кррр!» — подхватили другие во́роны.

У Рольфа не было с собой никакого оружия, кроме лука, карманного ножа и топора. Он вытащил топор из-за пояса и продолжал идти дальше. Снова послышались, глухие голоса воронов, которые расселись по веткам и подняли зловещее карканье, словно злые духи, которые радуются удачно придуманной ими адской шутке.

Рольф сделал ещё несколько шагов и увидел зрелище, которое наполнило душу его ужасом и состраданием. Большой, здоровенный самец-олень стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону; иногда он приподымался, упираясь передними ногами, и тащил по земле что-то большое, серое… труп другого оленя со сломаной шеей, но с большими крепкими рогами. Рога сцепились с рогами живого оленя так, как будто скрепили вместе стальными тисками. Несмотря на все усилия, живой олень еле мог двигать головой и тащить труп соперника. Следы на снегу показывали, в начале он мог ещё протащить его несколько шагов и даже глодал ветки и побеги, но это было давно, когда он был сильнее. Как давно? Несколько дней может быть, и целую неделю боролся он со смертью, которая не хотела прийти к нему. У него были, впалые бока, высохший и высунутый язык, тёмные глаза, подёрнутые тусклой дымкой смерти, но сразу сверкнувшие жаждой битвы, как только увидели приближение нового врага.

Во́роны выклевали глаз у мёртвого оленя и проклевали дыру на его спине. Они пытались было сделать то же самое и с живым, но у того хватило ещё силы защитить себя передней ногой, хотя положение его не улучшилось от этого. Рольф за всё время своего пребывания в лесу ни разу ещё не был свидетелем более жалкого зрелища, да и за всю жизнь свою вообще не видел ничего подобного. Душа его исполнилась состраданием к бедному животному. Он забыл, что видит перед собой существо, на которое люди охотятся, чтобы добыть себе пищу.

В эту минуту он видел безвредное красивое животное, попавшее в ужасное, безвыходное положение, и решил прийти к нему на помощь. С топором в руке подошёл он, осторожно взял за рога мёртвого оленя и нанёс удар топором у самого их основании. Удар этот произвёл поразительное действие на живого оленя и сразу показал, как далёк тот от смерти. Моментально сделал он прыжок назад, увлекая за собой мёртвого оленя и своего спасителя. Рольф вспомнил слова индейца: «Речь твоя может успокоить любого зверя». И он нежно, ласково заговорил с оленем; подойдя к нему ещё ближе, опять взялся за рог, который хотел отрубить; продолжая говорить ласково, он стал наносить удары, увеличивая постепенно их силу. Рога, как и всегда в это время, были очень толсты и крепки, и ему несколько раз пришлось ударить топором. Но вот рог, наконец, отделился. Рольф повернул его, и живой олень был свободен. Как же он воспользовался своей свободой?

О, не рассказывайте этого тем, кто считает себя друзьями дикого оленя! Скройте это от тех, кто слепо верит тому, что благодарность всегда следует за добрым делом! С неожиданной энергией, со всей силой неукротимого бешенства, с самым злым умыслом набросился неблагодарный на своего избавителя, чтобы нанести ему смертельный удар.

Поражённый и удивлённый неожиданностью нападения, Рольф не успел схватить убийцу за рога и лишить его силы. Олень нанёс Рольфу такой сильный удар, что тот свалился. Стараясь спасти себя от неминуемой смерти, Рольф вцепился в эти страшные рога и закричал так, как никогда ещё не кричал в своей жизни:

— Куонеб, на помощь! Куонеб! Спаси меня!

Он лежал, словно пригвождённый к земле, а рассвирепевшее животное изо всей силы давило его в грудь и старалось освободить свои рога. К счастью, рога были расставлены очень широко, и олень как бы держал его в своих объятиях. Но, наконец, олень так сильно надавил ему лбом на грудь, что Рольфу показалось, будто не только силы, но и жизнь сейчас оставит его; ему не хватило даже воздуха в лёгких, чтобы крикнуть. А во́роны в это время о чём-то оживлённо болтали, сидя на дереве.

Глаза оленя сверкали, зеленоватым огнём и горели ненавистью. Зверь, как безумный, вертел головой то в одну, то в другую сторону. Такая борьба не могла продолжаться долго. Силы совсем почти оставили Рольфа, и животное по-прежнему давило ему грудь.

— Куонеб, спаси меня! — прошептал он, когда олень приподнял голову, пытаясь снова освободить свои убийственные рога. Животное почти уже освободило их, но во́роны подняли вдруг отчаянное карканье, и из лесу выбежало ещё одно существо, спеша присоединиться к битве. Другой олень, поменьше? Нет! Так кто же? Рольф ничего не видел, а только услышал сердитое ворчание, и в ту же минуту Скукум схватил убийцу за одну из задних ног. Сил у него, конечно, было мало, чтобы он мог оттащить оленя, зато зубы у него были острые, и он от всего сердца отдался делу спасения. Когда затем он вцепился зубами в более нежные части тела оленя, тот, истощённый предыдущей борьбой, попятился назад, повернулся и упал. Не успел он ещё подняться, как Скукум вцепился ему в нос, сдавив его, как тисками. Олень мотнул головой и потащил с собой собаку, но не мог её стряхнуть с себя. Рольф воспользовался случаем, вскочил на ноги, схватил топор и нанёс животному оглушительный удар, а затем, увидя на снегу охотничий нож, выпавший у него во время борьбы, покончил с врагом и… потерял сознание. Опомнившись, он увидел подле себя Куонеба.

XXXIII. Хвалебная песнь

Рольф лежал у огня, а Куонеб стоял, склонившись над ним, и смотрел на него серьёзным, сосредоточенным взором. Увидя, что мальчик открыл глаза, индеец улыбнулся: улыбка его была мягкая, нежная. За нею скрывалась глубокая любовь.

Куонеб сейчас же дал мальчику горячего чаю, который настолько ободрил Рольфа, что он мог привстать и рассказать всё, что с ним случилось в это утро.

— Это злой дух, — сказал индеец, посматривая в ту сторону, где лежал мёртвый олень, — есть его не следует. Ты, вероятно, колдовством призвал к себе Скукума?

— Не колдовством, а криком, — был ответ. — Я звал на помощь, и он пришёл ко мне.

— Отсюда далеко до хижины, — сказал Куонеб. — Я не мог слышать твоего голоса; Скукум также не мог слышать его. Кос-Коб, отец мой, говорил мне, что в то время, как зовёшь кого-нибудь на помощь, делаешь какое-то заклинанье, которое несётся по воздуху скорее и дальше твоего голоса. Быть может, он прав, я не знаю: мой отец был мудрый.

— Видел ты, Куонеб, когда Скукум подбежал ко мне?

— Нет, он оставался со мной, когда ты ушёл, но всё время беспокоился и визжал. Потом он покинул меня, и прошло довольно много времени, пока я услышал его лай. Лай этот означал: «дело плохо». Я пошёл на лай, и он привёл меня сюда.

— Он, вероятно, шёл по моему следу вдоль линии капканов.

Час спустя они двинулись в путь к хижине. Во́роны всё время провожали их громким карканьем. Куонеб взял роковой рог, срубленный Рольфом, и повесил его на молодое деревце вместе с табаком и красным бумажным флагом, чтобы умилостивить злого духа, который находился где-нибудь поблизости. Рог висел там много лет подряд, пока молодое деревце не превратилось в большое дерево.

Скукум на прощание обнюхал павшего врага, выразил трупу своё собачье презрение и двинулся во главе процессии.

Не в этот день и не в следующий, а когда наступила тихая, ясная, солнечная погода, взошёл Куонеб на гору для молитвы; он развёл небольшой костёр и, когда дым заклубился вверх длинной свинцовой полосой и потянулся к плывшему над ним розоватому облаку, он бросил в огонь щепотку табаку. Подняв к небу лицо и руки, запел новую песнь:

Злой дух хотел погубить моего сына,
Но добрый дух спас его,
Он вселился в Скукума и спас его.

XXXIV. Посуда из берёзовой коры

Целую неделю чувствовал себя Рольф больным и разбитым. Скукум тоже. Временами Куонеб бывал холоден, мрачен и молчалив. Но потом сердце его смягчилось.

Перед тем как случилось происшествие с оленем, погода была холодная и ветреная. Холод усиливался постепенно, и, когда наступил мороз, сковавший поверхность вод, Куонеб вздумал мыть руки в посуде, служившей для печения хлеба. Рольф имел свои собственные понятия о чистоте кухонной посуды и забыл на этот раз уважение, которое обязан был оказывать старшему. Вот главная причина почему в тот день он вышел один. Пораздумав хорошенько над случившимся, он пришёл к убеждению, что им необходима умывальная чашка. Но где её достать? В то время жесть была редкостью и стоила очень дорого. Всё нужное для жизни старались обыкновенно находить в лесу и, руководствуясь опытом и обычаями, редко терпели неудачу в своих поисках. В течение всей своей жизни Рольф видел, как делают и сам делал корыта для свиней, чашки для кленового сока, корыта для корма кур, а потому решил попытаться при помощи топора вырубить из липового обрубка корыто, которое могло бы служить вместо умывальной чашки. Будь у него подходящие инструменты, он мог бы сделать очень хорошую чашку, но, имея помятую оленем руку, работать одним топором было трудно. Чашка вышла тяжёлая и грубая. Воду в ней можно было держать, но черпать ею воду из проруби невозможно, и необходим был ковш.

Увидя результаты работы Рольфа, Куонеб сказал:

— В вигваме моего отца всё было из берёзовой коры. Смотри я сейчас сделаю ковш.

Он вынул из амбара свёрток берёзовой коры, собранной в тёплую погоду (её трудно собирать в холодную) для починки лодки. Выбрав самый хороший кусок, он отрезал квадрат в два фута и положил его в большой горшок с кипящей водой. Одновременно с этим он намочил в горячей воде пучок длинных волокнистых корней белой сосны, собранных так же до наступления морозов.

Пока всё это мокло в горячей воде, он отколол пару длинных берёзовых щепок в полдюйма ширины и одну восьмую дюйма толщины и положил их мокнуть вместе с корой. Затем он приготовил три щепки вроде тех деревянных гвоздей, на которые вешают одежду, надколов с одного конца несколько сучковатых палочек.

Вынув из воды сосновые корни, которые сделались мягкими и гибкими, он выбрал несколько штук в одну восьмую дюйма в диаметре, соскоблил с них кору и все неровности, получив таким образом связку в десять футов длины мягких, ровных и белых верёвок.

Берёзовую кору он разложил на ровном месте и обрезал её, как изображено внизу на рисунках.

Закругления A и B он сделал для того, чтобы во время шитья не рвалась кора, что случилось бы неминуемо, будь все края ровные. Каждый угол сложил вдвое и загнул (C), затем придержал деревянными шпильками (D). Ободок приладил таким образом, чтобы он лежал плоско там, где он перекрещивал волокна коры, и дугообразно там, где тянулся вдоль этих волокон. Затем он обвил его гибким берёзовым прутиком и, проделав большим шилом отверстия, пришил его к краям бересты. Умывальная чашка из берёзовой коры была готова (E). Из более толстой коры можно устроить корзину (F, G), только её трудно сделать непроницаемой для воды.

У них появилась теперь умывальная чашка, и повод к ссорам был устранён. Рольф находил не только приятной, но и полезной работу из берёзовой коры и решил сделать из неё самую разнообразную посуду.

Теперь, когда он отдыхал и поправлялся после битвы с оленем, это была самая подходящая для него работа, и которой он всё больше и больше совершенствовался. Однажды Куонеб, наблюдавший за тем, с каким успехом Рольф выполнил своё намерение сделать ящик для рыболовных крючков и разной утвари, сказал ему:

— Такие вещи в вигваме моего отца украшались цветными щетинками.

— Верно, — сказал Рольф, припоминая виденные им предметы из берёзовой коры, которые продавались индейцами. — Мне хотелось бы добыть теперь дикобраза.

— Может быть, Скукум найдёт его где-нибудь, — сказал, улыбаясь, индеец.

— А ты позволишь мне убить Кэка, если мы встретим его?

— Позволю, если иглы его ты употребишь на какое-нибудь дело и сожжёшь на огне его усы.

— Зачем же мне жечь его усы?

— Мои отец говорил, что так надо. Дым подымается прямо руда, к разным духам. Духи узнают, что мы убили и не забыли при этом отблагодарить их.

Прошло несколько дней, прежде чем они нашли дикобраза. Впрочем, не они его добыли. Но об этом мы расскажем в другой главе.

Они сняли с него шкуру вместе с иглами и повесили её в амбаре. Иглы были бы отличным украшением для посуды, если бы их можно было выкрасить. Не украшать же посуду белыми иглами.

— В какой цвет их можно окрасить, Куонеб?

— Летом бывает много красок, зимой их трудно добыть. Некоторые, впрочем, можно достать и теперь.

Он подошёл к кусту болиголова, содрал с него кору и соскоблил внутреннюю оболочку. Эту внутреннюю оболочку вскипятил потом с иглами дикобраза, и они окрасились в бледно-розовый цвет; кора ольхи доставила красивый оранжевый цвет, а ореховая — коричневый. Дубовые стружки, сваренные с несколькими кусочками железа, превратились в чёрную краску.

— Красной краски и зелёной надо ждать до лета, — сказал индеец. — Красная получается только из ягод. Жёлтую даёт жёлтый корень. Чёрный, белый, оранжевый, коричневый, розовый и даже красный, полученный от соединения оранжевого с розовым, дали отличное сочетание цветов. Способ применения игл очень прост. В коре прокалывают шилом отверстие для каждой иглы; чтобы скрыть затем щетинистые кончики игл, их прикрывают подкладкой из тонкой коры. Рольф успел ещё до наступления зимы приготовить из берёзовой коры ящик с крышкой, украшенный иглами дикобраза, и спрятал в нём мех куницы; мех он рассчитывал продать и на эти деньги купить бумазейное платье для Аннеты, о котором она так мечтала.

Но вскоре Рольф снова начал ссориться с Куонебом. Когда Куонеб походил, что необходимо вымыть посуду, он просто-напросто ставил её на землю и давал вылизать Скукуму. Этот способ мытья посуды вполне удовлетворял Куонеба и приводил в восхищение Скукума, но Рольфу не нравился. Индеец сказал ему:

— Скукум ест ту же пищу, что и мы. Ты споришь, потому что ничего не понимаешь.

Понимал Рольф или не понимал, тем не менее он вновь перемывал вымытую Скукумом посуду; но иногда это ему не удавалось, и нечистоплотность Куонеба раздражала его. Зная по опыту, что человек, не умеющий сдержать себя, всегда проигрывает, он решил, отбросив в сторону общие понятия о чистоте, найти какое-нибудь доказательство, применимое к понятиям индейца.

Однажды вечером, когда они сидели у огня, Рольф завёл разговор о своей матери, о том, сколько волшебных снадобий ей было известно и сколько было на свете худых снадобий, вредивших ей.

— Хуже всего для неё было, — рассказывал он, — когда собака лизала её руку или притрагивалась к её пище. Одна собака лизнула ей как-то руку, и призрак собаки явился к ней за три дня до её смерти. — Он помолчал немного и затем прибавил: — Через несколько дней со мной случится то же, что и с моей матерью.

Два дня спустя после этого Рольф увидел случайно, что друг его стоит позади хижины и даёт Скукуму вылизать сковородку, на которой они перед этим жарили олений жир. Индеец не знал, что Рольф стоит близко, и никогда не узнал этого.

В эту ночь Рольф встал после полуночи, зажёг сосновые щепки, которые служили им вместо факелов, и когда они обуглились, обвёл себе вокруг глаз большие чёрные круги, чтобы придать лицу как можно более страшный вид. Затем, ударяя в том-том Куонеба, он принялся прыгать, напевая:

Злой дух, покинь меня!
Призрак собаки, не делай мне зла!

Куонеб привстал на постели от удивления. Рольф не обратил на него внимания и продолжал прыгать по комнате, вскрикивая и ударяя в том-том. Спустя несколько минут Скукум завизжал и стал царапаться в дверь, Рольф взял нож, отрезал пучок шерсти на затылке Скукума, сжёг его на факеле и запел с прежней торжественностью:

Злой дух, покинь меня!
Призрак собаки, не делай мне зла!

Оглянувшись назад, он сделал вид, будто только что заметил Куонеба, и сказал:

— Призрак собаки приходил ко мне. Мне показалось, будто он стоит за хижиной и слизывает олений жир со сковородки. Он смеялся — он знал, что я в его власти. Я хочу прогнать его прочь, чтобы он не сделал мне зла. Я похож на свою мать. Она была учёная женщина, но она умерла, после того как увидела призрак собаки.

Куонеб встал, срезал пучок волос у Скукума, прибавил щепотку табаку, зажёг всё это и запел, окружённый густым дымом горящего табака и волос; он пел самое страшное заклятие против злых духов, а Рольф, тихонько посмеиваясь про себя, лёг и заснул спокойным сном, зная, что победа осталась на его стороне. Никогда больше, никогда не допустит его друг, чтобы Скукум занимал высокий и священный пост судомойщика.

XXXV. Ловушка для кроликов

Снег, ложившийся кругом хижины всё более и более густым слоем, был испещрён по всем направлениям множеством кроличьих следов. Охотники встречали иногда кроликов, но мало обращали на них внимания. Зачем им кролики, когда в лесу было такое обилие оленей?

— Хочешь поймать кролика? — спросил Куонеб, видя, что у Рольфа опять разыгралось желание поохотиться.

— Я могу застрелить его из лука, — отвечал Рольф. — Стоит ли, впрочем, когда у нас так много оленей?

— Мой народ всегда охотился на кроликов. Когда не найти было оленей, питались кроликами. Когда в лагере оставались только женщины да дети и нечего было есть, ели кроликов.

— Смотри, я сейчас застрелю одного, — сказал Рольф.

Он взял лук и стрелы. Он встречал много белых кроликов, но всегда в густой чаще. Несколько раз пытался он пристрелить какого-нибудь из них, но перепутавшиеся между собой сучья и ветки мешали держать как следует лук, и стрелы отскакивали в другую сторону. Прошло несколько часов, прежде чем он вернулся с пушистым кроликом.

— Мы поступаем не так, — сказал Куонеб и провёл Рольфа в чащу, где выбрал место, покрытое множеством следов, нарезал хворосту и сделал изгородь с полудюжиной отверстий. В каждом из этих отверстий он поместил петлю из крепкой верёвки, привязанную к длинной жерди, повешенной на крючок и устроенной таким образом, что стоило только дёрнуть петлю, как жердь соскакивала с крючка и подымалась вверх вместе с петлёй и животным, просунувшим в неё голову.

На следующее утро они сделали обход и нашли висевших в четырёх петлях кроликов. Вынимая их из ловушек, Куонеб нащупал на задней йоге одного из них какой-то комочек. Он осторожно надрезал ногу и вынул оттуда любопытный предмет величиною с жёлудь, сплющенный и состоящий из мяса, покрытого волосами и формой напоминающего большой боб. Куонеб осмотрел его и, обратившись к Рольфу, сказал ему многозначительным тоном:

— Да! Мы нашли хорошее место для охоты. Это Пи-то-уоб-ус-онс, маленький лечебный кролик. Теперь в нашей хижине сильное снадобье. Сам увидишь.

Он подошёл к двум нетронутым петлям и просунул через них снадобье кролика. Час спустя, когда они возвращались домой, они нашли в одной из этих петель ещё одного кролика.

— Так всегда бывает, — сказал индеец. — Мы всегда будем теперь ловить кроликов. Мой отец поймал как-то раз Пито-уоб-ай-ёш, маленького лечебного оленя, и никогда после этого не терпел неудачи в охоте, всегда убивал по два. Потом оказалось, что его сын, Куонеб, украл это великое снадобье. Он поступил умно, этот Куонеб, и с тех пор он каждый день убивал какого-нибудь зверя.

— Тс! Что это такое? — воскликнул Рольф, услышавший шелест ветвей и какой-то шум в лесу. Скукум тоже насторожился.

«Рр! ррр! ррр!» — послышалось сердитое ворчание Скукума. Кто может утверждать, будто у животных нет собственного языка? «Тяв, тяв, тяв», — кричал Скукум, завидя куропатку на дереве; «гау, гау, гау» — весело лаял он, когда, несмотря на запрещение, гнался за оленем; «ррр! ррр! ррр!» — сердился он на медведя, забравшегося на дерево, и «ррр! гау, гау! ррр! гау!» — бесновался он при виде ненавистного ему дикобраза.

На этот раз он говорил: «Ррр! ррр! ррр!»

— Кто-то забрался на дерево, — сказал индеец, прислушиваясь к ворчанию собаки.

Рольфу показалось, что там целый зверинец, когда он подошёл к этому дереву. В кроличьей петле висела молоденькая рысь, совсем ещё котёнок с виду. На соседнем дереве, вокруг которого с ворчанием бегал Скукум, сидела свирепая старая рысь. Повыше сидел другой котёнок, а ещё выше третий. Все злобно прислушивались к лаю собаки. Старая рысь выражала иногда своё неудовольствие злобным шипением, но не решалась сойти вниз. Мех у рыси хороший, а сама она считается лёгкой добычей. Индеец одним выстрелом сбил самку с дерева, а ещё после двух выстрелов к нему в мешок попали и остальные; вынув из петли третьего котёнка, они направились обратно к хижине. Глаза индейца как-то особенно блестели.

— Да! Да! Мои отец говорил мне: великое это волшебное снадобье — бугорок с кроличьей ножки. Сам видишь, как нам повезло.

XXXVI. На бобровом пруду не всё в порядке

Каждую неделю обходили они линию капканов, и запас мехов увеличивался с каждым разом. Они поймали двадцать пять бобров. Но в декабре их ждал там весьма неприятный сюрприз: все капканы оказались пустыми, и всюду виднелись неоспоримые признаки того, что здесь был какой-то человек, который унёс с собой всю добычу. Они отправились по следам его лыж, слегка уже занесённых снегом, но выпавший в эту же ночь снег окончательно скрыл их.

Вор, надо полагать, не видел всей линии капканов, так как улов выхухоли и норки оказался хорошим. Но всё случившееся было только началом.

Охотничьи законы сходны с законами зверей: первый пришедший на место охоты пользуется всеми правами. Если случайно появится соперник, то первый охотник имеет право бороться с ним, как хочет. Закон оправдывает все его поступки, если победа остаётся на его стороне. Закон оправдывает и все поступки второго, за исключением убийства. Защищающий себя может, следовательно, убить, но нарушитель его прав не может этого сделать.

Поскольку Куонеб был индейцем, а Рольфа все принимали за индейца, общественное мнение должно было неминуемо обратиться против их владения в Эдирондеке, и соперник мог смотреть на них как на нарушителей его собственных прав. Тот факт, однако, что он ограбил их капканы, но не снял их, и, видимо, старался скрыться от них, указывал на то, что человек этот вор и сознавал, что он виновен.

По всему было видно, что он пришёл с запада, — из Рэкэт-Ривера по всей вероятности. Это был человек высокого роста, судя по его широкой ноге и большим шагам; он знал, как ставят капканы, но был ленив и не хотел сам их ставить. Главным занятием его было, очевидно, воровство.

Хищения его увеличились, как только он нашёл линию капканов для куниц. Чем ближе к первобытному состоянию условия жизни, тем они скорее рождают раздоры. Рольф и Куонеб чувствовали, что они вынуждены будут объявить войну.

XXXVII. Пекан

Несколько раз уже замечали они большие следы на снегу; следы эти походили на следы куницы, но были больше.

— Это Пекан, — сказал индеец, — большая куница, очень сильная и бесстрашная. Когда отец мой был ещё мальчиком, он пустил стрелу в Пекана. Он не знал, что это был за зверь; ему показалось, что это просто чёрная куница. Стрела ранила зверя, и он прыгнул с дерева прямо на грудь моему отцу. Он бы задушил его, не будь тут собаки; он задушил бы собаку, не будь поблизости моего деда.

Дед заставил моего отца съесть сердце Пекана, чтобы и у него было такое сердце. Никогда не следует заводить самому раздора, но надо без страха идти на врага, если желать мира и сражаться без страха. Таково было сердце моего отца, таково оно и у меня.

Взглянув на запад, Куонеб продолжал угрожающим тоном:

— Так будет и с этим грабителем капканов. Мы не искали раздора, но наступит день, когда я убью его.

Большие следы Пекана шли извилинами и терялись в низком, густом лесу. Немного погодя, они снова показались. Следы тянулись теперь по кряжу, поросшему болиголовом, и присоединились затем к другим следам, один из которых походил на длинную глубокую борозду в пятнадцать дюймов ширины, а остальные были обыкновенными следами ног, таких же больших, как и у Пекана.

— Кэк, — сказал Куоиеб, и Скукум сказал: «Кэк», но только не словами: он сердито заворчал, шерсть на спине его ощетинилась; у него проснулись неприятные воспоминания. Опасаясь, что благоразумное поведение пса скоро кончится, Рольф просунул свой шарф под его ошейник, и все они пошли по следу дикобраза, который нужен был Рольфу для украшения посуды.

Они прошли не очень далеко, когда увидели другой след, присоединявшийся к этому, — след Пекана и вскоре после этого услышали царапанье, как будто какое-то животное карабкалось по дереву; затем раза два к ним донеслось едва слышное сердитое ворчание.

Привязав поспешно мужественного Скукума к дереву, они, крадучись, направились дальше.

Они увидели животное, похожее на большую чёрную куницу или на коротконогую лису.

Животное это держалось на безопасном расстоянии от бревна, под которым спрятался огромный дикобраз, выставив наружу только задние ноги и хвост. Оба стояли несколько минут неподвижно, затем Пекан заворчал и сделал прыжок вперёд. Дикобраз, услыша ворчание и почувствовав комки снега, упавшие подле него, махнул хвостом, но не попал в Пекана, ибо тот стоял вне удара. Тот же манёвр был повторён с другой стороны и с тем же результатом. Можно было подумать, что Пекан делает всё это для того, чтобы хвост утомился, или ждал того момента, когда из него выпадут все иглы. Время от времени Пекан прыгал на бревно, заставляя дикобраза размахнуться хвостом вверх, причём в кору бревна вонзалось всякий раз несколько белых кинжалов, указывая на то, что тактика эта продолжается уже давно.

Всматриваясь внимательно, зрители заметили по некоторым признакам, что такая же точно битва происходила перед этим у другого бревна, откуда тянулись следы дикобраза, покрытые кровью. Каким способом заставил Пекан уйти оттуда дикобраза, охотники не сразу поняли.

Видя, что дикобраз не хочет больше бить хвостом по бревну, несмотря на все хитрости, Пекан прибегнул к новому манёвру. Прыгнув на другую сторону бревна, где скрывался нос дикобраза, он поспешно принялся разрывать снег и листья. Прежде чем дикобраз заметил это, Пекан разрыл снег и схватил мягкий, не покрытый иглами нос. Хрюкая и визжа, попятился дикобраз назад и махнул ужасным хвостом. Но какого результата он добился? Он только прибавил к бревну ещё несколько колючек. Напрягая все свои силы, дикобраз пятился и барахтался, но Пекан был сильнее, чем он. Когтями своими он ещё больше расширил углубление под бревном, и, когда жертва его перестала, наконец, барахтаться от усталости, он прыгнул вперёд и, выпустив из зубов нежный нос, вцепился в ещё более нежное горло дикобраза. Он недостаточно глубоко вонзил зубы и не мог поэтому сдавить дыхательного горла, но тем не менее крепко держал свою жертву. С минуту или две Кэк барахтался, продолжая размахивать хвостом, на котором оставалось уже очень мало игл. Струйка алой крови, сочившейся из открытой раны, отнимала у животного последние силы. Пекану, находившемуся под защитой бревна, ничего не оставалось больше, как крепко держать свою жертву и ждать её смерти.

Кэк, видимо, начал ослабевать, и борьба приходила к концу. Но у Пекана не хватило терпения ждать, и он, выбравшись из углубления, прыгнул на бревно, причём оказалось, что у него исцарапан весь нос; протянув вниз свою красивую лапу и вцепившись в плечо дикобраза, он перевернул его на спину. Не давая ему времени опомниться, он впился зубами в рёбра и принялся терзать его. Обессиленный окончательно и лишённый игл хвост дикобраза не мог больше ему вредить. Кровь дикобраза лилась ручьём, но он лежал неподвижно.

Издавая глухое ворчание, Пекан хватал зубами тёплое мясо, рвал его кусками и злобно встряхивал непобедимого врага, которого ему удалось победить. В двадцатый раз уже принимался он слизывать запёкшуюся кровь и глотать куски мяса, когда раздался выстрел из ружья Куонеба, прекративший битву Пекана с Кэком и отправивший его в страну Счастливой Охоты.

«Рррр! ррр! ррр!» — и на сцену явился Скукум, тащивший за собою шарф Рольфа, который он перегрыз, решив во что бы то ни стало принять участие в битве. И только оттого, что дикобраз лежал брюхом кверху, Скукум не подвергся вторично лечению.

Рольф в первый раз видел Пекана, а потому рассматривал его, как рассматривал бы всякий, кому приходилось слышать об этом животном самые невероятные рассказы, превращавшие его в какое-то полумифическое существо. Лесной разбойник, заколдованный чёрный кот, Пекан не страшился никого, и только один он из всех животных мог бороться с Кэком и умел побеждать его.

Охотники развели костёр, и, пока Рольф готовил чай и оленину, Куонеб снял кожу с Пекана. Он вырезал прежде всего сердце и печень. Когда их сварили, он дал сердце Рольфу, а печень Скукуму, сказав первому: «Даю тебе сердце Пекана», а Скукуму: «Печень вытянет все иглы из тебя, если ты ещё когда-нибудь вздумаешь напасть на Кэка».

На шее и хвосте Пекана Куонеб нашёл иглы дикобраза; одни из них вонзились туда во время последнего сражения, другие давно, во время такой же битвы, но ни одна из них не принесла ему, по-видимому, ни малейшего вреда. Не видно было никаких признаков отравы или воспаления.

— Так всегда бывает, — сказал Куонеб. — Иглы не приносят Пекану вреда.

Подойдя затем к дикобразу и снимая с него шкуру, он сказал:

— О, Кэк! Сам видишь теперь, какую ты сделал ошибку, не пустив Нана-Боджу на сухой конец бревна.