Часть первая Ангел-хранитель Вовка
Часть вторая Каруза-Лаперуза
Часть третья Осколок и паровозик
Часть третья
Осколок и паровозик
1
Солнце выкатилось в разрыв — умытое, сияющее. Вокруг него была широкая синева. Но облака двигались быстро и могли очень скоро заслонить обрадованное светило.
— Вовка, дай монокуляр!
Он дал, не спорил, что «нет, я первый». Я насадил фильтр и навел объектив на Солнце. Оно и в самом деле было похоже на белую тарелку. Только небо вокруг не темно-лиловое, как в трубке секстана, а густо-вишневое — потому что фильтр именно такой… А к нижнему краю тарелки приклеилась черная горошина.
Вот она, родимая! А куда она денется? Да, в самом деле: что бы ни случилось на всем белом свете, а эта крохотная, но увесистая, настоящая (это ощущалось даже здесь) планета в данный момент должна была оказаться именно здесь, между Солнцем и Землей. И оказалась! И в такой вот космической неуклонности опять мне опять почудилась радостная сила. Словно я зачерпнул частицу вселенской прочности.
Венера была, как… Я не успел сравнить ее ни с чем, спохватился:
— Вовка, на, смотри! Скорее, пока не затянуло…
Он схватил монокуляр, вскинул его к Солнцу. Несколько секунд сидел неподвижно. Потом бросился к окну, упал перед ним на колени, поставил локти на узкий подоконник и снова замер с прижатым к глазу окуляром. Наконец сказал, не оборачиваясь:
— Вот это да… В точности как ты рассказывал…
— Да, только фильтр другого цвета.
— Это неважно… Иван, а ты загадал желание?
— Не успел. Давай сперва ты… Надо сказать: «Солнце, Земля и Венера, сделайте, что я прошу…» А потом — свое желание. Можно мысленно…
— Ага… — Вовкины треугольные лопатки закаменели под красной футболкой. И такой вот, неподвижный, был он еще с полминуты. Наконец оглянулся.
— На. Загадывай тоже…
Я прислонился плечом к оконному косяку и снова глянул в окуляр. И опять незримая нить связала меня с миром планет, задрожала в пространстве, и нервы у меня тоже задрожали — в одной частоте с космической струной. «Солнце, Земля и Венера, сделайте, что я прошу… Пусть, когда Вовка уйдет на свои поля, дорога там приведет его к этому дому и пусть в нем встретят Вовку те, кого он любил…»
Облака словно того и ждали. Едва я перестал шевелить губами, как золотящийся косматый край надвинулся на солнце. Но я даже не успел пожалеть об этом. Потому что внутри у меня ухнуло от испуга: внизу, в доме, послышались тяжелые шаги, и неласковый громкий голос прогудел:
— Эй! Кто там есть? А ну выходи, хуже будет!..
Вовка метнул свое тощее легонькое тело через подоконник. Протянул мне руку:
— Иван, лезь…
Я не размышлял ни мгновенья. Тоже кинулся в окно и оказался на ржавой крыше (лист прогнулся и звякнул). В этот миг я ощущал себя мальчишкой не старше Вовки. Совсем как в давние годы, когда нас замечали в чужом саду иди на этажах заброшенной стройки хозяева и сторожа. Этакий обжигающий душу испуг с примесью приключенческого азарта. Впрочем, испуга было гораздо больше. По гремящей крыше мы подбежали к ее краю. До земли было метра три.
— Прыгай! — скомандовал Вовка.
В другой ситуации я долго думал бы, прежде чем решиться. Но Вовка сиганул вниз, и я махнул следом — опять же как мальчишка, боящийся отстать от приятелей. Однако ловкость уже не та: меня развернуло в полете, и я понял, что упаду не на ноги, а крепко треснусь о землю левым боком. Но в последний миг упругая сила подхватила меня, как воздушной волной, опустила коленями и ладонями в рыхлую глинистую землю с редкими травинками.
— Вань, бежим!
И мы бросились через двор под сырыми кленами, затем через прошлогодние, не вскопанные этой весной гряды. Через сухие, пахнувшие полынью сорняки. И наконец с маху преодолели жерди низкой изгороди. Она отделяла огород от лога. Между изгородью и логом тянулась в лопухах тропинка.
На тропинке Вовка обрел уверенность:
— Все. Здесь уже ничейная территория.
— Вот догонят и покажут такую территорию, что…
— А мы скажем: «Ничего не знаем, просто шли мимо»…
— Авантюрист.
— Ага, — сказал он с удовольствием и затолкал монокуляр в один из глубоченных карманов на штанах. Вытер о штаны ладони.
— Смотри, извозился весь…
— Ты тоже не без того, — заметил Вовка.
Мы пошли по тропинке. Мои штанины намокли в сырых лопухах. Болела поцарапанная ладонь. Я лизал ее и сопел от досады. Мой торжественный настрой, возникший при общении с космосом, улетучился.
Тропинка привела нас на улицу Лесорубов (что за дурацкое название!), которая шла параллельно Косому переулку. Здесь я наконец остановился, чтобы успокоиться.
— Подожди. У меня после прыжка что-то в пояснице ёкает.
— Ничего у тебя не ёкает, — безжалостно сказал Вовка. — Просто ты перетрусил.
— Ну и… перетрусил. Из-за тебя… Говорил «никто не придет, никто не придет», а тут нате вам… — Я сел на лавочку у могучих деревянных ворот и стал отскребать глину от джинсовой ткани на колене.
Вовка сел рядом, понаблюдал. Посоветовал:
— Сейчас не скреби. Надо подождать, когда подсохнет.
— Ага! И таким вот обормотом идти по городу. Это ты можешь ходить чучелом, а я взрослый человек с интеллигентной внешностью…
— Сейчас не очень интеллигентной, — хихикнул Вовка.
— Балда…
— Ага… — опять хихикнул он. — Вань, да ты не расстраивайся. Интересно же получилось. Как в книжке про Тома Сойера…
— Ну да… Вот загремели бы в милицию…
— Тогда, конечно, уже не как в «Томе Сойере» было бы… Ты, Ваня, в своей истории все правильно про милицию рассказал… А что-то похожее было по правде? Ну, с секстаном и вообще…
— Похожее было, — ворчливо отозвался я. — Только не в нынешние времена, а в восемьдесят седьмом.
— И… Каруза-Лаперуза?
— Ну, и он… Только звали его не Матвейкой, а… я уже говорил…
— Это неважно, — быстро сказал Вовка.
— Да… И не медаль ему дали, а подарили знак «За дальний поход». Сказали, что его песни — это все равно как плавание по морским волнам. А тех медалей тогда еще не было…
— Все равно хорошо… И конец у твоей истории хороший. Про секстан…
Прежнее настроение — то, с каким я рассказывал Вовке свою повесть — понемногу возвращалось ко мне.
— Это, Вовка, еще не конец…
— Да?! — то ли обрадовался, то ли встревожился он. — А что было дальше?
— Пойдем потихоньку, расскажу… — Мы встали и медленно зашагали рядом по старому бугристому асфальту. — Дальше было так, что Матвейка чуть не расстался со своей медалью…
— Почему?!
— Решил, что не достоин ее. После одного случая. Он ведь был такой… может, не очень смелый, но с честной душой… Однажды оказался он в центре города и увидел толпу. Всякий народ там собрался, больше все пенсионеры, ветераны-коммунисты, шумят, кричат. В общем, митинг. То ли из-за отмены пенсионерских льгот, то ли еще из-за чего-то… Вся толпа — с одной стороны площади. А с другой — омоновский заслон. Со щитами, с дубинками, в касках с забралами, ну прямо как рыцари перед ледовым побоищем. Лиц не видать… А побоищем и правда пахло, уж очень люди были накалены. Хотели пройти в здание городской управы, к мэру, а заслон их не пускал, даже грозил водометами… Матвейка все это увидел, когда оказался на краю площади. Ему надо было на другую сторону, и он думал: перебежать или обойти стороной? Ну и решился, побежал. И вдруг его подхватил на руки какой-то дядька. Оказалось, ветеран-старшина Маркелыч. От него опять пахло спиртным. Не сильно, однако ощутимо. И он задышал Матвейке в ухо, горячо так:
«Матвей! Ты молодец, что пришел! Ты это… Сейчас я тебя на плечи, ты встанешь и давай эту… «Вставай, страна огромная!..» Тогда все сразу… Мы этих гадов сомнем в один момент с такой песней!..»
И Матвейка рванулся сперва, будто в бой! Вскочил Маркелычу на плечи. И… вдруг он оглядел всех и понял, какая здесь произойдет битва. Такое он уже не раз видел по телевизору, но сейчас-то будет не на экране, по правде. Из-за него, из-за Карузы-Лаперузы!.. А тут еще один омоновец — совсем близко от Матвейки — поднял блестящее забрало (наверно, вопреки уставу) и вытер ладонью лицо. И Матвейка увидел, что лицо это совсем не свирепое, а обыкновенное, даже домашнее такое и усталое…
Матвейка прыгнул с плеч Маркелыча, расшибся о булыжную мостовую и, хромая, побежал прочь. Глотал слезы…
Потом он мучился несколько дней (и ребятам ничего не говорил, и Вахтёркину). И, наконец, пошел в Клуб судостроителей, где в одной комнатке был штаб Союза капитанов. Там он увидел того капитана первого ранга, который вручал ему медаль. И медаль эту Матвейка положил перед капитаном на стол… ну, и расплакался тут же.
Не сразу моряк понял, в чем дело. Но понял наконец из Матвейкиного покаянного рассказа, перемешанного со всхлипываниями. Ведь Матвейка считал, что предал моряков-ветеранов, раз не выполнил просьбу Маркелыча и сбежал с площади.
Капитан долго успокаивал и уговаривал Матвейку. Объяснял, что поступил тот совершенно правильно. Не хватало еще, чтобы юнги Российского флота (а раз Матвейка с медалью, значит, он без сомненья юнга) помогали разжигать в стране гражданскую войну! Флот нужен не для этого! Вот если на нас нападут иностранные враги, тогда Матвейка станет воевать без всякой боязни. И песнями своими, и, если надо будет, то и оружием. Разве не так?
Матвейка похлюпал носом, подумал и… кивнул. Наверно, мол, так.
«Вот видишь», — сказал капитан первого ранга. И добавил про Маркелыча, что «у этого деятеля с его коммунистическими идеями на старости лет совсем расчехлило люки и надо ему прочистить мозги». «А медаль надень, — велел капитан. — Или лучше так… Надевай ее по праздникам, а на каждый день — вот это. Я специально припас для тебя… — Он достал из стола и протянул на ладони ленточку-колодку. — Давай прицеплю. Смотри, она как раз для твоего обмундирования…»
Матвейка был в своей обычной, будто сшитой из сине-белой тельняшки одежонке. Ленточка — словно кусочек этой же тельняшки, только полоски не поперечные, а вертикальные. Матвейка хлюпнул носом последний раз, вытер глаза и улыбнулся. В самом деле, носить медаль постоянно неловко — будто хвастаешься. А ленточка скромная такая, почти незаметная, но в то же время все равно как награда…
И счастливый Каруза-Лаперуза побежал к друзьям, чтобы с ними идти под мостик в овражке, придумывать там окончание сказки про Тимми, зеркало и паровозик…
— А какое окончание-то? — смущенно спросил Вовка, словно он только что был Матвейкой и пережил все его страхи и слезы.
— Конечно, после многих приключений Тимми и Юкошка отыскали последний осколок волшебного зеркала. И отыскали не в пещерах среди всяких подземных чудовищ и глубинных водопадов, а рядом с узкоколейкой. Тимми прыгнул с рельса и порезал босую ногу каким-то стеклом. Юкошка тут же залечил ему порез целебной мазью, которую всегда носил с собой, а стекло стал разглядывать и вдруг сказал:
«Это он, я чувствую…»
И Тимми почувствовал то же самое. Ведь Василий Васильевич не зря учил его распознавать всякие чудесные вещи…
— И зеркало после этого сделалось целое?
— Да… Но, чтобы оно стало действовать со всей силой, нужно было еще отполировать его специальным волшебным порошком, сгладить все склейки. Это был большой труд, он требовал много времени и больших усилий. И специального умения… Василий Васильевич снова набрал целый класс мальчишек и начал учить их колдовскому шлифовальному мастерству. И Тимми с Юкошкой стали там, разумеется первыми учениками.
— И Тимми опять скучал? — тихо спросил Вовка.
— Вовсе нет! — бодро воскликнул я. — Теперь школа располагалась в городе Хрустальные Шишки, прямо в центре, и все ребята после уроков бежали по домам… Тимми часто провожал Юкошку к нему домой, и там они играли в полных самоцветами пещерах или катались на паровозике, который гномы наконец сумели построить…
— Ты говорил, что они еще раньше его построили, — недовольно напомнил Вовка.
— А… да! Но сначала он постоянно ломался, прямо посреди пути, его приходилось толкать к пещере толпой. А когда нашелся осколок, паровозик сделался как новенький, еще красивее, чем прежде. И больше не сломался ни разу. И двигался благодаря волшебной энергии…
— И это конец сказки?
— Да. Но не конец моей истории. Не совсем конец… Когда Брис закончил рассказывать и объявил, что продолжения не будет, пока не отшлифуют зеркало (а это еще неизвестно через сколько лет), Инка достала карманное зеркальце и сказала:
«Пусть это будет словно тот самый осколок. На минутку. Давайте поглядим в него: что мы там увидим?»
Она поглядела первая и ойкнула. Потому что увидела паровозик. Он отбрасывал передней частью круглой топки солнечный блеск и широко двигал шатуном.
И все увидели это. Но почти сразу поняли, что это не паровозик, а мальчишка. Он двигался по узкоколейке и прорубался сквозь репейники деревянным мечом. А может, и не прорубался, а просто махал им… А еще у него был щит, сделанный, скорее всего, из крышки оцинкованного бачка. Эта круглая крышка была похожа на переднюю часть паровозика. Мальчик был постарше Матвейки и Ташки и помладше Инки, Бриса и Баллона.
«Эй!.. — окликнула мальчика решительная Ташка. Тот остановился и поднял голову. Лицо у него было славное и вроде бы не испуганное.
«Ты кто? Ты рыцарь или паровозик?» — спросил Матвейка, и это получилось не сипловато, как всегда, а звонко и весело.
Мальчик не удивился вопросу.
«Я сперва играл в Спартака, а потом увидел рельсы и превратился в паровозик», — негромко, но отчетливо сказал он снизу. Запрокинув лицо он смотрел на незнакомых ребят.
«Интересно, какими мы ему видимся оттуда? — подумала Инка. — Главным образом подошвы. А лиц, наверно, он и не разглядит как надо…
Но мальчик, видимо, разглядел. Как надо. Потому что вдруг растянул в улыбке губы и засунул меч за широкий ремень, надетый поверх зеленых трусиков с желтыми лампасами.
«Иди к нам», — сказал Брис.
«Ага, я иду…» — И мальчик стал забираться по тропинке на склоне овражка.
«Спорить могу, что его зовут каким-нибудь модным навороченным именем», — сказал ворчливый Баллон. — Какой-нибудь Бенджамин или Крутислав…»
«Баллон, я тебя убью».
«Вот увидишь…»
«Давай спорить. Если нормальное имя, ты отдашь мне одного пластмассового гномика», — предложила Ташка.
«Да я и так отдам, хоть всех…»
«Так не интересно», — вздохнула Ташка.
Мальчик подошел, встал за спинами у сидевших. Матвейка и Ташка раздвинулись.
«Садись», — сказала Ташка.
«Ага, я сяду…»
Он повозился, вытаскивая меч из-за пояса. Положил его рядом, а звякнувший щит — у себя за спиной.
«Осторожнее, не сыграй вниз», — сказал Брис.
«Ага, я не сыграю…»
«Хочешь яблоко?» — спросила Инка.
Он мигнул чуть удивленно, поглядел на нее из-за Матвейки.
«Ага, я хочу…» — подумалось всем.
«Я… да, спасибо», — полушепотом сказал мальчик.
Инка передала ему, желтое, гладкое, как солнышко, яблоко.
«Спасибо…» — тем же полушепотом сказал мальчик. Поднес было яблоко к губам, но кусать не стал, раздумал. Постукал им о коленку. Потом взял яблоко на ладонь, погладил мизинцем.
«Как тебя зовут, паровозик?» — спросил Брис.
Мальчик, нагнувшись, посмотрел направо, налево. На каждого. Опять погладил яблоко. И сказал очень серьезно:
«Меня зовут Вовка».
Все стали смотреть на Баллона.
«Ну и что? — не растерялся Баллон. — Тоже неплохо»…
— Вот теперь все, — сказал я. — Конец моей истории…
С минуту мы шагали молча. Потом Вовка заметил с одобрением:
— Ты этот конец как по книжке прочитал.
— Потому что это финал. Я его запомнил почти наизусть.
— А всю историю? Не запомнил наизусть?
— Нет, конечно!.. Да и зачем?
Вовка пнул валявшийся на асфальтовой дорожке огрызок огурца (наверно, тот был горький).
— Вань, а «Вовку» ты придумал только сейчас. Ради меня. Да?
— Еще чего! Просто совпадение! Это же самое обычное имя! — заспорил я. Кажется, излишне горячо, потому что на самом деле мальчика звали Стасик. Стас… Что поделаешь, не таким, как хотелось бы, стал мальчик-паровозик, когда вырос…
2
Улица Лесорубов изогнулась и вывела нас опять к заросшему логу. На той стороне лога торчал кривой телеграфный столб — с роликами на двух перекладинах, но без проводов. На верхней перекладине сидела растрепанная ворона. Вовка вытащил монокуляр и посмотрел на ворону. И вдруг сказал:
— В твоем рассказе есть одна неточность…
— Подумаешь! — откликнулся я слегка уязвленно. — Там не одна, а тысяча неточностей. Потому что выдумка…
— Я не про выдумку, а про Венеру. Ты сказал, что, когда глядели в секстан, Венера была на верхнем края Солнца. А сейчас, когда мы наблюдали, она была на нижнем…
— А вот здесь ваша придирка, сударь, необоснованна, — заявил я голосом Лидии. — Вы не учли одно обстоятельство.
— Какое?
— В секстане астрономическая трубка. Она дает перевернутое изображение, как в телескопе.
— А зачем?
— Не зачем, а просто такой эффект оптического прибора. В биноклях и подзорных трубах есть специальная система обращения, а в телескопах она ни к чему. Для астрономических расчетов неважно, что светило или созвездие находится в поле зрения вверх тормашками…
— Во как… — слегка растерянно сказал Вовка и почесал монокуляром затылок. Снова посмотрел на ворону, и мы пошли тропинкой по берегу лога. Вовка начал насвистывать, и я вдруг угадал в этом свисте песню про гитариста Васю Опарышева:
И в каком же бою это, барышня,
Потеряли вы руки свои?..
Мне это не понравилось, тревожно стало. Но Вовка оборвал свист и глянул на меня через монокуляр, повернутый задом наперед. Я сразу представил, каким крохотным он меня видит. И рассматривая меня таким образом, Вовка спросил:
— Вань, а никак нельзя раздобыть тот журнал, в котором ты написал свою повесть?
— Ты что! Я же сказал: бросил в кочегарку…
Вовка непонятно хихикнул:
— Я где-то слышал, что рукописи не горят…
— Эрудированный мальчик… Видел бы ты, как она горела!
Вовка снова затолкал монокуляр в карман у колена и подтянул штаны, потому что они съехали от тяжести.
— А та дискета… Ты с нее точно стер запись?
— Ну конечно же! — Я скрутил в себе непонятное раздражение. — Стер, а потом записал туда текст реферата профессора Боулинга «Аномалии гравитационного поля в сфере двойных звезд»… Кстати, абсолютно дурацкий реферат. И к тому же меня все эти темы очень скоро перестали интересовать… Надо бы давно очистить все дискеты от этой муры, да руки не доходят…
— Зря, — сказал Вовка.
— Да… Ну, как-нибудь займусь.
— Я не про очистку, — сказал Вовка и снова поддернул штаны. — Зря стер свою историю.
— Я же не нарочно… А теперь понимаю, что все правильно получилось. Перст судьбы. А то взялся бы перечитывать и опять вообразил бы себя Гайдаром или Брэдбери…
— Ну ладно… А то я подумал…
— Что? — спросил я с непонятной для самого себя подозрительностью.
— Я подумал… Только ты не злись… Подумал, что ты, когда смотрел на Венеру, загадал: пускай, мол, отыщется эта повесть…
— Боже мой, да как она отыщется?! Нету ее в природе!
— Я же просил: не злись…
— Я не злюсь, но…
— А тогда что ты загадал? — перебил Вовка. И глянул то ли с лукавинкой, то ли с беспокойством. — Можешь сказать?
— Не могу.
Я в самом деле не мог. И неловко было, и почему-то казалось, что Вовка может не одобрить меня. И сидело в душе суеверное опасение, что если расскажу про загаданное желание, оно не сбудется.
— Ну и не надо… — Вовка надул губы.
— Вов, я правда не могу… Это же нельзя. Можно сглазить.
— Подумаешь… Сам говорил, что Матвейка и Ташка не боялись признаться друг другу…
— Это они по малолетней наивности. А если всерьез, то не полагается… Да ты и сам догадаешься, если желание сбудется.
Он как-то поскучнел, зевнул и сказал пренебрежительно:
— А я уже догадался: ты пожелал, чтобы все твои дела с Махневским кончились благополучно.
Я хотел возмутиться, но побоялся новых расспросов и небрежно согласился:
— Считай, что так…
Мне вдруг показалось, что Вовка поверил. По крайней мере, с минуту он шагал с обиженным видом. Возможно думал: «Зачем загадывать такое, когда я и без того обещал тебе, что все будет хорошо?» Он опять принялся насвистывать, но не прежнюю мелодию, а «Севастопольский вальс». Я уже хотел начать объяснения: ты, мол, неправильно меня понял. Но он оборвал свист и другим уже тоном, озорно так заявил:
— А я про свое желание сказать не боюсь! Потому что оно уже сбылось!
— Как сбылось? — Я почему-то снова испугался.
— А вот так!.. Я загадал, чтобы бабочки в моем альбоме ожили и улетели!
— Куда? — совершенно глупо спросил я.
— Куда, куда! Туда, конечно! На те поля!
Он сказал об этом просто, а меня тут же снова сжала тоскливая напряженность. Но Вовка ее не ощутил. Или не захотел ощутить.
— Не веришь? Смотри! Тут пусто! — Вовка выдернул из-под футболки альбом, распахнул его. Чистые листы ударили по глазам резкой белизной… Возможно, Вовка не врал — бабочки ожили и улетели в иные пространства. А возможно, и врал — просто ловко раскрыл альбом на последних, незарисованных страницах. Но зачем? Я не успел ни приглядеться, ни сказать «а ну, полистай». Вовка скрутил тонкий альбом жгутом и кинул в лог, в чащу из крапивы и кленовой поросли. И радостно подпрыгнул.
— Теперь он ни к чему!
Вовкино веселье мне показалось ненастоящим. И тревога не ушла. Но Вовка живо ухватил меня за руку.
— Поехали скорее домой! Так есть хочется! Тетя Лидия говорила, что в холодильнике опять есть окрошка. И голубцы!
Сама «тетя Лидия» сегодня приходить на обед не собиралась: «У меня клиентов невпроворот». Видимо, поэтому даже не позвонила ни разу.
Мы вышли на Верхотурскую улицу, где была остановка автобуса, сели на разболтанную «семерку» и доехали почти до нашего дома. По дороге молчали. Вовка опять сделался насупленным и о чем-то думал, сидя у дребезжащего окна. Ладонью протирал запотевшее стекло. И вдруг поднес ладонь-лодочку к уху, насупился еще сильнее, вполголоса сказал:
— Ладно…
Я не решился ни о чем спросить.
Едва мы вышли из автобуса, Вовка тихо, но решительно сказал:
— Ваня, ты иди домой, а я — по делам. Приду вечером.
Все во мне опять заныло от беспокойства, но я знал уже: ни спорить, ни расспрашивать нельзя. Сказал только:
— Ты же голодный…
Вовка беспечно повернул бейсболку назад козырьком.
— Ни фига. Ангелы от голода не помирают…
Уже не первый раз сегодня Вовка напомнил мне, кто он. С какой-то целью?
Он рванул с места и побежал, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед, пока красные кепка и футболка не исчезли за поворотом.
Дома я маялся, не зная, как убить время. Делать было абсолютно нечего. Съел окрошку и голубцы, выпил остатки коньяка из найденной за холодильником фляжки, залез в Интернет и долго шарил по сайтам с новостями. Новости были даже и не новости, а все одно и то же…
Вдруг заиграл Моцарта мобильник. «Конечно, Лидия…» Но это был Вовка. И сказал он то, чего я ну никак не ждал:
— Ваня, я вот что вспомнил. Ведь как раз сейчас Матвейка мучается из-за отобранного секстана. Ты постарайся, чтобы ребята его хоть немного успокоили…
— Вовка, да ты что! Ну… это же все такое… вымышленные события…
— Эх, если бы все так просто… — умудренно отозвался он в эфире.
— Вовка, а ты где? Ты когда придешь? Ты… это…
— Я, может, сильно задержусь. Зато потом все будет хорошо. А ты сделай, что я сказал… — И запищало в трубке.
А что я мог сделать? Я плюхнулся на тахту, и… мне приснилось, как две девочки — Инка и Ташка — утешают зареванного Карузу-Лаперузу и он всхлипывает все тише, тише… А потом я увидел, как мы всей компанией катаемся верхом на серебряном паровозике и Вовка с нами. И я счастлив, потому что знаю: он будет с нами всегда. В руках у Вовки осколок волшебного зеркала. Вовка пускает им солнечных зайчиков, и они превращаются в радужных бабочек…
Разбудила меня Лидия, когда вернулась из своего салона. Было уже около восьми часов.
— Я смотрю, ты с пользой проводишь время…
— Знать бы, где она, польза, — буркнул я.
— А где наш Вольдемар? — небрежно осведомилась она.
— Знать бы, где он, наш Вольдемар… Изволил проинформировать, что вернется поздно.
— И ты по этой причине пребываешь в депрессии.
— Я пребываю в ней по многим причинам, — прежним тоном огрызнулся я, хотя депрессии не было. Сон удивительным образом согрел меня.
— Никуда это сокровище не денется, — успокоила меня Лидия. — По крайней мере, сегодня… А ты иди помой посуду, это стабилизирует нервную систему.
— Особенно когда грохну пару тарелок.
— Ну грохни, если это тебя утешит.
Я грохнул одну и утешился наполовину…
3
А «сокровище» и в самом деле никуда не делось. И даже не очень задержалось. Появился Вовка в начале десятого, за окнами еще светило солнце. Он был веселый и голодный.
— Тетя Лидия, в животе пусто с утра! Можно три корочки хлебца, как несчастному Буратине?
— Ни одной корочки, пока «Буратина» не умоется.
— Ой, сейчас, сейчас!
Он съел, что осталось от обеда, а потом приготовленные на ужин сосиски и творожную запеканку. Жевал и хитровато поглядывал на меня через плечо. «Синими брызгами». Наверно, ждал, что я начну расспрашивать о делах. Но я не расспрашивал, потому что видел: с делами и так неплохо. А детали меня сейчас не волновали, главное, что Вовка был — вот он…
После ужина Вовка бодро спросил, не найдется ли у меня кассета с каким-нибудь «душезамирательным» фильмом, потому что «Буратина» ему слегка надоел.
— Вон кассеты, на верхней полке, посмотри сам.
Вовка приволок из кухни табурет, встал на него перед стеллажом своими красными носками, потянулся… и первым делом грохнул с высоты картонную коробку из-под обуви. В ней я хранил старые дискеты. Они разлетелись по полу черным листопадом.
— Растяпа…
— Ага, — с удовольствием сказал он.
Мы собрали дискеты под взглядом возникшей в дверях Лидии. Вовка засунул коробку на место и снял с полки кассету. На коробке красавец мушкетерского вида в правой руке держал обнаженную шпагу, а левой прижимал к себе кружевную красавицу с буклями.
— «Тайны замка Сент-Ив»… Ух ты!
Бдительная Лидия тут же выхватила у него кассету.
— Еще чего! Это не для детей, которые «до шестнадцати».
— Подумаешь! Я всякие такие смотрел тыщу раз!.. Ну, тетя Лидия!
— Потому что меня там не было.
Вовка вытянул шею к кассете:
— Да чего там такого-то?.. Постельные сцены, что ли?
Я фыркнул.
Лидия проигнорировала этот непедагогичный звук, а Вовке назидательно сообщила:
— У кого-то от частого смотрения «Буратины» стал слишком длинный и любопытный нос.
Похоже, что Вовка обиделся. По крайней мере, надул и без того толстые губы. Сел на табурете по-турецки и отвернулся.
Чтобы разрядить обстановку, я бодро сказал:
— Есть хороший способ укорачивать носы. Только надо быть осторожным, чтобы не случилось, как однажды с Буратино.
Вовка быстро спустил ноги.
— А что с ним случилось? — Видимо, все, что имело отношение к деревянному сорванцу, вызывало у Вовки повышенный интерес.
— Такая история… Помню еще со школьных лет… Надоело Буратино ходить с длинным носом — везде цепляется и втыкается. И девчонки дразнятся. Пошел Буратино на берег пруда, к черепахе Тортиле. «Тетушка Тортила, посоветуй, как быть, а то папа Карло отрезал уже много раз, он, проклятый, опять вырастает». «Дело нехитрое, — говорит Тортила. — Ступай, мой мальчик, на Кощеево болото, там живет Царевна-лягушка. Из русской народной сказки. Скажи ей: „Лягушка, лягушка, выходи за меня замуж“. Она ответит „нет“, и нос у тебя сразу станет короче. Навсегда…
— А если она ответит «да»? — вмешалась Лидия.
— Буратино так же спросил. А Тортила: «Не бойся, не ответит. Зачем ей деревянный хулиган, она Ивана-царевича ждет…» Ну, добрался Буратино до Кощеева болота, увидал там на кочке лягушку с маленькой короной на голове, запрыгал от радости. «Лягушка, лягушка, выходи за меня замуж!» А она в ответ, конечно: «Нет!» Глядь, у Буратино нос в два раза короче! Обрадовался он, поскакал обратно… Однако день проходит, другой, а девчонки в школе по-прежнему его дразнят. Хоть и уменьшился нос, а все равно длинный… Пошел Буратино снова к пруду: «Тетя Тортила, а можно еще раз?» — «Валяй», — говорит она. Тот опять к Лягушке-царевне: «Выходи за меня!» — «Нет!» Потрогал Буратино свой нос — он еще короче стал. «Ура!..» Но сперва «ура», а потом опять «не ура». Все-таки остался нос длинноватым. Даже еще хуже стало: и не буратиний, и не человечий. «Ну, попробую третий раз», — решил Буратино. Добежал опять до Кощеева болота. «Эй, лягушатина! Будь моей женой!» А она: «Я же тебе сказала: нет, нет и нет!»…
Лидия помигала, потом расхохоталась:
— И что же? Остался совсем без носа? Бедняга!
Вовка, однако, не улыбнулся.
— Подумаешь. Это старый анекдот. И… он эротический. Потому что не про Буратино и даже не про нос, а… Ну, тетя Лидия, я же ничего не сказал!
Голосом старой гувернантки Лидия сообщила:
— Вольдемар, ты распустился сверх меры. Я высеку.
— Гы… — неуверенно сказал Вовка.
— Не «гы», а всерьез. По всем правилам.
— Ну, чево-о… — Тоном своим Вовка дал понять, что шутка неудачная и даже непристойная.
Голос Лидии обрел стальное звучание:
— Никаких «чего». За тобой столько всего, что дальше некуда. Ходишь замызганный, зубы сегодня не чистил, Анне Афанасьевне вчера нагрубил…
— Она первая!
— …Шастаешь целыми днями неведомо где. А теперь этот непристойный анекдот.
— Но ведь не я же рассказал, а Иван! — бессовестно укрылся за меня мой ангел-хранитель. — Я только маленько… уточнил.
— Сейчас уточним «не маленько», — непреклонно пообещала Лидия.
— Скажете тоже… — в голосе Вовки была уже явная опаска. — Так нельзя… особенно таких, как я.
— «Таких» ты для Ивана. А для меня ты нашкодивший мальчишка, которого необходимо воспитывать решительно… Иван, открой окно и дотянись до клена, там подходящие прутья…
— Ну, Лидия… — сказал я.
— Что «Лидия»?.. Хорошо, я не хотела быть ябедой, но теперь скажу. Ты обратил внимание, чем пахло от этой прелести, когда он пришел?
— Чем? — испугался я. А Вовка опять подтянул ноги.
— Си. Га. Ре. Та. Ми! — каждый слог Лидия сопровождала взмахом указательного пальца, словно уже отмеряла несчастному Вовке заслуженную порцию.
Я почувствовал себя так, словно меня самого поймали на «табачном грехе».
— Вовка, ты чего? Правда, что ли?
— Неправда! Табаком пахло, потому что мы с Егором долго разговаривали в туалете у «дешевых»! Там накурено!..
— Врать вы не умеете, сударь, — прежним гувернантским тоном уличила его Лидия. — Туалеты в таких офисах пахнут не табаком, а дезодорантами… Иван, делай, что я сказала. — Она скрестила руки и встала над Вовкой во весть рост. — Ну-ка, снимай свои панталоны.
— Ну, чево-о!! — Кажется, посланец небес перепугался всерьез.
Лидия наконец рассмеялась:
— Дурень. Снимай, тебе говорят. И рубашку заодно, и майку. Смотри, как устряпал их, сплошь пятна! Теперь придется полпачки порошка потратить.
Вовка радостно задрыгал ногами, выбрался из бриджей, стянул футболку и легонькую майку-безрукавку, превратив свою голову в соломенную швабру. Сгреб и протянул одежду Лидии.
— И носки снимай, чучело… Иван, ты не мог, что ли, купить несколько пар?
— Не сообразил. Завтра куплю… Вовка, надень мой халат.
— Да ну его, в нем жарко.
— Все равно облачись. А то при особе женского пола…
— Не видала особа вас таких, — высказалась массажист Лидия. — Вольдемар, иди в ванную, напусти в большой таз воды.
— Есть! — Вовка поддернул трусики и, растопырив локти, замаршировал к двери. Костлявый, слегка порозовевший от первого загара (а ноги до колен и руки до локтей уже потемневшие).
— Сколиоз у ребенка, — определила Лидия, глядя ему в спину. — Не очень явный, но имеет место… Подожди, а это что?
— Что? — Вовка боязливо свел лопатки.
— Вот это… — Она подошла. У Вовки на левой лопатке виднелась маленькая красная опухоль.
— Ерунда это… — бормотнул он.
— Не ерунда, а… кажется, крепкая заноза. И уже воспалилась…
Я тоже пригляделся.
— Вов, ты, наверно, занозил, когда чесался о балку. Я говорил…
— То-то я заметила дырку на футболке!..
Вовка сделал движение улизнуть из комнаты.
— Стоять!.. Иван, принеси из спальни мою аптечку.
— Ну, вот опять аптечку! — заголосил Вовка. — Ничего же там нету! Царапинка!
— Цыц! — велела Лидия.
Когда я вернулся с никелированной коробочкой, Вовка уже лежал животом на тахте и обреченно смотрел в пространство. Потом с тоской воззрился на маленький пинцет в пальцах у Лидии.
— Тихо… — Лидия пинцетом выдернула из опухоли «щепку» в сантиметр длиной.
— Ай!
— Не ври… — И Лидия решительно впечатала в тощую Вовкину лопатку пропитанный йодом тампон.
— Уау! Ы-ы-ыы!..
— Терпи. Считай, что это за курение… — Лидия величественно удалилась в спальню.
Вовка, не вставая, часто дышал сквозь зубы. Я сел рядом.
— Ты дурачишься или правда больно?
— Конечно, правда! Разве сам не пробовал, как это? — плаксиво огрызнулся он.
— Я думал, ангелы боли не чувствуют, — сказал я, хотя помнил, как он шипел в кладбищенской крапиве. — Ну, или… не сильно чувствуют…
— Что мы, не люди, что ли? — пробурчал он. Я озадаченно промолчал.
Лидия возникла опять, с куском белой марли на ладони. Проворчала уже без всякой суровости:
— До чего все мальчишки плаксивые… Ну-ка, дай утешу тебя… — И приложила марлю к пятну йода на лопатке. Вовка притих, будто прислушиваясь. Потом запыхтел с облегчением.
На столе у компьютера мелодично заквакал телефон.
— Иди в прихожую, к другому аппарату, — распорядилась Лидия. Она всегда подчеркивала, что не желает слушать мои телефонные разговоры. «Пускай там звонят хоть какие светские львицы!»
Звонила, конечно, не львица, звонил Семейкин.
— Иван Анатольевич, к сожалению, не могу вас ничем обрадовать. Разве тем, что сегодня перечислил вам обратно половину гонорара…
— Что так? — постным голосом откликнулся я.
— К сожалению, мое вмешательство не имеет смысла. Во всех этих делах у компании «Дешевые рынки» безупречная юридическая база, комар носу не подточит… Впрочем, Станислав Юрьевич упомянул, что они, кажется, сократили размер иска…
— Да, это было.
— Ну вот… А помещение и оборудование, конечно, уже не вернуть…
«Ну и хрен с ним», — подумал, хотя было обидно.
— Что поделаешь… Все равно спасибо за старания, Илья Рудольфович.
— Не за что, — сказал Илья Рудольфович Семейкин.
Я прошел обратно, к Лидии и Вовке, чтобы поделиться последним известием. И… встал у приоткрытой двери.
Вовка уже не лежал на тахте. Он и Лидия стояли у окна, спиной к двери. Лидия обняла Вовку за торчащее плечо и легонько прижимала к себе, а он касался щекой ее плеча. И тихонько смеялся. Лидия что-то показывала ему за окном. Возможно, там неуклюжий кот Елисей опять пробирался по веткам к ненаглядной Нюрочке.
Я отступил и неслышно прикрыл дверь.
Лидия в конце концов дала Вовке кассету с «Тайнами замка Сент-Ив». Только потребовала с него обещание, что когда на экране будет «что-нибудь такое», он станет закрывать глаза. Ну, смех, честное слово! Впрочем, Вовка дал такое обещание, и, кажется, честно.
Однако ставить фильм Вовка не спешил. Когда я заглянул в свою комнату перед тем, как улечься с Лидией, Вовка лежал, завернувшись в халат, и смотрел в потолок.
— Все нормально, Иван, — сказал он утомленно.
Я присел на край тахты.
— Адвокат пообещал, что вернет половину гонорара…
— Я знаю.
— Вов, а что теперь делать с этими деньгами?
— Что хочешь, — зевнул Вовка. — Они твои…
— Да какие же они мои! — Я не испытал никакой радости, наоборот, было неприятно.
— Твои, — повторил Вовка. — Или… ты подели их на четыре части, на всех. Будет это… «покрытие убытков».
— Ну, если так…
— Ага, именно так! — Вовка повеселел. — Иван, можно я пошарю по Интернету? Посмотрю, что делается на планете…
— Шарь на здоровье… А кино?
— Да ну его! Я вспомнил этот фильм. Там шпаг и приключений мало, а всякой ерунды полным-полно… Иван, я, может, долго буду сидеть, ты не беспокойся. Я могу не спать хоть сколько.
«Верю», — вздохнул я про себя.
— Сиди, Вовка… Спокойной ночи.
4
Спал я паршиво. Точнее говоря, до четырех часов утра совсем не спал. Медленно перемешивалась в голове каша из воспоминаний, тревог и непонятности: а что будет потом? Вязко ворочалась она, утомительно и без четких мыслей. А еще мне казалось, что Вовка так и не лег, сидит у компьютера, ищет в Интернете неизвестно что… И не то чтобы я испытывал сильное беспокойство. Скорее это было ощущение, понимание Вовкиного одиночества. Но пойти к нему я не решался… Я старался лежать неподвижно, почти не дышал, но Лидия несколько раз просыпалась и спрашивала, почему я «верчусь, как голый поросенок в крапиве»…
Под утро я не выдержал, встал, на цыпочках подошел к своей комнате. Света — ни от лампы, ни от монитора — в дверной щели не брезжило. Значит, Вовка все-таки лег.
Тогда я наконец уснул. И проснулся, когда Лидии уже не было — ушла на работу.
Я заглянул к Вовке. Вовка спал, отвернувшись к стене. Лидия с вечера приготовила ему постель, но он лежал поверх одеяла, завернувшись в мой халат. Торчали голые пятки. Компьютер и телевизор были выключены.
На кухне я нашел вместо завтрака записку, что сегодня мы с Вовкой должны заняться самообслуживанием. Нам надлежало купить десяток яиц и полкило колбасы, сделать глазунью и бутерброды, вскипятить чай, а потом навести на кухне порядок.
— Домострой навыворот, — сказал я. Вовку решил не будить, глотнул холодного кофе и быстро смотался в ближний гастроном.
Когда я вернулся, Вовка был уже на ногах. Вернее, на… в общем, на стуле перед компьютером. Умытый и в чистой отглаженной одежде (Лидия вчера постаралась). Он крутнулся ко мне лицом, ухватился за подлокотники, растопырил ноги в красных носочках и в такой дурашливой позе молчал несколько секунд. И смотрел совсем не дурашливо. Испуганно и с напряжением.
Я сразу сказал:
— Что случилось?
Вовка обмяк, съежил плечи, уронил ноги и уткнулся в грудь подбородком.
— Сейчас ты будешь меня ругать…
— Вовка, что случилось?!
— Ты ругай, но только не изо всех сил, ладно?
— Компьютер, что ли, сжег? Ну и фиг с ним, — бодро сказал я (хотя было, конечно, не «фиг»).
— Ничего я не сжег…
— Ну, тогда ч т о?! — взвыл я со смесью досады и ужаса.
— А бить не будешь?
«Издевается, паразит!»
— Сейчас начну, если ты немедленно не…
Вовка поставил пятки на сиденье, обшарпанные колени выскочили из-под штанин, и он уткнулся в них подбородком. Глянул на меня исподлобья синими горизонтальными щелками.
— Я отправил твою повесть в издательство.
Я сел на тахту. Я поверил моментально. Повесть не существовала, и отправить ее было невозможно, однако я вмиг понял — это так. Солнце сквозь ветки клена горячо било в комнату, и Вовкины волосы вспыхивали, как нимб. Будто напоминали, кто он на самом деле. Золотистые пылинки дрожали в лучах, словно искры, разлетевшиеся от этого нимба.
Да, я все осознал сразу. И все же деревянным голосом сказал:
— Какую повесть?
Вовка посопел в колени:
— Ту самую. Про Карузу…
— Врешь, — машинально сказал я.
Вовка, не меняя позы, повернул себя к компьютеру, нажал пуск. Почти сразу (гораздо быстрее, чем обычно) засветился экран. И тут же — нужный файл. Печатная страница. Я издалека не мог прочитать мелкие строчки, но четко видел заголовок: «Паровозик и волшебное зеркало»…
— Ну и… как ты это сумел? — беспомощно спросил я. В голове была звонкая пустота.
— Чего уметь-то… — пробурчал он, не оборачиваясь. — Просмотрел старые дискеты, которые в коробке. Нашел ту, что надо… На которой раньше…
— Там все стерто.
— Никогда не бывает стерто все, — огрызнулся Вовка. — Вроде ты с магнитными полями дело имел, а не знаешь. Всегда остаются следы, и можно прочитать… если умеешь…
— Как? — тем же деревянным голосом сказал я.
Вовка снова крутнулся лицом в мою сторону. На ладони его лежал черный квадратик дискеты.
— А вот так… — в Вовкином голосе были виноватость и легкий вызов. Другой ладонью он повел над дискетой. Строчки на компьютере дрогнули и сделались крупнее. Я машинально прочитал первую:
«Недалеко от нашего дома был заросший овражек, а в нем…»
Не осталось никаких сомнений.
Я не знал, радоваться или горевать… Хотя чему тут радоваться?! С нарастающей паникой я выпалил вопрос за вопросом:
— Кому ты отправил? Когда? В какое издательство? Как?
— По е-мейлу, чего такого-то… — пробубнил Вовка и стал чесать кромкой дискеты переносицу. — Нашел в Интернете адрес издательства «Птицелёт», фамилию директора, который тебе звонил…
— И что? — со стоном спросил я.
— Ну и… вот…
Текст «Паровозика и волшебного зеркала» исчез, вместо него появились на экране очень крупные строчки — я их, не вставая с места, прочитал без труда:
«Директору издательства «Птицелёт»
г-ну Бакову Г.Г.
Уважаемый Григорий Григорьевич!
Весной вы звонили мне с вопросом, не могу ли я предоставить Вашему издательству какой-либо материал для новой книжной серии. В тот момент я не располагал таким материалом. А недавно я закончил работу над повестью о современных детях и предлагаю ее Вашему вниманию.
С уважением
Тимохин Иван Анатольевич».
Мне показалось, будто меня в голом виде вывели на рынок. О, ужас… Но тут же я собрал в комок нервы и одернул себя. Ведь пока еще утро. Едва ли в издательстве успели посмотреть нынешнюю электронную почту. А если и посмотрели, то все равно — не кинутся же немедленно читать мое бездарное творение!
Слегка отдышавшись, я вплел в свой голос ехидную нотку:
— Любопытно, где это ты научился такому казенному стилю? Документ по всем правилам…
Вовка не остался в долгу:
— Полазишь по вашим деловым файлам — чему только не научишься…
Да, он прав, конечно. И… он же так защищал меня, столько сил положил (про все небось я и не знаю). И с этой несчастной повестью (ха, «повестью»!) он ведь тоже хотел как лучше…
— Ладно, Вовка, замнем это дело. Слава Богу, время еще есть. Сейчас позвоню им, что случилась ошибка, что не хотел я. Пусть сотрут текст.
Вовка не шевельнулся, только сказал тихо и ровно:
— Не смей.
— То есть… это как «не смей»?
— Никак не смей, — повторил он тем же тоном. И синие смотровые щели засветились из-за поднятых колен.
— Это… как же понимать? — Я сделал попытку придать разговору шутливый оттенок. — Есть, между прочим, такая юридическая норма: авторское право.
— Нет у тебя такого права, — сумрачно и непреклонно заявил он. И не отвел глаз.
— Это… как же понимать? — снова сказал я. Получилось до ужаса глупо.
— А вот так. Потому что тогда ты будешь предатель.
Он выдал мне это и рывком отвернулся к компьютеру. Экран погас.
Я смотрел на торчащие под красным трикотажем Вовкины лопатки. Обалдело смотрел, испуганно. Ничего не понимая.
— Вовка, да почему? Какой предатель… если я… это… Кого я предам-то?..
— Всех! — бросил он через плечо. — Всех людей, про которых там сказано! Карузу, Бриса… всех…
— Но они же… ненастоящие… придуманная история. Ты же знаешь…
Я бормотал это и чувствовал, что говорю не то. Неубедительно.
Вовка снова развернул себя в мою сторону — на этот раз медленно, со скрипом сиденья. Опустил ноги, опять вцепился в подлокотники, нагнулся ко мне. И вновь смотрел прицельно.
— Ты врешь, — выговорил он сипловато (как Каруза-Лаперуза). — И сам знаешь, что врешь. Если ты про кого-то придумал… вот так, будто они живые… значит, они есть на самом деле… Ты мне это даже про бабочек говорил, про моих… А тут…
И Вовка заплакал. Он уронил на подлокотник руку, упал на нее лицом, и спина его затряслась.
И это было… как удар по башке! Я обомлел. Я перепугался. Я… даже не знаю что. «Вот тебе и ангел-хранитель», — прыгнула дурацкая мысль. И пропала. Потому что все сейчас было неважно — кроме его слез, кроме моей режущей жалости к мальчику Вовке Тарасову, у которого, кажется, что-то скручивалось и ломалось в душе.
Я подскочил, я сел перед ним на корточки. Тряхнул стул.
— Вовка… Вов… Да Вовка же!! Ну перестань же сейчас же!.. Ну не буду я, не буду никуда звонить! Не буду ничего стирать!
Он поднял мокрое лицо (и сырая синева в глазах).
— Честное слово?
— Ну, честное же слово же!.. Только не реви так!
Вовка завозился, выдернул из штанов красный подол, вытер им под носом, потом глаза, щеки… Чуть улыбнулся, но без всякого стыда за свои слезы, а, пожалуй, с видом скромного победителя:
— Смотри. Ты честное слово дал.
— Ну дал, дал!
(Хотя какой позор будет! Все станут читать это и поражаться моей сентиментальной дурости!.. Но сейчас главное — Вовка. Лишь бы он опять не превратился в подбитого птенца…)
Вовка попыхтел (теперь уже виновато) и объяснил:
— Если бы стер все это… тогда стер бы их всех, живых… И себя тоже…
— Ох уж, — бормотнул я.
— Да… И меня… А я, когда это читал… я всю ночь читал… я будто опять оказался там … вместе со всеми…
Новая вина, новый стыд обожгли меня.
— Вовка, и ты… выходит, ты все прочитал до конца?
— Ага… — Он опять коротко попыхтел.
— Ты, значит, понял, что я наврал тебе вчера. Да? Там ведь в конце, когда мальчик-паровозик… это не Вовка, а Стас… Вовка, но это потому, что я раньше не знал тебя! А сейчас я обязательно изменю!
Качая ногами и отвернувшись к окну, он шмыгнул ноздрей и признался:
— А я уже изменил… сам. Вместо Стаса — Вовка… Ты не будешь обижаться?
— Да за что же?! Ты правильно сделал!
— Тогда хорошо… — Вовка, не глядя на меня, заулыбался снова, и улыбка была какая-то слишком задумчивая. — Тогда знаешь что? Пусть это будет как твой подарок. Мне на прощанье…
Я все еще был на корточках, а теперь сел на половицы.
— Вовка, почему? Зачем… прощание?
Он глянул, как взрослый на маленького.
— Потому что пора. Я ведь сделал все, что надо… То есть на что способен. А больше ничего не могу… И надо уходить, потому что все защиты истрачены…
— Ничего не истрачены! — глупо заспорил я и понял, что похож на малыша, цепляющегося за уезжающую маму. — Неправда! Еще осталось… несколько…
— Ничего не осталось, Ваня, — грустно улыбнулся Вовка. — Посчитай…
Я (опять же с глупой беспомощностью) начал считать. Мысленно. И вмиг запутался, а Вовка эти мысли, конечно, угадал.
— А еще Аркаша, — напомнил он. — А еще самосвал, который отвернул тогда в последнюю секунду. А еще вчера, когда ты прыгал с крыши и сломал бы ногу, если бы не я…
«Вот оно что!»
— А еще дискета, — понурился Вовка. — Без моей защиты ее было не прочитать…
— Ну и не читал бы! — в сердцах выдал я. — Зря потратил последний запас!
— И ни чуточки не зря… Ты потом поймешь, еще спасибо скажешь…
Горечь меня полоснула, как ожог. Я толчком поднялся, шагнул к тахте, сел (упал, вернее). Вовка опять поставил пятки на стул и смотрел на меня из-за колен.
— Ваня, я правда сделал, что было можно… А где не умел, мне Егор помог. Маленько…
Горечь жгла, и я выговорил сквозь нее:
— Егор вот живет здесь и не уходит. Не бросает Стаса…
Вовка отозвался без обиды:
— Егор ушел вчера.
«Вот оно что!»
— Мы поэтому с ним вчера и подымили там… когда прощались, — шепотом выговорил Вовка. — Я не хотел, а он говорит: «Ну, давай разок. Хочу вспомнить, как раньше. А одному неохота…»
Я молчал. Печаль близкого прощания была уже сильнее, главнее всего. Раздвигая ее, как тюки мокрой ваты, я спросил:
— А там вы разве не увидитесь?
— Не знаю… — выдохнул Вовка. — У него там свои поля…
Я молчал. Я больше не знал, что сказать. Хотел спросить: «А когда ты уйдешь?», но не решался. Вовка понял.
Он сказал виновато:
— Все равно ведь надо… Лишние проводы — лишние слезы… Да и нельзя здесь долго. Могут ведь встретиться знакомые. Узнают, шум случится, разговоры…
«Ну и пусть», — хотел сказать я, но не сказал, потому что все было бесполезно. Там свои законы… И я задал глупый вопрос:
— Вовка… а позвонить оттуда нельзя? Вот так… — и я с дурацкой улыбкой поднес у уху сложенные лодочкой пальцы.
Вовка серьезно помотал головой.
— А если… — Это я уже всерьез. — Если я дам тебе мобильник?
Он мотнул головой снова:
— Нет, Вань, туда ничего нельзя унести с собой… Я тебе и трубку свою оставил на память. Ту, половину бинокля. Вон там, на подоконнике…
«Это будет единственная память…»
И вдруг меня осенило:
— Вовка! Мы ведь даже не сфотографировались ни разу! А у меня аппарат в мобильнике… Давай сейчас, а?
«Я сделаю большой портрет, и будет казаться, что ты все еще здесь…»
— Ничего не выйдет, Ваня, — шепотом отозвался Вовка. — Такие, как я, не отражаются на фотопленке… — Он откинулся к заскрипевшей спинке, заложил руки за голову, стал смотреть в потолок. Чтобы не заплакать? «Господи, а ведь ему-то сейчас не легче, чем мне!» И я схватился за последнюю ниточку:
— Там не пленка, это цифровой аппарат! Новейшая технология! Должно получиться! Давай попробуем! Подожди, телефон в кармане, в джинсах…
Я кинулся в ванную, где чистил вчера перемазанные глиной джинсы, они остались там на крючке… Где, на каком крючке? Лидия перевесила, кто ее просил! Где телефон? Не в этом кармане, в другом… Застрял, скотина…
С мобильником в ладони я бросился в комнату.
Вовки не было.
5
Сразу же я понял, что Вовки нет вообще. Нигде. На всей планете…
Вся его одежда валялась на полу. И сандалии, и носки. А поверх алой футболки лежало белое перо. Такое же, какое Вовка уронил на пол, когда появился впервые.
Я поднял перо, зачем-то дунул, погладил. И положил его туда же, где было спрятано то, первое, — в книгу «Тайны магнита» (старую, большого формата). Прислушался к себе. Тоска? М-м… нет пока. Грустновато, но…
Стыдно признаться, но я даже испытывал облегчение. По крайней мере, больше не надо томиться беспокойством за мальчишку и в печали ждать его неизбежного ухода.
Уход случился, и… ничего другого и не могло быть. Мой ангел-хранитель пришел, защитил меня от беды и вернулся в свой неведомый мне мир… Спасибо тебе, Вовка. Никогда не забуду… Жаль только, что не успел я сделать снимок. Впрочем, ты, скорее всего, был прав: ничего бы не вышло…
Я сложил его одежду в стопку, унес в шкаф, спрятал в нижний ящик. Буду иногда натыкаться на нее и вспоминать… А еще буду брать иногда Вовкин монокуляр и смотреть через фильтр на белую тарелку Солнца. И, наверно, порой станет казаться, что мы с Вовкой опять сидим рядом, а на солнечном диске — черная горошина Венеры…
«Солнце, Земля и Венера, сделайте то, чего я хочу…»
«А ведь он соврал насчет бабочек, — осенило меня. — Он загадал что-то другое!» Не знаю, почему именно сейчас вспыхнула эта догадка. Но она воткнулась, как гвоздь, и с нее началась новая тревога. И… новая тоска. И сразу я понял, что не спасусь от них, пока не узнаю все точно.
Выход был один. И не имело смысла отговаривать себя и тянуть время. Наоборот — чем скорее, тем лучше!..
Я выскочил из дома, свернул на широкую улицу Хохрякова и голоснул частнику.
— На Лесорубов, западный край…
— Далековато… — зевнул хозяин поцарапанной и немытой «Лады». У него была широкая небритая рожа.
— А когда близко, я хожу пешком.
— Сколько денег-то? — Он поскреб небритую щеку.
— Сколько спросишь.
— А если стольник? — ухмыльнулся он. Я дернул дверцу и плюхнулся на заднее сиденье.
— Жми!
Водитель зауважал меня и «нажал»…
Утро было солнечное и сухое, не то что накануне. Однако бурьян и лопухи у края лога все еще хранили вчерашнюю влагу и запах дождика. Я отыскал глазами кривой телеграфный столб без проводов. На нем, как вчера, сидела ворона. Я посмотрел на нее с неприязнью: показалось, что подглядывает. Ворона улетела.
Я отчетливо помнил, куда упал вчера брошенный Вовкой скомканный альбом. Так, будто все это случилось только что. Он улетел вон к тому высохшему кусту и скрылся рядом с ним в частой кленовой поросли. Там наверняка и прячется…
Нынче я был не в джинсах, а в светлых отглаженных брюках, но это ни на миг не остановило меня. Цепляясь за ветки, за репейники, за крапиву (ч-черт!), я стал спускаться. Съехал до сухого куста, вломился в него по инерции — он был хрустящий и ломкий, оцарапал щеки. Я застрял в трескучих ветках и, кажется, порвал штанину. Зато почти рядом, среди кленовых прутьев, увидел то, что искал. Дотянулся…
Здесь же, среди ломких сучьев и липких кленовых листьев, я расправил и раскрыл альбом.
Все бабочки были на месте.
Ни одна не улетела на Вовкины поля.
Всё он мне наврал…
Зачем?
И я вдруг понял зачем. Вернее, ощутил это как бы не своими, а его, Вовкиными, нервами.
Ничего не загадывал он про бабочек! И наплел он мне про это желание, чтобы я не догадался про другое — настоящее…
Какое?
Но я уже знал — какое. Вовка очень хотел остаться здесь. Навсегда. То есть на долгую человеческую жизнь, до старости. Ему не нужны были те радостные поля. Потому что он оказался на них вопреки всякой логике, раньше срока…
И он ждал вчера — это мне тоже теперь было ясно, — что я загадаю такое же в точности желание: «Солнце, Земля и Венера, сделайте, чтобы Вовка остался…»
«Вовка, но ты же понимаешь: это все равно было невозможно…» — беспомощно подумал я.
«Я понимаю… — словно откликнулся он издалека. То ли со своих полей, то ли все еще летящий среди непонятных пространственных измерений, в своей длинной рубахе и с белой грудой перьев за плечами. — Я понимаю… Только я думал, что если два сильных одинаковых желания сольются в одно, тогда… может быть, оно все же сбудется… Ведь не так уж часто Венера проходит по солнечному диску…»
«Вовка, но я же не знал, что такое возможно… Я… Почему ты не сказал мне заранее?»
«Про это не говорят, — отозвался он из дальних далей. — Да ладно, не изводись. Ты прав, ничего бы все рано не получилось…»
«Зато… я… я постарался, чтобы там тебе на пути попался твой дом…»
«Не попадется, Ваня. Как он может оказаться там, если он здесь? Я же объяснял: с собой туда ничего не унесешь…»
«Вовка, прости…»
«Да ты что! Ты же ни в чем не виноват! И я ни в чем не виноват! Все было сделано как надо…»
«Стоп, — сказал я себе. — Не было никакого разговора. Прекрати выдумывать, шизофреник! Ты же так совсем полетишь с катушек…»
Я выбрался из лога. И «прекратил выдумывать». Но состояние было такое, словно внутри у меня безнадежно скулил выброшенный из дома щенок.
Теперь спешить было некуда (щенку все равно где скулить), и я, помятый, в порванных брюках, поехал домой на автобусе.
И приехал.
И что было делать?
Я лег на тахту и стал разглядывать Вовкиных бабочек… Нет, он в самом деле был художник! Какие краски, какая фантазия… Правда, я ничего не понимал в энтомологии и не мог определить, где бабочки, которые есть на самом деле, а где придуманные…
Да какая разница!
Тем более что все равно они остались в альбоме и не будут летать вокруг Вовки там. «Туда ничего нельзя унести с собой»…
Щенок перестал скулить, подрос и завыл. Негромко, но уже как взрослая собака.
Я захлопнул альбом, встал, пошел в ванную и начал привинчивать к стенке купленные Лидией пластмассовые полки. Хлипкое сооружение вроде угловой этажерки. Лидия давно наседала на меня: привинти да привинти. Работа была долгая, нудная: сверлить дырки, вгонять деревянные пробки, вкручивать шурупы. И я был даже доволен, что она такая, — помогает протянуть время и отвлекает от мыслей о Вовке. Хотя не очень-то отвлекала…
Позвонила Лидия, сказала, что не придет на обед.
— Приготовьте себе суп-скороспелку и пюре из порошка, сварите сосиски… Как поживает наш сорванец?
— Нормально, — сказал я нормальным голосом. До вечера говорить Лидии про Вовкин уход не стоило.
Полки были привинчены. Я вернулся в комнату и распахнул окно. Среди листьев клена опять сидел на суку серый и косматый кот Елисей. Морда у него была грустная — видимо, проблемы с Нюркой.
— Кыса, иди ко мне, — сказал я.
Елисей подумал и прыгнул на подоконник — мы были давно знакомы.
— Хочешь сосиску?
Елисей хотел.
Я дал ему сырую сосиску. Елисей деликатно скушал ее на кухне и пришел в комнату, прыгнул на тахту. Улегся прямо на Вовкин альбом. Я хотел шугануть кота но передумал. Может быть, от альбома идет какое-то доброе излучение и Елисей ощущает его? Ладно, пусть ощущает…
Я сел на вертящийся стул, покрутился. Включил компьютер. Пес, который подвывал у меня внутри, выжидательно притих. Я стал опасливо искать файл с повестью «Паровозик и волшебное зеркало». Как же Вовка назвал-то его? Я даже не успел спросить… А, вот! «Karuza»…
Начал читать. И заранее сжался от стыда. И от понимания, как отнесутся к этому косноязычному бреду в издательстве «Птицелёт». И зачем я только дал Вовке слово!.. А как было не дать? «Потому что иначе будешь предателем»…
Я будто наяву услыхал его перемешанный со слезами шепот.
Помотал головой… Сжал зубы и окунулся в текст.
Ну да, ну, конечно, стыд… Но… в конце-то концов, не многим хуже тех чахлых рассказиков, которые приносили в «Звонкое утро» заикающиеся от страха юные авторы… А кроме того, как бы это ни было написано, а ребята вот они — снова со мной. Брис, Инка, Баллон, Матвейка, Ташка… И нескладный, несчастный Вахтёркин. Я придумал ему счастливую судьбу, не ту, что была у его прототипа, ну и пусть. Он заслужил…
Читал я, задавив желание глянуть в конец раньше срока… И вот она, последняя страница. И…
«Как тебя зовут, паровозик?» — спросил Брис.
Мальчик, нагнувшись, посмотрел направо, налево. На каждого. Опять погладил яблоко. И сказал очень серьезно:
«Меня зовут Вовка».
Все стали смотреть на Баллона.
«Ну и что? — не растерялся Баллон. — Тоже неплохо…»
Я даже улыбнулся. Чуть-чуть. И подумал, что когда буду перечитывать эти строчки, то словно снова встречусь с Вовкой.
«Ну, утешай, утешай себя», — словно кто-то холодно сказал мне со стороны. Я скрипнул зубами и цыкнул на пса, чтобы тот опять не начал подвывать. И заставил себя думать о делах: как Махневский начнет «обратную раскрутку»? В том, что начнет, я не сомневался (уже начал), но в какой форме, с помощью каких решений и документов?
Махневский словно услыхал меня, позвонил. На мобильник.
— Иван… Вот что. Полезно бы встретиться, обговорить кое-что…
— Давай, — сказал я сразу. Встреча, видимо, в самом деле была необходима. К тому же я понял, что не чувствую к Стасу никакого зла. И потому, что он сдал свои позиции, и… потому, что от него ушел Егор. Мы были теперь как бы товарищи по несчастью.
— Где и когда? — спросил он.
— Давай только не сегодня…
— Завтра. Идет?
— Ладно, завтра. Ближе к вечеру…
— В семнадцать устроит?
— Давай.
— И где? — опять спросил он.
— А в твоей конторе что? Нельзя?
— Не хотелось бы, — признался он. — Может, в той кафешке, где бывали в прежние времена? В «Лолите»?
Я не удержался, хмыкнул:
— Ностальгия куснула, что ли?
— Вроде того, — сказал Стас.
Если не помнить того, что случилось, можно было представить обычного Стаса — стрижку ежиком, разлапистый нос, белесые ресницы, сохранившиеся с детства конопушки. Голос — в точности тот, что в студенческие времена.
Я хмыкнул снова:
— Вроде бы не по чину тебе ходить в такие забегаловки…
— Хрен с ним, с чином. Значит, замётано?
— Только не приводи своих амбалов.
— Охрану, что ли? Оставлю где подальше… Ну, до завтра?
— Ага…
Я нажал кнопку отбоя и оглянулся на кота. Елисей мявкал. Он просился из квартиры. Покидать ее через окно он не хотел. Я выпустил его через дверь и увидел, что из лифта вышла Лидия.
Ого, а я и не заметил, что уже вечер.
— Привет, Елисей, — сказала Лидия. — Привет, Иван. А Вольдемар дома?
И я ответил сразу:
— Ушел. Насовсем.
— Ну что ж… — умудренно произнесла Лидия, когда я все рассказал. — Это должно было случиться. Не сегодня, так завтра…
Ее рассудительность и твердокаменность меня покоробили, как скрип железа по стеклу. Я сжался, я не хотел ссоры.
Мы сидели на кухне. Я с отвращением жевал обеденную сосиску, которую Лидия наконец сварила — к ужину. Лидия глянула на меня из-за кружки с компотом. (Как взрослый человек может любить компот? Да еще из сухофруктов!)
— Ты только не напейся…
Я вытаращил глаза:
— С какой стати!
— Знаю я тебя…
Ей всегда казалось, что я могу напиться в стельку из-за каких-нибудь переживаний. Ну да, было такое, но всего раза два в жизни, а она… Ответить ей?
Но снова во мне заскулил щенок, и стало все равно… Я ушел к компьютеру, опять открыл файл «Karuza». И ушел в текст, как в спасение…
Сидел часа два. Странно, что Лидия ни разу не вошла, не стала ни о чем расспрашивать. И не стала рассказывать о своих делах, о своих клиентах, которые, как на подбор (по моему убеждению), были взяточники и кретины. Впрочем, понятно — сегодня не такой вечер…
А какой?
Я пошел в спальню. Лидия сидела на кровати. Был включен торшер, потому что на улице стемнело — не от обычных сумерек (они в июне совсем жиденькие), а от собравшихся дождевых облаков. Лидия что-то шила… Хотя вовсе не «что-то». Я узнал сразу Вовкину футболку. Лидия красными нитками зашивала на ней дырку.
Она посмотрела на меня.
— Вот… не успела вчера.
— Зачем? — одними губами спросил я.
— Не знаю… — Лидия отложила шитье на подушку. — Ваня, сядь рядом.
Я сел.
Лидия тихонько прислонилась к моему плечу.
— Ваня, я ведь все понимаю. Я тоже… стала привыкать, что вот вроде бы есть у меня племянник… а может, и не племянник даже… Но что поделаешь. С теми законами не поспоришь…
— Да уж… — по-дурацки отозвался я.
Лидия умница и молодец. И я был благодарен ей за ее признание, за ее понимание. И чувствовал, как люблю ее. И сидеть бы так и сидеть, утешая себя тем, что мы рядом друг с другом. Тем более, что «с теми законами не поспоришь».
Но… нет, я понимал, что «не поспоришь», только и сидеть не мог. Я должен был что-то делать. Пусть глупо, без всякой пользы, но хоть что-то …
Что?!
— Извини, я сейчас… — И ушел в свою комнату.
Оглянувшись на дверь, я достал из ящика и сунул в карман пневматическую хлопушку «Пикколо» (и коротко посмеялся над своим ребячеством). Затем я набрал на мобильнике номер домашнего телефона. Он тут же обрадованно заквакал на всю квартиру. Я снял трубку.
— Кто?.. А чего это на ночь глядя?.. А завтра никак?.. Ну, Костя, что за фантазии!.. Черт бы вас побрал! Хорошо, буду…
И я вернулся к Лидии.
— Травкин звонил. Говорит: какая-то неожиданная ситуация-информация, надо обсудить срочно. Придется ехать…
Лидия смотрел понимающе, будто заранее знала про такой звонок.
— Ты ложись, не жди, — неловко сказал я.
— Только не напивайся там, — попросила она. И на этот раз я не испытал ни раздражения, ни досады. Лишь резкую печаль.
6
Все, что двигало мной, теперь не поддавалось объяснению.
Будто во сне я вышел на улицу Хохрякова, встал у поребрика, вдоль которого проносились ослепительные, пахнущие бензином фары. Поднял руку. Тормоза взвизгнули сразу. И… надо же! Водителем оказался небритый детина, который утром возил меня на улицу Лесорубов. Оскалился:
— Ха! Вроде знакомый!
В совпадении была мистика. А в ней — неосознанная закономерность. Опять же как во сне.
— На Черданское шоссе, — сказал я.
— За столько же, как в тот раз, — нагло сказал он.
— За столько же…
Черданское шоссе было то самое, по которому мы с Вовкой три дня назад уезжали от кладбища.
В зеркальце над ветровым стеклом, в полумраке, колюче поблескивали глаза водителя.
— Чегой-то тебя, друг, мотает сегодня по окраинам… — сказал он.
— Мотает…
— Видать, дела?
— Ты ведь стольник просил, не так ли? — сказал я.
— Как договорились. А чё?
— Тогда помолчи.
— Понял…
Я велел ему остановиться у поворота на шоссе. Не хотел, чтобы он знал, куда я иду.
— Ля-ля-ля… Нехорошие здесь места… — протянул он, пряча сотенную бумажку.
— Понял, — сказал теперь я и тут же забыл об этом. Подождал, когда небритый тип уедет, и пошел по обочине.
Справа тянулась кладбищенская изгородь, сложенная из ребристых каменных плиток. Над ней чернели великанские головы сосен. Слева была пустошь. Далеко за ней мигали редкие огоньки, а на низких тучах вспыхивали зеленые отблески далекого трамвая. Темноты не было. В тучах, пообещавших было грозу, появился широкий разрыв, выкатилась большущая луна кирпичного цвета. Она светила, как театральный прожектор, затянутый грязной оранжевой марлей. Тучи впитывали это свечение и принимали бурый оттенок.
И неестественный свет, и само появление круглой луны вносили свою долю в ненатуральность происходящего. Ведь на самом-то деле, по календарю, следовало появиться месяцу в последней четверти, и то ближе к утру. Я отметил этот факт, но он отложился у меня в голове отстраненно, без удивления.
На пустоши, недалеко от дороги, громоздились на фоне туч будто нарисованные тушью конструкции. Какие-то искривленные башенные краны и обрывки эстакад. Странно — в прошлый раз я их не заметил… От конструкций ощутимо пахло ржавчиной. Этот запах перемешивался с запахами болота, теплого асфальта и бензина. Но машин не было — ни обгоняющих, ни встречных. И пешеходов, конечно, не было — кого сюда понесет в такую пору!..
И тихо, тихо, тихо. Только мои шаги…
Я шел как заведенный. Расталкивал грудью плотный душный воздух. Во мне была спрятана четкая цель, но в то же время все, что делалось со мной, и все, что было вокруг, явно отдавало природой потусторонних пространств или сном. И в то же время не было в этом сумрачной таинственности и торжественного настроя души, а была какая-то расхлябанная дурь. Она лезла в меня снаружи и отзывалась внутри обрывками паршивых воспоминаний, кривляющихся мелодий и дурацкими строчками, которые появлялись неизвестно откуда. Стоило мне взглянуть на черные конструкции, как в голове начинало прыгать:
Всюду краны, краны, краны,
Поржавевшие вконец.
Ах, не сыпьте соль на раны —
Этой строечке п…ц!
А когда я переносился мыслями вперед, начинала вертеться в памяти залихватская частушка студенческих времен:
Вот, друзья, профилакторий
По названью крематорий,
Каждый будет в нем здоров —
Было бы побольше дров!
Я мотал головой, чтобы прогнать поганую песенку. Сейчас она была не просто поганая, а кощунственная. Ведь я шел к стене.
«Это недалеко, вон там, у самой изгороди… стена такая из кирпича, в ней углубления, а в них вазочки с пеплом. И больше ничего. Только снаружи дощечки с именами и фотографиями…»
«А интересно, у него какая вазочка? Наверно, самая дешевая. Кто стал бы тратить большие деньги ради мальчишки. Да и не было их, скорее всего, у тетки… Идиот, что значит «интересно»! Совсем это не интересно!» Пепел мне был не нужен. Мне был нужен снимок на табличке. Я высвечу его ярким фонариком-брелком и нажму кнопку спрятанного в мобильнике аппарата. Потом я увеличу снимок на экране компьютера, обработаю в программе «Фотошоп» и превращу в портрет. И больше никогда не пойду к стене с табличками. Вовка будет у меня дома…
По здравому размышлению, вовсе не было резона переться на кладбище в такую пору. Никто не мешал дождаться дня и отыскать, что хотел, при солнечном свете. И легче, и безопаснее — меньше риска свернуть себе шею или наткнуться на опасных типов. Но это — именно по здравому размышлению. А его тогда у меня не осталось ни вот настолечко. Была лишь неумолимая тоска, было отчаянное желание немедленно сделать хоть что-то такое, чтобы… Чтобы что? Сохранить хоть какую-то, пускай призрачную связь с Вовкой? Оправдаться перед ним? Просто уменьшить тоску?.. Мне казалось, что я совершаю тайный обряд, который освободит от тяжести душу. Снимет с меня вину…
А об опасностях я, кстати, и не думал. Ничуть…
Наконец я увидел в кладбищенской изгороди черный провал. Тот самый, из которого мы с Вовкой выбрались сюда, на шоссе. Не сдерживая шага, я по шумно зашелестевшей лебеде приблизился к пролому и с маху окунулся в него.
Здесь все оказалось не так, как на дороге. Сразу обняла меня тьма. Непонятная луна осталась в другом мире. Навалились влажные кладбищенские запахи. И… никакого страха. Да, никакого, хотя казалось, что вокруг, повсюду, много невидимых существ. Они приблизились с осторожным любопытством, но без всякого желания причинить зло. А когда они тонким чутьем жителей иного мира ощутили, зачем я здесь, то даже прониклись пониманием. И, наверно, это их понимание позволило мне быстро добраться, куда я хотел, — не плутать среди неразличимых надгробий, не застревать в кустах и не путаться в травяных плетях, а через минуту оказаться у пахнущей кирпичом стены со смутно белеющими квадратами табличек.
Я уперся в теплые кирпичи ладонями — понял вдруг, что устал. Отдышался. Включил фонарик-брелок. Тонкий луч прорезал сумрак, отвоевав у него кусочек реального мира. Сопровождавшие меня невидимки деликатно отступили подальше в чащу.
Каменные пластинки с именами и овальными снимками были расположены в три ряда. Нижние на уровне пояса, верхние выше головы. На узеньких выступах кое-где лежали высохшие букетики. Я снизу доверху и обратно прошелся лучом по ближним табличкам. Потом по соседним. Вдоль стены тянулась травянистая тропинка, я медленно, боком, пошел по ней, выхватывая фонариком имена и фаянсовые овалы с лицами. Вверх-вниз, вверх-вниз… Длина стены оказалась около тридцати шагов. И на всей длине я не нашел того, кого искал… Пропустил?
Я пошел обратно. Опять фонариком — верх-вниз…
Не было Вовки.
Не было, не было, не было…
Снова прошел я туда и обратно — уже понимая, что не найду. Невидимки, что провожали меня, еле слышно и виновато вздыхали неподалеку: мы, мол, ни при чем, не знаем, где он…
Наконец стала садиться батарейка. Быстро так. Свет фонарика сделался кирпичным, как у той луны. Я сунул брелок в карман и пошел к пролому.
Я не понимал, огорчаюсь или радуюсь.
Если Вовки здесь нет, значит… А что «значит»? Может быть, все, что случилось, какой-то громадный розыгрыш? Стечение обстоятельств? Гипноз? Сон? Может быть, Вовка все-таки не оттуда?
Или…
Или, может быть, я просто не понял? Где-то рядом есть еще одна такая же стена?
Но я знал, что больше не пойду сюда. Ни ночью, ни при свете дня. И не буду нигде искать Вовкину фотографию (хотя, наверно, можно было бы найти, если постараться, — в школе, у друзей-приятелей). Нет, не буду. Потому что это было бы… ну, словно насилием над природой неведомых законов и правил. Попыткой изменить то, что подарила судьба.
Видимо, у ангелов-хранителей не бывает портретов. Наверно, это почему-то нельзя…
А что можно? Что осталось? Спасение от нищеты? Как мне теперь было на это наплевать!.. Что еще? Альбом с бабочками, половинка бинокля, стопка выстиранной и заштопанной одежды…
«Еще мальчик Вовка в конце повести…» — словно сказал кто-то со стороны. Да, это было, пожалуй, главное. Но было ли это утешением?..
Невидимки незаметно оставили меня, и потому на обратном пути я изрядно заплутал. Царапаясь, цепляясь, застревая, выбрался через тьму к дыре в изгороди чуть ли не через час (или так показалось?). Наконец снова увидел над каменным забором кирпичную луну. Я уже понимал нелепость своей ночной вылазки. Мне хотелось домой. (А еще хотелось заплакать, как маленькому, но это где-то в глубине — как говорят, на уровне подсознания).
Порвав о камень рубашку на плече, я вылез из дыры под ненатуральный и довольно сильный свет луны.
И сразу навстречу шагнули двое.
Я не разглядел лиц, видел только фигуры. Один приземистый, стриженый наголо, другой тощий и косоплечий.
— А, вернулся все же, — с хрипотцой заядлого курильщика выговорил тощий. — А зачем вернулся, козявочка? Думал, договоримся?
— Шеф правильно угадал: придет, — сказал беззлобно, даже с ноткой сочувствия, стриженый. — У их, у интеллигентов, это завсегда. Называется «комплекс жертвы». Когда кролик в пасть удава… Ну, давай, Гоша…
Пока они давили из себя слова, я дергал из кармана пневматическую хлопушку «Пикколо». Конечно, из нее не уложишь наповал, но если в глаз или в пасть…
А они вынули черные, отразившие луну пистолеты.
И все это было медленно, невероятно медленно, как в жидкой резине до ужаса растянувшегося сна. Я, с трудом преодолевая вязкую тяжесть револьвера, поднял его и выстрелил в лицо тощему. А он выстрелил в меня. И стриженый тоже — два раза. И когда пули были уже в полете (я четко видел их тупые головки с лунными искорками), между ними и мной горизонтально метнулась светлая тень. С тонкими раскинутыми руками.
И пули с чмоканьем вошли в эту тень.
Не в тень, а в мальчишечье тело…
И лишь через секунду я услышал четыре неторопливых выстрела — трескучий хлопок «Пикколо» и три медленных, бухающих удара боевых пистолетов.
Тощий, прижимая руки с пистолетом к лицу, начал пятиться, стриженый заторможенно откачнулся и, кажется, крикнул: «Давай ноги, сволочь! Он не тот!..» (Но это вспомнилось много позже). И они, словно расталкивая толщу воды, стали убегать к стоявшему вдали автомобилю.
А мальчишка падал, падал — тихо и невесомо, преодолевая сантиметр за сантиметром. Словно вырезанный из папиросной бумаги. И он еще не коснулся верхушек травы, а я уже знал, что это Вовка.
7
Да, это был он. В рыжем свете луны я сразу разглядел его лицо. Рот был приоткрыт, между губ светились передние зубы — в замершей полуулыбке. Из-под опущенных ресниц чуть заметно блестели белки глаз. Вовка лежал навзничь и не двигался. Он был в незнакомой одежде. То есть почти в знакомой — в таком же баскетбольном костюмчике, как на Аркаше тогда на пляже. Такой же утенок-флибустьер вырисовывался на светлой фуфайке.
А слева от утенка чернели две круглые дырки.
Я отогнул фуфайку до сосков. Из дырок под левым соском вдруг несильными толчками выскочили кровяные капли, растеклись. Вовка вздрогнул, сильно вытянулся и замер опять. И сразу стало ясно, что это — всё.
Отчаяние наливало меня, как холодное жидкое стекло. Оно почти сразу застыло, заморозило душу. Но двигаться оно не мешало. Только двигался я, как автомат. Я подтянул Вовку к стене, сел, прислонился спиной к ребристым каменным плиткам, положил Вовкину голову себе на колени.
От его спутанных волос пахло теплой пыльной травой.
«Ну, зачем, зачем ты вернулся?! Не надо было меня защищать! Такой ценой — не надо…»
Я сидел, не чуя времени, не зная, что будет дальше, не делая попыток что-то решить и предпринять. «Не будет дальше, не будет потом…»
«Нет, будет… — наконец протолкнулось сквозь лед короткое понимание. — Одно дело ты должен сделать обязательно…»
Я стал гладить Вовкины волосы и думать, как завтра убью Махневского. Эту гниду, этого подонка, который сегодня днем разливался соловьем, а на самом деле выследил, послал этих двух сволочей… Ну ладно бы меня кончили! А Вовка-то при чем?!
Вот он лежит совершенно неподвижный, совершенно неживой, и я чувствую, что на этот раз — полностью, навсегда…
Конечно, я не буду стрелять в Махневского из своей итальянской игрушки. Каждый, кому это надо, знает, где в нашем городе можно за три тысячи баксов купить «макаров» или «ТТ». Куплю, баксы есть. И если Махневский придет в «Лолиту», там я и сделаю это … Всю обойму… А если не придет, пробьюсь в его офис. Пусть придется положить при этом пару его амбалов-охранников, они такие же гады, как их хозяин…
Короткий толчок слёз в глубине груди тряхнул меня, как внутреннее кровоизлияние. Разогнал по застывшему стеклу трещины. Оно ощетинилось острыми осколками. Пусть. Так даже лучше.
Я закашлялся, чтобы прогнать колючие стеклянные крошки из горла. Отдышался. Снова погладил Вовкины волосы… Надо было что-то делать. Что? Видимо, куда-то звонить. В «Скорую», в милицию… Хотя в «Скорую» зачем? Поздно уже… Нет, все равно надо. Кажется, они должны «зафиксировать»… А милиция… Что они, будут ловить тех двух сообщников Махневского? На фиг им это надо! Скорее всего, меня же и сделают виноватым. Тем более, что ничего толком объяснить я не смогу: зачем оказался у кладбища, откуда убитый мальчишка… Ладно, лишь бы не посадили в камеру сразу. Лишь бы успеть с Махневским, а потом наплевать…
Осторожно, чтобы не толкнуть Вовкину голову, я завозился, отцепил от пояса мобильник. Он почему-то оказался выключен. Я хотел надавить кнопку…
— Иван Анатольевич, не надо… — кто-то мягко сказал сбоку от меня.
В двух шагах стояли трое. Одинаковые, в похожей на военный камуфляж одежде, только с размытыми и мерцающими, как фольга пятнами. Лица были неразличимы, а в светлых, как у Вовки, волосах, поблескивали красноватые лунные искры.
И сразу же я, со смесью горечи и облегчения, понял, кто они.
— Хотите забрать его? — сказал я, проглотив последние крошки стекла.
— Да, Иван Анатольевич… Самому ему теперь не добраться, растратил все силы…
Те, Кто Пришел за Вовкой, были одинаково неразличимы, я не мог определить, кто из них какие слова говорит. Да и не пытался. Их голоса были не тихие и не громкие, звучащие как будто в плотных, надетых на меня наушниках. И во всех голосах слышалось сочувствие.
— Защит у него уже не было, а то, что он Хранитель, еще сидело в памяти. Вот и рванул обратно с полпути. Закрыл собой… — произнес один из Тех с ощутимым человеческим вздохом.
— Я не хотел этого, — тоскливо сказал я.
— Да вас же никто не винит, Иван Анатольевич. И… в конце концов, все к лучшему. Мальчик сделал все как надо…
— Куда уж как «к лучшему», — выговорил я, глядя на Вовкины ресницы. На них тоже блестели красноватые искорки.
Они деликатно молчали, стоя надо мной.
— И куда он теперь? — с непонятной неловкостью и опаской спросил я. — Опять на свои поля?..
— Не сразу… — отозвался один из Тех. — Он потратил массу энергии, теперь ему придется копить и копить силы. Вроде как в изоляторе. Расплата за содеянное…
— Разве нельзя его простить? — чуть не со слезами вырвалось у меня. — Ведь он же… он не для себя это… — И я через плечо посмотрел на Тех.
Один из них слегка нагнулся ко мне.
— Иван Анатольевич, вы не понимаете. При чем тут прощение? Вы думаете, что его поведут на расправу, как в кабинет к завучу? Просто необходимо восстановить энергетический баланс, а на это требуется время. В каждом пространстве есть свои законы… Да вы не тревожьтесь, все со временем придет в норму.
Он выпрямился и стал опять неотличим от товарищей. Мне почудилось во всех троих сдержанное нетерпение.
— Можно мне еще посидеть с ним? — торопливо попросил я.
— Да, но только недолго. Мальчику все-таки больно, хотя он и без сознания…
— Как… без сознания? — дернулся я. — А разве он… не…
— Что?.. Нет, вы ошибаетесь. Вот… — Один из Тех присел рядом со мной, вынул из моей руки мобильник, положил в подорожники, а мою ладонь осторожно прижал к Вовкиной голой груди, пониже пулевых отверстий. Под тоненькими ребрами, редко, еле ощутимо, но равномерно тукало Вовкино сердце.
— Подождите, — вдруг оживился один из стоявших. — Можно ведь это и здесь…
Он и его товарищ шагнули ближе, присели передо мной и Вовкой на корточки по сторонам от моих вытянутых ног. Тот, что справа, повел над Вовкиной грудью ладонью. Потом оглянулся на луну:
— Да уберите вы это безобразие…
Тот, что слева, щелкнул над плечом пальцами, и луна погасла, как прожектор, когда на театральном пульте дернули рубильник. Послышался во тьме новый щелчок, и над нами загорелся, как лампа, белый, размытый в воздухе шар. Свет его был сильный, но не резкий. Тот, что справа, опять повел над круглыми ранками ладонью. Потом резко перевернул ее. На ладони лежали две тупоносые пули. Он швырнул их через плечо.
Пулевые отверстия зарастали на глазах. Кровь вокруг них исчезала, будто испарялась. Через полминуты на месте черных дырок были розовые плоские бугорки. Вовка шевельнулся и тихо задышал.
— Теперь можно и подождать минут десять, — сказал Тот, Кто Выбросил Пули.
— Но не больше, — отозвался другой, который сидел рядом со мной. И опять встал. — Скоро рассветает, а тучи уйдут… — Мне показалось, что он здесь главный.
Оглянувшись на него, я спросил:
— А разве это можно вот так? Забирать его туда … живого?
— Все можно, — нехотя отозвался Главный. — Особенно если не первый раз…
— А можно, чтобы он сейчас очнулся? Хоть на минуту? Чтобы услышал меня?
— А вот это не получится, — с виноватой ноткой сказал Тот, Кто Выбросил Пули. — Он будет спать несколько часов…
Вовкина голова чуть шевельнулась на моих коленях. И губы шевельнулись. Тот, Кто Выключил Луну и Зажег Шар, натянул Вовке на грудь фуфайку. И опять я почувствовал во всех троих деликатное нетерпение.
И тогда я сказал самое главное — то, что стремительно зрело во мне и что я должен был сказать, но боялся. Боялся, что ответят «нет».
— Но если он жив… и если там ему без энергии будет тяжело… оставьте его здесь…
— Зачем? — быстро и досадливо сказал с высоты Главный. А горящий шар словно испугался моей дерзости, взлетел в высоту и светил оттуда совсем неярко.
— Чтобы он… со мной. У нас…
Голос Главного обрел прежнюю мягкость:
— Иван Анатольевич, зачем вам это? Он ведь уже не сможет быть вашим ангелом-хранителем. Никогда. Обыкновенный пацан…
— И пусть!
— Мы понимаем, вы сейчас благодарны за спасение, но потом…
— Да нет же!
В эту минуту я и не помнил, что Вовка спас меня от пуль. И не нужен был мне ангел-хранитель! Нужен был просто Вовка. Мой братишка, мой спутник… герой моей ожившей повести… мой Вовка, вот и все!
Кажется, они прочитали мои мысли. И теперь молчали озадаченно. Думали, наверно, как помягче довести до меня свое «нет».
— Значит, нельзя… — сказал я, словно шагая в яму.
— Иван Анатольевич… — Главный, видимо, был в растерянности, хотя и не земной житель. — Если бы можно было просто взять и сказать «нельзя»… Вы сами не понимаете, что сделали. Своей просьбой вы сразу в нескольких пространствах создали новую причинно-временную связь, которую так просто теперь не уберешь… Лучше всего, если бы вы отказались от своей просьбы сами… Вы отдаете отчет?
— В чем?!
— Вот мальчик Вовка Тарасов. Пока… Но скоро пройдет эйфория, начнутся будни. Школа, тройки и двойки, проблемы с математикой и английским… Кстати, характер у мальчика не сахар. Вот и курить уже недавно пробовал…
— Я и сам пробовал в таком возрасте! — взвинченно сказал я. — Ну и что…
— Скоро мальчик начнет подрастать. Отношения с девочками, поздние возвращения, тайны от взрослых, дерзости в ответ на замечания…
— Знаю, проходили, — откликнулся я с нарастающим упрямством.
Что они, разве не понимают?! Не надо, чтобы он был ангелом-хранителем и уж тем более просто ангелом! Пусть смотрит до ночи своего «Буратино», пусть хнычет, когда Лидия смазывает его болячки, пусть упрямится и тянет свое вредное «чево-о», пусть получает учительские записи в дневник, пусть мы с Лидией будем изводиться, когда он станет шастать допоздна с приятелями и девочками. Так же, как (увы!) изводилась когда-то моя мама… Пусть будет все, что положено, лишь бы…
— У него, кстати, хронический холецистит, — вдруг сказал Тот, Кто Выбросил Пули.
Тогда я засмеялся. Вовка во сне чмокнул губами. А может, он нас слышал?
— У вас будет куча проблем с документами, — сообщил Главный. — Подумайте сами: беспризорный, неизвестно откуда взявшийся мальчишка…
— Пусть, — откликнулся я уже как бы по инерции.
— И поймите, — продолжал Главный. — Во всех трудностях, которые неизбежны, мы ничем не сможем вам помочь…
«Только отдайте мне его!»
— Помочь, пожалуй, можно, — вдруг вмешался Тот, Кто Зажег Шар. — Но только слегка… Можно сделать, чтобы никто не помнил того случая с велосипедом. То есть помнили бы, что разбился, но не совсем… Тетка уехала, мальчик не захотел, остался…
— А как отнесется тетка? — подал голос Главный.
— Она же далеко… Впрочем, это проблемы Ивана Анатольевича. И мальчика…
Они уже знали, что я готов ко всем проблемам.
— Боюсь, что не ко всем, — сказал Главный. Иным каким-то голосом, сумрачно так. — Вы, Иван Анатольевич, не знаете самого важного. Оставляя мальчика у себя, вы должны пожертвовать частью своей жизни, чтобы соблюсти межпространственный баланс. Тем сроком, который успел прожить на свете он. Это вычтется из того, что отпущено вам судьбой.
«Ну что ж… Двенадцать лет. Ладно, примем это как новую судьбу».
— Одиннадцать, — поправил Тот, Кто Зажег Шар. — Один год он отмотал назад в полете…
— Зачем? — удивился Главный.
— Судя по всему, ни за чем, просто темпоральный эффект. Полет-то обратный…
— Итак, Иван Анатольевич, вы согласны расстаться с одиннадцатью годами? — спросил Главный сухо, будто клерк в казенном учреждении.
— Пусть, — ответил я с нетерпеньем.
— Подождите, — насупленно сказал Тот, Кто Выбросил Пули. — Все гораздо хуже. Здесь не одиннадцать, а двадцать два. — Он зачем-то разгладил на Вовкиной груди фуфайку. Поднял неразличимое лицо. — Пуль-то две. Хорошо, что третья ушла мимо, но эти две — обе смертельные. Поэтому… вот…
Нельзя сказать, что я сразу произнес свое «пусть». Нет, обдало меня ощутимым холодком. Но все же я пришел в себя раньше, чем они ждали. Вовка с головой на моих коленях дышал спокойно и чуть улыбался. Это было главное.
— Пусть двадцать два…
Голос Главного стал очень добрым и осторожным:
— Иван Анатольевич, средний срок жизни у мужчины в наших краях пятьдесят семь лет. Вам, если не ошибаюсь, двадцать девять. Посчитайте, сколько останется…
Я вдруг понял, что начинаю злиться.
— А сколько мне осталось бы, если бы Вовка не заслонил меня!.. И, кроме того, мой дед жил до восьмидесяти пяти…
Они сразу увидели, что это окончательный ответ.
А разорвать возникшую в пространствах причинно-временную связь они, наверно, не имели права. Да и для чего?
— Давайте мы вам поможем, — сказал Тот, Кто Зажег Шар. Он приподнял Вовку и хотел взять на руки, но я вскочил и подхватил Вовку сам. На всякий случай.
Вовка был очень легкий.
Тот, Кто Выбросил Пули шагнул к обочине и поднял руку. Сразу возникла невесть откуда темная «волга», открылась дверца. Тот, Кто Выбросил Пули, сказал водителю несколько слов. И обернулся:
— Садитесь, Иван Анатольевич.
Я посмотрел на оставшихся двоих, на Тех, Кто Приходил за Вовкой. Надо было что-то сказать. Что? «До свиданья»? Не дай Бог… «Прощайте»? Драматично как-то… «Спасибо?» Почему-то не решился…
Они сказали первые, просто, по-житейски.
Главный:
— Всего хорошего, Иван Анатольевич.
Тот, Кто Зажег Шар:
— Удачи…
Тогда я все-таки сказал:
— Спасибо…
Задняя дверца была уже распахнута. С Вовкой на руках я протиснулся в кабину, сел откинувшись. Во мне была упругая радость, которая заставила напрочь забыть о двадцати двух годах. Тот, Кто Выбросил Пули сел рядом с водителем.
— На Тургенева…
— О’кей, — откликнулся неразличимый в сумраке водитель.
И мы помчались — ровно и бесшумно.
И очень быстро оказались у нашего подъезда (а Вовка спал и спал, пошевеливаясь и чмокая губами).
У подъезда светила яркая лампочка.
Я полез в брючный карман за деньгами.
— Не надо, — сказал мой спутник.
Он помог вытащить Вовку и снова положил его мне на руки.
— А теперь вот это. Вы забыли там, в траве… — Он протянул мобильник и револьвер. Руки у меня были заняты, и Тот, Кто Выбросил Пули сунул мне мобильник в левый карман на брюках, а револьвер в правый. Перед этим он пару секунд поразглядывал «Пикколошку».
— Игрушка… — смущенно сказал я.
— Однако вы крепко врезали из этой игрушки одному из тех… Кстати, Иван Анатольевич! Едва не забыл. Вы, очевидно, полагаете, что виновником нападения на вас был некий Станислав Юрьевич Махневский? Это не так, он ни при чем. Произошла досадная путаница. Некие мафиози ждали для разборки одного задолжавшего им человека, он не пришел, а тут подвернулись вы… Впрочем, все в прошлом…
А я уже совсем не помнил о Махневском. И, уж конечно, не собирался стрелять в него… Хотя сказанное избавляло Станислава Юрьевича от некоторых проблем…
Я посмотрел вверх. Окошко моей комнаты светилось. Бедная Лидия…
— Помочь вам отнести мальчика? — спросил мой спутник.
— Нет, что вы! Весу-то в нем… Ой, только ключи…
Ключи от подъезда и квартиры были в кармане под револьвером. Но Тот, Кто Выбросил Пули вытянул руку, и железная дверь мягко, без привычного скрипа, отворилась.
— Спокойной ночи, Иван Алексеевич… Хотя уже почти утро.
В самом деле, тучи разошлись, и летнее небо растворяло в себе предсолнечный свет.
Мой спутник сел в машину, она тронулась.
— Спокойной ночи, — сказал я вслед. Запоздало и не к месту.
Лифт не работал, я поднялся на третий этаж пешком. Надавил кнопку звонка.
Лидия начала говорить еще за дверью:
— Мог бы и вообще не появляться!.. Я, как дура, названиваю Травкину, знакомым, на твой мобильник, хочу уже звонить в милицию, а…
Она, слегка помятая и растрепанная, возникла на пороге и… тут же превратилась в железную леди:
— Неси его на тахту! Он цел? Прекрасно. Подробности потом. Уложи… Ох и перемазанный…
— Не вздумай сейчас будить его.
— Я не глупее тебя. Достань одеяло… Укрой… А теперь иди на кухню, будешь рассказывать.
Вопреки ожиданию, для рассказа потребовалось очень мало слов: «Пошел… не нашел… вышел… стреляли… заслонил… появились… уговорил…»
Лидия уже совершенно обрела самообладание.
— Не понимаю одного: зачем было выключать телефон?
— Он сам. Случайно…
— Ты всегда был растяпой.
— Ага…
— А те твои… знакомые, они совершенно правы: будет масса бюрократической возни. Надо для начала восстановить хотя бы свидетельство о рождении.
— Может, попросить о содействии этого твоего… Челубея? То есть Кочелая. Он ведь большая шишка.
— Что значит «твоего»?!
— Извини, я нечаянно… А если не захочет так, можно сунуть ему несколько зеленых бумажек из той пачки.
— Обойдется, — решила Лидия, — без бумажек. Я и так знаю, на какой позвонок ему надавить…
Мы вернулись в комнату. Вовка спал на спине, укрытый до подбородка. Этакий смирный племянник, приехавший из Сургута. Но когда мы остановились над ним, Вовка открыл глаза. И брызнула из них синяя тревога.
— Иван… тетя Лидия… я…
— Спать, — велела Лидия.
— Ладно… Только я ведь никак уже не смогу вернуться туда… То есть я попробую, но…
— Я тебе попробую, — сказала Лидия.
8
Спал я до полудня. И проснулся от сдержанных подвываний, смешанных с бульканьем и плеском. Они доносились из ванной.
— Ну чево-во!.. Ну не надо… Ай… Ну маленький я, что ли!
— Не пищи, — звучали неколебимые ответы. — Экие мы взрослые. Экие мы церемонные… Будто не видала я вашего брата… — Буль-буль-буль… Ай! — И вообще… я теперь тебе кто?
— Ой!.. Кто? — Буль…
— Я…
— Ой-ёй…
— Твоя… — плеск и журчание, — хотя и приемная… но все равно… мама… — На несколько секунд тишина. — А мама должна знать свое чадо с головы до ног… до последней родинки… А ты ёжишься-корёжишься…
— Да я не поэтому… ай… корёжусь! Мыло же ядовитое! А мочалка… какая-то мойдодыровская… Ой, мамочка!..
— Вот именно мамочка… Мыло бактерицидное, а мочалка… специально для мальчишек, которые лазят по глине и мусору… Всё. Вытирайся…
Я торопливо умылся на кухне и вытерся посудным полотенцем — перед Лидией следовало предстать в бодром виде, а то, чего доброго, подвергнешься той же процедуре, что Вовка.
Лидия и Вовка вышли из ванной малость запыхавшиеся, но, кажется, довольные, хотя Вовка и притворялся сердитым. Волосы его торчали длинными сосульками, глаза поблескивали, ресницы щетинились. Был он босиком, но уже в одежде, в своей прежней.
И сразу же я заметил, что он стал помладше. Футболка с вождем-ирокезом была широковата и болталась, как платьице. Штаны, которые раньше едва прикрывали коленки, теперь свисали до середины икр… Впрочем, штаны, возможно, просто сползли, футболка растянулась… а лицо… оно было вроде бы то, что и прежде, только стало чуть помягче и круглее, но, возможно, это после «банной процедуры»… Но нет! Не зря же Те говорили про отмотанный в обратную сторону год.
Ну и что? До так называемого переходного возраста есть еще некий «буферный срок». Я хихикнул про себя. И опасливо глянул на Лидию. Она известила:
— Я сегодня не пошла на работу. Из-за вас, голубчики… Через полчаса будет завтрак. То есть уже обед. Засони… — И удалилась на кухню. Она явно давала понять, что ничего особенного не случилось.
— Что, попал в переделку? — сказал я.
Вовка посопел, покосился не дверь.
— Ага… И не поспоришь…
— И не вздумай спорить никогда. Это ведь «железная леди».
— Железная Лиди, — хихикнул Вовка. Он вдруг с размаха прыгнул на тахту, перевернулся на спину, поболтал руками-ногами, снова улегся на живот и… увидел свой альбом, который лежал на подоконнике, рядом с изголовьем.
Подполз, дотянулся, положил его на диванную подушку. Расправил, раскрыл. Со страниц метнулась пестрота фантастических бабочек. Вовка покосился на меня через плечо. Я показал ему кулак. Вовка движениями тела изобразил виноватость и смущение. А еще (или мне показалось?) что-то такое: зато, мол, исполнилось желание, которое я загадывал по правде.
Возникла Лидия. Она держала плечики с висевшей «баскетбольной» одежкой.
— Вот, я постирала и заштопала.
И когда успела?!
Штопка серыми нитками была такая, что едва разглядишь. Две шероховатых чешуйки.
— Где это ты, Вольдемар, откопал такой наряд?
— Аркашин, — буркнул он, животом прикрывая альбом. — Вчера… забежал к нему… и вот…
— Полагаю, его следует вернуть. — Требовать подробностей Лидия не стала. Со свойственной ей мудростью она рассудила, видимо, что подробности никуда не денутся, все в свое время.
— Да! — подскочил Вовка. — Давайте я сейчас отнесу!
— Чево-о? — очень удачно скопировала его Лидия. — До завтра из дома не высунешь носа. У вас, милостивый государь, сегодня карантин. В целях медицинского наблюдения и реабилитации организма.
— Ну че…
— Цыц!
— И ведь не улетишь обратно теперь… — проворчал Вовка, когда Лидия, повесив плечики с одеждой на стул, покинула нас.
— Я вот тебе улечу, — сказал я почти так же, как вчера Лидия. И суеверно сцепил за спиной пальцы. И сел рядом с Вовкой.
Он смотрел с пониманием: будешь расспрашивать?
— Вовка, все рано ведь от разговора про все проэто не уйдем. Расскажи уж сразу…
Он не стал упрямиться, говорить «а про что рассказывать-то» и неохотно бубнить. Начал четко, с явным желанием объяснить понятно и быстро, раз и навсегда:
— Когда ты ушел за мобильником, я сбросил одежду и сразу оказался в рубахе и с крыльями. Сам не знаю как. И сразу шагнул в пустоту… Был полет, но я его помню плохо. Не знаю, сколько времени. Помню только, что меня будто растянули, как тонкую резину, по всему пространству. Это не больно, но и… хорошего мало… Потом эта резина будто лопнула. От страха, как от удара. Я почувствовал, что с тобой случится что-то очень плохое… То есть я уже знал что. И знал где. И сразу — назад… Но я же не мог быть здесь в своей рубахе и с крыльями… Крылья сразу исчезли, как только я упал в траву, а в рубахе я помчался к Аркаше. Хорошо, что было темно… Я специально приземлился рядом с его домом…
— Почему?
— Оттуда до кладбища гораздо ближе, чем с этой улицы. Я уже и так не успевал, каждая секунда дорога… Я постучал ему в окно, он открыл тут же, я попросил одежду…
— А мама его?..
— Она ничего не знала, спала в другой комнате…
— А он сильно удивился, наверно?
— Нет, он сразу понял… Дело в том, что он тоже… ангел-хранитель.
— Не может быть!
— Почему не может? Правда… Только он не такой, как я… как был я… Он никогда не уходил с Земли, а стал сразу… Так иногда бывает, хотя и редко…
— И… чей же он…
— Своей мамы.
— Вот как… — И я подумал, что уже дней десять не звонил своей маме, в Тальск. Скотина… И разозлившись на себя, спросил у Вовки ворчливым тоном:
— Когда он успел тебе это рассказать?
— Пока я одевался. И когда он провожал меня… Он показывал самый короткий путь, пустырями, и говорил на бегу… А потом я велел ему возвращаться. Объяснил, что так надо по правилам, что я должен один… А у него там мама одна…
— Фокусники вы… — совершенно идиотски высказался я. Вовка не обиделся, сказал очень серьезно:
— Вань, ты не думай, что я хотел это… как Александр Матросов… Думал только предупредить тебя. Но не успел. Ну и вот… А дальше ты знаешь…
Я не стал ничего говорить. Просто не знал, какие тут слова… Я подтянул Вовку ближе и положил его голову себе на колени — как тогда, у шоссе. Вовка улыбался и смотрел в потолок. Будто там сидела одна из его бабочек.
Мы молчали минуты две.
Потом я все же спросил:
— Больно было… когда пули?..
— Не-а… То есть я не помню. То есть помню обрывками… Кажется, приходили Те?..
— Приходили… Иначе кто бы тебя вылечил?
— Хотели унести, да? — Он поежился.
— Я не отдал. То есть упросил…
Он резко повернулся, уткнулся лицом в мой живот. Нет, не всхлипнул, просто лежал так и молчал. Я гладил его мокрые пряди на затылке.
Вовка с минуту подышал мне в рубашку, а потом быстро опять лег на спину и весело сообщил:
— А следов почти не осталось. Только чуть-чуть…
Он лихо задрал футболку до подбородка. Ниже левого соска видны были два круглых розовых пятнышка. Словно следы от подсохших и отпавших коросточек. Вовка вдруг закрыл глаза и шепотом сообщил:
— Мама Лидия их увидела и вдруг завсхлипывала. Но только чуть-чуть, на две секунды. Наверно, думает, что я и не заметил… — Он сказал «мама Лидия» просто, будто называл ее так всегда. А я опять покаянно подумал о звонке в Тальск.
Мама Лидия оказалась легка на помине.
— Долго вы намерены нежиться? Ну-ка мыть руки и за стол…
— А потом можно посмотреть «Буратину»? — голосом примерного мальчика спросил Вовка.
— С ума сойти! По-моему, это уже мания!
— Ну хоть одну серию?
— Поглядим на ваше поведение… Шевелитесь, господа.
Но мы сидели на тахте еще несколько минут.
— А почему она сказала «мания»? — прошептал Вовка.
— Пошутила.
— Я раньше думал, что «мания» это от слова «мани-мани». То есть «деньги». У многих мания на мани-мани…
— Особенно мания разгорается, когда мани-мани сжирает инфляция… Знаешь, что такое инфляция?
Вовка притворно надулся:
— Думаешь, если я с виду стал младше на год, то на год и поглупел?
Я перепугался:
— Откуда ты взял, что стал младше? Слышал разговоры Тех?
— Ничего я не слышал. Просто знаю, что отмотал год обратно. Это нужно было для скорости…
— Долго я буду ждать? — донесся из кухни голос «железной Лиди».
После обеда я был мобилизован на уборку во всех помещениях, кроме комнаты, где «ребенку полагался отдых» и где с милостивого соизволения Лидии был включен любимый Вовкин фильм.
Затем я пошел на встречу с Махневским.
Затрапезное кафе «Лолита» находилось в пяти кварталах от нашего дома. Оно было хорошо лишь тем, что вызывало память о студенческих временах.
Амбалов при подходе к «Лолите» я не заметил. А Махневский был уже внутри. Сидел в углу за пластмассовым столиком. (Знакомый такой Стас, ну совсем, как прежде; даже что-то шевельнулось под сердцем.) На столике блестел графинчик, явно с коньяком, и рюмки. Минералка, салаты какие-то…
Стас поднялся на встречу.
— Привет, Иван… — И шевельнул плечом, словно хотел протянуть руку.
— Привет, — сказал я, отодвигая стул.
Мы сели. Стас, глядя в стол, тут же наполнил рюмки. Потом посмотрел мне в лицо:
— За встречу?
— Давай, — согласился я.
Мы выпили. Коньячок он заказал хороший, даже удивительно, что такой нашелся в этом заведении. Я начал жевать салат оливье. Потом опять взглянул Махневскому в глаза (а чего тянуть?).
— Ну? — сказал я.
Он откинулся к заскрипевшей спинке.
— Значит так… — Вот дурацкое выражение! Обязательно у них «значит так»! — Как говорят в Одессе, вы, Жора, будете смеяться, но… В общем, я всему этому делу даю откат. Меня грозили пристрелить, но, кажется, теперь пронесло…
— Не понял, — сказал я, хотя вроде бы, понял в основном. Сразу.
— Значит так… Я верну всё. Не только то, что уже вернул, а полностью. Тебе и всем вашим. То есть особняк ваш и оборудование ушло, но я возмещу. Если не за счет «Рынков», то сам…
Я почему-то вылил остатки из рюмки в салат. Размешал это дело вилкой.
— Станислав Юрьевич, а можно вопрос?
— Иван, не надо так… А вопрос давай.
— Стас, а почему?
— Давай еще по одной. За вопросы…
— Давай… — Мы чокнулись. «За вопросы».
— И все же, Стас, почему?
— Опять же, как говорят в Одессе… Вы не поверите снова, но… атавизм такой зашевелился внутри. Отжившее понятие. «Совесть» называется, сволочь… Или сейчас уже не так? Но все равно… — Он сказал это без ухмылки, без рисовки и ёрничества, а с той виноватостью, с какой в детстве признавался друзьям, что испугался прыгать с гаража на сарай через заросший крапивой провал. Ну, испугался, потому что… «вот я какой». И никто не смеялся.
— Давай… — сказал я, берясь за графинчик.
— Давай… А еще… насчет этого атавизма. Начал царапать мне его… один юный засранец. До невозможности. Мой, так сказать, заезжий родственничек…
— Рыжий-конопатый? — сразу спросил я.
— Да! А ты… откуда знаешь?
— Да так… слышал…
— А… ну да… Ну да! Конечно… Тогда тем более…
— Давай, — сказал я опять.
Мы чокнулись вновь.
— Стас…
— Да? — Он вздрогнул и поставил рюмку, едва пригубил.
— Лично мне всего возврата не надо. Другим верни, а мне… Вместо этого сделай одну вещь. Обойдется, я думаю, дешевле…
Он сразу подобрался:
— Я слушаю…
— На западе, в Косом переулке, есть дом. Номер один. Продан на снос. Перекупи. Думаю, много не запросят…
Продолжая смотреть на меня, Стас вынул из кармана джинсовки мобильник. Понажимал.
— Антон? Слушай. Косой переулок, дом один. Старый дом продан на слом… Да… Перекупи. На имя… — Он посмотрел на меня.
— Пока на мое, — сказал я.
— На имя Тимохина Ивана Анатольевича… Что «когда»? Сегодня. Сейчас… Что значит «вечер»? Мне тебя учить? Конечно, бумаги потом, но факт — немедленно… Да, на любых… Я понятно сказал? Отбой…
Он убрал мобильник.
— Иван, документы не сразу, но хозяйничать можешь с завтрашнего дня.
— Спасибо, Стас…
— А если не секрет… Это тебе зачем? Строиться будешь на этом месте?
— Да нет, что ты… Может, подремонтирую то, что есть…
— Ольгу Максимовну хочешь сюда перетащить? — Ольга Максимовна была моя мама.
— Нет, она из Тальска никуда… Стас, извини, что не могу утолить твое любопытство. Я и себе толком не объясню. Так, причуды сознания. Что-то вроде тоски по детству… Может, поселю там бесприютных гномов, которые раньше жили в старых вагонах. А? Разве плохая идея?.. Помнишь узкоколейку в Тальске?
— Если бы я не помнил…
— Ну вот… Давай по последней. А то Лидия небось уже в колокола бьет…
— Давай…
Мы глотнули и поднялись.
— Все, что касается дома, я завтра сообщу.
— Спасибо, Стас…
— Иван… Ты будешь опять смеяться, но… это тебе спасибо. Ничего, если я позвоню как-нибудь… не по делу, а так?
— Звони, Стас, конечно…
Он протянул руку. Я — свою…
«Но все же, Стас, извини, но снова менять имя в конце повести я не стану…»
Впрочем, Стас все равно не знал про мою повесть.
9
Когда я вернулся, Лидия на кухне мыла окно, а Вовка лежал пузом на тахте и читал что-то веселое, хихикал. Ну ясно, опять «Понедельник начинается в субботу». Он глянул на меня, извернув тощую спину, и сообщил с ненастоящим покаянием:
— Есть новость… ты только не ругайся. Тебе звонил редактор «Птицелёта»… — Он старательно прогонял со своей рожи лукавство.
— Уши надеру, — беспомощно пообещал я. Внутри противно засосало.
— Ваня, ну я же не виноват. Я… он просил тебя позвонить. Вон, я номер записал на календаре…
— Вечер уже, никакие «Птицелёты» не работают.
— Он все равно просил. Сказал «в любое время»…
— Кто-то из нас большой паршивец, — сообщил я, вовремя проглотив другое слово, сказанное недавно Стасом.
Вовка сокрушенно сопел: знаю, мол, кто.
Я — что делать-то! — позвонил. С великой надеждой, что сейчас получу от редактора отлуп, поглотаю, как куски свиного студня, заслуженный стыд, и на этом все будет кончено.
— Иван Анатольевич! — услышал я предельно доброжелательный (и предельно бархатный) голос. — Прежде всего я хочу поблагодарить вас за то, что не забыли нашу просьбу. А за сим — о деле. Если вы не станете возражать, повесть мы для начала поместим в коллективный сборник «Такое было детство…».
— Что, вы уже прочитали? За один день?
— За два… Я хочу сказать, что эта вещь почти не требует редактуры. Только всякие стилистические мелочи и грамматика. Убрать опечатки… И еще… Если вы, конечно, не станете возражать…
— Слушаю вас… — Я не знал, рыдать мне или улыбаться. Надо бы, конечно, рыдать, но… Все равно я не имел права отказаться.
— Иван Анатольевич, у меня и у моих коллег вызывает некоторое сомнение один эпизод. Где этот чудесный мальчик, Матвейка, оказывается на площади, а потом убегает. Само по себе это написано прекрасно, только… надо ли в наше непростое время акцентировать внимание юных читателей на элементах социальной напряженности? Нельзя ли это сократить?
— Ни в коем случае! — радостно взвыл я. Вот он, повод, чтобы забрать у них текст! Без нарушения данного Вовке слова.
— Вы меня не поняли, Иван Анатольевич! Это ведь не требование, а, так сказать, пожелание. Нет так нет, здесь полная ваша воля… Не смогли бы вы приехать к нам в понедельник для обсуждения условий и подписания договора?
— Не вздумай торговаться об условиях, — сдавленным шепотом сказал у меня за спиной Вовка. Что он, слышал разговор?
— Где вас найти? — обреченно проговорил я.
Редактор продиктовал адрес, я записал. И повернулся к Вовке.
— Доволен?
Он опять изображал раскаяние. Вытянул шею:
— Будешь драть? Уши?
— Провокатор…
— Не-а, — расплылся он. — Вань, а у тебя есть «Обитаемый остров»?
— Не «у тебя», а «у нас»… Вон там, на полке…
— Подсади меня…
Я приподнял его, легкого, как пластмассовый кораблик. Он безошибочно ухватил книгу и затанцевал посреди комнаты, перелистывая страницы.
И… только сейчас до меня дошло, что Вовка не в своей одежде, а в той, что вчера, — в трикотажных обвисших шортах и серой тонкой фуфайке с утенком-флибустьером. Меня поскреб суеверный холодок.
— Ты… чего это так нарядился?
Но Вовку не беспокоили никакие страхи.
— Аркаша мне это отдал насовсем. На память. Мы говорили по телефону… А я ему отдам свою футболку с индейцем, мама Лидия разрешила, только сказала: «Вы заморочили мне голову»… Он со своей мамой уедет на три дня, а потом приедет, и я пойду к нему. Мы будем дорисовывать альбом с бабочками… Я его разгладил утюгом, через полотенце…
— Аркашу? — глупо сострил я.
Вовка обрадованно захохотал.
Вошла Лидия. Принюхалась и сказала:
— Все ясно. Не дыши на ребенка.
Утром, около девяти (Лидия уже ушла), позвонили снизу в домофон.
— Господин Тимохин? Пакет от Станислава Юрьевича…
Появился высокий тип в кожаной безрукавке, с выправкой опытного официанта. Протянул твердый, из картона, конверт. Щелкнул каблуками и отбыл. В конверте были два плоских ключа и листок. Стас писал:
«Иван! Вопросы с бумагами — на той неделе. Всю возню я возьму на себя, но тебе надо будет расписаться в нескольких местах. А ключи — вот. Они от новых замков, хозяин врезал их недавно, сказал, что прежний замок был сломан злоумышленниками. Пока — всё. Будь.
Станислав».
Вовка тянул шею из кухни, где только что расправился с яичницей.
— Смой с любопытной физиономии желток и собирайся в путь.
— Куда? — подскочил он с веселой готовностью.
— До-мой, — веско сообщил я. Он помигал. Кажется, что-то понял.
Но на улице Вовка, разумеется, пристал с вопросами. Пришлось объяснить. Он… ускакал вперед, развернулся и, пятясь, вперил в меня синие смотровые щели. Но тут же глаза распахнулись и сделались… да, наверно, как у Карузы-Лаперузы в момент получения медали.
— И это будет совсем-совсем наш дом?
— Да. Вроде дачи… По сути дела, это будет твой дом. Как и был…
— Нет, наш!.. А мама Лидия знает?
Ох, «мама Лидия» еще не знала о моем безумном поступке. Но… я знал Лидию, и моя интуиция подсказывала, что этот поступок она признает закономерным, хотя сначала и подвергнет сокрушительной критике.
— Мы убедим ее. К тому же дело сделано… А через неделю мы с тобой на несколько дней съездим в Тальск…
— К твоей маме?
— И к Лёльке…
— А как ты объяснишь, кто я?
— Для начала скажем, что дальний родственник Лидии. А потом — что наш приемный сын.
Продолжая пятиться, этот обормот осмелился на замечание:
— Мама Лидия вполне как мама. А ты на папу, наверно, не тянешь. Скорее как старший брат.
— Это не помешает мне накрутить твои ухи за нахальство!
— Крути, — покладисто сказал он. — Такое у старших братьев право. Но когда мы приедем в Тальск, я наябедничаю на тебя твоей маме. И она накрутит ухи тебе.
— Сроду она так не делала!
— Ну и зря… Ой, я хотел сказать, что правильно!
— Вредина.
— Да… То есть нет! Я уж-жасно хороший… Ваня, а что мы будем делать в Тальске? Ну повидаемся. А еще?
— Посмотришь на большую реку, на пароходы… На теплоходы то есть. Покажу те места, где было… ну, многое из того, как в моей истории…
Вовка перестал пятиться. Снова пошел рядом. Показалось мне, что он хочет о чем-то сказать и боится. И все же он сказал, поглядывая нерешительно, как-то по-птичьи:
— То, что было в твоей истории, было не в Тальске, а здесь…
— С чего ты взял?!
— Так… взял, вот и все… Ну да, там тоже было многое, но главное все же здесь. Сейчас.
Я с полминуты морщил лоб, пытаясь найти в Вовкиных словах какой-то смысл или подтекст (ведь говорил-то он серьезно!). Ничего не нашел. И повторил:
— Интересно, с чего ты все это взял?
— Я не взял. Это само… взялось…
— Ну и ладно, — сказал я примирительно.
Мы повернули было с Тургенева на Магнитную, к автобусной остановке, но Вовка вдруг тормознул сандалией и взял меня за руку.
— Ваня, пойдем пешком! Ну и что же что далеко? Зато интересно…
— Пойдем…
В самом деле, чего маяться в бензиновой толчее, когда погода чудесная и никто нас не торопит…
Вовка потянул меня через Гагаринский сквер, на старую Знаменскую улицу с ее покосившимися особняками и недавно отреставрированной церковью восемнадцатого века. Начинали цвести высокие тополя. Местные власти еще не успели повырубать здесь эти «сорные» деревья, и от них веяло прохладой. Пахли тополя так, словно недавно прошел дождик, хотя с утра не было ни облачка. Вовка отдувал от лица редкие пушинки. За церковью улица стала совсем деревенской, одноэтажной. А рядом с дорогой потянулась заброшенная трамвайная линия — такая же, как недалеко от озера.
Мы перешли с тротуара на эту линию, в лопухи и зацветающий иван-чай.
— Похоже на узкоколейку, — сказал Вовка. — Рельсы лежат широко, но такие же заросшие.
— Похоже, — сказал я.
— А вон совсем похоже …
Слева от линии были сложены штабелем длинные оструганные бревна, они золотились на солнце. На бревнах шеренгой сидели пятеро. Двое — мальчишки лет двенадцати, в подвернутых джинсах и выгоревших сизых майках. Один светловолосый, стриженный ежиком, другой темный и кругловатый. Слева от них — девочка в синем сарафанчике, с короткой стрижкой и решительным лицом. А левее девочки — тощий длинноногий мальчуган в летнем костюмчике, словно сшитом из сине-белой тельняшки, и вплотную к нему смуглая полная девочка с темными косами и в пестром, как восточный ковер, платье.
Кругловатый мальчишка, нагнувшись вперед, убеждал остальных:
— У Портоса фамилия была дю Валлон. Почти как моя. Меня даже в школе так называли. Гад буду, не вру!..
— Дю Валлон, я тебя убью, — сказала девочка в синем сарафане.
Мальчик в «тельняшечьей» одежке тоже нагнулся вперед. Спросил сипловато:
— А может, он и правда поедет по этим рельсам? Тот паровоз…
— Посидим еще, — решил стриженный ежиком мальчик. Похоже, что он был главный.
Мы прошли метрах в трех от штабеля, но ребята не обратили на нас внимания.
— Ну, что? — сказал Вовка.
— Что? — сказал я.
— Сам теперь видишь: если хорошо придумано, значит, есть на самом деле.
— Это просто совпадение…
— В жизни на каждом шагу совпадения, — сообщил Вовка совершенно философским тоном.
Я не знал, что ответить. Судя по всему, Вовка был прав. Но все же я возразил:
— У того… похожего на Карузу, на тельняшке нет медали. И ленточки нет… Ленточка была бы заметна: продольные полоски на поперечных.
— А ее и не может быть. Пока… Потому что Дня флота еще не было… Будет в июле.
— Фантазер, — буркнул я для порядка.
— Ну и что? Ну и пусть фантазер… В августе я пойду по этим рельсам с деревянным мечом и с железной круглой крышкой. И познакомлюсь с ними. Вот увидишь…
— А как же Аркаша? — осторожно напомнил я.
— А что Аркаша? Сперва пойду я, а следом он. Что такого? Разве нельзя? — Вовка слегка обогнал меня и заглянул в лицо. Требовательно так. Чего, мол, споришь?
— Да нет, я не спорю, все правильно, Вовка.
Было ясно, что он образовывает в пространствах новую причинно-временную связь и трогать эту невидимую струну ни в коем случае нельзя.
Мы несколько минут шагали молча. А потом… Потом Вовка испугался. Очень! Он опять обогнал меня и встал на дороге.
— Иван!
— Что? — сразу перепугался и я.
— Я вспомнил!
— Что?
— Я вспомнил, про что говорили Те!..
— Вовка… — выговорил я с упавшим сердцем. — Они много чего говорили. Но ничего плохого… Правда…
Смотровые щели опять были беспощадно синими.
— Я вспомнил. Они говорили, что из твоей жизни уберется столько лет, сколько прожил я!
«Слава Богу, ты, кажется, не услышал, что пуль было две…»
— Чушь какая, — сказал я совершенно беззаботно. — Это надо же, что почудилось ребенку… Хотя в таком состоянии не мудрено…
— Но я же слышал… — повторил он уже не так уверенно…
Я шагнул к нему. Я взъерошил его волосы. Я сказал, как умудренный взрослый маленькому мальчику, испуганному нелепым сном:
— Вовка, я верю, что тебе показалось, будто ты слышал. Это был обычный бред раненого человека. Мало ли что покажется пацану, в которого вогнали две пули. Забудь.
— Значит, этого не было? — Синева была такая, что очень трудно соврать. Но я соврал.
— Этого не было.
— Честное слово?
Вот за… то есть паршивец!
— Вольдемар, — проговорил я, заложив руки за спину и покачивая себя с пяток на носки. — Довожу до твоего сведения, что у меня с детства есть примета: не давать честное слово чаще раза в месяц. Недавно я тебе слово уже дал: насчет издательства, будь оно неладно. В дальнейшем уволь… Я тебе просто по — джентльменски сообщаю, что такого там не звучало. Доволен? — При этом я на всякий случай скрестил за спиной пальцы.
Не знаю, поверил ли он до конца. Но, судя по всему, почти поверил. Может быть, потому, что этого ему очень хотелось, а бояться не было сил.
— Смотри, бабочка, — сказал я. — Какая большущая, синяя. Таких я здесь никогда не видел… Да вон, вон…
Вовка оглянулся.
— Ой… это «адмирал»… — Он побежал за «адмиралом», но тот быстро набрал высоту и растаял в синеве. Вовка стоял, задрав голову. Волосы золотились…
Я тоже смотрел вслед улетевшей бабочке. Пахло всякими травами и ржавчиной старых рельсов. Звенела тишина. Если бы сейчас из этого звона и струящегося воздуха возник старинный серебристый паровоз, я бы не удивился…
А что касается напоминания об отобранных у меня годах, то сейчас оно не казалось страшным. Потому что я знал способ, как вернуть эти годы.
Надо только протянуть как-нибудь двенадцать лет. А потом, в июне две тысячи четырнадцатого, планета Венера снова пересечет диск Солнца. И глядя на них через Вовкин монокуляр, я скажу: «Солнце, Земля и Венера, сделайте, что я прошу. Верните отнятые у меня годы»… И я знаю, что это сбудется.
Правда, в нашей стране в момент прохождения будет уже ночь, но можно уехать куда-нибудь за границу. За двенадцать-то лет как-нибудь подготовлю такую поездку… Например, возьмем да укатим с Вовкой к его тетушке в Канаду. Конечно, сперва ее придется убеждать, что «случилась ошибка». Но и на это есть время.
Я наведу на Солнце объектив с фильтром и скажу… Те самые слова… Если только к той поре у меня не созреет более насущное желание. А если созреет, за меня скажет, что надо, Вовка.
Главное, чтобы в тот день облака не закрыли солнце.
…Здесь вопреки всем литературным традициям и в ущерб сюжету автор решил вместо эпилога поместить свое очень давнее стихотворение. Вот оно.
Заросшая узкоколейка —
Путь из волшебной страны;
Тополя листики клейкие,
Запах поздней весны.
Светкин пушистый локон
У твоего лица…
Свет из знакомых окон,
Мамин голос с крыльца…
Дождики босоногие…
Мяч футбольный в пыли…
Это было у многих.
А многие сберегли?
Зачем здесь эти стихи? Кому надо, тот поймет. Кто не поймет, пусть забудет… А мне они нужны. Именно в этом месте, в конце…
Ноябрь 2004 г.