Рассекающий пенные гребни. Владислав Крапивин

Страница 1
Страница 2

IV. Горький лед

1

У Сильвера в том году Оська больше не бывал. Однажды собрался было, но навалилась печаль. Представил, как увидит стоящие у камина кроссовки Норика. “Да, Ося, так он и не пришел…”

К тому же, начались осенние будни. Правда, случались еще теплые дни, можно было даже купаться. И пятый “В” по теплу сходил с Яном Яновичем в поход, в пещерный город. Но все равно было уже не лето. И учительская забастовка кончилась, пошли уроки: каждый день по шесть, по семь – догоняли упущенную программу. Школьный народ возмущался, конечно: “Вы бастовали, а нам теперь отдуваться, да?” Но с такими, как Горгоновна да Роза-Угроза много не поспоришь. “Два очка” в дневник – и иди жалуйся хоть в парламент…

О Норике Оська вспоминал часто. И по-прежнему строил горькие догадки.

“А что, если он тогда пришел домой, а тетушка и дядюшка ему: “Почему у тебя штаны зашиты такой дратвой? Где ты был?” А Норик, он ведь, судя по всему, не очень умеет врать. Поотпирался сперва, а потом и выложил, что лазил по Цепи с одним мальчиком… “Что за мальчик?” – “Ну, мы в парке познакомились…” – “Это он подбил тебя заниматься такой смертельной акробатикой? Не смей больше знаться с такой шпаной!”

Однажды во сне к Оське пришла догадка: надо загадать желание – пусть Норик появится опять. А чтобы это сбылось, надо еще раз спуститься к Николе-на-Цепях. Правда они с Нориком обещали Сильверу не делать этого, но во сне запреты не действуют.

И Оська в какой-то новой, незнакомой юнмаринке, зеленой с черным (таких флагов даже и не бывает) сразу оказался на цепи. Ловко, без боязни полез вниз. Мимо летели серые клочки спустившихся с осеннего неба облаков, хлесткий ветер трепал одежду и волосы, но все равно было не страшно, радостно даже…

Но не успел он спуститься и на десяток звеньев, как все изменилось. Пропали облачные клочья, ударил сбоку синий резкий свет, а на обрыве над Оськой возник не то солдат, не то полицейский в какой-то нелепой розовой форме со шнурами, в гусарском кивере. И с тяжелым автоматом. У автомата был тупой толстый ствол – как у старинного пулемета “Максим”.

Лица у солдата не было, просто ровный розовый блин с черными дырочками глаз и рта. Рот шевельнулся,

– Руки вверх, – бесцветно произнес солдат. И навел автомат.

Оська хотел объяснить, что не может выпустить цепь. А солдат расставил розовые сапоги и начал давить на спуск. Оська отчетливо видел похожий на сардельку палец солдата. Выход был один: Оська раскинул руки, толкнулся ступней от контрфорса и полетел вниз (опять же такое бывает лишь во сне). Жуть падения охватила Оську. Но все же он соображал: надо упасть не на камни, а в воду. И ладонями он, как воздушными рулями, пытался направить полет.

Вода ударила по телу тугими подушками. Плотная, гулкая. Обтянула на Оське юнмаринку – материя стала как вторая кожа. Его потянуло в черную глубь. “Вот и все. Тону”. Однако глубина не приняла Оську. Толкнула вверх, где зелень воды просвечивали желтые лучи. И оказалась вода не мутной и мазутной, как у Чернореченского причала. Была она чистая, прозрачная.

Оська вынырнул, отплевался от соли. Солнце вспыхнуло на ресницах. Непонятная сила – будто большая ладонь – выбросила Оську из воды по колени. И понесла вперед. Над пенными гребешками. Они мчались навстречу, иногда вырастали, и Оська разбивал их грудью. Пена ударяла в лицо, Оська смеялся. Было весело и бесстрашно. Оська вдруг понял, что сзади над ним гудят паруса. И тогда он догадался! Вскинул правую руку, и в ней оказался тяжелый сверкающий ключ! Тот, что отопрет все двери, откроет все тайны.

“Теперь-то я точно увижу Норика!”

Оська, отдувая шипучую пену, стал смотреть вперед. Среди гребней маячил кораблик. Возможно, тот пенопластовый клипер Норика, что когда-то застрял в поплавках. Рассмотреть его мешала темная размытая полоска, вертикально вставшая перед глазами. Оська досадливо заморгал, искры на ресницах выросли в солнечные шары, стали лопаться, рассыпаться фейерверками, и все исчезло…

Такой вот был сон – страшное начало, а конец хороший. С надеждой. И все же утром Оська снова чувствовал тревогу. Тем более, что полоска в глазах не исчезла. Нет, она не маячила все время, но порой возникала перед взором – как проведенная размытой тушью линия. Иногда сплошная, иногда частый пунктир из неясных пятнышек. Бывало, что она раздваивалась – если смотреть как бы мимо нее, вдаль… Что за напасть!

Чаще всего полоска появлялась, когда Оська смотрел на ярко освещенную страницу. Приходилось поворачиваться боком. Темная линия вместе с туловищем отъезжала в сторону и не спешила за взглядом, когда Оська вновь переводил глаза на книгу.

Скоро он приспособился читать, глядя на листы чуть сбоку. И неудобства не испытывал. И про полоску ничего никому не говорил. У мамы и без того хватало проблем. На работе всякие сложности, а главное – отец капитально застрял в Аргентине (“где небо жаркое так сине”… тьфу!). Капитан “Соловьевска”, прилетев на родную землю для выяснения дел, тут же сказался больным. Пароходство назначило капитаном старшего помощника Чалку.

Тоже мне радость – быть командиром арестованного судна! Отец присылал по Интернету сообщения в пароходство: для начальства и для семьи. Связь оплачивало русское консульство, но больше ничего оно сделать не могло. Из сообщений следовало, что выбраться домой пока никак не удастся. Капитан обязан отвечать за судно и за людей, заботиться о пропитании экипажа и следить, чтобы аргентинские власти не творили произвола. И тянуться это будет до тех пор, пока пароходство не расплатится с долгами “Соловьевска”.

А пароходство не спешило.

Мама однажды сказала в сердцах:

– Ну а чем там не жизнь? Заморский город, вечное лето, красавицы-креолки… Да шучу, шучу! Тоже мне, еще один капитан Чалка. Копия… – Это потому, что Оська буквально проткнул мать возмущенным взглядом. Как можно такое про папу?!

Конечно, она ничего такого всерьез и не думала. Вместе с другими женами моряков несколько раз ходила к директору пароходства: когда же он позаботится о “Соловьевске” и его экипаже? И облепленный адмиральскими шевронами директор клялся, что позаботится в самое ближайшее время… как только появятся деньги.

В общем, весь октябрь дома у Оськи было пасмурное настроение. У Анаконды вскочил на шее очередной чирей, и она приписала его Оськиным проискам. Оська злорадно подтвердил. Анаконда завопила:

– Тогда расколдовывай немедленно!

– Чирей, чирей, ты созрей, чтобы лопнуть поскорей!

– Когда это “поскорей”?

– Послезавтра.

– Мне надо сегодня!

– Чудовище! Это же закон природы, против него колдовать бесполезно.

– Я скажу маме…

С Эдиком у Оськи тоже что-то не клеилось. Тот был старше на восемь месяцев. В ноябре, к своим двенадцати годам, он получил от отца компьютер и торчал перед ним часами. Оська, конечно, тоже торчал в первые дни. Эдька великодушно уступал другу место за клавиатурой. А были и такие игры, где можно вдвоем. Но скоро Оське это приелось. Игры какие-то все про одно: прорваться через лабиринт, убить монстра (так, что красные брызги во весь экран), перепрыгнуть через пропасть, запастись оружием, опять кого-нибудь расстрелять… Выберешься на новый уровень, а там снова – прорвись, убей, перескочи…

Эдька заметил Оськины зевки.

– Не притворяйся, что надоело.

– Не надоело, а… домой пора. Если поздно приду, Анаконда опять: “Ма-аме скажу…”

И он шел читать “Властелина колец” или “Водителей фрегатов”. Про них в компьютере ничего не было. По крайней мере, в Эдькином. Да и вообще – одно дело, когда напрягаешься у экрана, другое, когда удобно устроился под лампой и уплыл в дальние дали. Пускай за окнами хоть самая отчаянная непогода…

Помня просьбу Сильвера, Оська однажды разыскал на верхней полке и прочитал от корки до корки старинный том “История морских катастроф”. Нет ли там чего-нибудь про бриг (то есть про шхуну) “Даниэль”? Или “Мальчик”… Нет, ничего не было.

Огорченный Оська опять пошел к Эдику. Тот, хотя порой и хмыкает насмешливо, но все же единственный друг. С кем еще поделишься печалями?

Правда, про “Мальчика” говорить Оська не стал. Не для Эдьки этот секрет. Он просто пожаловался на сумрачное настроение и на то, что все погано: и дома, и в школе (куча троек и две “пары” по математике), и вообще в жизни.

– Прямо завыть иногда хочется…

– Не надо выть. Все еще наладится, – снисходительно утешил Эдик. Его лицо румянилось от экрана, где расцветал розовый пейзаж.

– Наладится, жди, – буркнул Оська. И выдал недавно родившуюся у пятиклассников поговорку: – В другом пространстве…

Эдька глянул странно. Как-то нерешительно и вроде бы приглашающе.

– А можно ведь и правда в другое пространство… в натуре. Чтобы жить, не горевать…

– Ты это о чем?

– Будто не понимаешь. Нюхнул, ухватил кайф и “цвети, душа, как подсолнух”. Универсальное лекарство от всех печалей…

– Клей “Универсал”, что ли?

– Дошло…

– Идиот, – убежденно сказал Оська. – Дебил малосольный. Это же… как наркомания. Начнешь – потом не выберешься!

– Да кто тебе сказал?! Взрослые просто лапшу вешают! Ради своего спокойствия. Их послушать, дак ничего нельзя! Курить нельзя – а сами!.. Водку пить нельзя – а сами!.. И вообще… ничего нельзя. А сами… Никто еще не помер от “Универсала”. Наоборот…

– Что “наоборот”?

– Ты просто как новорожденный теленочек. Ничего не знаешь. А у нас в классе уже половина пацанов пробовала.

– Не ври!

– Ну, не половина… а все равно многие.

– И ты?

Эдька неопределенно повел плечом.

– Если ты… правда… – беспощадно выговорил Оська, – я с тобой больше… никуда… и никогда…

– Да ладно, ладно, – хмыкнул Тюрин. – Чего ты расплакался? Я пошутил.

И Оська сделал вид, что поверил.

А через неделю, когда еще одна двойка (несправедливая!) от Угрозы и после этого крикливая нахлобучка от мамы – со смешным обещанием “сдать в детский дом” – и новое сообщение по сети от отца, что по-прежнему с долгами ничего не ясно, и скандал с Анакондой из-за ее потерявшегося дурацкого шарфика… в Оське будто лопнуло. Он побежал к Эдьке (это рядом, через двор) и, проглотив слезы, отчаянно сказал:

– Ну! Как это делается?

И случился тот ужас…

Собрались недалеко от дома, где жил их одноклассник Борька Сахно по прозвищу Сухой Боб. Кроме Боба, Эдьки и Оськи, был еще коротышка Саньчик из шестого “А” и незнакомый пацан, которого называли Бул и нька. Холод был, пахло бензином и помойкой. У одного гаража лежала бетонная балка. Присели на нее, ледяную. Боб достал целлофановые пакеты. “Ох, а если кто узнает…” – запоздало толкнулось в Оське. Булинька сидел рядом.

– Ты не бойся, – суетливо шептал он, потирая ладошки. – Сперва непривычно, а потом во как… – Он даванул в пакет пахнущую бензином гусеницу, сдернул с Оськи шапку. Натянул ему на голову шелестящий мешок – жидкий клей размазался по щеке и подбородку. Сладкий запах удушающе забил рот, нос, даже уши. Оська задергал руками, желая сорвать пакет.

– Да ты постой, постой, – донеслось из другого мира. – Ты потерпи трошки… сейчас будет кайф…

Сдернуть пакет не удалось, воздуха не было, Оська судорожно вдохнул то, что под пакетом…

…Полетели желтые бабочки. Густо, солнечно. А может, не бабочки, а цветы. И не только желтые, а всякие. И очень крупные, пахучие. Они сложились в узор, и в узоре этом была какая-то веселая загадка. Вроде головоломки. Разгадаешь, и случится небывалая радость. Но разгадать Оська не успел, узор изменился, из него сложились две клоунские рожицы – такие уморительные, что Оська зашелся неудержимым смехом. А рожицы рассыпались тоже. И Оська понял, что яркие пятна – это уже не цветы, не клоуны, а разноцветные юнмаринки ребят, которые мчатся по лугу на лошадях. И к Оське подвели золотистого коня. Никогда Оська раньше не ездил верхом, а тут мигом взлетел на лошадиную спину, ударил босыми пятками гнедые бока – и вперед! Навстречу луговому ветру и множеству солнц следом за желтой юнмаринкой далекого всадника.

– Норик! Подожди!

А солнца гасли. А цветы серели. А небо темнело. Чернело оно, опрокидывалось на луга, наваливалось ватными глыбами, сбило Оську с коня, задавило душной тьмой…

…– Снимай, скотина! Он же помрет!

Холодный воздух рванулся внутрь Оськи.

– Тряхните его! Булинька, гнида, ты куда смотрел!

– А я чего? Я ему как всем…

– Паразит… Оська, подымись!

Как подымись? Куда подымись? Непонятно, где верх, где низ. Земля встала торчком, гаражи мчались на Оську. Подкатила тугая теплая рвота, его вывернуло прямо на ноги…

– На ветер его надо, чтобы выдуло всё!

Да! На ветер! На ледяной беспощадный ветер, чтобы он вычистил из Оськи всю эту нестерпимую муть! Чтобы упасть и умереть спокойно…

Его поволокли под руки. Кажется, на улицу, на обочину. Зачем? Спасительного ветра не было и там. Оську опять вывернуло наизнанку. Свет пасмурного дня был нестерпимо резким. Оська упал на колени. Рядом завизжали тормоза. Оську отпустили, стих за гаражами частый топот.

Крепкие руки рванули Оську вверх. Кажется, незнакомый дядька. Пусть делает, что хочет, хуже все равно уже не будет… Дядька замотал его в какой-то брезент.

– А то разукрасишь мне всю машину…

Он затолкал Оську на заднее сиденье. Автомобиль рванулся. Оська закрыл глаза. Опять подкатило… Нет! Не надо!..

Потом Оську несли, стаскивали с него одежду – всю, до ниточки. Пусть. Все равно умирать…

Обжигающе горячая (или обжигающе холодная) вода ванны, сверху тугие, тоже обжигающие струи… Пена… Оська наконец приоткрыл глаза. Увидел, что моет его не дядька, а высокая седая старуха. Мыла она крепко, с нажимом, поворачивала и терла, как куклу. Пусть… Не было сил ни для спора, ни для стыда. Только…

– Ой… горячо…

– Терпи, добрый молодец. Скажи спасибо, что живой…

Правда живой? Ой…

Старуха выволокла его из ванны, растерла тремя решительными взмахами, закутала во что-то. Сунула к губам чашку.

– Пей.

В чашке было холодное, горькое, пахнущее аптекой…

– М-м-м…

– Пей сейчас же! – И шлепок.

Он сглотал. И сразу опять:

– М-м-м… – разглядел унитаз, сунулся к нему головой. Выплюнул все…

– Вот и хорошо. – Старухины руки снова подняли его. – Яков! Уложи это чадо, пусть отойдет…

И вновь пришла темнота – но уже не тяжелая, а спасительная, без мук…

Очнулся Оська ранним вечером. За окном незнакомой квартиры была густая синева. Горела на столе лампа. Хозяин квартиры стоял над Оськой и глядел с высоты своего роста. Оська смутно вспомнил, что во время всей суеты старуха называла этого дядьку Яковом.

Лицо у Якова было не просто худое, а чересчур. Одна щека более впалая, чем другая, словно втянута внутрь. И на ней кривой белый шрам. Рот был большой и насмешливый. Продолговатые, непонятного цвета глаза сидели так широко, что, казалось, будто уголки их выходят за виски. А над узким лбом клочками торчала темная шевелюра с проседью.

Несмотря на проседь Яков был не старый. Примерно как Оськин отец, а то и моложе.

– Ну? – высоким голосом сказал Яков из-под потолка. – Очухался?

Оська шмыгнул носом. Прислушался к себе. Стыдливо сказал:

– Ага…

– Тебе повезло, – усмехнулся Яков. – Ты принял самую подходящую дозу. Не такую, чтобы помереть, но достаточную, чтобы понять, какая это… блевотина.

Оська содрогнулся и тяжело задышал. Он помнил, что с ним было. Скомканно, обрывками, но помнил.

– Перебирайся в кресло, я поправлю постель.

Оська зашевелился и понял, что он в большущей пижамной куртке на голое тело. Сел. Качнул головой. Она не кружилась, только была какой-то чересчур пустой… Боясь нового приступа дурноты, Оська неловко перебрался в кресло. Натянул подол на ноги.

Яков разгладил простыню, взбил подушку – словно готовил постель для кого-то еще.

– А одежда? – боязливо спросил Оська. – Она где?

Яков шагнул к столу.

– Одежда подождет. Она пока ни к чему. По крайней мере, штаны. Мы еще не закончили программу. Была санитарная часть, а теперь, после антракта, предстоит воспитательная.

“О-о-о…” – раздалось внутри у Оськи. Похоже на вскрик Норика на обрыве, когда тот ужаснулся высоты. Оська съежился и замер.

Яков со стола взял длинный тонкий предмет.

– Известно тебе, что это такое?

– Ну что… линейка это… – бормотнул Оська.

– Правильно. А точнее, половина раздвижной штурманской линейки. Для нашего дела хватит и этой половины. Очень радикальное средство для прочистки мозгов и повышения здравомыслия у начинающих токсикоманов. Путем резкого соприкосновения с их кормовой частью…

Оська ощутил полную неспособность к сопротивлению. И покорность судьбе. Как тогда, при первой встрече с Сильвером. Но из последних слабеньких сил выдавил:

– Это же… нельзя…

– Почему, позвольте вас, сударь, спросить?

Оська опять засопел.

– Ну, потому что… нарушение прав человека… – “Вот дурак-то…”

– В самом деле? – ядовито отозвался Яков. – Допустим. Но похож ли ты был на человека, когда там, на улице… пардон, заблевал всю обочину?

Оська тряхнула судорога. “Так тебе и надо, скотина”, – сказал он себе. Но не было сил злиться даже на себя. И спорить не было сил. И все же он возразил жалобно:

– Но сейчас-то… я ведь уже похож… немного…

– Гм… – Яков похлопал о ладонь линейкой. – Я вижу, у нас нестыковка мнений. Значит, нужен третейский судья. Знаешь, кто это такой?

– Это… третий человек, что ли?

– Именно! И для этой роли лучше других подойдет твоя мама. Позвоним ей и спросим, как она отнесется к намеченной воспитательной мере. Когда узнает про все, что случилось…

“Этого еще не хватало! Мало она, что ли, изводится из-за отца!” Зареветь бы отчаянно: “Не надо! Пожалуйста!” Но вместо этого он слабенько попытался обратить дело в шутку:

– А ябедничать нехорошо…

– А нюхать всякую дрянь хорошо?

– Я… это случайно. Первый раз.

– Догадываюсь. Вот и надо принять меры, чтобы первый и последний… Ну что? Звоним? – Он потянулся к телефону рядом с лампой.

– Вы же… все равно не знаете, куда…

– А ты не скажешь? Будешь молчать, как партизан на допросе?

– Буду, – неуверенно пообещал Оська.

– Ты думаешь, я так глуп? Пока ты тут… отдыхал, я случайно заглянул в твои карманы. И обнаружил читательский билет городской детской библиотеки, в котором и прочитал твое почтенное имя. Думаешь, трудно выяснить, где живет пятиклассник Оскар Чалка со своим семейством? У меня, друг мой, в компьютере вся адресная книга…

На столе и правда поблескивал экран монитора.

– А у нас дома нет телефона.

– А на работе у твоей мамы, Маргариты Петровны Чалка, есть. И компьютер, кстати, не нужен. С Маргаритой Петровной я встречался по делам службы этой весной. Несколько раз. Очень славно беседовали. Думаю, найдем общий язык и сейчас… И номер помню: тридцать девять, ноль три, пятьдесят два. Правильно?

Это был абсолютный конец. Но зареветь все равно не получалось.

– Так что же? Звонить? Или разберемся сами?

– Не… – горько вздохнул Оська.

– Что “не”?

– Не звонить…

– Я так и думал. Тогда укладывайся, – Яков подбородком показал на разглаженную постель. – Исполним процедуру с соблюдением всех протокольных норм.

Оська сделал последнюю безнадежную попытку:

– Я больше не буду.

– Ну-у, друг мой! Если бы это старинное заклинание избавляло всех виноватых от заслуженной кары… Ну что? Ты исчерпал все свои аргументы?

– Все… – полностью сдался Оська.

– Тогда пожалуйте…

Слабо обмирая, Оська начал выбираться из кресла. Яков оглянулся на дверь.

– Мама! Как там новое платье короля? Готово ли?

Дверь открылась. Оська опять вжался в кресло, натянул на ноги пижаму. Седая старуха (вернее, старая дама) внесла на плечиках отутюженный пиджачок и брюки. Прямо как в ателье каком-нибудь. Другой рукой, на ладони, она держала сложенное стопкой белье – рубашка там и все остальное. И сверху – янтарный шарик с цепочкой.

– Прошу, – она протянула одежду Якову. И удалилась. Ее прямая спина выражала по адресу Оськи все, чего он заслуживал.

Яков протянул плечики и белье Оське.

– Обряжайся… чудо заморское.

– А… это?

– Что?

– Ну… – Оська боязливо посмотрел на линейку.

– В следующий раз. Когда захочется снова нюхнуть чего-нибудь, приходи. Доведем дело до конца.

Оська за нерешительной дурашливой ноткой спрятал радость и стыд:

– Ладно…

Он укрылся за спинкой кресла и начал суетливо переодеваться. Чувствовал себя так, будто его и правда отделали штурманской линейкой. С соблюдением этих… протокольных норм. Но вместе с одеждой возвращалась и некоторая уверенность. Когда в штанах – ты все-таки личность.

– А куртка?

– На вешалке. Надевай ее, обувайся, и я отвезу тебя домой… Или сперва крепкого чаю? Будет полезно.

От мысли, что надо глотать горячую жидкость, Оську опять замутило.

– Нет! Я пока… не хочу.

– Ну, смотри. Тогда одевайся, а я пойду, раскочегарю свой “Мерседес”.

– Да не надо! Я на автобусе доберусь!

– А ты хотя бы знаешь, где находишься? На улице Старых партизан.

– Ну и что? Не так уж далеко.

– Не спорь. Для собственного спокойствия я должен быть уверен, что домой ты добрался без приключений. – Яков первым пошел к двери и вдруг оглянулся.

– А что, Оскар Чалка, от отца нет в эти дни новостей?

– Давно уже ничего не было… А вы и про отца знаете!

– Друг мой! Я первый репортер газеты “Посейдон Ньюс”. Я знаю все, что касается дел в пароходствах и во всей южноморской жизни. Кстати, зовут меня Яков Сергеевич Ховрин. Или просто Ховрин. Так меня по традиции именуют все знакомые… Пошли.

Никакой у него был не “Мерседес”, а старенькая “Лада”. Но завелась она, несмотря на холод, сразу. Ховрин велел Оське сесть сзади. Выехали со двора. Горела в машине яркая лампочка. Оська увидел в переднем зеркальце продолговатые, ехидные глаза Ховрина.

– Яков Сергеевич…

– Ховрин!

– Да… Можно, Ховрин, вас попросить?

– Смотря о чем…

Опять стало стыдно до слабости, но Оська выдавил:

– Вы… пожалуйста, не говорите маме… про все, про это. Никогда, ладно?

– А что? Ей и так хватает проблем?

– Ну да…

– Конечно. Муж в другом полушарии, а тут еще сынок подался в токсикоманы.

– Я ведь сказал же, что это случайно!

– И больше – ни за что на свете?

– Ну конечно же!

– Ладно…

– Значит, не скажете? Честное слово?

– Сударь! Я даю слово лишь в самых крайних случаях. Обычно же говорю просто “да” или “нет”. В данном случае говорю “да”. В смысле “нет”. То есть не скажу…

Оська откинулся на спинку. Поверил.

– Только вот приятели твои… – Ховрин требовательно смотрел из зеркальца.

– Я им скажу, чтобы они тоже! Никогда!..

– Похвальное намерение. Надеюсь, они прислушаются. Но сейчас я не об этом. Не разболтают они про тебя?

– Они же не дураки!

– Да?

– Ну… не совсем дураки. Понимают же, что им тогда тоже влетит!

– Не дураки они, а свиньи, – вздохнул Ховрин. – Бросили тебя. А еще друзья…

– Там… только один друг был. Остальные так…

– “Один” тоже свинья…

– Он просто растерялся, – защитил Оська Эдика. – Он же все равно уже ничего не мог, когда появились вы…

– Все равно свинья.

– Нет, – тихо сказал Оська. – Он мой друг.

– Ну… тебе виднее.

Въехали на Оськину улицу, на Вторую Оборонную. У арки Оська умоляюще сказал:

– Не надо во двор. Тут я сам…

– Ладно, гуляй…

Оська выбрался из кабины. Был уже совсем темный вечер, светил недалекий фонарь. Оська постоял переминаясь. Выговорил:

– Спасибо… Ховрин…

– На здоровье. Хотя не мне спасибо надо говорить, а маме моей Анне Матвеевне. Она с тобой возилась.

– Ну… ей тоже… – И Оська незаметно поежился, вспомнив нестерпимую ванну.

– Передам. Ладно, шагай… сын капитана Чалки. Кстати, мой адрес: улица Старых Партизан, три, квартира семь. Будет нужда, приходи.

– Это… за линейкой, что ли?

– А хотя бы. Но не только. Можешь и вообще…

И уехал.

2

Мамы еще не было дома. Анка спросила:

– Ты что такой вяленый? Даже зеленый.

– Не знаю. Голова что-то кружится.

– Небось, опять с Тюриным полдня сидели за компьютером.

– Сидели…

Вот и все.

Утром в школе Эдька начал, конечно, подъезжать:

– Ну, куда он тебя увез? Что там было?

– Что было, то и было… Не бойся, никого я не назвал. Да он и не спрашивал.

– А кто это такой?

– Знакомый один, – соврал Оська. И добавил: – Журналист.

– А он твоей мамаше не настучит?

– Он не такой… А про вас он сказал, что вы свиньи.

Эдька не стал спорить:

– Мы перетрухнули… Ну, а что было делать-то? Он тебя хвать – и в машину. Мы подумали: раз увез, поможет…

Когда шли домой, Оська сумрачно сказал:

– Ты вот что. Кончай это дело навсегда. А то… я тебе морду набью.

Эдька, который в шуточной борьбе укладывал Оську одной рукой, покладисто вздохнул:

– Ладно, завяжу. Не бей мне морду.

– И остальным скажи…

– С ними сложнее. Я им не указ.

– Сдохнут ведь однажды…

Эдик Тюрин опять стал самим собой.

– Теленочек ты, Ося. Просто ты перебрал дозу, вот и скрутился. А вообще-то от этого не сдыхают, а наоборот, имеют удовольствие.

Оську опять передернуло:

– Погань такая…

Эдька вздохнул рассудительно:

– Поганое и приятное в жизни всегда рядом. Погляди вокруг.

– Врать-то – не узлы вязать…

– Ты, Осик, еще маленький. Не вырос из юнмаринки.

Оська поморгал:

– Ну и… не вырос. И не хочу… А ты, что ли, вырос? Подумаешь, дожил до двенадцати!

– Да я про нее в переносном смысле.

– В каком переносном?

– Про твое отношение к жизни. Про психологию…

Надо же!

– Ты хоть знаешь, что такое психология? Ты же не читаешь ничего! А в твоем компьютере про это нет!

– В компьютере нет, а в телевизоре есть. Надо чаще смотреть. Телевизор – современный источник знаний. А ты все еще живешь во времена Жюль Верна.

– Тоже в переносном смысле?

– Во всяком… Тогда детки до пятнадцати лет ходили в матросских костюмчиках и слушались воспитательниц…

– Или командовали кораблями, – вспомнил Оська Дика Сэнда и бригантину “Пилигрим” (возможно, она похожа была на “Мальчика”).

– Знаю, кино смотрел. Это исключение… А сейчас тем, кому четырнадцать, паспорта дают. И даже разрешают жениться, по новому закону.

Оська на ходу отступил в сторону, смерил друга взглядом.

– Тебе вроде бы еще не четырнадцать. И жених из тебя, как… из канарейки страус.

Эдька не обиделся и сейчас.

– Нынче все ускоряется. Два года – это один момент.

– Ну и женись, дубина, если приспичило. Только не говори папочке. А то он тебя женит, как тогда… за подглядывание в девчоночьей раздевалке.

Напоминать про это было жестоко, но Оська не удержался. Эдька однако и здесь проявил снисходительность.

– Я же говорю: теленочек ты, Ося.

С друзьями-приятелями часто говорят про то, о чем дома и вообще со взрослыми заикнуться немыслимо. И Оська в прямых выражениях разъяснил Тюрину, почему тот поспешил думать о женитьбе. Вот потому-то и потому-то…

– И потому, что читать не любишь. Почитай хотя бы книжку для детсадовцев “Откуда берутся дети”. А то не будешь знать, как с женой обращаться.

Эдик сказал, что обойдется без учебных пособий. Потому что в этом деле главное – практика.

– А практика-то у тебя откуда? – изошел ехидством Оська. – У тебя ее все равно, что у этой бабы…

Про бабу Оська сказал, потому что она оказалась рядом. Ее лепили на газоне трое малышей. Был конец октября, и ночью навалило густого липкого снега. Такого не случалось в здешних местах лет пятьдесят. В прошлом году в это время еще росли цветы, а тут вон что! И это при разговорах о всеобщем потеплении климата!

Эдик проглотил и сравнение с бабой. А Оське больше не хотелось ругаться. Он пнул ботинком снежный ком.

– Неужели вся зима будет такая? Тогда можно каток залить…

– Где?

– На той площадке, где футбол гоняем. Будет настоящий хоккейный корт.

– А вот фиг, – выдал информацию Тюрин. – Никакого корта. Скоро там поставят гаражи.

Площадка была недалеко от Оськиного двора. Позади трехэтажного длинного дома, на плоском курганчике. Вокруг стояли хозяйственные постройки, поэтому сюда вела накатанная дорога.

Оська сказал, что тревожную новость надо сообщить ребятам. Сам забежал к нескольким пацанам, чтобы собрались на площадке. Поскорее!

Пришли семеро. Эдька почему-то не пришел, хотя обещал. На площадке два дядьки с колышками и какой-то штукой на треноге размечали территорию.

– Извините, но это наша площадка, – сказал им Владик Величко, самый воспитанный из всех.

– Была ваша, – добродушно согласился усатый тип в стеганке. – А теперь кыш…

– Как же “кыш”, если…

– А ну брысь!

Вот и весь разговор.

Полдня Оська кипел негодованием, поругался из-за этого с Анакондой, а вечером рассказал про все маме.

Мама тоже возмутилась. Обошла соседок. Утром несколько женщин сходили в управление микрорайона. Там им сказали, что управление имеет право распоряжаться местной территорией. Денег управлению не хватает на жилищный ремонт, вот оно и решило сдать площадку в аренду гаражному кооперативу “Вега”.

– А как же дети? Им теперь и в мячик поиграть негде!

– Детям оборудуем другую площадку… когда придет время и будут деньги.

Оська узнал о таком разговоре, когда мама пришла на обеденный перерыв. И просто забулькал от возмущения. И опять побежал за ребятами. За Эдькой не побежал. Тот утром в школе сказал, что вчера его не выпустил из дома отец – за двойку по истории. И сегодня выпустит едва ли…

На площадке с разметенным снегом никого не было. Но торчали всюду аккуратные колышки. Можно было их выдернуть, но что это даст?

Трое друзей-первоклассников – Тараска, Дима и Павлик – сказали, что надо раздобыть взрывчатку и, когда появятся гаражи, устроить “во-от такой тарарах!”. Эту дурь им простили за храбрость и малолетство.

– Надо устроить пикет! С плакатами! – кипятился Оська. – Они придут, а мы стоим стеной! Не будут же драться с пацанами!

– Раскидают, вот и все, – возразил умудренный жизнью Андрейка Варан, Оськин сосед по дому.

А деловитый и упитанный Жора Кисляк сообщил:

– Мне батя такой плакат напишет на том самом месте… Опять буду три ночи на животе спать. Он, папаша-то, сам подал заявку на один из гаражей на этом месте…

– Многие ребята не захотят спорить, – подал голос Владик Величко. – У одних отцы тоже на гаражи здесь рассчитывают, другие просто побоятся… чтобы не спать на животе. Вот если бы нашелся взрослый, у которого какая-то власть…

И Оська подумал о Ховрине.

Ох как боязно было идти. А не идти – еще хуже. Это… ну, как бы пообещал лезть по Цепи вместе с Нориком, а потом отступился.

Улица Старых Партизан, дом три, квартира семь…

Дом был старый, двухэтажный, вроде Оськиного. А квартира на первом этаже. У двери Оська долго не решался позвонить. Вздыхал и топтался. И дотоптался: его увидели в глазок.

Дверь открыла знакомая седая дама.

– А я слышу: кто-то пыхтит. Старый знакомый. Заходи…

Он шагнул.

– Ты, конечно, к Ховрину?

– Ага… Да.

– И, конечно, по срочному делу?

– По срочному…

– А он в редакции. Если очень срочно, надо идти туда

– Я адреса не знаю… – Оська тискал в кулаках шапчонку со следами растаявшего снега.

– Подожди. – Мать Ховрина ушла. Из-за прикрытой двери скоро послышался ее приглушенный голос.

Потом она вышла опять.

– Ну, раздевайся, проходи. Я позвонила, он сказал: “Сейчас приеду”.

“Ой… – ёкнуло в Оське. – А может, он решил, что я насчет линейки? Да нет, с этим не спешат…”

Оська стряхнул куртку и ботинки. Вошел в комнату.

– Посиди, он будет скоро… – И хозяйка оставила Оську одного. Он вдруг ощутил, как колотится сердце. “Неужели он специально из-за меня сорвался и приедет?”

Стал ждать и оглядываться.

Кабинет Ховрина? Знакомый (ох, какой знакомый!) узкий диван. Кресло под тигровым пледом. Широкий стол с компьютером и еще с каким-то аппаратом. Кучи папок и бумаг с отпечатанным текстом. На стене большущая фотография под стеклом: клипер “Катти Сарк” на полном ходу. У Оськи дома, в папиной комнате, такая же. (Как Оська в прошлый раз ее тут не заметил? Видать “хорош” был!).

Некрашенный стеллаж. На одной из его стоек, на гвозде, морской бинокль – тоже почти как у Оськи дома (подарок Эдьки на день рождения – тот его выпросил у деда)…

А еще на стеллаже – закрывая несколько рядов книг – висела карта. Все Южноморское побережье Республики и прилегающих территорий и акваторий. Оська видел такую в пароходстве, когда заходил туда с отцом. Настоящая морская карта: с компасными картушками, с цветными колечками маяков, с квадратами меркаторской сетки координат…

На карте было много цветных линий. Всякие рейсы и границы.

Опять зашла хозяйка. Оська насупился на краешке стула. Хозяйка села напротив. Теперь она не казалась суровой. Ну да, прямая, нос с горбинкой, гладкая седая прическа с ровным пробором, сжатый рот. Но в глазах не было строгости. А были, кажется, огоньки любопытства.

– Как тебя зовут, юноша? Я не запомнила в тот раз.

– Оська… Можно Ося…

– Ося… Я когда училась в школе, у нас в классе тоже был Ося.

– Он, наверно, Осип. А я Оск а р.

– Он – Остап. Остап Гальчик. Маленький такой, славный, его все любили. Девочки называли “Ос е нька”…

“Ох, не надо грустных историй! Вроде тех, что у Сильвера, про Митю…”

– А теперь Ос е нька – заслуженный артист в республиканской опере, баритон. Подумать только – этакая веснушчатая кроха была, как божья коровка, и вдруг —баритон. Знаешь, что такое баритон?

– Ну… между тенором и басом, да? – Оська поджал под кресло ногу, потому что заметил: на носке, на большом пальце дырка.

– Умница… Ос е нька. – Она, как Сильвер, взлохматила ему волосы. Только руки были другие – легкие, с очень длинными пальцами. Наверно, старая пианистка.

– У меня папа пел баритоном, когда был курсантом. У них в училище был хор… Оська говорил это, глядя в сторону. Темная память о недавнем висела над ним.

Мать Ховрина чуть нагнулась к нему, глянула внимательно. Сложила руки на коленях.

“Ее зовут Анна Матвеевна”, – вспомнил Оська. И, глядя на тонкие сухие пальцы, выговорил:

– Анна Матвеевна… простите меня… за тот случай…

– У-у, голубчик! Нашел что вспоминать! Случаи бывают всякие, без того не проживешь… Ховрин мой… это я сейчас его часто зову, как все, Ховрин, а тогда он был Яшенькой… он в пятом классе однажды с мальчишками накурился до одури американскими сигаретами “Фрегат”. Притащили его домой такого же зеленого и… ну, в общем, дальше некуда. И так же я его отскребала… Ты только ему это не вспоминай… И у всех таких случаев есть две стороны. Хорошая – та, что с той поры он больше не курил. Даже в армии… А в твоем случае… ну, как бы мы без того познакомились?..

Тяжесть отваливалась от Оськи, как подтаявшая ледяная кора. Он даже забыл про дырку на пальце. И от благодарности чуть не поклялся, что он тоже больше никогда… Но тут пришел Ховрин. Шагнул быстрый, деловой, даже прицельный какой-то. Без намека на прошлое..

– Итак – Оскар Чалка. Что-то случилось?

– Да!

И Оська рассказал.

– Напишите про них, пожалуйста! Чтобы не трогали нашу площадку! Не имеют же права!

Ховрин сел в кресло, расслабился.

– А почему я? Это ваша проблема, пацанов с твоей улицы. Ты и напиши.

– Я?!

– Ты. А мы напечатаем.

– Я не знаю, как…

– Очень просто. “Я живу на Второй Оборонной, там у нас всегда была детская площадка. А недавно…” И так далее.

– У меня не получится.

– А зачем тогда пришел? На готовенькое? Добрый дядя заступится, а ты будешь ждать в сторонке?.. Вон бумага, вон ручка на столе… Или можешь прямо здесь, – Ховрин шагнул к столу, включил компьютер. – Знаешь клавиатуру?

Оська немного знал, познакомился у Эдика. Они на его компьютере, дурачась, печатали друг другу послания… Куда теперь деваться-то? Тяжко вздыхая, он придвинулся вместе со стулом.

– Откроем новый файл, который так и назовем: “Ося”, – уже не сердито сказал Ховрин. И настучал клавишами: “Osja”. – Все готово, приступай. Сперва трудно сочинять, а потом пойдет. Я таким же был, когда начинал.

– В газете? – недоверчиво оглянулся Оська.

– В отряде юных журналистов. При Клубе рыболовного флота… Отчаянный, кстати, был отряд. И назывался соответственно – “Последняя граната”.

– Почему?

– Во времена Второй осады был в морском батальоне парнишка двенадцати лет. На передовой, прямо в окопах, выпускал для моряков самодельную газету. И вот разрисовывал он как-то цветными карандашами листок, а тут на окоп пошли танки с крестами… Была у мальчишки под рукой граната. Ну, он из окопа танку навстречу… Неужели не слышал про это? Да на улице Морских Пехотинцев ему памятник стоит!

Памятник Оська знал. Бронзовый мальчишка в распахнутом ватнике и… да, с гранатой.

– Но там же просто его имя, а ниже написано: “Всем детям, погибшим при защите Города”. А про газету и про танк – ничего…

– Когда ставили памятник, эту историю и так все знали. И были уверены, что никто не забудет никогда… Ну, жми на алфавит!

У Оськи все же не зря пятерки за изложения и сочинения. Это ведь не иксы-игреки, любимые детки Розы-Угрозы…

– Только с ошибками будет, потому что часто пальцы не туда тыкаются…

– Исправим.

Ховрин дождался, когда на экране набралось с десяток строк, взял телефонную трубку.

– Сашк о !.. Воскресная полоса еще не сверстана? Включи свою керосинку, передам одного юного автора. Вечная тема – дети и гаражи… Да. Ты этим письмом займись сейчас же, выясни: кто, по какому закону и за сколько. А потом прокомментируй со свойственным тебе публицистическим запалом, от души… Сашенька, я понимаю! Но вдруг? И все равно нельзя же оставлять без внимания. Тем более, это крик неокрепшей детской души, еще не потерявшей веру в справедливость и логику…

Оськино сочинение так и заканчивалось: “Ну, кто-то же должен отстоять нашу справедливость!” И в заключение он так нажал клавишу, что восклицательные знаки побежали строчкой. Пришлось их стирать – все, кроме первых трех…

Ховрин хитрыми нажатиями кнопок передал в редакцию Оськин текст и опять расслабился в кресле.

– Честно скажу: мало шансов, что будет толк. Чиновники зажрались непотребно. Однако… свою гранату мы все-таки бросили.

Анны Матвеевны в комнате уже не было. Но она, видимо, все слышала через дверь. Сказала из прихожей:

– Рыцари пера, вы кончили искоренять людское зло? Ос е нька, ты как относишься к горячему какао с пончиками?

Оська в этот день не обедал.

– О-о!! – отозвался он, словно опять пустил восклицательные знаки строкой.

Воскресным утром Оська сбегал на перекресток и купил свежий “Посейдон Ньюс” (пять экземпляров!). Оськина заметка напечатана была на предпоследней странице. Жирным шрифтом. С полной подписью: “Оскар Чалка, пятиклассник школы № 7”. А ниже его текста была небольшая статья под названием “Опять виноваты ребята?”. И с подписью: “А.Таранец”.

В статье говорилось, что чиновному начальству и хозяевам фирм наплевать на всё, кроме прибылей, собственных машин-иномарок и теплых кресел. И на ребят им наплевать, и на законы об охране детских учреждений и площадок! И назывались всякие фамилии. А в конце этот Таранец прямо обещал, что рано или поздно носителям указанных фамилий придется держать ответ.

Мама назвала статью “зубодробительной” и посмотрела на Оську с тревогой.

– А ты не боишься, что тебя съедят?

– За что?!

– Не исключено, что некоторые детки названных начальников учатся в вашей школе.

Оська дернул головой (отгоняя темную полоску).

– Пусть учатся. Хоть детки, хоть сами эти…

– И как это ты додумался пойти в газету?

– Ну… додумался… – Не рассказывать же маме, как он познакомился с Ховриным.

Оська чувствовал себя если не героем, то… человеком, вовремя бросившим гранату.

“Посейдон Ньюс” читали в городе все.

В прежние времена это была небольшая городская газетка – из тех, что называют “бульварными” и “желтыми”. Рассказывала о всяких происшествиях, сообщала горожанам приморские сплетни и слухи, печатала гороскопы, и старалась, чтобы побольше было густосоленой морской романтики, до которой так охочи туристы. Отсюда и название – “Новости Посейдона”. Известно, что Посейдон – древний бог морей, океанов и всяких других водных пространств… Впрочем, и сейчас “жареной” корреспонденции на страницах было немало. Но года три назад начали появляться и такие материалы, от которых вдруг “запахло настоящим порохом” (так сказал однажды отец). Начали крепко чесаться крупные начальники. Стали подавать на газету в суд – за “клевету”, за “оскорбление чести и достоинства”. Газета обычно лихо отбивалась от обвинителей и потом печатала язвительные судебные отчеты. Она выросла в размерах, увеличила тираж, ее зауважали не меньше, чем знаменитый “Голос Республики”. Видимо, в газету пришли работать “настоящие ребята”. Возможно, бывшие воспитанники “Последней гранаты”.

Некоторые читатели говорили теперь, что надо бы изменить прежнее игривое название. Но редакция справедливо полагала, что не имя красит газету, а газета – имя.

Оська был уверен, что его заметку и статью А. Таранца прочитали многие школьники. И не ошибся. Утром в понедельник на Оскара Чалку одни смотрели одобрительно, а другие как на придурка.

Сухой Боб с сожалением сказал:

– Бедняжка. Ты знаешь, кто ведает “Вегой”? Они купят тебя, твоего ”Посейдона” и всех кого хочешь. С потрохами.

– Во! – Оська показал ему дулю с острыми костяшками. И в этот миг подошел Эдик Тюрин. С розовым лицом и сжатыми губами.

И сказал Тюрин:

– Предатель.

– Я?!

– Ты!

Оказалось, что Эдькин отец тоже хотел получить гараж на той площадке. А теперь дело могли тормознуть.

Разговор был в классе, перед уроками. Кругом стояли и слушали.

– Но ты же не сказал мне про это!.. Да ты сам предатель, вот! Надо было отца уговорить, чтоб не лез туда! А ты… ради вашего гаража – против всех ребят!

– Не против всех, а против таких вот психов! Была бы у вас машина, ты бы так не рассуждал!

– Так же в точности рассуждал бы!

– Ну, значит совсем без мозгов. Что дороже? Детский писк на площадке, или машина?

– По-моему, дороже… совесть, – совсем негромко сказал Оська. Неуверенно даже. Но что еще он мог сказать?

Кто-то хихикнул.

– Ну-у, ты у нас сознательный, – протянул Тюрин. – Были раньше такие хорошие мальчики, назывались пионеры. Ходили под барабан и бесплатно помогали старушкам. Очень примерные.

– Ага, – вздохнул Оська. – Одному даже памятник есть. Такой примерный был мальчик, что с гранатой на танк… Тоже был пионер…

– Слыхали, – вздохнул Эдик. – Были герои в легендарные времена… Ну, иди, иди, подрывай танки…

– Но поимей ввиду, – вставил свое слово Сухой Боб, – что он не только танк подорвал, но и себя той же гранатой…

– Очень похожий на тебя недоумок, – подвел итог Тюрин.

Нет, они не подрались. Во-первых, звонок уже тарахтел, а во-вторых… ведь с первого класса были “не разлей-вода”…

Просто после уроков Оська принес домой Тюрину морской бинокль.

– Вот твой подарок. Возьми, пожалуйста, мне его не надо.

– Вот спасибо, хорошо, положите на комод… А вот твой конструктор. И книжка “Два капитана”, ты в прошлом году подарил. Извини, я так и не прочитал, все не было времени. Я думаю, оба капитана это переживут.

– Переживут. До свиданья.

– Всего хорошего, господин журналист. Но в газету больше не пиши. В журналистов иногда стреляют из-за угла.

– Спасибо за совет, господин стрелок. Не промахнись…

После этого в классе Оська и Тюрин друг на друга не глядели.

3

Гаражи все-таки поставили. Через неделю. Оська позвонил Ховрину и пришел к нему домой (было опять воскресенье).

– Яков Сергеевич…

– Ховрин!

– Да… Ховрин, что теперь делать?

– Существовать дальше. И учиться переживать поражения. Их еще о-о-о сколько будет у тебя. Закаляйся… И заходи в гости.

И Оська стал существовать дальше. И заходить к Ховрину. Иногда – в “Посейдон Ньюс”.

В редакции было шумно и… редакционно, иначе не скажешь. Воздух пропитан был приморскими новостями, городскими скандалами, удивительными историями – всем, что называлось “свежая информация”. Она, эта информация, сыпалась частыми строками с мониторов, летела листами с факсов, булькала и трещала в телефонных трубках.

И постоянная перекличка:

– Любочка, где твоя рецензия на концерт этих авантюристов из группы “Гребной винт”?

– Сашко! Нужна твоя полемическая шпага, чинодралы из мэрии хотят устроить на Восточном бастионе павильон для дискотеки!

– Ховрин, свяжись с Рыбачьим портом! У стенки обледенел траулер “Хризантема”, грозит оверкилем, а капитан не хочет вызывать спасателей, боится, что много придется платить!..

Оська присаживался в уголке большой комнаты, которая называлась “секретариат”, никому не мешал, впитывал в себя газетную жизнь и ждал, когда освободится Ховрин. Чтобы по дороге из редакции обсудить всякие дела.

Но чаще Оська приходил к Ховрину домой. Если того не было, он сидел с Анной Матвеевной. Она снимала с головы наушники плейера и принималась расспрашивать Оську про его дела. Про жизнь.

Однажды Оська честно сказал, что жизнь унылая. От отца никаких веселых известий. С другом расстались. Учителя приходят на уроки злющими (конечно, не все, но многие). Будто школьники виноваты, что опять задержали зарплату! А тут еще погода совершенно сошла с ума! Идешь утром в школу, и хочется сунуть голову за пазуху – день за днем эти ледяные западные ветры…

В самом деле, синоптики сообщали, что полвека не было на побережье такой зимы. Если бы просто холод и снег, то ладно. Однако штормы несли на сушу сырые вихри: брызги и морось. Город обрастал мутно-зеленым, как немытые бутылки, льдом. Лизнешь его, а он соленый и горький… И настроение такое же, как этот лед.

Самое скверное, что ветры ни на час не стихали. Днем и ночью тонко звенели в доме стекла, хотя мама и Анка заклеили все щели.

Мама похудела – от всяких мыслей об отце и от этой вот безысходной стужи (так, по крайней мере, казалось Оське).

Вечером подойдешь к окну, а за ним – темень и свист. Небо, вроде бы, безоблачное, но звезды в нем тусклые, как старые канцелярские кнопки…

Анна Матвеевна слушала Оську и соглашалась. Да, есть от чего захандрить.

– Но есть, Ос е нька, и средство от такой унылости.

– Какое?

– Дневник… Да нет, не школьный с отметками, а личный. Со всякими записями. Хочешь, подарю тебе толстую тетрадку? Будешь записывать в нее все хорошее, что вспомнится. Мысли и впечатления. И события. Это очень помогает навести в душе порядок.

Оська подумал.

– Ладно… Спасибо.

Тетрадка оказалась в клеенчатой, зеленовато-голубой с волнистыми разводами корочке. Наверно, она была из старых времен, из молодых лет Анны Матвеевны. Так нравилось думать Оське. Впрочем, листы были обыкновенные, в клеточку.

Вечером Оська сел с тетрадкой у лампы.

– Уроки готовишь? – с удовольствием сказала мама.

– М-м, гм… – Это можно было понимать как угодно.

Для “прогоняния” унылости и согревания души надо было написать что-нибудь про лето. Но летом Оська был неразлучен с Эдиком. И всякая страница хранила бы печаль прерванной дружбы.

“Да нет у меня никакой печали!”

“Хоть самому себе-то не ври!”

“Я не вру!”

“Тогда пиши”.

“Не хочется почему-то…”

Надо было бы рассказать в дневнике и про Норика. Про Николу-на-Цепях, про Сильвера. Но Оська боялся. Ведь пришлось бы писать, как лезли по Цепи. А вдруг мама или Анка найдут дневник и прочитают? Вот шум-то будет!.. Но это не главная причина. Главной было суеверное опасение. Оське чудилось, что если все это доверит он бумаге, то словно попрощается с Нориком. И тогда они уж точно больше не встретятся. А пока надежда на встречу все-таки жила.

О чем же писать-то? И не стал Оська прятаться от печали.

Он горько и честно рассказал в дневнике про гаражи, про свою заметку в газете (даже вклеил ее в тетрадь) и про то, как все кончилось с Тюриным.

Ну а после записывал всякие отдельные случаи – что было, что видел, что вспомнилось. Не по порядку, а как придет в голову.

Однажды Анна Матвеевна спросила:

– Ну, Ос е нька, что с моей тетрадкой? Небось, лежит чистенькая?

Оська похвастался, что записал уже двадцать две страницы.

Ховрин был здесь же. И сразу навострил уши.

– Что за страницы?

– Да так, пустяки всякие…

– Дай почитать! Я же во какой любопытный!.. Или там сердечные дела?

– Да ничего там сердечного!

Тогда Ховрин пристал: “покажи” да “покажи”. Оська мялся и упирался.

– В тебе нет ни капельки благородства, Оскар Чалка! Это даже непорядочно! Я же тебе показывал свои черновики!

Это была правда. Ховрин давал ему почитать наброски повести про свои студенческие годы: как он с третьекурсниками-историками был на раскопках древнегреческих развалин, как они там откопали гончарную мастерскую, как пели по вечерам под гитару, а звезды купались (просто бултыхались!) в темном море. И как он, Яша Ховрин, слегка влюбился в маленькую смуглую Свету Селенчук. А главное – как пришло ощущение, что он не просто Ховрин, а частичка громадной жизни. И что он связан со множеством людей. Даже с той семьей гончара, что жила в древнем городе две тысячи лет назад…

Оське понравилось. И он тогда сказал сердито:

– А почему вы это не дописали?

– Как-то все не мог собраться. А потом стало казаться, что чушь…

– Никакая не чушь. Наоборот!

– Может, ты и прав. Надо будет перечитать…

И сейчас Оська понял, что никуда не денешься, долги надо платить. На следующий день принес тетрадь и, сопя от неловкости, сунул Ховрину.

Ховрин внимательно прочитал все страницы (Оська вздыхал и томился). Ховрин мизинцем поскреб шрам на вмятой щеке.

– Кое-что можно было бы чуть поправить и напечатать…

– Что? – перепугался Оська.

– Да вот, хотя бы самое начало. Лирическая публицистика, если можно так выразиться. “Вот так и закончилась дружба,,,”

– Ой, я не хочу про это!

– Видишь ли… ты не хочешь, а многих людей эти строчки заставят вздохнуть и задуматься. Можно ведь убрать из текста имена и лишние узнаваемые детали. Главное тут – настроение. Это будет не частный случай, а, так сказать, обобщение…

Ховрин умел уговаривать.

Заметку (или как это еще называется?) напечатали через неделю. Начиналась она словами “Был у меня друг, настоящий…” А кончалась так: “Теперь уже ничего нельзя изменить. Тут даже бесполезно сравнивать, кто больше виноват. Просто мы оба оказались разные, только сначала про это не знали. Будто долго шли по одной дороге, и вдруг развилка…”

В классе Оську почему-то не поддразнивали, даже ничего не говорили. Только поглядывали с пониманием. А Тюрин… он даже и не поглядывал. Просто держался так, будто никакого Оскара Чалки нет и никогда не было на свете.

А потом поместили в “Посейдоне” еще одну Оськину заметку. Над заголовком было написано: “Странички из дневника”. А название – “Мурка и горький лед”. Конечно Ховрин кое-что поправил, вычеркнул, расставил абзацы. Но в общем-то осталось все почти так, как в тетради.

“Наш город совсем заледенел, будто его злой волшебник перенес в другое пространство, в антарктическое какое-то. Всюду ледяная кора и сосульки-сталактиты. И обидно, что даже сосать их нельзя – сплошная соль и горечь.

На нашей улице есть старинный дом, у него в фундаменте углубления, будто пещерки. Там раньше были подвальные окошки, а потом их замуровали.

Однажды я иду мимо этого дома из школы, а у фундамента сидят на корточках три первоклассника: Павлик, Тарасик и Дима. Три друга. Сидят и спорят и что-то копают. Я подошел. Оказалось, что одну квадратную пещерку сплошь перекрыли сосульки – будто толстенной ледяной решеткой. А за этой решеткой мяукает кошка. Как она туда попала? Она уже еле слышно мяукала, словно была без сил.

Павлик, Тарасик и Дима старались выломать сосульки, но те были могучие. Я говорю:

– Что вы такие несообразительные! Надо палкой, как рычагом!

Они обрадовались, побежали, нашли обрезок железной трубы, разбомбили лед. Дима вытащил кошку. У нее на усах были застывшие капли и между пальцами ледышки. Дима поскорей засунул ее под куртку и сказал:

– Мурка, Мурка, сейчас пойдем ко мне домой, к бабушке.

Я спросил:

– А бабушка тебя не выгонит с бродячей кошкой?

Он даже обиделся:

– У меня бабушка не злодейка, а наоборот.

И они убежали.

Назавтра я повстречал их в школе.

– Дима, как там Мурка?

Дима сказал, что она ожила. Сегодня угнала от бабушки клубок шерсти и гоняла по всей квартире. Но бабушка не сердилась.

– А мы ей рыбок жареных принесли, – сказали Павлик и Тарасик.

Хорошие они люди, эти три друга. И бабушка у Димы хорошая. И Мурка тоже…”

И снова стояла подпись: “Оскар Чалка, пятиклассник”.

В классе два балбеса – Гошка Плюх и Юзька Заноза – при виде Оськи запели известную дурацкую песенку: “Жила на свете кошка Мурочка, не зная никаких забот…” Оська спокойно прошел мимо.

Анка смотрела на Оську с нескрываемым уважением. Мама им гордилась, показывала газеты соседкам и на работе. Ховрин вскоре сказал:

– Завтра возьми свидетельство о рождении и приходи в редакцию. Получишь гонорар за свои труды.

– Гоно… что?

– Деньги, святая ты невинность…

– Разве за это платят? – удивился Оська.

– А как же! Это твоя работа.

– За прошлые разы не платили…

– Вот теперь за все и получишь.

Деньги оказались небольшие. Хватило на две бутылки фанты да на две шоколадки – маме и Анке. Но все же – первый в жизни заработок!

Когда Оська (вместе с Ховриным, конечно) пришел его получать, у окошечка кассы стояли несколько человек. Ховрин представил Оську главной редакторше: толстой, басовитой и черноволосой даме:

– Оксана Дмитриевна, это и есть Оскар Чалка.

– Рада познакомиться, коллега. Пишите дальше.

Уже дома у Ховрина Оська спросил:

– А почему она сказала “коллега”? Я же у вас не работаю.

– Как это не работаешь? Одна заметка – случайность, две – тенденция, три – постоянное сотрудничество. Ты теперь наш нештатный корреспондент… Надо бы тебя окрестить соленой водой в честь бога морей и нашей газеты. Два литра за шиворот…

– Хорошо, что здесь нет соленой…

– Сгодится и пресная. Головой в раковину… Мама, воду сегодня не отключали? Вот и чудесно!

– Ай!..

Развеселившийся Ховрин ухватил Оську поперек туловища и хотел потащить на кухню.

– Спасите! Анна Матвеевна, он меня утопить хочет! Пусти, куда ты меня тащишь! Ой… Простите…

Ховрин бухнул его на диван.

– Не надо извиняться. Все друзья говорят мне “ты”. Обращения на “вы” я требую только от чиновников.

И Оська стал говорить Ховрину “ты”. Правда сперва с непривычки еще “выкал” порой, но скоро привык.

Однажды Оська пришел и увидел, что на столе прислонен к компьютеру цветной фотоснимок: среди заснеженных деревьев стоят женщина в рыжей шубке и мальчик лет семи – в красной куртке и в большущей меховой ушанке.

– Это кто?

– Это… вот прислали вчера. Моя супруга и мой наследник, Александр Яковлевич.

– А… они где? – И Оська застеснялся.

– Предвижу невысказанные вопросы. Отвечаю сразу: нет, развода не было. Просто она уехала к родителям в Федерацию, потому что там, говорит, безопаснее. Особенно для Шурки. Это произошло четыре года назад, после… одного случая. Когда мою физиономию, и без того малосимпатичную, лишили симметрии… – Ховрин опять привычно поскреб шрам на щеке.

– А что за случай?

– Как-нибудь потом, коллега…

– А… они где живут?

– В Лесногорске. Это почти рядом с большим городом Среднекамском. Слышал о таком?

– Слышал… – И чуть не сказал “Какая же там безопасность?” Но прикусил язык. Пришлось бы рассказывать про Норика. А Оська не хотел. Все из-за того же суеверного опасения.

– А вы … видитесь иногда?

– Видимся. Иначе бы я совсем извелся… особенно без Шурки. Думал даже: не похитить ли пацана?

– Ну и похитил бы!

– Технически это дело не трудное. Да нельзя такому мальчонке без мамы… Я по себе знаю. Семь лет было, когда родители развелись. Уж как я любил отца! Но когда встал вопрос – с кем жить? – в маму вцепился накрепко… Впрочем, у разных людей бывает по-разному…

“А если… у мамы и папы случится такое же? Нет, не надо!” – Оська торопливо нащупал под свитером шарик.

Ховрин взял снимок, хотел спрятать в стол. Дернул ящик раз, другой. Нет, заело. Ховрин рванул изо всех сил. Ящик выехал из стола почти целиком, Ховрин подхватил его, Оська тоже. На пол полетели всякие бумаги. А в ящике… Оська увидел там плоский вороненый пистолет.

Делать вид, что не заметил, было глупо.

– Ух ты…

Ховрин тут же прикрыл пистолет листами. Вдвинул ящик толчком.

– Дитя ненаглядное! Нигде, никогда, никому ты не скажешь, что видел здесь. Договорились?

– Конечно… Потому что он без разрешения, да?

– Что за чушь! Все разрешения, какие полагаются, у меня есть. Потребовал и получил, когда… в общем, опять же после этого. – И Ховрин снова тронул шрам. – Но мы договорились: про такие дела как-нибудь потом.

Перед новым годом Анна Матвеевна и Ховрин сделали Оське подарки. Она – зеленовато-голубую, под цвет тетрадки, шариковую ручку. Он – синюю кепку-бейсболку с вышитой золотом надписью “Посейдон Ньюс”.

– Фирменный заказ. Вручается только работникам редакции и самым приближенным к газете людям. Дождись весны и носи с гордостью, как адмиральскую фуражку.

Анна Матвеевна с удовольствием поправила бейсболку на Оськиных волосах.

– По Ос е ньке и шапка…

…А другой новогодний подарок, неожиданный и чудесный, сделала Оське и маме судьба. Прилетел домой отец!

Он вернулся не насовсем, а лишь на две недели, чтобы продвинуть какие-то дела и решить какие-то вопросы в пароходстве. Потом он должен был опять улететь в порт Росарио-де-Санта-Фе, где томился в аргентинском плену ни в чем не виноватый “Соловьевск”. Судьба теплохода должна была решиться к весне и тогда уж папа окончательно вернется домой. Но даже и эти две недели были сплошным праздником. С елкой, с гостями – папиными друзьями, с прогулками по городу, который наконец оттаял, потому что со Средиземного моря пришел теплый циклон. Ветер теперь пах лимонами, а на газонах проклевывалась зелень.

За столом папа своим баритоном пел любимые песни: “Море шумит”, “В ненастный день у мыса Горн”, “И все-таки море останется морем…”

Мама в эти дни расцвела, а то ведь была похожа на девочку из кино о блокадном Ленинграде.

Лишь последний день папиного отпуска был грустным. Но тут уж ничего не поделаешь.

В середине дня мама поехала провожать отца в аэропорт. Оську уговаривали остаться. Он уговорился довольно быстро, потому что не любил проводы – в них никакой радости, лишь томление и скрытые слезы.

– Лучше сходи к своему Ховрину, – посоветовала мама. – Ты за все каникулы не был у него ни разу.

Оська послушался и побежал.

Он позвонил. Услышал, как Ховрин сказал через всю квартиру:

– Толкайте, не заперто!

Вот новости! А еще пистолет держит в ящике…

В квартире было не прибрано. Куртка Ховрина упала с вешалки и лежала на полу. Оська повесил ее. Вошел к Ховрину. Были задернуты шторы. Ховрин сидел спиной к Оське у включенного компьютера. Не оглянулся.

Оська сразу сказал:

– Ховрин, что случилось?

Он не стал угрюмо молчать и томить Оську.

– Мама умерла.

Оська где стоял, там и сел на пол.

Так они сидели с минуту.

Оська встал, подошел, обнял Ховрина сзади, уткнулся подбородком в обтянутое свитером плечо.

– Когда?..

– Девятый день сегодня…

– Господи… И я ничего не знал.

– Я подумал: пускай будешь помнить ее живую. А похороны… успеешь еще в жизни наглядеться на это дело. К тому же праздник у тебя, отец приехал…

– Ну и что? Я бы… – И вдруг Оська почувствовал бесполезность слов.

Ховрин высвободил плечи, грудью лег на стол, обхватил затылок.

– Она сразу. От сердца… Я пришел, а она сидит, глаза прикрыты, наушники на ней… Я окликнул раз, два и вдруг понял… Наушники снял, а в них еще музыка, Семнадцатая соната Бетховена, ее любимая… Теперь каждый день слушаю и думаю: на какой же ноте это случилось?

Оська переминался у него за спиной.

– А почему в “Посейдоне” объявления не было? Я каждый день газету видел, но там ничего… Обычно ведь печатают: “Выражаем соболезнование…”

– Я не стал давать. Зачем? Что это изменит…

“Небось, чтобы я не увидел”, – подумал Оська. Он шагнул назад, зацепил пяткой пустую бутылку, она укатилась к дивану, звякнула о другую.

– Ховрин… а ты на работу-то ходишь?

– Я отпуск взял.

– И теперь сидишь и пьешь? – Это у Оськи получилось без укора, с опаской.

– Иногда.

– Ничего себе “иногда”… Везде бутылки…

– А что прикажешь делать?

– Я не знаю…

Что бы он делал, если бы такое… с мамой… – Оська перепуганно вцепился в шарик под свитером. Потом все-таки сказал:

– Все равно что-то надо… Может, работать?

– А я работаю.

– Как же работаешь, если пьешь? Так не бывает.

Ховрин выпрямился на стуле. Включил лампу, обернулся. На его вмятой щеке чернела тень. А от лица – водочный дух.

– Еще как бывает… Многие классики на том и держались.

– Ты пока еще не классик! – Оська решил, что Ховрин разозлится в ответ и на душе у него полегчает. Но Ховрин тихо сказал:

– Я работаю, Оська. Я тут один очерк почти закончил. Или даже маленькую повесть. Сейчас допечатаю и дам почитать. Подожди полчаса…

Оська собрал и унес на кухню бутылки. Там на спинке стула висела зеленая шерстяная кофточка Анны Матвеевны. Оська погладил ее, всхлипнул. Включил над раковиной тугую сердитую струю. Холодной водой (горячая не шла) яростно вымыл множество тарелок и чашек. Пропылесосил полы. Ховрин его не останавливал, щелкал на клавиатуре. Потом откинулся на спинку.

– Ну, вот и все… Если хочешь, читай. На опечатки не обращай внимания. А я пока вот так… – Он лег на диван. Навзничь.

Оська сел к монитору. Спиной он ощущал тоску и тяжелую усталость Ховрина. И все же взглянул на экран. Там был заголовок: “Солнце в дыму”. А пониже заголовка строчки: “Перед расстрелом мальчик слушал кузнечиков…”

Оська читал целый час. За окном стало темнеть. Ховрин тихо дышал на диване. Спал? Или ждал, что скажет Оська?

– Я кончил… – Оська со стулом отъехал от компьютера.

– Ну и что? Только не утешай, мне утешения сейчас – нож острый…

– Ховрин, честное слово, здорово.

– Я же сказал: не…

– Я не утешаю! Я честно говорю! Но не в этом дело…

– А в чем?

– Ховрин, ты откуда все это узнал?

– Прочитал в Морской библиотеке. Наткнулся на воспоминания одного офицера из армии противников, участника той войны. Его рассказ перевели у нас в начале двадцатого века, когда отмечали пятьдесят лет с окончания Первой осады… Ну, использовал этот материал, а немало и придумал. Потому и не знаю: очерк это или повесть…

– А что было дальше, знаешь? Ну, с Даниэлем, с Витькой?

– Откуда? Разве что поднапрячь мозги и тоже придумать?

– Придумывать не надо! Ты не слышал про бриг “Даниэль”?

– Про… какой бриг? – Ховрин медленно поднялся.

Оська сел рядом и начал рассказывать все. Про Норика, про Цепь, про Сильвера, про его истории о парусном судне “Мальчик”.

– Только капитана Сильвер называл не Астахов, а Остапов. Так ему послышалось…

Они долго еще говорили о всех этих делах. Потом Ховрин сказал, что отвезет Оську на машине домой.

– Нет уж! Можешь на меня злиться, но лишняя беда тебе ни к чему. Остановит патруль, а от тебя… как из ресторана.

– Ну тогда хоть провожу до автобуса.

На остановке Ховрин еще раз напомнил:

– Значит, завтра в два, в редакции. И сразу едем к твоему Сильверу.

– Только больше не пей. А то как поведешь машину? – И смягчил суровые слова, щекой тронув рукав Ховрина.

Дома никого не оказалось. Ну, Анка на дежурстве. А мама?

Самолет отца улетал в шестнадцать десять. Если вылет задержится, мама попрощается с отцом и после шестнадцати все равно поедет домой, так она обещала Оське. Ну, пусть не сразу, а где-то через полчаса сядет она на автобус. Ну, пусть еще всякие задержки. Но все равно в шесть-то часов вечера мама должна была оказаться дома! Тем более, что знает Оськину слабость – как не любит он по вечерам быть в квартире один…

А сейчас часы показывали без четверти восемь.

Оська посидел у черного окна. Походил из угла в угол. Звенела тишина. Звенела тревога. Сильнее, сильнее, нестерпимее.

Ну, что же случилось?

Какой идиотский у них дом, ни у кого из соседей нет телефона!

Раньше можно было побежать к Эдьке, позвонить от него… Хотя куда звонить? В аэропорт? Не находится ли там среди провожающих Маргарита Петровна Чалка, о которой тревожится сын Ося? Или в дорожную службу: нет ли в последние четыре часа несчастий с автобусами? Да кто станет отвечать мальчишке…

Неизвестность – это пытка, это проклятие! Это самое подлое изобретение дьявола, если он есть. А он, кажется, есть… Но ведь Бог тоже есть! Господи… – Оська вспомнил, опять взялся за шарик.

Мама появилась в половине десятого.

– Заждался, Осик? Понимаешь, на дороге оползень. Пришлось всем пассажирам толпой идти два километра по раскисшей дороге до станции Ахчидол, на электричку. Да там еще ждать… Ты не ужинал? Сейчас я сделаю омлет, чай заварю…

Оська слушал с каменным лицом.

– Осик, да ты что? Ну, кто же виноват! – Она думала, он сердится. А он сдерживал слезы. Не просто слезы – рыдания…

Не сдержал. Выскочил в прихожую, сунулся лицом в одежду на вешалке.

Мама вышла, повернула его, прижала к себе.

– Ну хватит, хватит. Ведь ты уже большой…

– Ну и что… же… что… большой… Ховрин вот тоже… большой… а, думаешь, не плакал?

– Боже, а что с Ховриным?

Потом он, конечно, успокоился. Поужинал. Даже телевизор посмотрел. И наконец лег.

Мама помедлила, пришла к Оське, прилегла рядом. От нее пахло чуть-чуть духами, влажными волосами, порошком для мойки посуды… и вообще мамой.

“Господи, неужели и она тоже когда-нибудь?.. – Но с небывалой силой Оська скрутил и отбросил эту мысль. Повозился и прошептал:

– Мама… она говорила мне “Ос е нька”…

– Маленький ты мой…

– То “большой”, то “маленький”, – вздохнул он.

– И то, и другое… А что, Анна Матвеевна была очень старая? Или болела?

– Не такая уж старая. Старики до девяноста живут, а ей шестьдесят пять… У нее сердце… Ховрин говорил: “Она его на меня всё истратила, всю жизнь изводилась: “Как там мой Яшенька?” А я разве думал про нее, когда лез везде очертя голову?..” Так он сказал.

– Я ведь тоже сегодня за тебя страдала. Понимала, что беспокоишься… А тут как назло – две электрички проскочили напроход, не остановились, хотя обязаны были по расписанию… Несколько мужчин уже начали агитировать: чтобы третья не проскочила, давайте перекроем линию!

– Этого еще не хватало! А если бы тебя в тюрьму, как маму Норика?

– Чью маму?

Оська повздыхал, поворочался… и рассказал про “желтого мальчика”, с которым познакомился в сентябре. И какое у того было тайное желание, и как они ходили к Николе-на-Цепях, чтобы мальчишка подержался за церковную ручку. Только каким путем ходили, Оська уточнять не стал. Чего лишний раз терзать мамино сердце…

– А на другой день он не пришел, хотя мы очень крепко обещали друг другу… И не знаю, что с ним случилось.

– И тебя это до сих пор мучает, Осик?

– Ну… да. И грустно как-то…

– Но ты же можешь написать в свой “Посейдон” заметку. Рассказать про мальчика и попросить, чтобы он откликнулся.

– Ой… правда. Я спрошу Ховрина.

Забегая вперед, надо сказать, что Оська так и сделал. Через три дня сочинил вот что:

“В конце сентября в Приморском парке я познакомился с мальчиком в желтой юнмаринке. Мы участвовали в Гонке клиперов, это игра такая. И потом в тот день было у нас еще много приключений. Мы договорились встретиться на другой день, но в назначенном месте его не оказалось. Я ждал, ждал… Его зовут Норик. Если он меня помнит, пусть откликнется – пусть напишет мне по адресу газеты “Посейдон Ньюс”.

Вместо подписи Оська поставил две буквы: О.Ч. Норик поймет, а посторонним это ни к чему.

Письмо напечатали в разделе “Бесплатные объявления”. И Оська целую неделю жил надеждой. Однако Норик не откликнулся…

Но все это было потом. А в тот вечер, с мамой, Оська долго еще не спал. Рассказывал маме про сокровища Сильвера, про бриг “Даниэль”, про очерк Ховрина “Солнце в дыму”. Мама слушала внимательно и не говорила “пора спать”.

А позади этой долгой беседы они с мамой прятали тревогу. Папин самолет еще не одолел и половины пути. А самолеты в наше время… То и дело слышишь про них всякие сообщения…

Но для большого беспокойства уже не было сил. Оська уснул с шариком в кулаке, и как награда за горести и тревоги, опять пришел к нему “летящий сон”. Как он мчится над зелеными волнами – сквозь пену, радуги и солнечные брызги. И все было бы совершенно радостно, если бы не мешала темневшая перед глазами полоса.

4

Оське и Ховрину повезло. Ведь Сильвера могло не оказаться в своей пещере. Но Оська постучал висячим замком о решетку, и почти сразу во тьме коридора замаячил желтый свет. Сильвер вышел с фонарем.

– Иван Сергеич, здрасте! Вы меня помните?

– Оська…

– А это… Яков Сергеевич. – Оська почему-то постеснялся представить Ховрина по фамилии – Он из газеты “Посейдон Ньюс”.

Нельзя сказать, что Сильвер обрадовался корреспонденту.

– Ну, Оська… привел гостя. Если про меня напишут, сюда попрут любопытные. А мне это зачем?

– Не напишу, если не позволите, – пообещал Ховрин. – Хотя про вас я и так знаю, без Оськи. Про ваш иконостас газета писала дважды…

– То про иконостас, а то… Ну, пошли. Я, Оська, нашего пацана, Даниэля, можно сказать, совсем привел в прежнее состояние.

Все так же горели дрова в камине. Будто они там никогда не гасли. Мало того, в зале с фигурами тоже горел очаг. Блики метались по стенам со спасательными кругами и тросами, по деревянным рыцарям и дамам.

Даниэль был выдвинут из угла, его с трех сторон подпирали короткие жерди. Теперь деревянный мальчишка был наклонен вперед – наверно, так, как полагалось ему под бушпритом брига.

А правая рука… она будто выросла из обломка заново! Тонкие пальцы сжимали поднятый над плечом ключ.

Была рука светлее остального дерева, но это, если приглядеться. А вообще-то весь Даниэль был коричнево-орехового цвета. И он… помолодел, если можно такое сказать про мальчишку. Будто вырезали его лишь недавно. Сильвер убрал с фигуры мелкую щепу, заделал круглые дырки от морских червей, зачистил неровности. Кроме того, он отшкурил всю фигуру и заново покрыл ее морилкой и лаком. Одежда, ноги и руки Даниэля блестели, как обхлестанные встречной волной.

А на лице лака не было. Матовое, смуглое, оно казалось живым. Даниэль неотрывно смотрел в морскую даль, но в то же время, кажется, прислушивался ко всему, что вокруг.

– Привет, – шевельнул губами Оська.

И как в первый раз, губы Даниэля шевельнулись в ответ. Чуть-чуть. Оська заметил это. И странное чувство слияния – будто он это и есть Даниэль, а Даниэль это он, Оська, – вдруг согрело его трепетным тревожным теплом.

Откуда это? Почему?..

Даниэль смотрел вперед и загадочно молчал. Мол, сам разбирайся, если хочешь.

…А Ховрин оглядывался и разинул рот, как мальчишка.

– Ховрин! Да ты не туда глядишь! Главное – вот! Даниэль! Мальчик с брига “Мальчик”!

– Я вижу, вижу! Я смотрю, только не сразу. Я подступаю осторожно… Даже не верится…

Сильвер вдруг толчком распрямился у очага (он в него подбрасывал дрова).

– Ховрин?

– Ну… да… – сказал тот. Оське показалось, что бесстрашный Ховрин слегка оробел.

Сильвер, тяжело хромая, пошел к Ховрину. И опять старик напомнил Оське обтянутый одеждой шкаф.

Сильвер взял узловатыми пальцами локти Ховрина.

– Значит, это ты? Твои были “Черные штольни”?

– Н-ну да… А что?

– Ты говоришь “что”. Тебе за это руки целовать надо. Стольких ребятишек спас от погибели… Оська, ты что же сразу-то не сказал?

– Да он не знает, – вздохнул Ховрин. – Он тогда еще маленький был, газет, наверно, не читал…

– Сейчас-то я не маленький! – дерзко, почти капризно заявил Оська. – Почему я ничего не знаю? Вы говорите, а я… как деревяшка! – И тут же мысленно попросил прощения у Даниэля. “Деревяшка” Даниэль был живым и тоже хотел все знать.

Несколько лет назад в штольнях на краю Каменки погибли двое мальчишек. Отыскали боеприпасы – ну и вот… Бывало такое и раньше. И после того, кстати, бывало. Но в тот раз стало известно, что мальчишки не баловались, не расковыривали находку просто так, а умело, со знанием технологии, выплавляли из найденного фугаса тол. А в фугасе оказался донный взрыватель…

Зачем выплавляли, для кого? Ховрин начал “копать”. Один. Потому что полиция “ужималась, как старая дева, услыхавшая неприличный анекдот” и все объясняла обычной случайностью. Ховрин докопался, что пацаны работали по заданию взрослых. Забирались в заброшенные подземные склады и бункера через такие узкие проходы, в которых большие дядьки наверняка застряли бы. Да и рисковать эти “дядьки” не хотели. Зачем? Пацаны вытаскивали старые мины и снаряды, вытапливали из них – как были научены – взрывчатку и сдавали “готовую продукцию” заказчикам. И было мальчишек не меньше полусотни. Целая организация. Те, кто “заказывал музыку”, сумели добиться, чтобы ребята держали языки за зубами, была там дисциплина. Надо сказать, платили эти гады мальчишкам немало.

Добытую взрывчатку тайная фирма “Черные штольни” продавала всем, кто требовал, лишь бы расплачивались “по прейскуранту”.

– А спрос на всякую такую “начинку”, сам знаешь, немалый, – сумрачно сказал Ховрин Оське. – И в то время, и нынче. Наживаются продавцы этого товара, как нефтяные короли в арабских странах…

Они – Ховрин, Оська и Сильвер – сидели на чурбаках у камина. Было жарко от огня, но Оська зябко потирал ладони.

– Ховрин, а как ты всех их разведал-то?

– Ну, про это написано. Если хочешь, дам потом старые газеты… Брали всю верхушку в тайном бункере, за Остряковкой. И не полиция брала, а сводный отряд морпехов Республики и Федерации – под тем соусом, что территория эта примыкает к военной базе федеральной бригады. Сперва даже крик поднялся о вмешательстве во внутренние дела Республики, не все знали, что наши ребята тоже там не сидели без дела и что есть соглашение о совместной борьбе с преступностью… А когда этих гадов взяли живыми-тепленькими, пошла раскрутка. Оказалось, что у некоторых крупных чинов был в этих “Черных штольнях” свой немалый интерес… Ты говоришь “всех разведал”. В том-то и беда, что не всех. Остались те, кто кинул гранату, когда я мирно и беззаботно катил по Приморскому шоссе из аэропорта. А главное – те, кто поручил кинуть… Хорошо, что почти все осколки мимо, только машину подырявило, да вот… – Ховрин привычно скребнул шрам на впалой щеке.

– Ты великое дело совершил, Ховрин, – увесисто сказал Сильвер. – Тех двух мальчишек, конечно, не вернуть, но скольких ты избавил от такой же судьбы…

– Самое трудное было в том, что ребята все молчали, – вздохнул Ховрин. – Те гады сделали их заложниками. Заложниками друг друга, заложниками страха… Заложники – это вообще нынешняя примета жизни. Выдумка дьявола: делать так, чтобы невиноватый страдал за чужие грехи… И когда тех сволочей брали в бункере, они ведь тоже: двух пацанят заперли с собой и орут: “Взорвемся вместе с сопляками, если не уйдете!” Хорошо, что десантники сработали как надо…

– Ховрин, – сказал Оська, – это ведь не только в наши дни. Выдумка про заложников… Те, кого спас Даниэль, тоже были заложники. Ты же сам писал…

– Это верно. Дьявол и тогда не дремал.

Помолчали. Сильвер встал, перебрался к столу, начал возиться с чайником. Оська оглянулся на него и шепотом спросил Ховрина:

– После этого дела тебе и дали… то, что лежит в ящике?

– После него…

– А ты носишь его с собой?

– Иногда.

Сильвер в тот раз немало порассказал о капитане Астахове (а не Остапове). О разных приключениях брига “Мальчик”. О том, как бриг ускользал от всех погонь, выходил невредимым из самых страшных бурь и помогал спастись людям, которых преследовали враги и злая судьба.

– Я, конечно, понимаю, что многое здесь от легенд. Так сказать, устное морское творчество. Но было, наверно, что-то и по правде, без того и сказки не сложились бы…

Оська оглядывался на Даниэля. Тот, конечно, знал, где быль, а где легенды. Но говорить не собирался. Пусть Ховрин решает сам, когда станет сочинять повесть о второй, о таинственной жизни Даниэля Дегара.

…А в каменной келье у камина стояли кроссовки Норика. Где он? Что с ним?

Договорились, что Ховрин и Оська еще не раз придут к Сильверу. Поговорить, послушать новые истории. Ховрин обещал показать Сильверу написанное. И сказал, что писать будет лишь о Даниэле и Астахове, а о морской коллекции Сильвера не обмолвится ни строчкой. Пока тот сам не захочет.

– А с чего бы мне этого хотеть? – проворчал Сильвер. – Чтобы сюда народ ломился с утра до вечера? Да чтобы тетушки из Морского музея канючили: “Подарите нам кого-нибудь из них…” – Он кивнул на деревянных девиц, Ланселота и стрелка.

Ховрин спросил: можно ли подняться в церковь?

Поднялись.

Пасмурный свет входил через окна-щели в бревенчатых стенах. Деревянное кружево иконостаса выступало из полумрака и как бы повисало в воздухе, словно сотканное из желтого свечения. Среди узоров темнели слабо различимые иконы.

Сильвер зажег несколько свечей.

Образ Николая Угодника был в отдельной раме – тоже из деревянных кружев. Свеча звездочкой отражалась в потускневшей позолоте оклада. Белобородый старик смотрел неулыбчиво, но без строгости. Просто устало. И будто жалел Оську, Ховрина и Сильвера. И говорил: “Не горюйте”…

Оська погладил под свитером шарик. Молиться Оську никогда не учили, и он просто подумал: “Пусть все будет хорошо, ладно?”

Потом Оська и Сильвер вышли на площадку, а Ховрин задержался в церкви еще на минуту. Наверно, с мыслями о маме…

Над бухтой и хребтами лежала сизая мгла, но кое-где она раздвинулась, и видны были пухлые белые облака. И ветер был мягкий.

– Да, теплом запахло… – Сильвер погладил неприкрытую лысину. – Глядишь и доживу еще до одной весны…

Конечно, он дожил. Все дожили. В начале апреля зацвел миндаль. В мае началось настоящее лето.

Ховрин напечатал в “Посейдоне” свое “Солнце в дыму”, а затем пошла и вторая часть – “Бриг “Мальчик”.

Оська тоже кое-что написал для газеты. Заметку про выставку детских рисунков в Морском музее и рассказик “Его зовут Энрике” – про аргентинского мальчишку, который подружился с моряками “Соловьевска”, часто прибегал к ним на судно и однажды помог раздобыть лекарства, когда заболел радист Гоша Вертовский. Про этот случай рассказывал зимой отец.

На “Соловьевске”, кстати, остались теперь только шестеро: капитан Чалка, второй штурман (которого назначили старпомом), радист, боцман и два матроса. Жилось им там голодно, приходилось подрабатывать на загородной ферме, но близились торги, и отец сообщал, что “теперь уже скоро…”

В конце марта Оська начал торговать газетой. Не только ради заработка. Просто ему это нравилось. Мама сперва не хотела его пускать, пугалась. Ей казалось, что мальчишки-газетчики – это отвратительные хулиганы и беспризорники. Но Оська сказал:

– Это смотря какую газету продавать! Для “Посейдона” нужна ин-тел-ли-генция.

Мама засмеялась и махнула рукой. У нее теперь были новые заботы, медицинские.

Анка в конце зимы влюбилась. В портового радиста Шуру Гайчика. Расцвела, пополнела и реже грозила Оське “я скажу маме”. А если грозила, Оська обещал:

– Вот наколдую, не будет у тебя счастья в личной жизни!.. Ну ладно, ладно, не буду колдовать. А то у тебя сразу нос набухает.

Даже в школу Оська ходил в бейсболке с надписью “Посейдон Ньюс”. Чтобы завистники не стащили кепку в раздевалке, Оська брал ее на уроки с собой, прятал в рюкзаке.

– Газетчик, – иногда хмыкал Тюрин среди своих дружков. – С буквы “г” начинается…

Оська плевал на это.

А потом пришел тот день, когда охранник в коричневом камуфляже, стремительный бег по лестнице, незнакомые ребята, подземелье и…

– Норик…

– Оська…

V. Ватер-штаг

1

– Я тебя сразу узнал, хоть ты и не в юнмаринке, – сказал Норик. И уши его знакомо порозовели.

Оська и Норик сидели на верху полуразрушенной башни, между зубцами. Под башней был заросший скальный уступ. За уступом – небольшой откос, под которым тянулась тропинка. По ней на рынок и от рынка спешили разноцветные тетеньки. Но они были “в другом пространстве”. А в этом – только двое: Норик и Оська.

Компания Мамлючи поняла: встретились два друга, которым надо побыть вместе. Их проводили на верх башни и оставили одних.

– Я тебя тоже узнал, неловко сказал Оська, – хотя ты нынче не совсем желтенький, а с черным кругом…

Вот ведь ерунда какая! Казалось бы, столько всего надо сказать при встрече, столько спросить, а язык мелет всякие пустяки…

Они поболтали ногами, стукая пятками о желтые камни. Норик объяснил:

– Я просил, чтобы тетя Зоя сшила новую рубашку совсем желтую, как старая. Но она желтых флагов в магазине не нашла, только такие…

– Это сигнал “Индиа”, буква “И”– сказал Оська.

– Да?! – старательно обрадовался Норик. – Тогда хорошо! Потому что моя фамилия тоже на букву “И” – Илькин. Подходит… А штаны прошлогодние остались, от старой юнмаринки. Те, что старик зашил. Сильвер… Вот… – Норик пальцем провел по боковому шву.

– А ты… больше не заходил к Сильверу?

– Нет… – Норик искоса глянул на Оську и опять постукал о камень пятками. – Я же неделю назад сюда вернулся. А тогда… Ты, наверно, думаешь: почему не пришел? Да?

– Думаю, – вздохнул Оська и стал смотреть на свои сандалии.

– Я не мог… Я в тот вечер, когда мы разошлись, шел домой и попался этим… всяким “малосольным”. Мелкие такие гады, но много, штук семь… Прижали к забору и давай трясти: “Деньги есть?” У меня была мелочь, помнишь, от автобуса осталась… И не жалко даже, но почему вдруг я им обязан отдавать?! Ну и начал отмахиваться…

Оська понял, что густо краснеет. Вспомнил, как поспешно сдался компании Мамлючи. Хорошо, что под загаром краснота почти неразличима…

– …А они все навалились и давай карманы выворачивать, рубашку изодрали в клочья, надавали мне по всем местам, руку чуть не сломали. Я уж думал, совсем забьют, а тут эти ребята. Мамлюча и мальчишки! Как налетели на тех! Особенно Бориска. Ну, это который с бантиком…

“Вот так “артист”!” – подумал Оська

– …Налетели, и от тех только пух и перья!.. А потом меня домой проводили… Я сперва думал, что все нормально кончилось, а утром проснулся и встать не могу. Голова кружится… ну и всякое такое. У меня это бывает. Четыре дня лежал, а на пятый – телеграмма из Среднекамска: маму освободили. Меня сразу на самолет – и туда…

Оська обнял себя за плечи. Сказал, глядя перед собой:

– Ты не думай, что я забыл про главное. Я все время хотел спросить, но боялся… Значит, с мамой все в порядке? Исполнилось желание?.. Норик…

А он тоже смотрел перед собой. Пальцы втиснулись в камень.

– Сперва было в порядке. Освободили… Ну, не совсем, а до суда, с подпиской о невыезде. Но адвокаты говорили, что суда не будет, потому что… ну, подстроено же все, это каждому было понятно! Генералы хотели, чтобы больше никто не протестовал, вот и склеили дело. А оно стало рассыпаться… И мы совсем успокоились, а недавно маму вызвали… и опять в изолятор…

Норик чуть вздрогнул, и Оська понял: сейчас заплачет. И придвинулся, вжался своим плечом в плечо Норика. А что он еще мог?

– …За мной отец приехал, чтобы увезти к себе в Краснохолмск. А я не хотел… Я сразу – к маминым друзьям, а они со мной в аэропорт. Как раз одна их знакомая летела сюда, мне оформили билет. Еле деньги наскребли… Понимаешь, здесь лучше! По километрам дальше от мамы, а на самом деле ближе, чем если бы я в Краснохолмске был. Дядя Игорь и тетя Зоя почти каждый день звонят маминому адвокату, он говорит, что все будет хорошо. Он с другими адвокатами добивается, чтобы маму и ее подруг судил суд присяжных. А присяжные-то их точно оправдают, потому что в Среднекамске митинги в их защиту… Ведь никто же не хочет, чтобы солдат опять в мясорубку! В Саида-Харе кончилось, а в Йосской области началось опять…

– Это из-за нефти, да?

– Ну да. А еще из-за власти. Генералы власть делят, а мы все как заложники…

“Заложники!” – толкнулся в памяти давний разговор с Ховриным. Там, у Сильвера…

– Норик… а ты все-таки думал пойти к Сильверу?

– Я хотел сразу, как приехал. Но… я побоялся.

– Понимаю, – горько сказал Оська. – Ты подумал: как бы снова не было обмана, да? Тогда спустились по Цепи и желание сперва исполнилось, а потом опять беда…

– Да нет же! Обмана не было! Просто дело еще не кончено! А кончится хорошо… Потому что вот… – Норик выдернул из-под желтого ворота шарик на цепочке. – Я его беру в руку, и он сразу теплеет…

Уши Норика опять порозовели, но он смотрел Оське в лицо и глаз не отводил. И только сейчас Оська разглядел – глаза у него того же цвета, что янтарная смола шариков.

– Я другого боялся, Ось…

– Чего?

– Что приду и узнаю… тебя там больше не было, и где искать – непонятно…

– А я про тебя в газету писал. Вот в эту… – Оська шевельнул на коленях нераспроданные экземпляры. – Чтобы ты откликнулся… Ну, вроде объявления…

Норик помолчал и сказал виновато:

– Я не знал. В Среднекамск эта газета не ходит. А тетя Зоя и дядя Игорь не читают объявлений… Ось, я думал, что ребята помогут тебя найти! Они же здешние, весь город знают. Я уже собрался их попросить… Это хорошие люди. Они меня вон как тогда отстояли… И в этот раз, когда я приехал, они меня так встретили… ну, будто своего…

– Я понял, что хорошие, – неуверенно сказал Оська. И ощутил укол ревности. И тут же обругал себя идиотом. Норик, видимо, ничего не почуял, весело объяснил:

– Мамлюча такая отчаянная! Ее все “малосольные” в Боцманской слободке боятся.

– Потому и прозвище такое? “Мамлюк” – это ведь что-то вроде разбойника.

– Нет! Это сокращенная “Мама Лючия” Потому что “Лючия” – имя, а “Мама”… Ну, она о всех в своей компании заботится так… по-матерински…

Оська сразу почуял: за оживленностью Норика – снова тревога за маму. Чтобы отвлечь его, он спросил первое, что пришло в голову:

– А те двое… они что мастерили из бутылок?

– Бориска и Вовчик? Ты не поверишь! Машину времени! В виде песочных часов… Они говорят, что открыли новый закон природы: из бутылки со знаком плюс в бутылку со знаком минус песок течет быстрее, чем обратно, хотя полагается одинаково. Они этой машиной хотят регулировать время, управлять им… А может быть, и проникать в другие пространства… Ну, конечно, им не очень верят, а они все равно… А Вертунчик вот что мне подарил… – Норик завозился, полез в кармашек рядом с крепким швом Сильвера, вытащил темный металлический кружок с петелькой, с выпуклой буквой N и венком из листьев.

– Медаль! Старинная!

– Ну да! Он ее здесь нашел, среди камней… Ось, может, это та, которую выбросил Даниэль?

– Значит, ты читал про Даниэля?!

– Да! Тетя Зоя из всех газет с зимы вырезки делает, сшивает в книжку… Я сразу понял, что это тот самый Даниэль, про которого Сильвер рассказывал! Который там, у него…

– Ты его теперь не узнаешь. Сильвер ему руку с ключом сделал. И вообще… как бы оживил его…

– Ось, сходим к Сильверу?

Это был не только о Сильвере вопрос. Это было: “Мы ведь больше не потеряем друг друга?”

– Конечно, сходим… Твои кроссовки до сих пор там у камина стоят. Я их принес с обрыва, и Сильвер не убирает. Он говорит: “Мне кажется, желтенький все равно когда-нибудь придет. Потому что… – говорит, – у него сердце такое…

– Какое?

– Ну, хорошее… говорит…

Норик опять поцарапал пятками сандалет камень.

– Вообще-то… сердце у меня как раз не очень. У меня порок…

Оська притих. Зябко стало.

В детском саду, в который когда-то ходил Оська, была девочка Галя Золотайко, и говорили: “У нее порок сердца”. Тихая такая девочка, ребята знали, что ей бегать и прыгать нельзя. Все в догонялки или в мяч играют, а она в уголке с куклой… Потом ее увезли в больницу, а через месяц ребята узнали, что Гали больше нет… Оська тогда думал, что не “порок”, а “порог”. Такой порог, за которым сердце останавливается…

– И я, придурок ненормальный, потащил тебя на Цепь… – тихо сказал он. – Зря Сильвер не выдал мне линьков, болвану…

– Да при чем здесь ты!! Я же сам… А если бы мы не полезли, ничего бы и не было. И с Сильвером не познакомились бы… и вообще…

“Не подружились бы”, – мысленно закончил Оська.

…Они говорили еще целый час. О том, как жили зимой, о Сильвере, о Даниэле, о Ховрине. Разглядывали медаль…

– Норик! А почему ребята зовут тебя “Чип”? – вспомнил Оська.

– Потому что я сам так сказал. Они даже еще и не знают, что я Норик. Иначе бы они точно откликнулись на твое объявление…

– Но почему – Чип?

– Меня многие так зовут. Это сокращенно от “Чиполлино”. Потому что голова-луковица…

– Никакая не луковица, – проворчал Оська. – И “Норик” – лучше…

– Да они ведь не дразнятся! Это просто как имя. Как “Мамлюча”, как “Вертунчик”. Они даже наоборот… чуть ли не героем меня считают… За то, что отбивался тогда от “малосольных” так отчаянно… И еще я им про Цепь рассказал, они сразу поверили… Знали бы они, какой я герой на самом деле…

– А чего? – буркнул Оська. – Ты такой, как надо…

Они договорились встретиться завтра. После уроков, здесь же, на бастионе. И на всякий случай, чтобы не теряться больше, решили обменяться адресами. У Оськи была с собой шариковая ручка-брелок. Он зашарил по карманам в поисках бумаги. Достал мятый листок.

– Нет, на нем нельзя… – Это было направление к окулисту, которое дал школьный врач Андрей Гаврилович.

Оська написал адреса Норика и свой на полях газеты “Посейдон Ньюс”, оторвал полоску, спрятал. Все газеты отдал Норику.

– Пускай ребята читают.

И они разбежались

Оська прыгал вниз по ступеням, заталкивал на ходу в нагрудный карман медицинскую бумажку… Затолкал, замедлил шаги, задумался. А ведь завтра в школе могут спросить: был ли у глазного врача?

Конечно, можно соврать, что пришел, а приема там нет. Но как-то не хотелось примешивать вранье к радости от встречи с Нориком. Да и темная полоска – вот она, опять маячит перед глазами. Не очень беспокоит, но и… не радует.

И трудно разве заглянуть в поликлинику? Недалеко же…

2

В поликлинике было прохладно и пахло как в аптеке. Девушка в окошечке регистратуры глянула в Оськину бумажку.

– Иди с этим направлением прямо к доктору, к Фаине Аркадьевне, в десятый кабинет. На второй этаж.

Оська всегда готов был к худшему, думал: у кабинета очередь. Оказалось – никого. Стукнул в дверь, приоткрыл, сказал:

– Здрасте…

Врачей было двое.

За столом – крупная дама с высокой бронзовой прической. Несомненно, Фаина Аркадьевна, потому что второй был мужчина. Сухонький седой старик. Он занимался необычным для врача делом: обвязывал шпагатом что-то квадратное, плоское, обернутое желтой бумагой. Наверно, портрет или картину.

– Фуражечку-то сними, – утомленно напомнила Фаина Аркадьевна. – В школе разве не учили?.. Что у тебя?

– Ой… – Оська сдернул бейсболку. – У меня вот…

Докторша глянула в мятый листок.

– Где ты его так изжевал… О скар Чалка. Ладно, пошли. Андрей Гаврилович звонил про тебя. Почему сразу не явился?

– Я не знал, что надо сразу… – И подумал: “Вот счастье, что пришел. Как бы завтра оправдывался?”

Они вошли в полутемную комнату. И началось. Сперва расспросы, потом: “Посмотри на эту лампочку… Левым глазом… Правым… Ты не знаешь, где левый, где правый?.. Не жмурься… Не дергай головой!”

– Она сама дергается! Такая резь!

И правда, глаза резало от острого луча, бьющего прямо в зрачки. И слезы градом.

– Что за нежности! Не дошкольник… – Она встала, открыла дверь. – Владислав Евгеньевич! Не могли бы вы на прощанье дать небольшую консультацию?

– Если небольшую… Так сказать, прощание-завещание…

– Ой! Я не это имела в виду. Я… дело в том, что здесь какой-то непонятный случай. Такое впечатление, что этот… Чалка просто морочит всем голову…

– Ничего я не морочу, – сказал Оська ей в спину…

Фаина Аркадьевна вышла, стала говорить за дверью неразборчиво. Потом позвала:

– Иди сюда, загадка природы.

Старый Владислав Евгеньевич был ну в точности Айболит. Или доктор из фильма-сказки “Приключения желтого чемоданчика”. Бородка клинышком, бодрый взгляд. Он сел посреди комнаты на стул, поставил Оську перед собой. Тот моргал и сердито вытирал слезы. Владислав Евгеньевич взял его за кисти рук.

– Итак, Оск а р… Ты Ося, да?

– Да.

– Повтори, Ося, все вышесказанное. Темная полоска периодически возникает у тебя перед глазами. Так?

– Так… Она не всегда перед глазами. Я глаза отведу, а она остается там, где была… ну, как бы перед грудью. Я уже объяснял. Будто темный шнурок натянут от козырька до пупа… до пряжки. Вот так, – ребром ладони Оська провел от лба до пояса.

– Понятно… То есть не совсем, но… давай дальше. Подробнее.

– Иногда она двоится. Это если вдаль глядеть. А если прямо на нее, то одна…

– Сплошная полоса?

– Бывает, что сплошная. А бывает, что из отдельных пятнышек.

– Похоже на цепочку?

– Что?.. Да! Только ее очень нерезко видно…

– М-м… А скажи, Ося, можешь ты ее убрать усилием воли? Постараться, чтобы она исчезла?

– Я… да. Если очень постараюсь. Напрягусь, и она тает… Но потом забудусь, и она опять. Будто… напоминание какое-то.

– Напоминание? О чем?

– Я не знаю… – Оська смутился. Это сравнение выскочило из него само собой. – Вообще-то она, полоска эта, почти не мешает. Только иногда приходится смотреть чуть-чуть сбоку…

Оська все больше тревожился: не уложили бы в больницу на обследование! Только с Нориком встретились – и на тебе!..

– Она правда почти не мешает!

– Подожди… Рассмотрим ситуацию с другой стороны. Когда ты вошел и… не сразу снял фуражечку, я заметил на ней надпись “Посейдон Ньюс”. Ты имеешь отношение к этой газете?

– Да. Я ее продаю… И пишу в нее иногда…

– О! Я имею дело с корреспондентом!

– Ну… просто несколько моих заметок напечатали.

– Чу-дес-но… Я не ошибусь, если скажу, что тебе известны повести, напечатанные в этой газете. “Солнце в дыму” и “Бриг “Мальчик”. А?

– Известны, конечно!

– Читаешь постоянно?

– Да я уже всё прочитал! В рукописи.

– Пользуясь редакционными связями?

– Ага… Ховрин, который это написал, он… мой хороший знакомый. – Сказать “мой друг” Оська не решился. Подумают, что хвастает. Тем более, что Фаина Аркадьевна прислушивалась издалека с подозрением.

– Так-так-так… Ося Чалка. Все это любопытно. А скажи, тебе нравится в этих сочинениях мальчик Даниэль?

– Нравится… Только при чем он тут? – Это получилось сердито и жалобно.

– Видишь ли… возможно, ни при чем, но… еще вопрос. Тебе не приходилось представлять себя на месте Даниэля?

– Мне?.. Не знаю. Ну, может, когда читал…

– Я говорю даже не про живого Даниэля, а про того, под бушпритом. Про деревянного мальчика, который выводил бриг из всех трудностей и опасностей?

– Я не знаю… Я не представлял себя им специально. Только видел несколько раз во сне, как мчусь над волнами, сквозь пену. Рассекаю грудью гребни. А за мной паруса…

– Вот видишь!

– Ну… а что здесь такого? Дело даже не в том, что я читал, я тогда про эти повести еще и не знал. Ведь часто снится то, что видел по правде…

– А когда ты видел Даниэля по правде, голубчик?

Оська прикусил язык.

– Когда же, Ося? – опять сказал Владислав Евгеньевич. Очень ласково и очень настойчиво.

– Осенью… Только я не могу сказать, где…

– О-о-о! И не надо! Ты мог его видеть только в коллекции одного замечательного человека по прозвищу… секрет, секрет. Пиратский… – Он глянул на Фаину Аркадьевну.

– Вы его знаете?

– С первого класса. Мы с ним тогда дрались из-за девочки Оли Кокошко, которая на обоих нас не обращала внимания… А во взрослые годы я лечил его глаза. Художнику необходимо хорошее зрение… Итак?

– Что?

– Значит, ты близко знаком… с главным героем?

Оська подумал и сказал:

– Это я придумал, что в руке у него ключ. То есть догадался… Я и один мой друг.

– Тогда еще вопрос… Хотя нет! Постараемся решить его визуально! Помоги!

Владислав Евгеньевич легко встал, шагнул к стене, взялся за упакованный в бумагу квадрат. Тот был Оське до плеча. Они с Оськой (который ничего не понимал) поставили эту штуку на сиденье стула, прислонили к спинке. Стул пошатнулся от тяжести. Доктор дернул узел шпагата, рывком раскидал упаковку…

Оську ударило ветром. Хлестким, холодным. Прямо с холста.

На картине был шторм. Серые и сизые клочья туч летели из деревянной резной рамы, как из выбитого окна. Летела и пена – с гребней зеленых вздыбленных волн. Главная волна посреди картины была как гора. С ее скользкого склона мчался на зрителя трехмачтовый корабль. Ну, не точно на зрителя, чуть в сторону, потому что виден был лишь один борт. А еще – вздыбленная корма, перехлестнутая гребнями палуба.

Парусов – почти черных от сумрака и влаги – было немного. Один треугольник на носу, фор-марсель, нижний парус на грот-мачте да чуть заметная в брызгах и штормовом полусвете контр-бизань. Оно и понятно: в такую погоду лишние паруса – гибель.

На носовой палубе фрегата видна была фигурка моряка – наверно, капитана. В красном камзоле и ботфортах. Он стоял спиной к зрителю, почти грудью к ветру. Покачнулся, взмахнул руками и смотрел вверх: наверно, на фор-стеньге заело какую-то снасть. Шторм разметал волосы капитана, отнес в сторону шпагу на портупее…

– …Называется “С попутным штормом”, – услышал Оська. – Она, дорогой мой, восемнадцать лет провела в этом кабинете. Вместе со мной. А сегодня мы покидаем это уютное помещение, потому что уходим на пенсию. То есть я ухожу. А картину забираю с собой, поскольку она моя, так сказать, приватная собственность. Не совсем удобно лишать коллег возможности видеть это полотно, они к нему тоже привыкли, но я без картины, увы, не смогу…

Оська понял, что доктор говорит это не для него, а для Фаины Аркадьевны. И тот уловил Оськино понимание.

– Впрочем, это присказка, а сказка вот о чем. Знаешь, как называется вон та деталь рангоута?

Оська знал. Наклонный ствол, опутанный снастями и устремленный вперед назвался “бушприт”. Вернее, было даже три названия, поскольку ствол состоял из трех частей. Сам бушприт и его два продолжения – утл е гарь и бом-утлегарь.

Так Оська, слегка гордясь, и отрапортовал доктору.

– Ты явно сын моряка. Я прав?.. Ах, да! Капитан Чалка, который в Аргентине! Как я сразу не сообразил! Кстати, они вернулись?

– Пока нет… А при чем тут моя полоска?

– Смотри. Что под бушпритом?

– Фигура на форштевне. Только непонятно, какая.

Коричневая фигурка была обозначена двумя-тремя мазками. К тому же, виднелась она сквозь брызги и пену.

– Неважно, какая она. Главное – то, что перед ней. Вот… – доктор мизинцем чиркнул по полотну.

От конца (от нока!) бушприта к форштевню натянута была тугая цепь. С нее стекала вода.

– Это цепной ватер-штаг. Смотри, как он стоит. Прямо перед фигурой. У нее перед глазами. Будь фигура живой, она видела бы размытую полоску из пятнышек. А если ватер-штаг из троса – тогда сплошную…

Не по себе стало Оське. Жутковато. Словно дохнули на него другие пространства .

– Но я же… не деревянная фигура.

– Конечно, нет, голубчик. Конечно, нет… Но у тебя, видимо, богатое воображение. Ты невольно стал ощущать себя мальчиком Даниэлем, который мчится над волнами. Поэтому натянутый ватер-штаг всегда перед тобой. Неотъемлемая часть корабельной оснастки… Ты понял меня?

– Да… – шепотом сказал Оська.

Он понял не все.

“Ведь я же никогда не думал об этом… ватер-штаге. Даже не помнил, что он есть у кораблей… И полоска появилась, когда я еще не читал повестей Ховрина…”

“Но ты уже знал Даниэля”

“Ну и что?”

“Ты сам сказал: напоминание…”

“О чем?”

– …Так что здесь проблемы не для окулиста, – услышал он опять доктора. – Скорее уж для невропатолога. Но это, если полоска не исчезнет. А мне кажется, ты справишься с ней сам. Поменьше игры воображения, побольше игр на свежем воздухе… Хотя я понимаю: морская романтика отпускает свои жертвы неохотно. А ты ведь наверняка хочешь стать моряком. А?

– Не знаю… Наверно, морским журналистом. Чтобы плавать и писать обо всем…

– Тем более, тем более! Тем, кто пишет, воображение необходимо. Но надо держать его в узде!

“Но я же ничего не воображал! Оно само…”

– Ты меня понял, голубчик?

– Да… спасибо, Владислав Евгеньевич. Я пойду?

– До свидания. И помни, дорогой: побольше свежего воздуха, поменьше книжек о морских приключениях. По крайней мере, на ближайший месяц…

Он был очень хороший человек, этот старый доктор…

В коридоре Оську догнала Фаина Аркадьевна.

– Вот что… Ося. Если через неделю твоя полоска не исчезнет, зайди ко мне. Можно без записи. Я дам тебе направление к невропатологу. Возможно, потребуется консилиум.

– Ладно… – Оська знал, что не зайдет. – Фаина Аркадьевна…

– Что, голубчик? – сказал она тоном старого доктора.

– А та картина… Владислав Евгеньевич ее сам рисовал? – Оська знал, что бывают врачи-художники.

Она не удивилась вопросу.

– Нет, дорогой мой. Картину написал его младший брат. Он был преподавателем в художественном училище.

– Был? – вырвалось у Оськи.

– Да… Несколько лет назад он собрался в командировку, автобус в аэропорту захватили бандиты, взяли пассажиров в заложники. Петр Евгеньевич стал требовать, чтобы отпустили хотя бы детей, и один террорист застрелил его…

“Столько совпадений… – думал Оська, шагая к дому. – Ватер-штаг, заложники, Сильвер… Наверно, и раму для картины вырезал он. Надо будет спросить… Но при чем тут мое воображение? Владислав Евгеньевич ничего не понял про Даниэля. Или понял, но промолчал? Может быть, врачам запрещено говорить про то, что выходит за рамки науки?”

“А что выходит? Сам-то ты много понимаешь?”

Но тревоги уже не было. Ушла тревога, и вместо нее – радость ожидания неведомого, этакий праздник души. Оська опять ощутил себя на пороге таинственного “другого пространства”, но теперь в тайне этой не было страха.

А главное – Норик! Норик, Норик…

Оська открыл дверь своим ключом. Бесшумно. Он любил открывать бесшумно, чтобы напугать Анаконду.

На этот раз получился вообще цирк! Оська шагнул в прихожую, когда Анка из ванной спешила в комнату. Был на ней тюрбан из полотенца, а больше… ну, ни лоскуточка.

– А-а-а!! – Она грянулась о дверь и заголосила уже из комнаты: – Хулиган! Я скажу маме!

Оська перепугался. Но лишь на миг. Завопил в захлопнувшуюся дверь:

– Сама такая! Почему я хулиган?!

– Сколько раз говорила: не входи тайком!

– В колокол, что ли, бить?! Я же не знал, что ты гуляешь тут как в бане!

– Бессовестный!..

– Я же еще и бессовестный!.. Да ладно, уймись ты. Подумаешь, не видал я, что ли, голых девиц…

– Что-о?! – Анка, закутанная в мамин халат, возникла на пороге. – Где это ты их видел?.. А-а! Ты после двенадцати смотришь такие передачи! Ну, я точно маме скажу!

– Бестолковое ты чудовище, Анаконда! Как я могу их смотреть, если телевизор на кухне, а вы с мамой сами там до ночи… Я их в другом месте видел. И даже хватался за них всячески и таскал с места на место.

– Я скажу ма… Где таскал?! Зачем?

– У Сильвера, в его музее. Русалку и Наяду передвигали, когда генеральную уборку делали.

– Тьфу на тебя! Они же деревянные!

– А ты хотела, чтоб какие?

– Балда! Это же скульптуры! На них надо смотреть как на произведения искусства…

– А я так и смотрю. А ты как думала? Я и на тебя так же смотрел, хотя ты, конечно, не наяда… Ай! – Это потому, что Анка ухватила его за локоть и дала крепкого шлепка.

– Господи, какое счастье, что Василий Юрьевич приезжает! Уж он-то за тебя возьмется…

Василий Юрьевич был отец.

– Когда приезжает?! Чудовище! Говори немедленно! А то…

– Через пять дней. Пришла радиограмма…

– Анечка! – Оська повис у нее на шее и чуть не уронил. – Я тебя люблю! Я тебя так люблю, больше, чем твой Гайчик!.. Ну ладно, ладно, не больше, а так же!

Он получил еще один шлепок и, радостно сопя, предложил:

– Хочешь, наколдую, чтобы он любил тебя крепче всех до старости? И чтобы скорее получил квартиру! И чтобы у вас было двенадцать детей – розовых, здоровых, как в рекламе о памперсах… Ну, хорошо, не двенадцать. Сколько скажешь, столько и наколдую. А ты мне за это сейчас выстирай юнмаринку. Хорошо? И погладь. А то она где-то с прошлого года перемазанная, мятая валяется.

– Сам ты мятый и перемазанный! Мы с тетей Ритой еще в марте генеральную стирку провернули. Возьми в большом шкафу, на средней полке…

– Анка, я тебя правда люблю, хотя ты и Чудовище!

Юнмаринка пахла… да, летним ветром, честное слово. Она стала чуть покороче, но по-прежнему была просторной. В невесомой этой одежонке Оська ощутил новый приступ радости. Этакую крылатость.

– Анн е т! У тебя есть жетон для автомата?

– Еще и жетон ему…

И все же она принесла жетон.

– Держи, обормот… И еще вот это. Забыл про него, а потом будешь спрашивать.

– Ох… – Это был металлический барабанщик. Оська и правда забыл о нем. Осенью оставил в кармане юнмаринки – и с концом.

– Маленький ты мой, прости меня…

“Может, все зимние невзгоды от того, что я забросил этого ольчика? Конечно, есть шарик, но старых ольчиков забывать нельзя. Как старых друзей… А кроме того, он ведь барабанщик , как Даниэль”.

Нет, солдатик не был похож на Даниэля. Прямой, с барабаном, с крошечным неразличимым лицом. И все-таки, все-таки…

Ноги барабанщика-малыша были теперь без подставки, чуть согнутые, исцарапанные кромками замочной скважины…

– Я тебя вылечу. А пока иди в карман, будем снова вместе…

С автомата у булочной Оська позвонил в редакцию.

– Ховрин! Привет!

– Я работаю.

– А я про работу и звоню! Послушай! Помнишь, ты писал, как Даниэль выбросил медаль? Это по правде было или ты придумал?

– Ну… так сказать, доля авторского воображения. А что? Разве плохая деталь?

– Замечательная! На том бастионе, у рынка, ребята в самом деле нашли такую медаль! Среди камней!

– Ух ты! Можно будет взглянуть?

– Можно!

– Любопытно… Хотя, конечно, это просто совпадение. Мало ли кто из солдат мог ее потерять…

– А может, твое воображение было правильным! Бывает, что сперва воображение, а потом правда!

– Оська, – вдруг сказал Ховрин. – Норик нашелся, да?

Ховрин давно все знал про исчезнувшего Оськиного друга. Но как он догадался сейчас?

– Ты будто сквозь стены видишь…

– Чего там видеть, если ты булькаешь от радости. Приводи его ко мне, познакомимся.

– Ховрин, в редакции есть книга Свода сигналов?

– М-м… не знаю. Посмотрю.

– Посмотри в ней, что значит двухбуквенный сигнал И Эн…

– Именно так? А не Эн И?

– Не-ет! Норик же был на Цепи сверху, надо мной!

– Но ты говорил, что он совсем желтенький, юнмаринка “Кэбек”…

– Это в прошлом году! А сейчас “Индиа”!

– А вы что, и сейчас туда собираетесь? Опять? Голову откручу!

– Да не собираемся мы! Просто… ну, посмотри, ладно?

– А если сигнал… какой-нибудь неподходящий?

– Тогда… лучше скажи, что не нашел книгу.

И Оська поскакал к дому. Летучий, бело-синий, как сигнальный флаг буквы N. Уроков на завтра была куча! Каникулы на носу, а задают на всю катушку!.. Норику хорошо: у них в Федерации уже каникулы, он прилетел сюда шестиклассником, а несчастный Оскар Чалка, все еще в пятом… Но даже эти мысли не испортили настроения.

Царапалось в глубине души другое. Он-то радуется, что Норик нашелся, а у того… Да, и у Норика радость, но за ней каждый миг тревога: “Мама…”

А что Оська мог сделать?

Оказалось, что мог…

З
Конечно, не одного Оськи была эта затея. Он там даже и не первую роль играл. Это Мамлюча достала катер. Вошла в сговор с каким-то дальним родственником, парнем лет двадцати. Тот, правда, сказал:

– Имейте в виду, в это дело я встревать не буду. К борту доставлю, а дальше вы сами. Там, где оружие, меня нет и нет…

А без оружия было не обойтись.

Оказалось, что Мамлюча и мальчишки в здешних подземельях откопали немало “всякого такого”. Отчистили, привели в порядок. Был даже пулемет с дырчатым кожухом на стволе и похожим на патефонный диск магазином.

И патронов хватало. Причем, они были не тусклые, не зеленые от старости, а новенькие. Как золоченые орехи. Оська при свете фонаря пересыпал их, ронял, и они падали ему на колени, как холодные гирьки…

Снарядили магазины. Мамлюча сунула в карман драных джинсов черные лимонки.

Оська выбрал себе немецкий автомат с длинным прямым рожком и пистолетной ручкой. Не тяжелый…

Трудных задач было много. Самая первая – проскочить на выходе из бухты боны заграждения. Надо было идти впритирку за каким-нибудь большим судном, тогда не заметят. Или примут за лоцманский катер…

Так и сделали. Оська плохо помнил, как выходили из бухты. За каким-то черным сухогрузом. Все сошло гладко. И вот они уже на внешнем рейде.

Ночь была темная и звездная. Моторы рокотали глухо, и даже здесь было слышно, как на берегу трещат ночные кузнечики. “Или звезды?” – подумал Оська. По горизонту мигали маяки и огни на плавучих буях. С веста шла пологая зыбь, катер то подымал нос, то плавно уходил им вниз. Оську стало слегка укачивать. Начало казаться даже, что это сон. Будто катер – не катер, а парусник, и у него под бушпритом фигура: летящий над волнами Даниэль с ключом… Или это был уже сам Оська?

Он тряхнул головой. Он был не под бушпритом, а на палубе катера, с автоматом под локтем. Встречная волна пошла сильнее, стали залетать брызги. Рядом в темноте дышали мальчишки. Чумазый Гошенька, “артист” Бориска, его растрепанный белобрысый друг Вовчик. И увешанный ольчиками рыжий Вертунчик. И еще несколько ребят, Оська их не знал.

А Норика не взяли. Даже ничего ему не сказали. Потому что, если сорвется – как он это вынесет? С его-то “порогом сердца”…

Мамлюча была в рубке, рядом с хозяином катера (кажется, его звали Максимом). Следила за курсом по шлюпочному компасу. Катер был просторный – человек двадцать могло поместиться. Корпус из гладкого пластика, обводы как у гоночного судна, моторы – два могучих “Беркута”. От такого не уйдет самый современный теплоход, не то что эта посудина “Согласие”.

Было рассчитано, что курсы катера и “Согласия” пересекутся в открытом море, через час быстрого хода.

Так и случилось. Стало вырастать на горизонте светлое пятнышко, потом разбилось на отдельные огни – белые и разноцветные.

И вот уже катер идет параллельно грузному теплоходу. Не совсем параллельно, все и ближе, ближе к правому борту с ярким зеленым огнем. Мамлюча оказалась рядом с Оськой. Какая-то странная, незнакомая, бледная в зеленом свете нависшего фонаря. Подняла мегафон, постаралась говорить хрипло:

– На “Согласии”! Лоцманская служба Городского водного района! Сбавьте ход до самого малого, будем швартоваться! Имею важное сообщение!

– Почему не по телефону! – донесся зычный радиоголос.

– Секретно! Лично для капитана! Чрезвычайная ситуация!

“Согласие” стало замедлять ход. Катер шел уже совсем у борта. Его мотало в бурунах, бегущих вдоль судна от форштевня.

– Спрячьте оружие, – велела Мамлюча.

Оська сунул автомат под юнмариночную распашонку. Холодный металл как бы приклеился к телу.

Сверху засветил белый фонарь, сбросили кранцы и два трапа.

Швартовка на ходу – дело не простое, но как-то справились с этим. Кто и как, Оська не разобрал. Он увидел перед собой некрашенные круглые перекладинки штормового трапа. Вцепился. Его тут же ударило о железную обшивку. Она воняла ржавчиной и гнилью, как затонувшая на корабельном кладбище наливная баржа… Вверх, вверх! Не терять ни мига! Об этом договорились еще на бастионе!

– Что за детский сад! Вы куда?! – И ругань. Это экипаж “Согласия”.

– Молчать! Руки за головы! – Очередь в воздух. – Никому не двигаться! Где капитан?!

И вот они в рубке. Желтый свет. Белесые листы карт, белые круги часов и репитеров. Капитан – похожий на того, что в парке командовал гонкой клиперов. Бакенбарды, голубая форма…

– В чем дело? Я протестую! Я…

– Тихо! Застопорить машины! Отключить связь! Нам известно, что вы везете политических заключенных! Список этих лиц – сюда! Заключенных – на палубу!

Капитан потянулся к судовому телефону. Оська от пояса дал по аппарату очередь. Автомат резко рвануло назад, от кожуха телефона полетели клочья.

– Сказано: отключить связь! Руки!..

Капитан вскинул руки – из голубых рукавов вылезли белые манжеты.

– Но как я отдам команду в машину?

– Пошлите матроса!

– Я протестую!

Новая очередь. Не Оськина, чья-то еще. По штурманскому пульту.

– Стоп машина! Арестованных женщин – наверх!

…И вот они стоят у борта – с неразличимыми лицами, в серых робах с номерами.

– Спускайтесь, пожалуйста, в катер!.. Максим, помоги им!..

– Уходим, ребята!.. Капитан, у вас пять минут, чтобы спустить плот или шлюпку и покинуть борт! На шестой минуте ваша пиратская посудина пойдет ко дну! – Прыгая в катер, Мамлюча звонко прилепила к обшивке магнитную мину. – Максим, полный вперед!

От включенной скорости Оську рвануло назад, он еле устоял. В сандалиях было скользко: в них по ногам текли от колен теплые струйки. Оба колена он рассадил о железные клепки обшивки. Боль такая… Но наплевать! Главное – победа!

– Здесь есть мама Норика Илькина?

– Да! Да! Это я! Что с Нориком?!

…А с Нориком было все в порядке.

Стремительно встало солнце. Никто не оглянулся на ухнувший за спиной взрыв. Бил навстречу голубой свет, била пена. Катер шел вдоль пустынного берега к заброшенному пирсу. А Норик бежал у самой воды и кричал:

– Мама! Мама! Ма-а-ма-а!

VI. Время раздавать солдатиков

1

– Ма-а-ма-а! – Это за окном.

Было утро, было солнце, и пятилетний Оськин сосед Руслан вопил на дворе. Ст о ит матери выйти из дома, как он сразу начинает голосить с подоконника.

И не было катера, не было автомата, ребят, освобожденных пленниц. Лишь колени болели еще по-настоящему. Оська поглядел на них, откинув простыню. Никакой крови и свежих ссадин.

А ведь все было точно как по правде! Все запахи, все звуки! Холод стального автомата, страх в глазах подлого капитана! И бегущий вдоль прибоя Норик…

– Ма-а-ма-а!..

Не встретит нынче Норик маму. Одно остается: смотреть ночью в бинокль на огни теплохода “Согласие”, который пройдет в нескольких милях от берега…

Но и бинокля еще нет, нужно его раздобыть.

Хорошо, что уже каникулы. Не надо рваться между школой и по-настоящему важными делами.

Первое дело – к Ховрину. Он сегодня работает дома.

Мама с папой еще спят. Ночью не могут наговориться, а утром не добудишься. Пусть спят, пока отпуск.

– Оська! Ты куда? А завтрак? – Это бдительная Анаконда услыхала на кухне, как он в прихожей застегивает сандалии.

– Я у Ховрина поем! Мне надо к нему срочно!

Ховрин встретил его с намыленным лицом и бритвой в руке.

– Птичка ранняя не знает ни заботы, ни труда…

– Ага, “не знает”! Куча забот!

– Ну?

– Ты можешь дать до завтра твой бинокль?

– Если меня очень-очень попросят. И поклянутся больше не приставать сегодня и не мешать работать.

– Поклянутся! – Оська вскочил на стул, бинокль висел высоко на стойке стеллажа. Оська снял его, вынул его из чехла направил на распахнутое окно. Глянул со стула, как с капитанского мостика. Крутнулся. Юнмаринка разошлась на груди и животе.

– Ты где это пузо расцарапал? Будто тебя кошки драли!

– А! Это вчера, когда купались. Там один салажонок лет семи застрял между подводных плит. Нырнул балда под них, в проход… у них игра такая: проплывают там, как Ихтиандр… Нырнул и засел. Минута протянулась, его друзья видят: его нету – и в рёв. Пришлось нырять, а там края у плиты как акульи зубы… – Оська поведал это со скромной гордостью.

– Постой! Малыш застрял, а ты нырнул и вытащил?

– Ага! У меня такое свойство теперь обнаружилось: я могу через любую узкость проникнуть. Как бриг “Мальчик” между Караимскими скалами.

– Я тебе оч-чень не советую соваться в подводные узкости. И в любые…

– Оставлять, что ли, было там этого малька?

– Я не про данный случай, а вообще…

– А я про данный. Потом мы с Мамлючей и Нориком всю мелкоту оттуда прогнали. Мамлюча пообещала им ноги выдергать, если еще вздумают нырять под плиты…

– Хоть один умный человек есть а вашей компании, это Мамлюча.

– Там все умные! Вовчик и Бориска машину времени делают! Называется “хронокачалка”. Потому что я им про ось-качалку рассказал, и они хотят песочные часы установить на такой оси. Эти часы – главная часть машины. Будут колебания оси, значит, будут колебания временн о го потока… Так они говорят… И тогда может открыться щель в другое пространство.

Ховрин сказал, что ближайшее такое пространство в районе поселка Рыбачий Сад, там детская психиатрическая больница.

Оська надулся. Наполовину всерьез.

– Ладно, не разбухай… Как по-твоему, что такое “ИО”?

– Исполняющий обязанности?

– Сам ты… Я говорю про двухфлажный сигнал. Ты же просил узнать!

– Я просил про И Эн!

– Ах, ах, ах! Какое негодование… Не думай, что я глупее тебя. Смотри…

Ховрин выволок со стеллажа могучую книгу с кожаным корешком. На темном переплете были оттиснуты двуглавый орел, мачта с флажками, штурвал, якорь и рамка из каната. И слова: “Международный сводъ сигналовъ”. Ховрин плюхнул книгу на диван. Безошибочно открыл страницу с пестрыми флажками.

– Это что, по-твоему?

Рядом с бело-синим “шахматным” флагом, похожим на Оськину юнмаринку стояла буква “О”.

– Вот так-то, голубчик! Можешь радоваться соответствию флага своему почтенному имени. Причем, полному соответствию. Ведь флаг буквы “О” так и называется – “Оскар”. Правда, ударение на первом слоге, а последнюю букву обычно проглатывают, но не будем придираться к мелочам.

Это было здорово! Но… непонятно. Оська пробежал глазами таблицу. Многие флаги были не с теми буквами, что он знал. Хотя желтый с черным кругом – как и полагается, “И”.

Оська глянул на титульный лист.

– У-у! Да этому своду сто лет!

– Новый я не нашел, эти книги только на судах… Да зачем тебе новый? Я думал, для тебя важнее время, когда бегал по морям бриг “Даниэль”.

“А может, правда?”

– А что сигнал-то означает? Который ИО!

– Ты не поверишь! Смотри сам, найди двадцать первую страницу, раздел “Соединенно”…

Оська нашел. Прочитал: “ИО. Будем держаться соединенно для взаимной поддержки (или помощи)”.

– Ну что? Разве не для тебя с Нориком сигнал?

– Ховрин… Ты специально так подыскал?

– Что специально? Флаги выбирал для ваших юнмаринок? Или эту книгу печатал в давние времена?.. По-моему, это судьба.

“По-моему, тоже…”

Оське очень захотелось оказаться рядом с Нориком. Чтобы они, как флаги, соединились в один сигнал!.. Но вспомнил: сегодня Норика едва ли что-нибудь обрадует…

– Ладно, я пойду…

– Гуляй… Кстати, зачем тебе бинокль-то?

– Не мне, а Норику… – Оська погрустнел еще больше. – Он хочет ночью смотреть с балкона в море. Там около полуночи будет идти теплоход “Согласие”. А на нем – его мама…

– Что за чушь ты несешь!

– Никакая не чушь! Ее и других женщин, которых решили судить, переправляют в Цемесск. Это дядя Норика, Игорь Данилович, разузнал. Потому что в Среднекамске дело рассыпалось, а власти там хотят, чтобы этих женщин все равно засудили! Чтобы для других была наука: не протестуйте больше, не мешайте отправлять солдат, куда генералы приказали! Потому что в Саида-Харе стрельба вроде бы поутихла, а в Хатта-даге и на границах Йосской области новые заварухи. Им, генералам-то, как без того? Не воюешь – не живешь… – Это Оська повторил слова Норика. Но от души.

– Подожди ты с генералами… Почему именно Цемесск? Где он и где Среднекамск! Бред какой-то…

– Потому что тот спецназовец, которому покарябали рожу, оказывается, из Цемесска. Был в Среднекамске на какой-то… этой… стажировке. Учился, как лучше с тетеньками сражаться. И теперь какие-то прокурорские начальники потребовали: пусть дело передадут в цемесский военный суд. А он уж всем подсудимым выдаст на полную катушку, не то что присяжные заседатели в Среднекамске…

– Откуда это стало известно?

– Я же говорю, от дяди Игоря. Он сумел это разузнать. Говорит, по каким-то “каналам”.

– Ну, а почему их морем, а не сушей везут?

– Не хотят рисковать. Поезда у Хатта-дага все время атакуют террористы, а другой линии на Цемесск нет.

– А из какого порта пойдет “Согласие”?

– Их привезут в Карск. Там федеральная военная база, у нее своя ветка. А в Карске посадят на теплоход.

– Ловко… Это тоже дядя Игорь узнал?

– Да. Норик говорит, что у него какие-то связи… Он даже узнал, что “Согласие” выходит из Карска сегодня в шестнадцать часов. Значит, мимо нас пойдет ночью…

– Ну и что Норик увидит в бинокль? – горько сказал Ховрин.

– Не знаю. Может, хоть огоньки. И будет знать, что мама там где-то…

– До чего же сволочной мир, – сказал Ховрин. Сел к столу, положил на него сжатые кулаки.

Оська обошел его, заглянул в лицо. Оно было твердым и… таким, когда Ховрин обдумывал какую-нибудь жгучую газетную тему.

– Ховрин… что-то можно сделать?

Лицо обмякло.

– Что? Разве только вместе с Нориком поглядеть в бинокль. И помахать руками…

Обмяк и Оська. Оглянулся на морскую карту – она висела на стеллаже, закрывая книги.

– Ховрин, а за сколько миль от берега пойдет “Согласие”?

– Это нетрудно узнать. Вот он, рекомендованный курс… – Половинкой штурманской линейки Ховрин ткнул в карту. Там тянулся мимо Полуострова четкий прямой пунктир. – Его придерживаются все суда, идущие с запада на Цемесск. По крайней мере, иностранные.

– А это что за красная линия?

– Граница территориальных вод Южной республики. Точнее, граница двенадцатимильной зоны.

– Ховрин… Значит “Согласие” пойдет через наши воды?

– Ну… да… Ну и что? На это есть специальное соглашение.

– Ховрин… А разве гражданские суда имеют право возить заключенных через чужие воды? Папа рассказывал, что одного чилийского капитана за это упекли в тюрьму…

– Мало ли что бывает в Южной Америке! Капитана “Согласия” в тюрьму не упекут. У него наверняка есть специальное разрешение.

– Кто ему даст? Наши морские власти? Они с федеральными грызутся, как… ну, в “Посейдоне” же не раз писали про это!.. Да нету у него разрешения! Их тайно везут! Дядя Игорь это тоже узнал!

– Он кто, твой дядя Игорь? Агент Ноль-ноль-семь? Полковник Абель? Штирлиц?

– Он не мой, а Норика… И никакой он не агент, а инвалид, на коляске, просто у него всюду много знакомых, – тихо сказал Оська. У него стали подло намокать глаза.

Ховрин так же тихо спросил:

– Ты что предлагаешь? Арендовать нам с тобой у какого-нибудь старика ялик и высадить на “Согласие” десант?

Оська такого не предлагал. Но недавний сон придвинулся вплотную. Будто встречный ветер опять обтянул юнмаринку. И озноб от шеи до пяток… Не зря же этот сон! Он будто напоминание. Как… полоска ватер-штага перед глазами

Но ведь не скажешь это Ховрину! Опять вспомнит больницу в Рыбачьем Саду.

– А если сообщить пограничникам?

– Боюсь, что не для них такое дело…

– Но, может, есть кто-то, для кого это дело? Ховрин…

– Боюсь, что ни для кого, кроме нас с тобой и Норика. Уж властям-то на эти проблемы точно наплевать.

– Но мы же поддерживаем Йосскую область! А эти женщины – они тоже против войны в ней…

– Политик ты, как из меня балерина.

– Значит, совсем ничего нельзя сделать?

Ховрин пожал плечами. Оська угрюмо сказал:

– Ты бы… не пожимал плечами… если бы…

– Если бы что?

Будто прыгая с обрыва, Оська выдал ему:

– Если бы там была твоя мама… – И начал стукать по ноге биноклем, который держал на ремешке. И безнадежно смотреть в окно. И ждать, когда Ховрин скажет: “Пошел вон! И больше тут не появляйся!”

Ховрин дотянулся, мизинцем уцепил Оську за резинчатый пояс на шортиках. Подтянул к себе, поставил между колен. Глянул в глаза.

– Моей мамы нет… ни там, ни вообще. Это во-первых. Во-вторых, мама всегда говорила, чтобы я не совался в безнадежные авантюры. И сейчас она сказала бы то же самое.

– Сперва сказала бы, да. А потом…

– Что?

– Потом сказала бы: “Ховрин, по крайней мере, не забудь пистолет…”

– Балда! – Он отцепил палец. Резинка хлопнула Оську по животу. Оська подскочил.

– Ховрин! Ты что-то придумал?!

– Я придумал, что сейчас ты уберешься с глаз и не появишься у меня до завтра!

– А ты?

– А я… черт с тобой, я позвоню кое-куда, проконсультируюсь… и вообще. Да ты чего сияешь-то? Все равно шансов никаких… Ты пойми: если даже на судне обнаружат арестованных, если доставят на берег, потом их все равно выдадут властям Федерации.

– А как же политическое убежище?

– О-о-о! Дипломат! Министр иностранных дел!.. Брысь! А то сам будешь искать убежище!

– До завтра!..

Оська выскочил в прихожую. Сердце радостно колотилось. Ховрин, когда начинал какую-то “раскрутку”, обязательно говорил: “Никаких шансов”. А сам уже – как взведенная пружина…

Оська нащупал босыми ступнями снятые у порога сандалеты… и оглянулся на приоткрытую дверь комнаты. Отодвинул сандалетку пальцем. Притих. Все притихло – снаружи и внутри.

У двери была прибита вешалка. На ней, кроме куртки и плаща, висела с зимы потертая шубка Анны Матвеевны.

Раньше было бы немыслимо то, что Оська сделал сейчас. Он хлопнул входной дверью, вернулся к вешалке… Ховрин узнает – не простит. Но… отчаянное желание знать, что будет дальше, словно сдвинуло Оську в другое пространство – где всё как сон. Продолжение того сна. Оська просто не мог уйти. Он тогда… словно предал бы Норика.

Абсолютно бесшумно, гибко, стремительно Оська скользнул за шубку. Присел за ней на высокой полке для обуви. Вдохнул запах саржевой подкладки и меха. Вдохнул обморочную тревогу…

В комнате Ховрина сперва было тихо. Потом – щелк – он снял трубку. Аппарат был старый, с диском, диск зажужжал.

– Пункт досмотра? Зинченко на вахте?.. Юра, ты очень занят? Отпросись на десять минут, выйди на улицу, позвони с автомата…

Потом Ховрин минут пять ходил по комнате – в такт ударам Оськиного сердца. Резко затарахтел звонок.

– Да, я… Юра, ты слышал о теплоходе “Согласие”? Ну да, тот, что переделали из траулера… Контейнеры возит? Ну, контейнеры само собой, но, говорят, не только… – И Ховрин вдруг заговорил по-английски.

Оська учил английский со второго класса. И неплохо учил. Но сейчас разбирал лишь отдельные слова. Смысла уловить не мог совершенно. Пока Ховрин вдруг снова не высказался на привычном родном языке. Так высказался, что у Оськи будто кипятком обдало уши.

– … Туда их и еще раз!.. Ну, а может быть, это даже лучше? Меньше начальства, меньше запретов. Имеете же вы право на инициативу!.. А если… Да знаю, знаю! У тебя погоны, у меня голова… Вспомни, что говорил в “Последней гранате” наш добрейший шеф-командор Дмитрич: “Выдернул чеку – швыряй”… Нет, Юрочка, в том-то и дело, что я уже, кажется, выдернул… Извини меня, сентиментального дурака, я уже очень большой мальчик, но я знаю, каково без мамы… Что? Нет судна? И это – самая главная проблема? Вы же имеете право просить любое ведомство выделить вам плавсредство для экстренной операции. Куда пошлют?.. А!.. Гриша Остапчук не пошлет.. “Кто-кто”! Капитан “Маринки”!.. Даже выход оформлять не надо, она за бонами, у пирса Ковалевской базы… Ну, вот именно, парусная прогулка. А что? Всегда можно сказать: для маскировки и конспирации… Не угонится? Она при ровном ветре дает до пятнадцати узлов, а та старая калоша не выжмет больше десяти… Ну и что же, что гафельная! Шхуна “Америка” тоже была гафельная, а стала легендой… Вот именно, тоже станете легендой, если все окажется правдой… Ну да… Сколько у тебя человек?… Знаю, помню… Да, понял, в двадцать один ноль-ноль…

Трубка – щелк!

Неужели это случится? Может, опять сон?

То, что сейчас – не сон, стало ясно немедленно. Ховрин шагнул в прихожую, откинул шубку, взял Оську за ухо.

– Ай… Ой…

– “Ой” будет чуть позже, – неласково пообещал Ховрин. – А пока скажи: какой ты к черту шпион, если, прячась, оставляешь у порога обувь?

– Я… уй!

Ховрин за ухо ввел его в комнату.

– Итак…

– Что… – просопел Оська, ежась и переминаясь. А в душе была музыка. Потому что Ховрин начал делать это . А раз начал – не отступит, надо знать Ховрина.

– Подслушивал?

– Я не хотел… Это само получилось.

– Тебе не кажется, что твое поведение – громадное свинство? – вполне сердито спросил Ховрин.

– Не кажется, а на самом деле Я понимаю, – покаянно сообщил Оська. Голова ниже плеч, пятки врозь, коленки вместе, пальцы суетливо мнут юнмаринку. Все как полагается у отчаянно виноватого пятиклассника. То есть уже шестиклассника…

– Скажи еще “я больше не буду”.

– Я больше не буду!

– Не поможет… По-моему, за тобой давний должок, еще с осени… – Ховрин взял со стола линейку. – Кажется, пришло время…

– Ладно! – радостно согласился Оська. – А потом возьмешь меня с собой?

– Че-во?.. Куда?!

– На “Маринку”.

Ховрин с пистолетным щелчком положил линейку. Крепко взял Оську за плечо. Пальцами вздернул его подбородок.

– Сейчас ты пойдешь домой. Или гулять. И помни: если хоть одному человеку… не только человеку, а даже воробью или бабочке ты пикнешь о том, что слышал здесь… это принесет массу бед многим людям. И ты забудешь сюда дорогу.

Но и эта суровость не сломила Оську

– Мне обязательно надо с вами!

– Да ты соображаешь, о чем просишь?

Оська освободил плечо. Сел на корточки, обнял коленки. Глянул на Ховрина, как малыш на дерево.

– Ховрин, разве я прошу? Я тебя молю изо всех сил! Без меня у вас ничего не выйдет.

– Это почему?!

– Не знаю. То есть я знаю, но не могу объяснить… А если пойду с вами, принесу удачу. Я вас к ней приведу! Я… Даниэль…

– Господи… кто?

– Я Даниэль! У меня перед глазами ватер-штаг!.. Ну, считай, что это такая примета! Моряки же верят в приметы!… Может, у меня это главная цель!

– Рыбачий Сад, улица Яблочная, дом один. Главного врача зовут Евгений Кузьмич…

– Издеваешься… Ховрин! Ты же сам сказал: это просто парусная прогулка! Ну не будут же они с теплохода стрелять по яхте! А на “Согласие” я не сунусь! Даже на палубу “Маринки” не высунусь, буду сидеть в рубке как мышь! – В этот момент Оська верил, что так и будет. – Ховрин, я же не за себя прошу! Просто без меня у вас ничего не выйдет!

– Встань… Идиотизм какой-то… Тебя все равно не пустят родители.

– На парусную прогулку? С Ховриным? С тобой хоть в Антарктиду!

2

Конечно, Оську отпустили. Мама давно была знакома с Ховриным. Папа не знал его лично, однако наслышан был о знаменитом Оськином друге.

– Валяй, обретай морскую практику, – сказал папа.

Мама, правда, удивилась:

– А почему парусная прогулка ночью?

– Потому что в это время всегда ровный ветер, – вывернулся Оська. – северо-западный бриз.

Но впереди был еще целый день. И Оська помчался к развалинам бастиона номер семь, который враги когда-то называли “Каменный лев”.

Компания была в сборе. Укрывались от нарастающей жары в бастионном подземелье. Мамлюча – в новой просторной тельняшке и с большущей серьгой-полумесяцем в ухе – под лампочкой зашивала разодранную рубашку чумазого Гошеньки. Вертунчик раскладывал на каменном полу многочисленных ольчиков: патронные гильзы, крабьи клешни, стеклянных гномиков, старинные монетки и осколки древних греческих амфор.

Гошенька сидел рядом и убеждал Вертунчика, что столько ольчиков у одного человека быть не может: они со своим волшебством запутаются между собой.

– На тебе вон еще и браслеты всякие, как на папуасе!

– У меня же просто коллекция! А главный ольчик – вот! – Вертунчик вытащил из-под желто-красной полосатой юнмаринки (буква Y, “Янки”) дырчатый зеленый камешек на шнурке. Такие камешки назывались “морские бусинки”, их собирали на пляжах и делали из них ожерелья.

Вовчик и Бориска возились с “машиной времени”. Две трехлитровые шарообразные бутыли из-под вина “Изабелла” они соединили железной муфтой и укрепили муфту на дюралевой оси. Эту ось изобретатели заново (который уже раз!) привязывали к двум диванным пружинам, установленным на деревянной площадке.

“Ось-качалка”. Ее колебания должны были сказаться на работе песочных часов – на движении песка, который перетекал из бутыли в бутыль. Как именно скажется, было пока неясно. Однако во многих книгах написано, что пространство и время неразделимы, значит, колебания временн о го (песочного) потока могут вызвать изменения в природе нашего пространства и открыть проходы в его нерушимых до сей поры границах.

Это была Оськина идея. Вовчику и Бориске она пришлась по душе, и они воплощали ее в жизнь

Норик стоял рядом и помогал воплощать. Раскручивал моток проволоки и давал советы.

Он заулыбался навстречу Оське. Оська протянул ему бинокль. Норик шепнул “спасибо” и перестал улыбаться.

Никто не стал трогать бинокль и говорить “дай посмотреть”. Все знали, зачем он Чипу.

Мамлюча бросила зашитую рубашку Гошеньке и сказала, что сейчас пойдут купаться за Стеклянный мыс.

– Ты, Оська, только не кидайся больше спасать всяких балбесов как очумелый…

– А если опять застрянут?

– Ну, осторожнее хотя бы. Пузо не обдирай.

– Ладно… Я его случайно ободрал. Вообще-то я обычно в любую щель без царапин могу пролезть. И выбраться из любой… тесноты. Индейским способом. Нас Ян Янович в походе учил, учитель наш. Вот давайте, свяжите мне руки и ноги, и я через пять минут освобожусь!

Сперва решили попробовать. Но Вовчик и Бориска не дали веревку, которой привязывали ось. А связывать проволокой Мамлюча не разрешила. “Нечего тут зверство устраивать!” И Оська в глубине души был рад. Еще ведь неизвестно – освободился бы или нет?

– А ты, Чип, – велела Мамлюча, – больше не заплывай к черту на кулички. А то случится какая-нибудь сердечная аритмия…

– Да ничего не случится! У меня уже все почти прошло.

Норик не раз убеждал ребят, что сердце у него идет на поправку.

– Врачи говорят, что с возрастом все само собой ста-би-ли-зи-ру-ет-ся… Хотели раньше операцию делать, а теперь раздумали.

– А пока не ста-ли-би… Язык сломаешь! Пока не это, держись рядом. Чтобы в случае чего вытащить тебя за уши. Иначе – во! – Мамлюча показала крепкий коричневый кулачок.

Чипа с грубоватой ласковостью опекали. Он не обижался. И сейчас не обиделся. Сказал только, что в соленой воде потонуть практически невозможно по причине ее большой плотности.

– Я даже в пресной-то не тонул ни разу, у нас в Среднекамске. – И опять погрустнел. Мамлюча взяла его за плечо, что-то шепнула в ухо. Чип слегка улыбнулся.

– Свистать всех наверх! – скомандовала Мамлюча.

– Подожди! – в два голоса завопили изобретатели. – Дай мы запустим машину! – Бориска добавил: – Пусть работает, пока мы гуляем. – А Вовчик: – Вот увидите, когда мы придем, что время бежало здесь быстрее, чем снаружи. Или медленнее – Он повернул тяжелую от песка бутыль-колбу донышком вверх.

Оська потрогал на груди шарик. Сжал в кармане барабанщика. Оглянулся на Норика. Шепотом сказал Вовчику и Бориске:

– Неважно, быстрей или медленней. Главное, чтобы оно работало на нас…

Оба понимающе наклонили белобрысые головы – одна с локонами и пробором, другая косматая.

…Потом все шагали по горячим от солнца улицам, прыгали по каменным трапам – загорелые, вольные, беззаботные дети приморского города. Казалось, что беззаботные. Тем, кто смотрел на них. Взрослые не знали о заботах угловатой девчонки с атаманскими повадками и пятерых быстроногих пацанов. Не знали о конструкторских муках Вовчика и Бориски; о страхах Вертунчика, которому каждую ночь снилось, что у него умерла бабушка (а она и правда могла умереть, несмотря на волшебную силу многих ольчиков внука, потому что была очень старая). Не знали о горькой жизни Гошеньки, у которого одинокая пьющая мамаша орала каждый день, что отдаст “сопливого бродягу” в интернат. Не знали про горькие думы Мамлючи, чей отец недавно ушел из дома. И про боль Норика, про суровые планы Оськи не знали тоже.

Впрочем, про Оськины планы никто и не должен был знать. Даже Норик. Иначе вцепился бы намертво: “Я с тобой!” А разве ему можно туда – с его-то “порогом”…

– Норик! – окликнул Оська. И на ходу рассказал про старинный сигнал ИО. Сигнал тех времен, когда жив был бриг “Даниэль”.

Норик ничего не сказал, только взял Оську за руку. И так они пошли рядом – “соединенно”.

3

Снова было похоже на сон. Даже больше, чем тогда, в настоящем сне. Там гудел моторами современный катер, а сейчас бежала под ровным “северо-западным бризом” двухмачтовая гафельная шхуна. Как в каком-нибудь фильме про пиратов. Уже обошли маяк на Казачьем мысу, и теплый ночной ветер дул теперь не в лицо, а в спину и левый бок. “Бакштаг левого галса”, – подумал Оська.

“Маринка” не спеша обгоняла пологие невысокие волны. Иногда на волнах смутно светились пенные гребешки.

Ветер ставил торчком воротник юнмаринки, прижимал ее к спине. Иногда Оську дергал озноб. Но не от теплого ветра, а от нервов.

“Господи, неужели теперь это не сон? Неужели мы правда идем на перехват?”

“Идем на перехват” – это тоже были слова из кино или книжки про морские приключения. Оська постеснялся бы сказать их вслух, но… как ни крути, “Маринка” действительно шла на перехват грузового теплохода “Согласие”. И тихо бурлила вода, и пахло солью, и, как в недавнем сне, долетал с берега еле слышный стрекот ночных кузнечиков. Или казалось?

У штурвала стоял капитан “Маринки” Гриша Остапчук, знакомый Ховрина (“У него все хорошие люди в Городе знакомые!”). Трое матросов дежурили у шкотов. На корме, в открытом кокпите, курили четверо – в светло-серых рубашках с темно-зелеными погончиками таможенной службы, с нашивками спецпатруля… Впрочем, сейчас ни погон, ни нашивок было не различить. Сигаретные огоньки лишь изредка выхватывали из темноты неулыбчивые лица. Они совсем не яркие, эти огоньки. Звезды гораздо ярче. Они даже ярче маячных сигналов.

Ховрин стоял у грот-мачты, рядом с капитаном. Оська рядом с Ховриным.

– Возьми мою ветровку, – сказал Ховрин, когда Оська опять вздрогнул.

– Не надо. Я не от холода… а от всего…

– Ясно… Ты первый раз на паруснике?

– На яхте ходил с папой и его друзьями. Но не на такой громадной.

– Надеюсь, тебя не укачивает?

– Да ты что! – Это во сне его чуть не укачало, а здесь вот ни на столечко! Хотя… сонная обморочность незаметно подкрадывалась и сейчас. Будет ли конец этой ночной гонке?

И снова как во сне возникло у горизонта светлое пятнышко. Только не впереди, а справа.

– Выключить мачтовые огни, – скомандовал капитан. На фок-мачте погасли зеленый и красный фонари.

“Маринка” и “Согласие” сближались. Причем шхуна слегка обгоняла теплоход.

Капитан крутнул штурвал влево – Оську и Ховрина качнуло.

– Ребята, я привожусь, долой паруса!

Запели блоки. Гафели пошли по мачтам вниз, собирая в складки парусину. Съежились треугольники грота-стакселя и кливеров.

– Мотор…

Сразу застучало внизу. На фок-мачте зажглись два белых огня – знак того, что судно идет под мотором.

Но это же демаскировка!

Однако, прятаться уже было не нужно. Оська услышал, как в кокпите один из патрульных сказал в микрофон рации:

– На “Согласии”! Вызываю капитана… Таможенный контроль, капитан. Прошу застопорить машину, принять яхту к борту… Это не шутки, мы на службе. И вас прошу не шутить, вы в территориальных водах Южной республики… Не советую, капитан. Сторожевик в полутора милях, между вами и границей, и мы с ним на связи…

Теплоход делался все ближе, огни нарастали, слышна была негромкая музыка. Румба какая-то…

И вот он, борт с желтыми кружками иллюминаторов.

Трап не понадобился. В борту был овальный вырез, открывающий доступ к нижней палубе, что тянулась вдоль кают. С рубки “Маринки” прыгнуть в самый раз!

Попрыгали. Начальник патруля, Ховрин, потом трое таможенников. Оська – следом.

– А ты куда! – окликнул капитан Гриша.

– Я сейчас… Мне Ховрин разрешил, – сдавлено отозвался Оська. И капитан, видимо, поверил.

Будь что будет! Не мог Оська остаться. Он сейчас действовал как тогда, в прихожей у Ховрина. Толкала его неведомая сила. Сердце будто остановилось, но дышать было легко, в ногах – пружинистая сила.

Он отстал на несколько шагов и, пригибаясь, двинулся за последним патрульным. Желто светили редкие плафоны. На Оську никто не оглянулся.

Запах грузового старого судна – как на отцовском “Соловьевске” (где-то он теперь, проданный с торгов?). Трапы, трапы… В стуке ботинок не слышны были мальчишкины легкие шаги. Встречный матрос глянул удивленно, ничего не сказал.

Верхняя палуба, открытая дверь рубки… Оська пристроился за спиной патрульного, у самого входа.

Капитан был не тот, что во сне. Грузный, с рыхлым лицом, с похожей на платяную щетку прической. Голос у него оказался неожиданно тонким. Скандальным.

– …Вы знаете, господа, во что обходится непредвиденная остановка на курсе? Компания снимет с меня голову! К тому же, это беззаконие! Какой может быть досмотр посреди рейса!

У командира патруля было смуглое лицо, тонкие усики и гвардейские манеры.

– Сожалею, капитан… Понимаю вас, капитан. Ничего не поделаешь, в этом водном районе сейчас действует особый режим. В связи с растущей активностью террористов и торговцев наркотиками… По поводу задержки мы выдадим вам оправдательный документ.

– Вы что же, собираетесь искать наркотики? Здесь, в открытом море? Переворачивать все судно?

– Да что вы, капитан! У нас и времени нет! Проверим бумаги, и только. Это пустая формальность. Выборочный контроль на транзитной линии. Мы сами понимаем малую эффективность этих мер, но поскольку есть приказ… Попрошу свидетельство регистра…

“А когда же они будут искать арестованных? Когда?”

– …У вас регистр Белла, капитан? Хорошо… Но срок последней регистрации уже истек…

Бабье лицо капитана сморщилось, как резиновая маска.

– Боже мой, командир! Сейчас девяносто процентов каботажных судов ходят с просроченными свидетельствами! В конце концов, это даже не ваше дело! Ваше дело груз, не так ли?

– Не совсем так, но… ладно, оставим пока это. Попрошу судовую роль и список пассажиров.

“Вот оно…”

– Роль пожалуйста! А пассажиров, слава Богу, нет и никогда не было. Мы чисто грузовое судно…

Командир оглянулся на Ховрина. Ховрин мягко и внятно сказал:

– У нас есть информация, что на “Согласии” находится группа лиц… так сказать, особого контингента.

Оська видел Ховрина со спины, но понял – тот смотрит в лицо капитану.

Капитан молчал с полминуты. Но не отводил глаз, только морщился, как от скрипа по стеклу.

– Да, – наконец выговорил он. – Для информации были некоторые основания. Пароходство и… особые службы делали мне такое предложение. Я категорически отказался. Такого дела мне еще не хватало!.. Кстати, у меня есть письмо по этому поводу и заверенная копия моего ответа… Боцман!

Кроме капитана, из экипажа здесь были двое. Высокий, очень худой штурман (он безразлично стоял у судового пульта ко всем спиной) и крепкий широколицый дядька. Он качнулся вперед в ответ на оклик.

– Боцман, принесите из моей каюты желтую кожаную папку. Она у изголовья на полке.

Боцман был не похож на боцмана. Он похож был… пожалуй, на того охранника, который в мае гонялся за Оськой. Правда, не в камуфляже, а в сизой робе, и старше того, но взгляд такой же… Да все они похожи, такие …

Боцман не сказал обычное “есть, капитан”, молча шагнул к двери мимо патрульных. Те на него оглянулись. И Ховрин оглянулся. И увидел Оську.

Ховрин сказал бесцветно:

– Марш в яхту. Живо. Дома поговорим…

Оська спиной вперед выкатился из рубки. И по трапам – вниз. Быстро, но… бесшумно. Будто чуял что-то.

Суровость Ховрина не обещала хорошего, и все же не это было главное. Главное… то, что вдоль ограждения нижней палубы, пригибаясь, шел боцман. Тоже бесшумно.

Разве каюта капитана внизу? На “Соловьевске” все каюты комсостава были на верхних палубах.

Не стукнуть бы подошвой, не выдать себя. Оська, цепляя сандалии друг за дружку, тихо стянул их, оставил на палубе. Босиком-то – как кошка…

Он крался за боцманом почти до кормы.

Какая опять сила двигала Оськой? Даниэль? Память о сигнале двух флагов? Азарт? Инстинкт? Или догадка, что должен сбыться недавний сон? По крайней мере, Оська ни на миг не усомнился, что поступает как надо. Пускай Ховрин хоть заживо сожрет его!

Кормовая палуба была заставлена контейнерами. Горел гакабортный огонь – бросал свет в море, но отраженных лучей хватало, чтобы смутно видеть все вокруг.

Оська присел на корточки. Урчали под палубой двигатели – на холостом ходу. Волна была заметнее, чем во время плавания на “Маринке”. Пологая зыбь медленно поднимала корму, держала ее несколько секунд, уходила к носу, и корма мягко опускалась. Контейнеры еле слышно поскрипывали.

Боцман оглянулся. Но Оська, укрывался во тьме, съежился, вцепился в трос, притянувший контейнер к палубе. Трос чуть заметно вздрагивал (или это сам Оська?).

Боцман шагнул дальше.

Один контейнер стоял отдельно, позади всех, прикасаясь к другим лишь торцом. За ним была пустая палуба.

Правду говорили, что “Согласие” переделано в сухогруз из большого траулера. На палубе был виден слип – такой пологий и широкий спуск, по которому сбрасывают в море громадные сети – тралы.

Боцман у бортового ограждения нагнулся над кнехтом – двойной швартовой тумбой с перекладиной. Завозился… Что он делает?

Оська вытянул шею и… услышал голоса. Очень глухие, с неразборчивыми словами. Будто… из другого пространства.

Но нет, не из чужого пространства были голоса. Из отдельного контейнера. Оська понял это, когда услышал стук. Изнутри кто-то бил кулаком!

Громадный дощатый ящик с железными скобами был камерой!

А боцман разматывал с кнехта тяжелый трос. Тот, что охватывал контейнер и не давал ему отделиться от остальных!

Не будет троса – и при первом же сильном качке контейнер скользнет к слипу. И еще, еще… Сколько качков надо, чтобы контейнер подъехал к слипу и плавно ушел в море? Сколько минут?

Заорать? Кинуться в рубку? А если он не успеет?

Оська, забыв про осторожность, не сидел уже, а стоял. И не сразу понял, что белые квадраты юнмаринки светятся в темноте. А когда понял – поздно! Боцман летел к нему в длинном тренированом прыжке.

– А… – и твердая, как дерево, ладонь захлопнула Оськин рот.

– Ты откуда, поскрёбыш?.. А! Ты – с ними! Сявка сыскная. Нам свидетели ни к чему…

Оська забился в боцманских лапах. Толку-то! Комарик в кулаке гориллы…

– Потрепыхайся, рыбочка. Напоследок – оно приятно. Поживи еще чуть-чуть…

– М-м…

– Помычи, теленочек. Как перед ножичком…

Зловещая ласковость палача обволокла Оську ужасом. Не отпуская Оськин рот, боцман прижал невесомого мальчишку к вонючему туловищу.

– Ну-ка, моя птичка… – Тряпичный жгут врезался Оське между губ, между зубов, чуть не разорвал щеки. Видимо, это был скрученный боцманский платок. Он впитал в себя вонь хозяина: запахи табака, мочи, водки, немытого тела… Оська захрипел. Боцман намертво стянул концы платка у него на затылке.

– Теперь давай ручки… Вот так. Хороший мальчик… – Кожаный брючный ремешок стянул Оськины запястья за спиной.

Боцман качнулся в сторону, чем-то скребнул по железной палубе. И холодный металл обнял Оськино горло. Как стальные пальцы.

Оська понял, что это. Такелажная скоба. Вроде той, которая на Цепи помешала Норику, только поменьше – как раз, чтобы плотно охватить мальчишкину шею.

Боцман поднес Оську к контейнеру, прижал затылком к доскам, сунул в скобу винтовой нагель. Задергал пальцами – закручивал, гад! И не просто закручивал, а просунул нагель еще в одну скобу – в плоскую, привинченную к контейнеру.

Оськина шея оказалась прикованной к железной полосе. Причем так, что голова была скручена набок, как у птенца со свернутой шеей. Ноги едва доставали до палубы, и он стоял на пальчиках…

– Гуд бай, рыбка. Жаль, нет времени посмотреть на твой последний танец.

Это был выродок. Оська слышал про таких. Про тех, кому чужие муки слаще всякой радости. Он читал, как такие сволочи в Саида-Харе связывали по двое пленных ребятишек и сталкивали в пропасть. Как заливали им в горло мазут…

Боцман похлопал Оську по перекошенной щеке и ушел.

Вот и всё…

Что Оська мог? Только колотить пяткой в контейнер. Заколотил. В ответ послышался стук. Голоса… Не разобрать. Какая разница? Они все равно не помогут. Да и колотить долго было нельзя. Приходилось стоять на пальцах одной ноги, а это больно…

И шею больно. И стянутые руки…

А может, его найдут?

Не успеют… Опять медленно, длинно качнуло, и контейнер проехал еще полметра к слипу. Оська, двигаясь с ним, затанцевал на пальчиках, как балерина, чтобы не оторвало голову. Сколько это еще будет длиться? Минуту? Две?..

А потом контейнер будет плыть или сразу пойдет ко дну? Наверно, сразу, эти гады все рассчитали. А если и поплывет, Оське-то не легче: он задохнется без опоры…

Так что же это? Смерть?

Когда не стало Анны Матвеевны, Оська не раз думал о смерти. О том, что чувствует, видит и думает при этом человек. Будет ли потом сплошная тьма или откроется новое пространство? Одно он знал точно: это будет очень не скоро, через вечность. А оказалось – сейчас. В жутком капкане.

“Я не хочу-у-у!!”

Его никогда не найдут. И никто ничего не узнает. Никаких доказательств. Контейнера нет. Непослушный мальчик по пути на яхту сорвался в море, крикнуть не успел…

Опять качнуло. Опять он пробежался на цыпочках, спасая шею от боли и вывиха.

“Ну, помогите же кто-нибудь!.. Ольчики! Шарик! Барабанщик!.. Даниэль!

“Замри”, – сказал Даниэль.

“Замри, – сказал Даниэль, – и думай. Ты еще жив”.

“Я и дальше хочу…”

“Вспомни…”

“Что?.. Что?!”

“Как хвастался утром… Про свое умение… Как Ян Янович рассказывал про индейцев. Как они избавлялись от пут, когда белые брали их в плен… Вспомни, что ты тоже – гибкий, изворотливый, ускользающий от беды…”

“Я не знаю, что делать…”

“Расслабь руки… Да не так, совсем расслабь! Сделай их мягкими, как тряпка… Представь, что их можно вытянуть в тонкий скользкий жгут… Еще… Еще, тебе говорят! Пошевели пальцами… Кистями… Попробуй за что-нибудь зацепить ремень…”

Оська попробовал… Зацепил! То ли за вылезший из доски гвоздь, то ли за шуруп…

“Подергай…”

“Я дергаю… Ай!” – Это опять поехал контейнер.

“Не бойся… Не бойся, Оскар Чалка. Вовчик и Бориска включили машину, время работает на тебя… Тяни руки вверх… Еще… Наплевать, что больно! Умри от боли, но тяни! Дергай! Раз, два… десять… сто, сто один!..”

Правая рука вышла из ременной петли.

Оська, ломая ногти, разорвал на затылке узел платка, закричал… Не получилось крика, один кашель. А следом страх: вдруг на крик раньше других прибежит боцман!

Он нащупал сзади, за скобой головку нагеля. Не отвернуть… Этот гад затянул ее своими пыточными пальцами намертво… Был бы гвоздь какой-нибудь… Нет гвоздя… Но есть вот он! – Оська извернувшись, дотянулся до кармана на бедре. Выдернул ольчика-барабанщика.

Теперь Оськина жизнь зависела от размера отверстия на головке нагеля. Войдут ли в него крошечные ножки солдатика?

Вошли!

Не сломаются ли? Хотя и не олово, но все-таки мягкий сплав, не железо.

Оська нажал. Не идет… Нажал отчаянно! Ножки барабанщика согнулись. Но… давление шевельнуло нагель в резьбе. Еще… еще…

Скоба загремела о палубу. Оська упал на колени. Двумя руками поставил, как кукольную, свою голову прямо (что-то хрустнуло в шее, наплевать!).

Теперь вверх, в рубку! Стой… а если контейнер вот-вот уйдет по слипу? Опять качнуло…

Оська лихорадочно оглянулся. Трос, который недавно обтягивал контейнер, теперь свободно тянулся по правому борту. Сплетенный из проволоки, он был толщиной в Оськину руку. Оська ухватил конец. Господи, да это же для паровой машины работа!.. Даниэль!..

Он потом сам не верил, что справился с такой тяжестью. Обволок трос вокруг контейнера. Заложил за крюк на торце – чтобы приподнять над палубой, подтянул конец к швартовому кнехту. Но как закрепить-то? Обмотать – не хватит сил… На конце была петля – угон – только маленькая, на тумбу не надеть…

“Скоба…” – сказал Даниэль.

Оська выпустил трос, бросился к месту, где уронил скобу… Вот она! А нагель? Вот счастье, откатился недалеко!

А трос опять уехал от кнехта! Обдирая ладони о ржавую проволоку, Оська снова подтащил конец. Надрывая мышцы, обнес пудовый трос вокруг тумбы (он еле гнулся). Запустил в огон скобу… Еще немного… Ну! Он подтянул концы скобы к тросу, толчком вогнал нагель в ушки, с трудом повернул головку. Опять вставил ножки барабанщика в отверстие головки, надавил… Всё!

Теперь бы только не встретиться с гадом!

Не встретился! Несколько матросов шарахнулись от сумасшедшего мальчишки.

А гад был в рубке. Стоял рядом с капитаном, который что-то плаксиво кричал таможенникам и махал бумагой.

– Ховрин! На корме у слипа контейнер с людьми! Может уйти в воду!.. Это вот он… – Оська окровавленным пальцем ткнул в боцмана.

Да, тот и правда был не человек. Только у фантастических тварей бывают вспышки такого слепого бешенства.

– С-сучёныш! – Он искривился, выдернул маленький тупой пистолет.

Пропуская над собой выстрел, Оська выгнулся назад, полетел за порог, грохнулся затылком.

Но за миг до тьмы он увидел, как боцман уронил пистолет, как зажал простреленный локоть.

Да, Ховрин это умел – вот так, не целясь, от кармана…

4

Оська открыл глаза и увидел звезды.

Он понял, что лежит в кокпите “Маринки”.

Видимо, он был без памяти недолго, несколько минут.

Ему терли щеки и лоб холодной сырой тряпкой. Высокий голос произнес:

– Да ничего страшного. Это не от ушиба, а от нервов.

Вот как, значит в экипаже “Маринки” есть и девушка! А он и не разглядел в сумерках при посадке. Тупо и несильно болел затылок…

Звезды заслонил силуэт Ховрина.

– Ты как, Оська? Живой?

– Ага…

Из-за силуэта взлетела, врезаясь в созвездия, красная ракета.

– Ховрин, это зачем?

– Сигналят сторожевику. Сейчас подойдет.

Оська спросил про главное:

– Их спасли?

– Конечно… Это ты задал трос на контейнере?

– Я… Все ладони ободрал, он ржавый…

– Люсенька, обработай ему ладони.

– Сейчас, сейчас… Дай-ка твои лапы, герой, – и включила фонарик. Ладони защипало. Не сильно…

– Ховрин, а что… с теми?

– Ребята держат их на мушке. Подойдут погранцы, займутся…

– Я не про них? Я про тех… кто в контейнере.

– Все в порядке. Перевели в кают-компанию… Оська нам тут придется еще постоять. Протокол, объяснения, всякая бюрократия. Ты поспи… – Ховрин укрыл его ветровкой.

– Нет, я не хочу… – И тут же уснул.

Когда проснулся, “Маринка” бежала под парусами навстречу пологой зыби. Ветер так и не стих к утру. Оська сел. За кормой синел рассвет, справа, на берегу, переливались редкие огоньки.

– Ховрин…

– Я здесь. Что-то болит?

– Ничего не болит… – Хотя все еще болел затылок. – Только во рту противно.

В нёбо и язык впиталась вонь боцманского платка.

Ховрин дал пластиковую бутылку с кока-колой. Оська долго полоскал рот, прежде чем сделать глоток.

– Какая поганая у него тряпка…

– Какая тряпка?

– Боцмана. Которой он мне рот заткнул…

– Кто заткнул? Оська, ты не бредишь?

– Ох, да ты же не знаешь… Он меня скобой к контейнеру… а в рот платок…

– Стоп! Расскажи подробно.

Оська рассказал подробно.

– …И на горле, кажется, ссадина… ну да! Вот…

– Не знал я. Точно всадил бы в гада всю обойму…

– Разве ты его не застрелил?

– Да что ты. В мякоть у локтя…

– Я видел… Я думал, через локоть в грудь…

– В сторону…

– Ну и ладно. А то еще заставили бы доказывать, что не виноват.

– Доказывать все равно придется много. Эти ребята из патруля, они же заварили кашу по своей инициативе. То есть по моей… Без санкции высокого начальства. Конечно, при некоторых обстоятельствах они имеют право, но… Еще неизвестно, как начальство отнесется… Впрочем, вина этих морячков налицо. Тайная провозка заключенных, попытка убийства с целью сокрытия следов… Контейнер-то поймали буквально за хвост. Спасибо твоему тросу, задержал на время, а потом полетела скоба…

– Ой…

–Что?

– Я потерял барабанщика. Ольчика… Наверняка там, на палубе. Ховрин, можно вернуться?

– Нельзя, – серьезно сказал Ховрин. – Я понимаю, но нельзя. Судно же под арестом. Сейчас его конвоируют в гавань погранзоны…

– Жалко барабанщика.

– Жалко… Но, значит, такая у него судьба, Он сделал все, чтобы спасти тебя, и… ушел… Ах, какая досада!

– Что?

– То, что сразу мы не знали твою историю. Надо было там же внести в протокол. Теперь попробуй доказать, что этот подонок хотел утопить тебя с контейнером.

– Не все ли равно?

– Можно было бы впаять ему еще одну статью: покушение на жизнь несовершеннолетнего.

– Да он же все равно покушался! Когда стрелял в меня!

– Не стрелял он, не успел. Это я выстрелил. А он теперь будет говорить, что хотел только попугать…

– А мне показалось, что выстрелил, – с сожалением пробормотал Оська.

– В такой момент чего не покажется…

– Ховрин… Знаешь, как обидно было умирать? Главное, совсем рядом со своими. И ты недалеко, и яхта у борта, а никто не слышит, как я мычу… – Оська всхлипнул.

Ховрин не стал утешать. Сел рядом, положил Оськину голову себе на колени, стал гладить волосы. Оська глотнул слезы и прошептал:

– Я только не понимаю: почему он меня сразу не кинул за борт. Со скобой на шее… Меньше возни было бы.

– Наверно, рассчитал: если откроется, его не смогут обвинить в убийстве. “Я, – скажет, – просто привязал мальчика к контейнеру, чтобы шума не было…” Всех убеждал бы в этом… а может, и себя…

– Ховрин, а вот такие, как он… они люди?

– Увы. Как ни странно, да… Только другой породы… Хорошо, что он не успел выстрелить. Мог бы и попасть. Что я сказал бы тогда твоим родителям?.. Господи, а что я скажу им теперь?

– Ничего. Прокатились на яхте… Я маленько ободрался, зацепился за трос.

– Сегодня – ничего. Завтра – ничего. А потом все станет известно. Я же не могу не дать материал в газету. А тебе, наверно, придется давать показания, ты один из главных участников… Мама и отец после этого не подпустят тебя ко мне на полмили…

– Ховрин, ты же ни при чем! Я сам полез на “Согласие”… Можешь даже отлупить меня за это линейкой!

– Спасибо за разрешение.

– Ховрин… а с мамой Норика и с другими теперь что будет? Их… куда?

– Сперва, наверно, поселят на погранбазе. А там будет видно…

– Их не выдадут?

– Едва ли. После истории с контейнером наше правительство не захочет выглядеть пособником убийц…

– А когда Норик сможет увидеть маму?.. Ховрин, ты чего молчишь?

– Ось…

– Что?!

– Не вскакивай… Я сразу хотел сказать, да не решался…

– Что?! Они убили ее?!

– Нет, что ты! Но ее и еще двух женщин не оказалось среди арестованных.

– А где они?!

– Те, кто был в контейнере, сказали, что этих троих отделили еще при посадке. Увели куда-то…

Вот так… Минуту назад была в Оське усталая радость победителя, и разом – нет ее! Только боль в затылке и ободранных ладонях. Только опять гадкий запах во рту. Только…

– Оська! Только не вздумай снова слезы пускать!

“Слезы, не слезы – какая разница? Это ничего не изменит. Ни-че-го…”

Между кокпитом и бортом была неширокая полоса палубы. Оська лег на нее грудью. Свесил руки и голову. Внизу, в метре от палубы, бежала назад бурливая вода. Зыбь по-прежнему подымала и опускала “Маринку”, только быстрее, чем ночью – потому что шла навстречу. Потом сделали поворот, и ветер опять стал почти попутным. Вода была зеленой и прозрачной, потому что совсем рассвело. Открылся Город. Из-за него выплывало золотое солнце.

Каким праздничным, каким победным был бы этот рассвет, если бы…

А теперь что? Теперь еще хуже, чем прежде. Раньше хоть было точно известно – везут в Цемесск. А теперь где искать ее, маму Норика? После того, что случилось, упрячут неизвестно куда.

“Это я виноват…”

Видимо, сказал это Оська вслух.

– Ни в чем ты не виноват. Наоборот.

– Ага. Скажи еще: “Ты сделал все, что мог”.

– Ты сделал все, что мог. Даже больше…

– Норику от этого будет не легче.

– Да. Но тебе должно быть легче.

– С какой стати? Если ему плохо… Что я ему скажу?

– Пока ничего не надо говорить. Сперва попытаемся что-то узнать… Может, все еще повернется по-хорошему.

Но Оська не верил, что повернется по-хорошему. Раз уж сорвалось, покатится под уклон. Всё хуже, хуже…

Но почему вышло именно так ? Может, потому, что он потерял барабанщика?

А если бы не потерял? Не все ли равно… Оська чувствовал, что злые дела множества взрослых людей сильнее волшебства всех на свете ольчиков… если даже верить в это волшебство всерьез…

Шарик на цепочке вдавился в Оськину грудь. Оська повозился, вытащил шарик, зажал в кулаке. Гладкая бусина быстро затеплела. Словно даже толкнулась в ладони…

“И ты не можешь помочь, – без упрека, устало сказал ему Оська. – И Даниэль…”

Но все же где причина неудачи? Ее не могло быть! Оська же чувствовал! Всё шло по велению доброй судьбы! Даже машина времени работала на успех! В неудаче была дикая неправильность – словно нарушение законов природы!

А может, все это опять сон?

…– Ховрин, – сказал из рубки девичий голос, – тебя на связь. Подойди.

– Кто?

– Командир Юра…

Ховрин легко хлопнул по Оськиной спине.

– Подожди. Не вздумай кидаться за борт. Я сейчас…

Миновали маяк на Казачьем мысу. Потянулся желтый берег с развалинами древнегреческого полиса. Солнце брызгало навстречу. Оська закрыл глаза…

– …Ось…

– Что? – И глаз не открыл.

– Ось… – осторожно сказал Ховрин. – Юра сообщает: те трое нашлись… Да тихо ты! Черт… Как пружина… Их держали почему-то отдельно, в трюмном отсеке. Теперь они все вместе…

– И она ?

– И она… Капитан раскололся. Кричит: “Я не виноват, меня заставили, мне угрожали!” Все валит на боцмана, который оказался и не боцман вовсе, а начальник конвоя… Ось, а вот это не надо. Теперь-то зачем реветь? Не смей.

– Буду… – И Оська уткнулся носом Ховрину в грудь.

Минут через двадцать подошли к пирсу. Здесь стояли катера и парусники Ковалевского яхт-клуба.

Еще издали Оська увидел Норика. Тонкую фигурку в желтом, с черным кругом на груди – будто мишень.

Как он узнал? Как отыскал эту загородную базу? На чем приехал в такую рань?

Едва шхуна чиркнула бортом о кранцы, Оська вылетел на пирс.

– Чип, привет! – Он уже смыл забортной водой слезы.

Норик не ответил и смотрел мимо.

– Норик… ты чего?

– Ничего… Я вчера вечером зашел к тебе, а мама твоя говорит: “Он ушел в плавание на ночь”.

– Ну… да…

– И не мог позвать меня? – полушепотом сказал Норик.

– Я… не мог. Честное слово.

– Ну… тогда хотя бы не скрывал, что идешь на яхте. Ты ведь знал про это с утра.

– Знал…

– Боялся, что буду проситься с тобой?

– Да, – вздохнул Оська. Потому что это была правда. – Ты стал бы проситься, а тебе нельзя.

– Хватит уж нянчиться с моим сердцем! – Норик метнул в Оську ощетиненный янтарный взгляд. – Я вам не инвалид!

– Не в этом дело! Дело в том… что…

– В том, что это измена, – тихо и неумолимо сказал Норик. – Говорил про сигнал: “Держаться вместе, соединенно”, а сам…

Повернулся и пошел. Локти торчали, лопатки сердито двигались под юнмаринкой, словно хотели сбросить со спины черный круг-мишень.

Он уходил, как уходят насовсем.

Этого еще не хватало!

Оська бросился следом. Мелкий гравий врезался в босые ступни – сандалии-то остались на “Согласии”. И попал под ногу торчащий из гравия булыжник…

Что ж, природа требует равновесия. За победы и радости надо чем-то платить. Оська заплатил болью в пальцах правой ноги и разбитым локтем. Сел, помотал головой. С локтя крупно закапало на гравий.

Норик уже не уходил. Обернулся, уронил руки, смотрел на Оську, округлив рот.

– Ч-черт, и платка нет… – Оська, морщась, зажал локоть.

– У меня есть, вот. Чистый…

– Спасибо, Норик…

– Дай, я замотаю… Ух как рассадил.

– Сон в руку, – вздохнул Оська. – Хотя во сне была нога. Даже обе…

Норик непонимающе молчал. Затянул узел. Потом сел на гравий рядом, проговорил – без упрека уже, а со скрытой виноватостью:

– Думаешь, мне так уж хотелось на яхту? Просто обидно… Я боялся…

– Не бойся, Норик…

– Я боялся, что ты не вернешься к середине дня. А мы с тетей Зоей после обеда уезжаем в Цемесск. И когда я вернусь, неизвестно. Вдруг больше… совсем…

Словно ощущая спиной и плечами тяжесть ночных событий, Оська сказал:

– Не поедете вы в Цемесск, Норик.

– Почему?!

– Не поедете. Не надо вам…

“Но почему?” – заметался в глазах Норика возмущенный вопрос.

“А вот потому”, – улыбчиво шевельнул губами Оська.

Возмущение у Норика метнулось опять. Пропало. Вместо него – удивление… догадка… недоверие… надежда…

– Ось…

– Да, – сказал Оська. – Да, Норик… – И стал тянуться зубами к узлу на локте, будто хотел поддернуть платок. Думаете, это легко? Тянулся, тянулся… чтобы не разреветься снова.

5

В сентябре опять забастовали учителя. И вновь был на улицах Города праздник.

Оська, Норик и Вертунчик шагали к бастиону мимо рынка, вдоль бетонной решетки. Главная торговля шла на рыночной площади, но и здесь, снаружи, было немало продавцов. Вертунчик уже несколько раз приценивался к безделушкам из мелких раковин, к брошкам и подвескам из камушков. Просто так. В карманах желто-красной юнмаринки Вертунчика не было, конечно, ни грошика.

– Барахольщик ты, Вертун, с тобой не соскучишься, – сказал Оська.

– Ага, – сказал Вертунчик.

– Сережку-то зачем прицепил? – спросил Норик. – Не девочка же…

– Пацаны тоже носят, сколько угодно… – Вертунчик потрогал у мочки уха спиральку из желтой проволоки. – А Бориска и Вовчик говорят, что в ней повышенная энергетика.

– На тебе и без того вон сколько энергетики бренчит, – заметил Норик. Сережка – уже сплошное излишество.

– Не-а!

Вот и поговори с ним.

Для Норика последнее украшение Вертунчика было новостью. Потому что Норик неделю пролежал в больнице на обследовании. Кардиограммы там всякие, анализы… Только сегодня выписали.

– Говорят, в ближайшее время не помру, – сообщил он.

Оська плюнул через левое плечо. Мысленно…

У бетонной решетки сидели старики и бабки, торговали самодельными щетками, клетками для птиц, морскими губками и сушеными крабами.

– Может, и Сильвер где-то здесь, – вспомнил Оська. – Он теперь начал резать из вишневого корня курительные трубки со всякими фигурками. На продажу. Жить-то надо, пенсия – кот наплакал…

– Открыл бы музей для всех, продавал бы билеты, вот и жил бы как миллионер, – легкомысленно заявил Вертунчик.

– Думаешь, так легко? – умудренно вздохнул Норик. – Бюрократы заедят. Музей-то надо регистрировать, налоги платить, всяким чиновникам взятки давать…

О бюрократах Норик знал не понаслышке. Они с мамой этим летом хлебнули всякого: жилье, прописка и все такое прочее. Мама Норика не хотела менять гражданство, а без этого нигде не брали на работу. Еле устроилась в портовую библиотеку. Ну да ладно, по сравнению с прошлым заботы эти были не страшные.

Оськин отец тоже с трудом нашел работу. Стал капитаном буксира “Сотник”. Не хотелось ему, моряку дальнего плавания, в портофлот, да что поделаешь, не сидеть же до бесконечности в резерве. Зато мама была довольна: папа почти каждый вечер дома.

Анка сперва стеснялась отца. Не раз она заводила разговор, что надо ей искать отдельное жилье. Сколько можно стеснять семейство Василия Юрьевича Чалки!

– Ладно, пока одна была. А когда появится этот… – И она смотрела намокшими глазами на свой округлившийся живот.

Анкин ненаглядный Шура Гайчик оказался “мерзавцем, подонком и паршивым уголовником”. Заявил, что женится на Анке, если только у нее не будет детей. Ни-ко-гда! Анка дала ему оплеуху, и любовь кончилась. Теперь Анку ждала обычная для многих судьба мамы-одиночки.

– Не выдумывай, – сказала ей Оськина мама. – Никуда ты от нас не поедешь. Вместе будем управляться с обоими.

“С обоими” – потому что в семействе Чалок тоже ожидалось прибавление, раньше, чем у Анки, совсем уже скоро. Недаром папа приезжал на Новый год…

“Ох и ясли будут дома, ох и вопли! – думал иногда Оська с содроганием. – Ну ладно, в крайнем случае буду убегать к Ховрину”.

Ховрин после случая с теплоходом “Согласие” выпустил несколько громоподобных репортажей. Их перепечатали газеты Федерации. Шум был на весь белый свет. Дело женщин быстренько закрыли. Не тронули даже тех, кто вернулся домой. Мама Норика не вернулась. Главным образом – из-за сына: тот отчаянно не хотел уезжать от друзей…

Оську ни на какие допросы не вызывали. Ховрин постарался, чтобы Оська остался в тени. Конечно, приятно быть героем, но мамино спокойствие дороже. Да и безопасность – штука не лишняя…

Сам Ховрин получил несколько писем, в которых неизвестные личности обещали ему скорую и мучительную гибель. Но, кажется, обошлось.

Ховрин съездил на две недели в Среднекамск, привез новое фото жены и сына и опять с головой ушел в работу. Издательство “Парус” готовило к выпуску его книжку о бриге “Мальчик”.

Кроме того, Ховрин разыскал в Морском архиве кое-какие материалы о капитане Астахове и собирался писать о его дальнейшей судьбе. Оказалось, что бриг “Мальчик” был выброшен на берег ураганом и загорелся от упавшего в рубке фонаря. Спасти судно не было возможности. Капитан и его экипаж по мелководью, плавнями ушли на территорию “вольного города Льчевска” поскольку им грозила погоня. И после этого у капитана Астахова было еще немало приключений…

Самое удивительное, что ни Ховрин, ни Оська и никто на свете не слышали о городе Льчевске. Где он? Может, в другом пространстве? В этом следовало разобраться…

Отчаянные ребята из таможенной спецгруппы, которая взяла “Согласие”, не получили орденов и повышения званий. Но и погон не лишились – это уже хорошо…

И вообще все было хорошо. Только Сильвер начал сдавать. Даже его гладкая лысина сморщилась и стала похожа на печеное яблоко. Недавно он сказал Оське:

– Тело сохнет, а душа сопротивляется, вот ведь как. По ночам все чаще вижу себя мальчонкой, как ты и Норик. Будто бегаю с дружками по песку у моря. Просыпаюсь и ничего понять не могу. Не верю сперва, что мне седьмой десяток. А потом… В общем, несправедливость природы какая-то.

Сейчас Оська рассказал про это Норику и Вертунчику.

– А коллекцию свою он хочет отдать Морскому музею. Ну, может, не сейчас еще, а когда совсем уж… Сын заставляет его в дом перебраться. “Хватит, – говорит, – жить как подземный отшельник, ты там совсем здоровья лишишься”…

– И Даниэля отдаст в музей? – насупился Норик.

– А вот и нет! – с удовольствием сообщил Оська. – Даниэля он отдаст капитану Грише на “Маринку”. Они ее там сейчас ремонтируют. Хотят сделать так, чтобы больше походила на старинную. Бушприт удлинят. А под бушпритом – Даниэль. Снова пойдет в море.

– Имя девчоночье, а на носу пацан. Так разве бывает? – усомнился Вертунчик.

– “Маринка”… это даже и не имя, если говорить точно… – Оська повторил рассуждения капитана Гриши. – Это, скорее, тип судна. Есть еще две таких шхуны, в Карске и в Заветном. Их тоже называют маринками, а имена – “Том Сойер” и “Легенда”… А эта будет “Мальчик”. В память о бриге капитана Астахова.

– Нас-то хоть прокатят? – ревниво спросил Норик.

– Там будут сменные ребячьи экипажи. Мы можем сделать свой.

– А медкомиссия? – опасливо спросил Норик.

– Ну какая там комиссия! Ведь не вокруг же света… В их флотилию всех берут, даже близоруких.

– Ось… а полоска больше не появляется?

– Не-а…

Темную полоску – тень ватер-штага – Оська больше ни разу не видел после той ночи на “Согласии”. Наверно, потому, что сделал свое дело – спас заложников.

У конца решетчатого забора, на пустом вытоптанном пятачке земли, сидел на корточках мальчик. Странный такой. Среди уличной пестроты он был… ну, как полоска незасаженной земли на яркой клумбе. В черных брюках, в черной футболке с длинными рукавами. И косая длинная челка мальчишки была очень темная. Из-под нее он поглядывал на прохожих.

Был он помладше Оськи и Норика, постарше Вертунчика.

Прохожие, может быть, удивлялись сумрачному виду мальчишки, но ничуть не удивлялись другому – тому, что перед мальчиком раскрыт обшарпанный чемодан и в нем почти до верха насыпаны солдатики. Всякие. Пластмассовые, оловянные, бронзовые, из дерева и пластилина. Пехотинцы, мотоциклисты, знаменосцы, рыцари, гусары, легионеры Цезаря…

Почти все знали, что есть в Городе особый обычай. Когда мальчик подрастает и кажется ему, что пора кончать игры в солдатики, он выходит на улицу, в парк или к рынку, садится на обочине и вот так открывает для прохожих свои сокровища. Бери, кто хочет!

Люди проходят и берут. Взрослые для своих детей, ребятишки для игр. Только нельзя жадничать и хватать горстями. Даже “малосольные” чтут закон: не налетают, не пытаются разграбить. Берут как все и как все говорят спасибо.

Оська, Норик и Вертунчик сели на корточки у чемодана. Мальчик взглянул из-под челки без улыбки, но по-доброму. И глаза не черные, как весь он, а серые…

– Можно? – спросил Оська.

– Конечно… Только по одному солдатику.

– А выбирать можно?

– Пожалуйста.

Норик выбрал тяжелого конного рыцаря.

Оська – барабанщика. Не такого, как прежний. Тот был из белого сплава, а этот – медный. И мундир не такой, и на голове не кивер, а фуражка. Но все равно барабанщик. Он, конечно, не станет ольчиком, но будет хотя бы памятью о старом.

Вертунчик взял оловянного матросика. И спросил:

– А можно для Бориски и Вовчика?

– Ну, возьми… если отдашь им.

– Я отдам… – Вертунчик взял еще гусара на коне и гладиатора. Подумал и задал новый вопрос:

– Ты ведь вроде бы не такой уж большой. Разве уже не играешь?

Оська и Норик с двух сторон дернули любопытного Вертунчика: зачем суешься в несвое дело. Но мальчик не удивился, не обиделся.

– А я в солдатиков никогда не играл. Это не мои, а брата… А он уже большой…

Что-то было в его голосе необычное. Какая-то скрытая жалоба, что ли. И тревога…

И Оська, Норик, Вертунчик не встали, не пошли сразу прочь. Норик шепотом спросил:

– А брат… С ним – что?

Наверно, увидел мальчишка сочувствие. Понял: эти трое чуют что-то.

– Брат… он совсем большой. А все не расставался с ними. А весной ушел в Хатта-даг, добровольцем. И пропал там, четыре месяца нет писем… Мы думаем, может, все-таки живой, в плен попал или в заложники. Мама уехала туда, искать, а сестра, она тоже большая уже, нашла чемодан и говорит: “Играл, играл в войну и доигрался… Не могу видеть, сердце болит. Иди раздай их, может, это принесет удачу…”

– Много он накопил их, – вздохнул Вертунчик. Наверно, не знал, что еще сказать.

– Много… А я загадал: если раздам их по одному за сегодняшний день, тогда… все будет хорошо.

Оська нащупал на груди шарик: “Пусть будет…” Но это был его шарик, а не мальчика.

Когда отошли, Норик придержал шаги.

– Ось! А если сказать ему про Цепь? Чтобы он как мы… Тогда, наверно, точно у него сбудется. А?

– Наверно…

– Идем!

– Не идем.

– Почему?

– А если он загремит? Было у мамы два сына, а… сколько останется?

– Но мы же полезем вместе с ним! Как ты тогда со мной!

– Я вот тебе полезу! Мы обещали Сильверу, что никогда…

– Обещали. Но раз такое дело…

– Тебя рано выписали из больницы, вот что, – сумрачно сказал Оська. – Надо было еще голову подлечить.

Норик надулся. Он иногда умел так…

– Ты сам подумай, – извиняющимся голосом начал Оська. – Ты один у матери. Если брякнешься, ей как жить?.. У меня-то все-таки проще: если что – будет скоро замена…

– Кому голову-то лечить надо? – язвительно спросил Норик.

Вертунчик выступил в роли примирителя.

– Ось! Когда маленький будет, вы как его назовете?

– Не знаю. Родители не хотят придумывать заранее, они суеверные. Вроде меня… А Чудовищу я сказал: “Анка, если будет мальчик, назови Оскаром, в мою честь…”

– А она? – покосился на Оську Норик.

– Я думал, она скажет: “Фиг тебе!” А она: “Ладно. А если девочка?” – “Тогда пусть будет Мамлюча!” Она: “Что-о?”

Посмеялись. Потом Норик остановился.

– Ребята. Он ведь не раздаст солдатиков за сегодня. Их там полный чемодан…

И опять вмешался Вертунчик. Все же он молодец, Вертун-побрякун!

– Бежим к нашим! Расскажем! Потом пусть каждый бежит в свой двор, собирает всех знакомых. А те – еще! День-то впереди большой!

И они побежали.

Впереди Вертунчик – бренча амулетами, которые висели на шее, на рубашке, на запястьях и под коленками.

Потом Норик – которому вообще-то бегать нельзя, но если очень-очень надо, то все-таки можно.

И Оська – который опять видел перед собой тугую линию ватер-штага.

1998 г