Прохождение Венеры по диску Солнца. Владислав Крапивин

Часть первая Ангел-хранитель Вовка
Часть вторая Каруза-Лаперуза
Часть третья Осколок и паровозик

Часть вторая
Каруза-Лаперуза

1

Косой переулок лежал на западной окраине, вблизи заросшего лога с речкой Песчанкой. Раньше я в тех старых кварталах бывал всего раза два, да и то мимоходом, а в Косой переулок вообще не заглядывал никогда. Что мне там было делать-то?..

День стоял очень теплый, но без солнца, изредка с серого неба даже побрызгивало.

Мы добрались почти до места на попутной «копейке» пенсионера-садовода. Оказалось, что переулок не косой, а просто короткий. Заборы да лопухи, а строений раз-два да обчелся. Именно так. Раз — это ветхий сарай, выходивший бревенчатой стенкой в переулок, а два — Вовкин дом. И то он прятался за щелястым забором — над кривыми досками видна была лишь поржавевшая крыша и крохотный мезонин, похожий на рубку старинного парохода.

Чуть в стороне забор был прорезан ветхими воротами с накладным деревянным узором. Рядом — калитка с кованой скобой и облезлой известковой надписью: «Косой пер. № 1». Калитка заросла понизу дикой ромашкой и осотом. Вовка раздвинул ногами стебли и взялся за скобу. Калитка завыла, как Баба Яга, которой наступили на здоровую ногу.

— Не бойся, Иван, там никого нет… — Вовка надавил на калитку плечом и шагнул во двор. Я за ним.

Двор зарос низкими густыми кленами. За ними пряталось крыльцо с двумя ступенями. На двери (тоже с облупленным деревянным узором) висел могучий замок, явно девятнадцатого века. Вовка покачал его, оглянулся.

— Старый, бабушкиной бабушки. Смотри, даже не заменили его, знают, что нечего воровать… Я в тот раз не заходил внутрь, а сейчас… Давай, а?

— Как? Замок, что ли, сбивать?

Не нравилось мне это дело.

— Да не-е… — Вовка упал на четвереньки, далеко, по самый локоть, затолкал под крыльцо руку. Выволок на свет ключ — размером, наверно, не меньше, чем у Буратино, только на золотой, а ржаво-железный. — Во, запасной. Он всегда там был…

Замок под напором ключа завизжал, как прижатая в ловушке крыса. Вовка снял его, потянул дверь, она открылась с недовольным чавканьем.

— Вовка, а если придут новые хозяева?

— Ну с какой стати они придут именно сегодня?! — отозвался он с неожиданно звонкой обидой. — С зимы их тут не было, и вдруг как по заказу, да?

— Так всегда бывает в историях с приключениями, — неловко отшутился я. И понял, что дальше спорить не следует. Ясно, что Вовке очень хотелось побывать в доме. Ведь из-за этого он и согласился на «земную командировку». Ну да, из-за меня тоже, но это «по долгу службы». (Кто я ему, в конце концов? Незнакомый дядька с дурацкими взрослыми проблемами…) А сюда он — по зову души. Но тогда я-то ему здесь зачем?

Мы оказались в сенях, здесь было полутемно. Пахло грибком и прелой рогожей. Вовка с лязгом уронил на половицы замок с ключом, прикрыл за нами дверь. Стало совсем темно. Вовка уверенно шагнул вперед, потянул еще одну дверь.

— Входи… — Он щелкнул у косяка выключателем, но электричество не работало.

Вовка сдернул и сунул в карман бейсболку.

Окна снаружи были забиты досками, однако оставались большие щели, в воздухе висел серый полусвет.

Видимо, здесь была кухня. Светилась облезлой побелкой русская печь, косо торчал в углу стол с покосившимся круглым самоваром. Высоко в углу мерцала медным окладом иконка с неразличимым ликом. Вовка постоял, подняв лицо, и быстрым движением, как в субботу на кладбище, перекрестился на иконку. Потом погладил самовар и шагнул еще к одной двери.

За дверью оказалась комната с круглым столом и смутно отражающим полутьму зеркалом-трюмо. В простенке висела большая картина под стеклом — не разобрать, что на ней. Чуть бликовала изразцами плоская печка. Несколько опрокинутых стульев лежали у стен. Вовка поставил их. Сел на один, приподнял колени, покачал ногами.

— Видимо, дом продали со всем имуществом… — сказал я, чтобы не молчать в печальных сумерках.

— Видимо… — вздохнул Вовка. Поднялся, шагнул еще к одной двери. — А там жила бабушка… а потом тетя Света. — И не вошел, встал на пороге

Я через его голову различил за дверью старинную кровать с тускло блестящими шариками на спинках. Вовка резко качнулся назад, сделал несколько шагов спиной вперед. Оказался у дверцы, оклеенной обоями, как и стены (я ее сразу и не различил).

— А вот здесь жил я! — сообщил он повеселевшим голосом. И нырнул в проем. — Входи!

Здесь было гораздо светлее — на широком окне всего одна доска.

— Остальные доски ты, наверно, отодрал в прошлый раз, — догадался я.

— Ага! Чтобы заглянуть.

Я не удержался, спросил:

— Вов, а почему ты в тот раз не пошел внутрь?

— Думаешь, забоялся один? Вовсе нет! Просто… ну, печально было одному. С тобой лучше…

«Значит, все же я не совсем чужой дядька…»

— Да, я понимаю, что печально было…

«Да и теперь, наверно, не весело…»

Но сам я печали уже не чувствовал. Чувствовал нечто другое… Меня постепенно окутывало то, что называется современным словом «аура». Аура старинного дома. В ней неслышно и незримо сохранялась жизнь многих людей, которые обитали здесь в прошлом, а возможно и в позапрошлом веке. Жизнь была, наверно, нелегкая, но добрая. Та, что дает человеку ощущение родной крыши, прочности и уюта. И понятно, почему мальчик Вовка Тарасов привязался к этому дому своей одинокой душой…

Была аура и в комнате Вовки — своя, мальчишечья. Сплетенная из радости летних каникул, футбольных побед на соседнем пустыре, предчувствия интересных фильмов, которые можно посмотреть после ужина, и книжки о космических пришельцах, взятой у приятеля «только на два денька». А еще — из ощущения громадных тайн и манящей загадочности мира, которая то и дела касается мальчишечьей души: «Почему на свете всё именно так? Вселенная — как она появилась? Что такое Время и Бесконечность?..» Это все я помнил по собственному детству: и ежедневные заботы ребячьего быта, и томящее любопытство перед загадками необъятного мироздания… Вовка теперь гораздо ближе к этим загадкам, чем все живущие на Земле. Но не слишком ли рано? И так ли уж близко? Какой-то первый слой, а их, скорее всего, великое число…

Эх, Вовка-Вовка, отчего тебе так не повезло?.. И почему не везет миллионам ребят, которые не успели познать многих радостей земной жизни?.. Столько причин… Камень на дороге, неизлечимая болезнь, гексаген в подвале дома, озверелые типы в масках, безжалостная глубина омута, нестерпимая обида от взрослых… А в общем-то все одно: какой-то сбой на спирали развития нашей матушки-планеты. Ошибка, недосмотр? Издержки развития идеи? Не слишком ли дорогой ценой? Или… ничего страшного? Не успел здесь — успеет в других слоях? Пойдет, пойдет по цветущему полю и достигнет наконец места, где незамутненная радость и долгожданные встречи… Наверно, в этом есть утешение. Но как быть с тоской по старому дому твоего земного детства?

Или такая тоска не у каждого, не у многих? Каждому свое? Но если даже только у него, у Вовки, то все равно в этом — несправедливость. Нарушение каких-то законов…

На блеклых обоях косо висели карта полушарий, плакат с российским учебным фрегатом «Паллада» и большой календарь за прошлый год. На нем — россыпь луговых цветов и множество пестрых бабочек. Мебели почти не было, только два стула у окна и узкая, похожая на больничную, тумбочка, а на ней незаконченная пластмассовая модель из набора-конструктора — старинный кораблик. Закончить эту мелкую кропотливую работу почти никогда не хватает терпения, знаю по себе, сам когда-то клеил такие…

Слева от окна, у стены, виднелся на обшарпанных половицах прямоугольный след с хорошо сохранившейся краской. Вовка встал над ним.

— Жалко, что диван убрали. У меня под ним целый склад был: машинки всякие, солдатики, фломастеры… Все, наверно, выкинули… — Он постоял, качнулся над диванным следом вперед, уперся ладонями в стену. Там висела фотография в рамке: молодые мужчина и женщина, а между ними малыш лет четырех. Я сразу понял — Вовка и его родители…

— Хочешь взять на память? — осторожно спросил я.

Не оборачиваясь, он помотал головой:

— Здесь все уже продано. Значит, не мое…

— Да это же пустяк! Все равно эта карточка никому не нужна!

— Дело не в том, нужна или нет. Просто нельзя, — сказал Вовка тихо и строго. И вдруг оттолкнулся от стены, оглянулся живо и весело. — А есть, наверно, и то, что не продано! Ведь нельзя купить то, про что не знаешь, да?

Я быстро сказал «да», хотя ничего не понял. А он потянул меня за рубашку:

— Пойдем покажу!

Мы снова оказались в темных сенях, Вовка сунулся куда-то в угол:

— Здесь лесенка, давай за мной, — и полез к потолку.

Я нащупал ступеньки. Вовка надо мной толкнул невидимый люк, сразу все стало виднее. Вовка умело скользнул в светлый квадрат, свесил ко мне голову. Снова позвал:

— Лезь давай, ступеньки крепкие.

Я полез. Без опасений. Со знакомым ощущением близких таинственных событий — интересных и не опасных. Потому что дом все больше казался мне похожим на другой, в Тальске. Там жила моя одноклассница Инка Веретенникова…

Наверху я сразу понял: мы в мезонинчике, который снаружи напоминал пароходную рубку. Да и внутри было что-то корабельное. Посреди тесного помещения стояла толстая балка — словно потолок рубки протыкала и уходила вверх мачта (в основании квадратная, а дальше, наверно, круглая, по всем правилам). К дощатой стенке прибит был плакат с парусником — такой же, как внизу.

Три другие стенки были с квадратными выбитыми окнами, и самое широкое смотрело в сторону заросшего лога и раскинувшихся за ним огородов. А если присесть, то будут видны только облака, и можно представить, что они — над речными просторами. Я присел — на край лавки, что своей серединой примыкала к нижней части балки. Облака двигались быстро, хотя внизу ветра не ощущалось. Они были клочковатые, серые, лишь изредка в них мелькали желтые проблески, очень слабые…

Вовка опустил крышку люка и сел рядом со мной. Прислонился к балке. Выдохнул:

— Ну вот… Будто все как раньше…

Он потерся о балку спиной, потом еще раз, изо всех сил. Мне показалось даже, что балка шевельнулась.

Чтобы не дать Вовке слишком погрузиться в печаль, я позволил шутку:

— Ты чего как чесоточный верблюд? Смотри, развалишь строение.

Он с готовностью засмеялся.

— У моего организма такая привычка. Всегда спина чешется, если волнуюсь. Или что-нибудь придумываю…

— А что ты сейчас придумал?

— Да не сейчас… Просто вспомнил. Одно свое хобби…

Я не любил это дурацкое слово, но сейчас быстро спросил:

— Какое хобби, Вовка?

— Наверно, самое главное. Про него никто не знал, даже бабушка и тетя Света…

Я выжидательно молчал.

Вовка снова потерся спиной о неструганое дерево и, глядя в дали за окном, выговорил — будто про что-то очень-очень тайное:

— Иван, я собирал бабочек…

Наверно, он почуял, что я слегка поморщился (внутри себя, конечно). Мне всегда было жаль ярких тропических бабочек, что продаются в сувенирных киосках, — мертвых, приколотых к бумаге, в рамках под стеклом.

— Да нет же, я их не морил и не прикалывал! Даже не ловил! Я их просто разглядывал, а потом рисовал в альбоме!.. Подожди…

Он сорвался с лавки, прыгнул к боковой стенке и там сунул пальцы в щель под окном. Потянул узкую доску. Она легко отошла. Вовка опустил за доску руку, смущенно оглянулся на меня.

— Здесь мое тайное хранилище… — И вытянул на свет простенький школьный альбом для рисования. Зачем-то дунул на него, потер серую обложку о футболку. Мне показалось, что он хочет прижать альбом к щеке, но не решается.

Вовка опять сел рядом, откинул тонкую корочку.

В глазах зарябило от разноцветья нарисованных фломастерами крылышек…

На первом листе были знакомые бабочки: крапивницы, белые и желтые капустницы, «павлиний глаз», редкая, но тоже известная мне «мертвая голова», махаоны, которых я видал в детстве на лугах. И еще всякие мотыльки, которых я видел не раз, хотя названий, конечно, не знал…

А на другом листе было уже… Ну, прямо сказка была! Похоже, что бабочки каких-то заморских стран. Крупные, удивительных расцветок и форм.

— Вовка, ты где видел таких?

— В разных журналах, в энциклопедиях… А иногда и у нас попадаются… А вот еще, дальше…

Дальше было совсем чудо. Такие великаны, что на странице помещались не больше двух. Вроде тех, что продаются в киосках, только не мертвые, а явно живые. Вот-вот шевельнут крыльями. Ну, может, я это просто придумал, но Вовке сказал сразу:

— Как живые…

Он часто закивал:

— Ну да! Их же не прокалывали! — И открыл еще одну страницу. Там опять была радужная сказка.

— Вовка, ты настоящий художник!

— Да что ты! — он даже ногами взбрыкнул. — Я рисовать ни капельки не умею! Даже человечка с руками-палочками и то еле-еле… Я только бабочек…

— Все равно художник… А почему ты не подписал под ними названия? Было бы еще интереснее.

— Я сперва подписывал. Тонким карандашиком. Те, которые знал… Некоторые даже по-латински… то есть по-латыни… А потом стер.

— Почему?

— Да так… не знаю… Почерк у меня корявый, а они красивые. Показалось, что им обидно будет… А еще потому, что… ты не смейся только…

— Вовка, да ты что!

— По правде-то здесь не все бабочки настоящие. Некоторых я просто придумал… Сидел и придумывал, когда хотелось…

— Ну и что? Можно и к придуманным сочинить названия!

Вовка нагнулся и нерешительно глянул мне в лицо:

— Но это ведь было бы, наверно, вранье?

— Какое же вранье, Вовка?! Это же творчество! Раз ты придумал и нарисовал, значит, это есть уже на самом деле! Настоящее!

— Да? — Он все еще смотрел на меня, наклонившись вперед и вывернув шею. Недоверчиво и требовательно. И наконец улыбнулся: — Ладно, я попробую… — Захлопнул альбом и стал заталкивать его под футболку. Вождь-ирокез на его груди сердито морщился.

— Подожди! Посмотрим еще!

— А больше ничего нет, чистые листы… Зато есть другое, тоже не проданное. Сейчас покажу.

Опять он скакнул к «тайному хранилищу» и принес обшарпанный туристский монокуляр. Вроде половинки полевого бинокля.

— Я через него отсюда на окрестности смотрел. Как на моря-океаны… Хочешь поглядеть?

Я хотел. Но когда глянул в окуляр, оказалось, что в поле зрения коричневый сумрак и смутные тени.

— Темно почему-то…

— Ой, я забыл, там светофильтр!

— Плотный какой, — сказал я, сколупывая с объектива черное стеклышко в металлическом кольце.

— Потому что я через него затмение наблюдал. И просто так солнце…

Я помигал, помолчал, тряханул в мозгах календарные числа.

— О елки-палки… — Ладонью со светофильтром я огрел себя по лбу. — Опять вылетело из башки!

— Что? — испугался Вовка.

— Столько лет помнил про этот день, ждал его, а тут…

— Ваня, какой день? — осторожно сказал Вовка.

— Сегодня восьмое июня, вторник. В этот день Венера пересекает Солнце. Появляется на солнечном диске в виде черной горошины и тихо-тихо ползет к другому краю… Последний раз люди видели такое больше ста двадцати лет назад. А еще раньше это наблюдал Ломоносов, он тогда открыл на Венере атмосферу…

— Ой, я про это видел! В кино про Ломоносова, в многосерийном! — шумно обрадовался Вовка. — И сегодня, значит, опять?

— Опять… Хотя все равно не увидим. Вон какие тучи. Досада…

— А когда это должно начаться? — деловито спросил Вовка.

— Да началось уже… — Я глянул на часы. — В одиннадцать часов по нашему времени. И протянется до пяти вечера…

— За такое время, может, развеет небо! Смотри, у нас и подзорная трубка, и фильтр, будто нарочно! Давай посидим, подождем, а?

— Ну, посидим… — Я понимал, что в эти дни надо во всем слушаться Вовку.

— Ты ведь никуда не торопишься?

— Куда мне торопиться… если не торопишься ты.

— Ну и правильно… Ты не бойся, те дела и без нас крутятся как надо.

«Пусть крутятся», — подумал я. И вдруг понял, что здесь мне хорошо. Сидел бы так и сидел, глядя на пасмурный горизонт. Будто мне одиннадцать лет и я на старом чердаке жду своих друзей-приятелей… Лишь одна досада продолжала глодать меня:

— Как я мог забыть про этот день! Ведь совсем недавно читал напоминание в новостях! — Ощущение виноватости было таким, словно я в давние годы, еще до армии, юный и робкий, назначил свидание Лидии и это напрочь вылетело из головы.

— Не мудрено, что забыл, — по-взрослому рассудил Вовка. — Столько забот прикатило… Да еще я свалился на твою голову.

— Это же чудесно, что ты свалился!

Он засопел, придвинулся вплотную. Обыкновенный пацан Вовка Тарасов двенадцати лет. Будто приятель из тыща девятьсот восемьдесят седьмого года. Я ладонью накрыл его щуплое, очень теплое плечо. Он повозился и шепотом спросил:

— Вань, а почему ты много лет ждал этого дня? Что-то было загадано, да?

«Что-то было загадано. И у меня и у других… Или не было ничего, просто придумалось?»

— Ваня, расскажи, а?

— Тебе что, правда интересно?

Он дернул плечом:

— А неужели же нет!

2

Ну что ж, подумал я, расскажу. Вовка же рассказал мне о своих бабочках. Значит, и я могу поделиться с ним частичкой своей тайной жизни. Такой, о которой не знает даже Лидия… Тем более что делать все равно нечего. Неизвестно, сколько ждать солнца…

— Я был тогда такой, как ты. Ну, сперва чуть помладше… Мы жили тогда в Тальске. Небольшой городок, большинство улиц старые и деревянные, вроде как здесь, вокруг Косого переулка. Правда, наша квартира была в блочной хрущевке, похожей на ту, где живет наш знакомый Аркаша… Жили втроем: я, мама и маленькая сестренка Лёлька. Отец умер, когда мне было девять лет, от какой-то неожиданной и скоротечной лейкемии. Непонятно, где он ее подхватил. Он преподавал биологию в местном пединституте, ни к какой физике, ни к каким излучениям отношения не имел…

— Мама и сестра и сейчас там живут? — тихо спросил Вовка.

— Да… В прежней двухкомнатной квартире, вроде моей нынешней, только поменьше. Сестра кончает пединститут. Боюсь, что замуж собирается… Наша пятиэтажка торчала в деревянном квартале, как большой пароход в тесной бухте среди мелких барж и баркасов. Мои приятели все жили в одноэтажных домах. Правда среди тех домов встречались большие… Был такой дом и у моей одноклассницы Инки Веретенниковой. С обширным чердаком. И там оборудовали мы свое тайное помещение — то ли штаб, то ли кают-компанию. Собирались, устраивали чаепития, обсуждали всякие дела, сочиняли всякие истории… Ну, как водится…

Вовка кивнул.

Я продолжал:

— Потом, в армии, мне часто вспоминались эти времена. Там порой сильно тоскуешь по дому, по детству, даже если служба не слишком тяжелая. А может, как раз поэтому. Говорят, если выматываешься каждый день, тосковать некогда…

— Вань, а ты кем служил?

— Оператором, в войсках спецсвязи…

— А что делал?

— Понимаешь, Вовка… об этом я не могу говорить. Даже тебе…

— Почему? — Он не обиделся, но, кажется, удивился.

— Мы там все подписку давали. Тут дело не в страхе наказания, а вроде бы как честное слово…

— Ну и ладно, — покладисто отозвался Вовка. — Ты лучше рассказывай про ваш чердак.

— Вот теперь я не знаю как рассказывать… Как было на самом деле или как придумалось там, в армии…

— Придумалось?!

— Да… Когда мне стало это вспоминаться все чаще, и в свободное время, и даже на дежурствах, я решил, что все это надо записать. Чтобы и развлечение какое-то было, и вроде как… ну, такое облегчение для души в той монотонной жизни. Возвращение в прежний мир, где дом, где друзья… Но когда я начал писать, то вдруг почувствовал, что выходит не так, как было на самом деле. Будто кто-то за меня начал водить рукой. И дела наши получались не совсем такими, как были, и сам я… в общем, гораздо лучше, чем был. Смелее, честнее. Такой, каким в детстве мне всегда хотелось быть, но не получалось… В общем, я увидел, что описываю не то детство, какое случилось у меня по правде, а то, какое я хотел бы прожить, если бы оно повторилось… Хотя про многое писал, конечно, как оно было в жизни. И друзей описывал похоже. Только и напридумывал вокруг нашей чердачной компании немало… Сперва пытался исправлять, а потом решил: не буду. В конце концов, не все ли равно? Лишь бы после интересно было перечитывать…

Вовка повертелся у меня под боком — теплый и ребристый.

— Вань, получилось, что ты начал повесть или роман сочинять, да?

— Да какой там роман! Просто… записки о детстве в рамках безудержной фантазии…

— Ну уж безудержной. Сам же сказал, что многое по правде…

— Да. А многое, как говорится, «из головы»… Дошло до того, что я даже все действие перенес в будущее. То есть тогда, в девяносто девятом, оно было будущим, а сейчас как раз вот эти дни, наши…

— А зачем ты так?

— Да вот, из-за этой самой Венеры… Прочитал тогда в каком-то случайном журнале, что в две тыщи четвертом году случится ее прохождение по диску Солнца. И подумалось: пусть герои этой истории будут наблюдать такое дело, сидя рядышком, плечом к плечу, и загадают при этом какое-то желание.

— Какое… желание? — Я ощутил, что Вовка слегка напрягся.

— У каждого свое… После второго класса попал я в летний лагерь, тогда еще пионерский, и там была очень хорошая вожатая, Марьяна, толстая такая и в очках. Всегда утешала тех, кто заскучал по дому или шишку набил… И всякие истории рассказывала. И вот однажды после ужина, перед отбоем, зашел в палате разговор о звездах, галактиках, планетах и метеорах. И Марьяна поведала нам, что есть такая легенда. Мол, если при редком астрономическом явлении загадать желание, очень возможно, что оно сбудется. Чем необычнее в небе явление, тем больше шансов на хороший результат… Можно загадывать при звездопаде, но звезды, то есть метеориты, пролетают мгновенно, не успеешь толком придумать, да и редкого тут ничего нет. Можно, если появляется комета — чем ярче, тем лучше. Кометы прилетают не каждый год, зато гарантий на удачу гораздо больше. Можно при солнечном и лунном затмении, но здесь есть доля риска: не получилось бы чего-нибудь плохого — и для себя, и для других.

— Почему? — шепнул Вовка.

— Потому что затмение. Исчезновение света. С тьмой шутки опасны…

— А когда Венера на Солнце, это не опасно? — очень серьезно спросил Вовка.

— Да с какой стати! Она же заслоняет лишь крошечный участок диска, это ничуть не уменьшает света. Кто не знает, даже и не заметит…

— А многие знают, что Венера… сегодня пройдет?..

— В газетах писали и в Интернете. Но, по-моему, большинству людей это до лампочки. Какие там небесные явления, когда масса земных забот. А легенду про желания, наверно, мало кто слышал… Думаю, что сегодня суетятся лишь ученые да астрономы-любители… И ругают на все корки облачную погоду.

— Иван! А если солнце появится, загадаем желания?

— Конечно, — сказал я, а под сердцем почему-то кольнуло. Но… тут же и отпустило. — Только желания должны быть не очень большие. Как говорится, не глобальные. Никакую войну таким способом не остановишь, земную орбиту не изменишь. А вот что-нибудь для себя, для родных или друзей… И, кстати, загадывать надо молча, никому про свое желание не говорить. Так нам объясняла Марьяна…

— Ясно… — почему-то с глубоким и медленным вздохом отозвался Вовка. — Ваня, ну ты рассказывай дальше. Загадали вы там, в той истории, свои желания?.. Или лучше давай все по порядку!

— Если по порядку, то так… Главного героя (который немного я, но в основном не я) звали Брис. Я придумал, что это прозвище от имени Борис. Так его прозвал сосед, отставной капитан первого ранга. Говорил, что похоже на морское слово «бриз». У нас и по правде был такой сосед, хороший мой знакомый, только меня он звал не Брисом, а Ди-Ванчиком, потому что я любил сидеть у него в комнате с приключенческими книжками, прятался, чтобы мама не погнала в магазин или учить уроки… Ну а в том моем сочинении — Брис… Я теперь буду рассказывать только так, как в тех записках, чтобы не путаться…

— Ага, давай…

— Сперва про Инку. В первом и втором классе Брис и она дрались (Брис даже ревел от нее), а потом подружились. Ну, бывает так и на самом деле… Затем, после пятого класса, появился у них еще один хороший приятель. Это получилось таким образом… Инка и Брис шли мимо рынка, а там у забора старики и бабки торговали всяким барахлом: поношенными башмаками, электропробками, железной мелочью, старыми книгами…

— Как здесь, на центральном базаре…

— Ну да… И Брис увидел на коврике перед теткой-торговкой толстенную книгу «Морская астрономия». Начал рассматривать, листать, потом стал торговаться. Тетка просила две десятки, а у Бриса была одна… Тетку он уговорил…

— А книга в подарок соседу, да?

— Нет, себе… Сосед-капитан к той поре уехал из Тальска в Иркутск, к сыну. А Брису на память подарил морской прибор, секстан…

— Это чтобы определять место корабля в море! Я знаю.

— Да. Подарил и даже объяснил, как пользоваться, но только чуть-чуть, потому что вообще-то наука эта очень сложная… И вот Брис увидел толстенный учебник, купил и решил, что будет с его помощью разбираться. Если не сразу, то когда изучит в институте высшую математику… Книга была старая, двадцать второго года издания, то есть напечатанная вскоре после революции. Внизу надпись «Петроград», а сверху «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», хотя, казалось бы, при чем тут пролетарии, когда речь идет о небесных светилах. И вот что удивительно, оказалась она совсем не тяжелая, несмотря на увесистый вид. Потому что была из рыхлой бумаги. Я это особенно подчеркиваю, чтобы понятно стало: Димке Балунову было не очень больно, когда Брис огрел его этой книгой по голове…

— Зачем огрел?

— Представь себе, идут они с Инкой от рынка, Брис листает книгу, Инка тоже слегка интересуется, а навстречу на самокате мальчишка, их ровесник. Черноволосый, круглощекий и не очень ловкий — когда проезжал мимо Инки, зацепил ее локтем, да так сильно, что она аж зашипела… Брис не очень любил скандалы и драки, но в таком случае что ему делать? Заорал вслед: «А ну стой, толстая рожа!» Тому бы мчаться, не оглядываясь, а он остановился. Может, на «толстую рожу» обиделся? Брис, чтобы долго не раздумывать и не показать Инке, что боится, шагнул к нему и бах его книгой по голове. А сам думает: «Сейчас он мне вделает!» Потому что парнишка-то пошире в плечах. Но тот, однако, не вделал, заморгал только. «Ты чего?» — говорит. А Брис: «Чего-чего! Несешься, как бык на красную тряпку, девочку чуть не покалечил!» Тот мальчишка поморгал опять. «Я же, — говорит, — не нарочно…» А потом спрашивает Инку: «Правда, что ли, я тебя сильно стукнул?» А она, конечно, проявила великодушие. «Да ладно, — говорит, — чепуха…» И Брису: «Зачем уж так-то? Человеку голову чуть не расплющил». А человек этот был (как потом выяснилось) удивительно добродушный. Потер макушку и заулыбался: «Ничего, у меня голова крепкая… А что это за книга такая? Толстенная, а не больно…» Брису неловко было, что сгоряча огрел человека, а тот даже не замахнулся в ответ. Показал книгу и объяснил, что есть, мол, у него секстан, чтобы звезды наблюдать. А парнишка этот (которого, кстати, в школе звали Баллон — за круглые щеки и такой же «круглый» нрав) послушал и спрашивает: «Вы знаете, что через две недели планета Венера будет пролезать мимо Солнца, на его фоне?» Ни Брис, ни Инка не знали. Обрадовались. И поскольку увидели они, что Баллон — мальчишка добрый и неглупый, решили не прерывать знакомства. Предложили наблюдать за Венерой вместе, через секстан. Баллон тоже обрадовался… Видишь, я коротко рассказываю, а вообще-то, как завязываются дружеские отношения, можно говорить долго, штука это сложная. Но не буду долго. Просто хочу сказать, что за неделю Баллон сделался для Инки и Бриса таким товарищем, будто они знакомы с дошкольных времен… Стали собираться на чердаке у Инки втроем. А вскоре и впятером, потому что в компании появились еще двое…

— Тоже после стычки? — азартно спросил Вовка.

— Вовсе нет, совсем по-другому. Вернее, одна особа была Инке и Брису известна давно, только сперва они ее не принимали в расчет. Соседка Бриса, из квартиры напротив. Самостоятельная личность… Но хотя и самостоятельная, а требующая, как говорится, пригляда, поскольку было ей всего восемь лет… Приглядывать выпадало иногда Брису. Нельзя сказать, что он был от этого в восторге, но куда деваться-то. Поэтому Инка и Брис брали иногда девочку в одно тайное место…

— На чердак?

— Нет, чердак был у них «главный штаб». А имелось еще одно местечко. Баллон потом назвал его солидно — «летняя резиденция»… Неподалеку от их улицы тянулся овражек, а через него был когда-то построен мостик, потом он развалился. То есть не совсем развалился, но в ту пору по нему уже не ходили. Кругом кусты и высокие сорняки, полное уединение. Под мостиком, в метре от настила тянулась труба, обшитая деревянным кожухом, — тоже заброшенная, ничего по ней уже не текло. На этом кожухе Инка и Брис любили сидеть, болтать, всякие истории придумывать… Кстати, однажды, когда с Инкиной ноги слетела вниз сандалетка, Брис полез искать ее в овражных зарослях и там обнаружил под молодыми лопухами ржавые рельсы — всеми забытую узкоколейку. И начали они про эту узкоколейку придумывать волшебную историю. Брис начал. Сперва вроде бы для Ташки (так девочку звали), а потом получилось, что и для Инки, и для себя… Ну, я про эту историю не буду, а то получится уже рассказ в рассказе…

— Почему не будешь? Расскажи! — тихонько взвыл Вовка.

— Неужели тебе интересно?

— Опять ты с этим вопросом!

— Ладно… Только сперва про знакомство с двумя «персонажами»…

3

— Это случилось, когда Инка и Брис первый раз привели Баллона под мостик, открыли ему тайну своего укромного места…

Я хорошо помнил этот эпизод и рассказывал почти наизусть. Дело было так.

Брис, Инка и Баллон посидели, поболтали (ногами и языками поболтали), потом Инка спросила:

— А почему ты сегодня без Ташки?

Брис хотел ответить, но Баллон перебил:

— А кто это такая?

— Одна юная красавица, — сказала Инка.

— Ваша одноклассница?

— Нет, не одноклассница, — вздохнул Брис. — Перво — классница… Наша соседка… Мы с ней иногда вместе гуляем. Такое получилось приложение к летним каникулам.

— Почему приложение? — спросил Баллон. Был он не только добродушен, но и любопытен.

Брис обстоятельно разъяснил:

— А вот так. Родители укатили на две недели в Питер, а дочку — нам: «Присмотрите за Наташенькой…» А кто будет присматривать? «Боря, погуляй с девочкой, ты теперь ничем не занят…» А девочке того и надо…

— И никак не отвертишься, да? — посочувствовал Баллон.

— Да я и не стараюсь… отверчиваться. Куда денешься, не чужая ведь. Целый год рядом живем… Она ничего девчонка, толковая, только возрастом мелковата. Я поэтому ей имя сократил до нужного масштаба. Сказал: «Ты не Наташка, а просто Ташка»… Сегодня она заявила: «Я останусь дома, у меня дела». Самостоятельная особа…

— «Ташка» — это гусарская сумка на длинном шнуре, — вспомнил Баллон. — С вышитым гербом или вензелем. Может, видели в кино? Гусары идут, а эти ташки болтаются у самых шпор.

Инка и Брис кивнули: видели. Инка даже сказала:

— Это от немецкого слова «таш». Означает «сумка» или «карман».

— Вы, значит, немецкий в школе учите? — спросил любопытный Баллон.

— Нет, английский, — отозвался Брис. — А про «таш» Инка где-то вычитала. Она у нас жуть до чего эрудированная…

Он, кажется, хотел что-то еще сказать насчет Инкиной эрудиции, но вдруг посмотрел через плечо.

— Легка на помине! Явление…

У конца мостика, на фоне доцветающей черемухи, возникла девочка лет семи. Кругловатая и яркая, будто маленькая клумба, — в зеленых колготках, в цветастом платье, с красными бантами в черных косах. Было в девочке что-то восточное. Она зашагала к ребятам.

— Чего тебя сюда принесло! — возмутился Брис со слезинкой в голосе.

Ташка независимо сказала на ходу:

— Я не знала, что здесь у вас посторонние…

— Это не посторонний, а Дима!.. А ты язва. Дождешься шлепков. Кто тебе разрешил ходить сюда одной?

— Я не одна. — Ташка оглянулась. — Матвей, ну где ты застрял?

— Сандаль застегивал… — послышалось в чаще веток. И появился Матвей.

— Боже, что за спичка с глазами? — шепотом изумилась Инка.

Матвей был выше Ташки на полголовы, но едва ли старше. Худой, с похожими на щепки руками и ногами. В глазищах на узком лице — атлантическая глубь. «Аквамарин», — мельком отметила про себя Инка, она иногда рисовала акварелью. Волосы Матвея напоминали высушенные солнцем и спутанные морские водоросли. Костюм тоже был «флотский» — словно сшитый из полинялой тельняшки (только на коротеньких штанах полоски не поперечные, а продольные). Сбившиеся синие носки и плетеные сандалеты (старые и слишком тесные) дополняли наряд Матвея.

Мальчик подошел, встал рядом с Ташкой. Смотрел себе под ноги.

— Это Матвей, — сообщила Ташка. — Или Матвейка…

— Мы уже поняли. — Брис поудобнее уселся на дощатом кожухе и обхватил колени. — Что дальше?

— Он вернулся, — сказала Ташка.

— Откуда же вернулся этот Матвей? — спросил Брис голосом утомленного наставника.

— С Севера, — сообщил Матвейка негромко и хрипловато. И стал шевелить вылезшим из дырявого носка и сандалеты пальцем.

— Он уезжал туда по семейным обстоятельствам, — разъяснила Ташка и скрестила на груди руки. — Учился там в первом классе. А раньше он жил здесь, и мы были в одном детском саду. Целых три года. Это мой старый друг.

— Что-то не замечал я среди твоих знакомых друга Матвея, — заметил Брис с чуть заметной ревнивой ноткой (или Инке показалось?).

— Я тоже не знаю всех твоих друзей, — без промедления ответствовала эта цветастая особа. («И в самом деле язва!» — подумал Баллон, а Инка вспомнила про обещанные Брисом шлепки.)

— Ну а здесь-то вы зачем появились? — без особой ласки спросил Брис. — Гуляли бы вдвоем, раз друзья.

Ташка разъяснила обстоятельно:

— Мы появились, чтобы ты рассказал Матвейке сказку, которую рассказывал нам. Сперва то, что мы знаем, а Матвейка не знает, а потом продолжение, нам всем.

— Ну, ни фига себе! А ты не думала, что я, может быть, занят? Или что времени нет?

— Чем это ты тут занят? Все равно сидите просто так и болтаете. А Матвейке хочется услыхать про паровозик. Я ему пробовала рассказывать, но не умею…

— Невыносимый ребенок, — заявил Брис.

Но Инка попросила:

— Да расскажи, Брис, пусть мальчик послушает…

Видимо, Матвейка чем-то понравился ей. Впрочем, и остальным тоже.

Все уселись в ряд на кромке кожуха. Он был слегка наклонный, приходилось держаться за доски и друг за дружку, чтобы случайно не съехать вниз. Ташка и Матвейка уселись между Инкой и Брисом, а Баллон с краю. Матвейка оказался к Инке вплотную — костлявый, с острым локтем…

… — Вань, я, кажется, такой же был в первом классе, — хихикнул Вовка. — Ой, я перебил… А что за паровозик?

Брис оказался умелым рассказчиком. Говорил неторопливо и внятно — так, что все слышали каждое слово.

— В давние-давние времена, а может быть, и в наши дни, в далекой стране, а может быть, совсем недалеко жил-был добрый колдун. Даже не совсем колдун, а ученый. То есть занимался и магией, и наукой… Наука это то, что можно объяснить, а магия — то, что нельзя. Чудеса не объясняются… Имейте в виду, я рассказываю без подробностей, потому что один раз про это уже говорил — всем, кроме Матвейки. Если надо, Ташка подробности потом ему перескажет. А я — поскорее до того места, где все новое…

Ну вот, однажды этот колдун, его звали Василий Васильевич, решил набрать учеников для одного важного дела. Отыскал в городе, который назывался Хрустальные Шишки, с десяток разных мальчиков, уговорил их родителей и поселил у себя на даче, далеко от города. В общем, получилось что-то вроде маленькой школы-интерната для волшебников…

Василий Васильевич учил их для начала самому простенькому волшебству и незаметно приглядывался: что за ребята? Годятся ли? А они были всякие. Иногда дрались, уроки забывали делать, поддразнивали друг друга… Особенно они донимали мальчика по имени Тимми. Он был самый тихий и на первый взгляд не самый способный ученик. Другие мальчишки дразнили его за то, что он плакал по ночам: скучал по дому и по маме…

Тут я прикусил было язык, спохватился: не надо бы про это. Не надо при мальчике Вовке Тарасове, у которого ни дома, ни мамы. И Вовка тут же, как бывало не раз, угадал мою мысль:

— Рассказывай все как есть. Не бойся, я не буду ни плакать, ни грустить… — Это он очень тихо сказал, но твердо. И я понял: если он так говорит, пропуски в истории делать не следует…

Брис продолжал:

— Прошла неделя, и Василий Васильевич вдруг собрал учеников и сообщил, что планы его изменились, школу по каким-то там причинам придется закрыть. Каждого ученика он наградил подарками, пожелал всего хорошего и отправил домой. А Тимми он попросил:

«Задержись немного, дружок, у меня к тебе важное дело…» — И честно рассказал, что школу он придумал, только чтобы посмотреть на ребят и выбрать одного-единственного ученика.

«И мне кажется, дружок, что ты самый подходящий…»

Тимми чуть не разревелся — он ведь надеялся, что скоро окажется дома! Но Василий Васильевич его утешил:

«Ты и будешь жить дома, не беспокойся. Просто мы станем часто встречаться, и я подготовлю тебя для одного очень важного дела…»

Тимми удивился:

«Василий Васильевич, а почему вы именно меня выбрали?»

А тот говорит:

«Потому что ты очень любишь свою маму, своих родных и свой дом. Тот, кто их так любит, будет крепко любить свою страну и всю свою планету…»

Брис покашлял и смущенно объяснил:

— Мне мой сосед так говорил, капитан. Его тоже звали Василий Васильевич… Он говорил: «Это ничего, что сперва мальчик от тоски плачет по ночам, из таких получаются крепкие люди…» И вот колдун-ученый так же объяснил Тимми… А потом он рассказал, какое у них ожидается важное дело… Все знают сказку про Снежную королеву?

Конечно, все закивали нетерпеливо: рассказывай, мол, дальше.

— Помните, там коварный тролль сделал громадное зеркало и оно разбилось на мелкие осколки? И каждый осколок отражал мир криво и приносил людям беду… Это было злое зеркало… Но нашлись ученые, которые сделали другое зеркало, доброе и честное. И волшебное. Если бы люди в него посмотрели, они бы поняли, откуда на земле столько несчастий и что надо сделать, чтобы прекратились все войны и катастрофы… Но почти никто не успел посмотреть в это зеркало — оно тоже разбилось. Когда его по крутой тропе подымали в волшебную обсерваторию на горе Монте-Миррор, налетел ураган, швырнул громадное стекло на камни и развеял осколки по всему свету…

— Надо было этим раздолбаям держать крепче, а они небось на ходу базар травили, — пробурчал Баллон. Он был не только добродушным и любопытным, но и большим ворчуном.

— Дмитрий, не смей так выражаться при детях, — сказала Инка. — Я тебе язык отрежу.

— А когда будет про паровозик? — шепнул Ташке Матвейка. Он был пока новичком и не решался спрашивать большого серьезного Бриса. Брис, однако, услышал.

— Сейчас будет… Василий Васильевич рассказал Тимми, что много добрых волшебников и ученых по всей Земле собирали рассыпавшиеся осколки и склеивали зеркало. И вот склеили всё. Не хватало только одного кусочка размером… ну, вот с Ташкину ладошку. И его никто не мог отыскать. Ну никак! И тогда поняли, что осколок улетел в какие-то подземные пространства. Даже примерно определили, в какие. Но взрослые пробраться туда не могли — слишком тесные проходы. И кроме того, в подземных пещерах жили сердитые гномы… Это были не простые гномы, а беженцы. Сперва они обитали на заброшенной станции в старых вагонах, поэтому так и назывались — вагонные гномы. Но потом люди станцию снесли, вагоны разобрали, рельсы сняли, осталась только маленькая узкоколейка, вроде вот этой. Про нее забыли… Гномам обитать стало негде, собрали рюкзаки и переселились под землю, стали жить, как их предки при Белоснежке. И затаили такую обиду на людей, что никого даже близко к своим жилищам не подпускали… А вот теперь про паровозик…

Все пошевелись, устраиваясь поудобнее. Баллон при этом чуть не съехал в овраг. Сказал про наклонные доски: «Зараза, блин…»

— Баллон, убью, — пообещала Инка.

Брис продолжал:

— Гномы и между собой все время ссорились, потому что после переселения сделались очень раздражительные. И у них из-за этого не получалось самое важное дело. Они старались построить серебряный паровозик, чтобы он бегал по узкоколейке. По той, которая сохранилось. Наверно, это им было надо для их общей радости и для того, чтобы вспоминать прежнюю жизнь на рельсах. Они задумали, что паровозик будет красивый, сверкающий… Но задумать-то задумали, а как возьмутся за работу — сразу споры, склоки, а иногда и драки… И все это разузнал Василий Васильевич…

— И послал к ним Тимми, — нетерпеливо подсказала Ташка.

— Ну да!.. То есть не послал, а попросил. Сказал, что на него вся надежда. Надо, мол, пробраться к гномам и завоевать их доверие. Со взрослыми они говорить не хотят, но с мальчиком-то, может быть, не откажутся, он ростом ненамного больше их… И пусть они помогут найти последний осколок зеркала. «Ты, Тимми, — сказал Василий Васильевич, — объясни гномам, что, когда они найдут осколок, у них сразу прекратятся все раздоры и они легко построят серебряный паровозик…»

Все приготовились слушать, как Тимми проник в подземелье гномов, какие там дальше были приключения. Потому что про эти дела никто еще не слышал, Брис придумал продолжение только что и готовился рассказать впервые… Но в этот момент в кармане у Бриса задребезжал пейджер. Мама часто давала ему с собой эту штучку, чтобы позвать домой, если тот понадобится срочно… Сейчас он понадобился не очень срочно, просто мама напомнила, что он может гулять голодным хоть до ночи, но Ташку надо кормить обедом вовремя. Пусть ведет… Пришлось идти. Матвейка пошел с Ташкой…

4

Я сделал в рассказе перерыв. Замолчал.

Вовка вдруг проговорил смущенным полушепотом:

— Такое совпадение, да?

— Какое совпадение?

— Про гномов про вагонных… у тебя и у меня.

— А! Да… Вовка, может быть, это не случайно…

— Конечно, не случайно! — Вовка нетерпеливо завозился — так, наверно, возились на кожухе под мостиком ребята. Но там не было вертикальной балки, о которую можно чесать спину. А Вовка зачесал и потребовал: — Рассказывай дальше.

— Не надоело еще?

— Нет, конечно! И все равно… солнца пока не видать. А ты рассказываешь, будто книжку читаешь.

— Да мне, по правде говоря, самому иногда казалось, что книжка сочиняется. Когда придумывал и записывал. Конечно, самодельная, неумелая книжка, для себя одного, но… теперь все равно бывает иногда жаль…

— Почему жаль?! — дернулся он.

— Пропали записи… Я сдуру делал их в чистом журнале для дежурств, тетрадки и всякая чистая бумага были там в дефиците… А когда мы службу кончили, перед отправкой домой устроило нам начальство досмотр: не везем ли с собой что-то неположенное? Как раз новый командир там появился, въедливый такой… Увидел он журнал, чуть не лопнул от ярости: «Как вы смели! Кто позволил! Секретная документация!» Я говорю: «Там же ничего секретного, только личные записи, вроде дневника…» А он: «Сама форма журнала секретная!» Пришлось на глазах у него кинуть журнал в кочегарку…

— А нельзя было быстро как-нибудь переписать?

— Не оставалось времени… Да и нужды не было. По правде говоря, я успел сделать копию на компьютере, был там у одного парня ноутбук, начальство про это не знало. Вот я по ночам и перепечатывал в укромном уголке. Увез с собой дискету… Но тут опять беда. Дома как-то понадобилось мне скопировать срочный материал, а чистой дискеты под рукой не было. Я всю эту историю про Венеру стер, подумал: «У меня же в компьютере. на жестком диске она есть». А потом оказалось: нет этого файла. Или я забыл переписать его с дискеты, или он слетел непостижимым путем…

— И что?! — со стоном сказал Вовка. — Теперь уже… никак?

— Никак… Сперва сильно жалел, а потом подумал: может, и правильно. Для себя я это и так все помню, а что текста не осталось — значит, рука судьбы. Не хватало еще возомнить себя писателем…

— Но ты же все равно!..

— Что?

— Это… работал в журнале.

— Я же верстальщиком работал и дизайнером! Это не литература!

— А сочинять больше ничего не пробовал?

— Было два раза. Сдуру опять же… Написал два рассказика. Один как мы искали зимой в тайге двух потерявшихся ребятишек. Второй как в пионерском лагере был у нас ручной лосенок… Даже напечатали их в городской газете. Под рубрикой «Голоса молодых». Я перечитал, ахнул от стыда: такое косноязычие… Поклялся, что больше ни за что на свете…

— А может, зря? — очень серьезно сказал Вовка.

— Ну вот, еще один советчик…

— А кто был до меня? Тетя Лидия? — спросил он с подковыркой.

— «Тетя Лидия» ничего такого не советовала, хватило ума. Кстати, про историю, что в армии сочинил, она и не знает, только про рассказики… А советовал весной один редактор. Из нового издательства «Птицелёт». Позвонил как-то в журнал, начал: «Иван Анатольевич, у нас затевается новая серия для школьников, я помню два ваших рассказа. Может быть, есть еще? Мы бы с радостью…» Еле его убедил, что я с этим делом завязал наглухо…

Вовка больше не уговаривал меня. Почесал правой сандалией левую щиколотку и сумрачно попросил:

— Тогда рассказывай дальше. Пускай хоть я буду знать, что там случилось… Посмотрели на Венеру-то?

— Посмотрели. Но до того… Давай расскажу сначала про Матвейку. Он там, пожалуй, самая главная фигура…

— Давай! — Вовка подтянул колени и уткнулся в них подбородком.

— Матвейка в ту пору, как и Ташка, окончил первый класс. Учился он не в Тальске, а в каком-то северном городке, родители на год уехали туда по договору, на работу. И вот он вернулся. Вернулся пока один (то есть отец привез его и укатил обратно). Родителям надо было доработать там еще три месяца, а Матвейку вывезли оттуда, из холодного климата, сразу, как начались каникулы. Жил он пока у двух незамужних тетушек…

Фамилия у него была Гранатов. Когда Матвейка знакомился и называл фамилию, он всегда говорил: «Это не от слова «граната», а от слова «гранат», есть такой драгоценный камень». Но там, где он учился, первоклассники не знали, что такое гранат, а что такое граната, конечно, знали. Мало того, кто-то из них где-то узнал, что в старину гранаты были с фитилями, которые полагалось поджигать перед броском. И вот к Матвейке прилипло прозвище Фитиль. Мол, такой же он тонкий и длинный. И жилось Матвейке с таким прозвищем и с такими одноклассниками несладко. И северный город казался ему неласковым. Поэтому Матвейка охотно возвратился в Тальск, хотя и понимал, что будет скучать по маме и папе…

Я опять опасливо помолчал, спохватившись, что затронул у Вовки печальные струнки. Но он сказал нетерпеливо:

— Дальше…

— А в Тальске, в детском саду еще, было у Матвейки другое прозвище: Каруза-Лаперуза. Но оно было не обидное, а наоборот, уважительное такое. Дело в том, что он хорошо пел… Вообще-то Матвейка был стеснительный человек, и когда ему приходилось выступать на утренниках, он сперва тоже стеснялся. Но только несколько секунд. Потом набирал в грудь воздуха, и стеснение пропадало. Говорил Матвейка всегда негромко, даже сипловато. Но когда он начинал петь, в горле у него будто лопалась мыльная пленка и голос звучал очень чисто. Не сильный голос, но чистый такой и… воспитательницы говорили «за душу берет». А воспитательница Матвейкиной группы, Ирина Григорьевна, как-то сказала: «Ну, ты у нас просто Карузо». И объяснила, что был в Италии такой всемирно известный певец. А Виталька Лемехов — человек не вредный, а просто веселый — тут же срифмовал: «Каруза-Лаперуза». Дело в том, что недавно в группе было занятие про дальние морские плавания и все помнили: жил когда-то на свете такой капитан — Лаперуз. А у Матвейки, надо сказать, была тяга ко всему морскому. Он и в детский сад ходил всегда с каким-нибудь «морским отличием» — то якорь на кармашке, то значок-кораблик… В общем, прозвище к Матвейке приклеилось, и он им тихонько гордился…

В этой истории я сочинил отдельный эпизод, как после сказки под мостиком Матвейка пришел в Ташке и они долго сидели и вспоминали детсадовские времена — иногда со смехом, но больше с грустью об ушедшем дошкольном детстве. И вообще настроение было грустноватое и похожее: у обоих родители где-то далеко. А потом они договорились, что вечером встретятся снова, Матвейка придет к Ташке ночевать. Они ведь очень давно дружили и в детском саду были почти как брат и сестренка, и теперь, наскучавшись друг без друга целый год, хотели подольше оставаться вместе… Ну, и была для этой ночевки еще одна причина. У Матвейкиных тетушек (тети Клары и тети Лиры) сломался телевизор, а в тот вечер должны были показывать фильм «Командир счастливой «Щуки», про подводную лодку во время войны с немцами…

— Ага, я помню… — шевельнулся Вовка. — Хорошее кино.

— Матвейка его очень любил. И больше всего любил он то место, где на концерте в военном клубе выступают ребята и мальчик поет «Вставай, страна огромная…» Так поет, что у взрослых моряков даже слезы на глазах. Матвейку в этот момент тоже щекотали слезинки, и он незаметно стискивал кулаки, и ему казалось, что это он сам поет боевую гордую песню. И очень мечталось ему, что однажды он по правде выйдет так на сцену, в такой же, как у мальчика, матроске, и запоет перед моряками. Но понимал, что едва ли такое когда-нибудь случится, да и матроски у Матвейки не было…

В общем, пришел он вечером к Ташке. Тетя Клара и тетя Лира поохали, но отпустили его. Они считали, что нельзя слишком сильно опекать племянника, а то потом их упрекнут: вырос, мол, у двух старых дев не самостоятельный мальчик, а беспомощная девица… Вообще-то в ту пору, когда не было родителей, Ташка ночевала в семействе Бриса, но на сей раз объявила, что они с Матвейкой будут спать у нее в комнате и ничуточки не боятся.

Мама Бриса покормила их, постелила Матвейке на раскладушке, и он с Ташкой стал смотреть кино. Ташка смотрела, конечно, не с тем «замирательным придыханием», как Матвейка, но она понимала его и поэтому весь фильм просидела рядышком без болтовни и суетливости. И сделала вид, что совершенно не заметила повлажневших Матвейкиных глаз… После кино строгий Брис навестил двух друзей, выключил телевизор и велел: «На горшок и спать». Они посмеялись и улеглись. Но, конечно, лежали по отдельности недолго, скоро Ташка шепнула: «Иди сюда». Всякие разговоры взрослых, что «ах, это нехорошо, так не полагается, вы же мальчик и девочка» они считали дуростью. Почему не полагается? Они были люди с долгим детсадовским прошлым и еще в том прошлом не раз укрывались одним одеялом, чтобы пошептаться о сокровенном, порассказывать всякие истории, а то и уговорить друга не плакать, если какая-то беда. Случалось такое и в послеобеденный «мертвый час», и по вечерам на детсадовской даче… Вот и сейчас Матвейка устроился рядом с Ташкой, она натянула на себя и на него широкую простыню, и они стали шепотом говорить о нынешних делах. Матвейка сказал, что ему понравилась сказка про Тимми, разбитое зеркало и паровозик. Жаль только, что не до конца… Ташка напомнила, что конец Брис расскажет завтра: ведь договорились встретиться под мостиком снова. Матвейка сказал, что это хорошо. А еще сказал, что он рад знакомству с Брисом, потому что у того есть морской инструмент секстан, в который можно будет посмотреть на Венеру, а может быть, потом и на звезды.

Ташка спросила, будет ли Матвейка загадывать желание, когда станут смотреть на Венеру.

Матвейка признался, что будет.

«А какое? — шепнула Ташка. — Я вот хочу съездить с мамой и папой к морю, хоть на недельку. И чтобы у меня был новенький купальник лунного цвета, как у русалки… А ты?»

Они оба знали, что вообще-то не следует говорить о желаниях, которые собираешься загадать. Но от друга какие тайны! Особенно когда в комнате загадочные серебристые сумерки и такой доверительный Ташкин шепот… И Матвейка таким же шепотом (и отвернувшись, потому что все-таки стеснялся признаваться в сокровенном) рассказал про свою мечту. Про то, что хочет петь, как мальчик из кино…

Ташка шепнула: «Это обязательно сбудется». Тепло дунула Матвейке в затылок и, кажется, стала засыпать. И Матвейка… И ему приснилось, будто он все еще такой же маленький, но уже командир подводной лодки. И так же, как командир счастливой «Щуки», остался один на капитанском мостике — чтобы спасти подлодку и боевых друзей. Сейчас лодка уйдет на глубину, а он окажется один в гибельной пучине… И вот лодка погружается, погружается, уже не видно палубу, уже рубка вся в воде и волны перехлестывают через мостик, гребешки бьют по коленям. Вода теплая, Матвейке не холодно и не очень страшно. И на душе гордая такая печаль… И вот он уже по пояс в воде, по грудь, но тут его снизу, из глубины, подхватывает упругая сила. Оказывается, это примчались на помощь капитану Гранатову дельфины! Теперь уже совсем не страшно! Дельфины перебрасывают его, как мячик, со спины на спину и мчат к дальнему острову. Сгущается вечер, и над островом белой звездой вспыхивает маяк…

— Вот такой сон, Вовка… И такой он был, этот Матвейка Гранатов. Он и по правде, в моем детстве, был такой, только звали его… да неважно как. Матвейка, вот и все.

— Да, неважно, — согласился Вовка. — Ну а с Венерой-то что? Посмотрели они?

— Да, конечно… Каждый день они приходили на трубу под мостик и решили, что оттуда и будут наблюдать это редкое явление. Оставалось до него еще несколько дней, и Брис учил ребят держать секстан, наводить на солнце, двигать алидаду (есть на секстане такая штука, вроде маятника)… А потом они с Инкой продолжали сказку. Рассказывал в основном Брис, он умел придумывать. Были в сказке разные приключения у Тимми и гномов, блуждания в подземельях, новые попытки построить паровозик, хотя осколок зеркала еще не нашли…

— А потом нашли?

— Да, но об этом Брис поведал уже после «венерианского» дня. А в этот день мысли у них были не о сказке. Об астрономии… С утра ребятам повезло, небо было безоблачное…

— Не то что у нас, — вздохнул Вовка. — Ну, ладно, у нас еще… — Он взял мою руку, глянул на циферблат. — Еще четыре часа, может, развеет…

— Будем надеяться… И вот около одиннадцати часов Брис навел на Солнце прикрытый фильтром объектив (этих фильтров там целый набор), пошевелил алидадой, помолчал с полминуты и выдохнул: «Есть…»

Потом смотрели все по очереди и видели на фоне густо-лилового неба (опять же — фильтр такой) неяркую белую тарелку Солнца, а на ее верхнем крае черную дробину…

— Ты так рассказываешь, будто сам видел это, — одобрительно заметил Вовка.

— Дробину представить нетрудно, а на Солнце через фильтры я смотрел не раз…

— И я…

— Значит, и ты можешь представить… Потом Брис передал секстан Ташке: во-первых, она младше других, во-вторых, девочка, надо соблюдать этикет… После нее — Матвейке. Ну и дальше — Инка, Баллон… Договорились, что по первому разу будут смотреть минуту, не спеша считали до шестидесяти…

— И каждый загадал желание?

— Конечно. Про два я уже сказал. Брис загадал, чтобы у него исправилось нарушение слуха и он после школы сумел поступить в мореходку. Инка — чтобы ей на день рождения подарили большущий и дорогой набор французской акварели. Баллон — чтобы отец пореже пил и ушел с дурацкой работы на заводе, где дармовой спирт… Потом они смотрели на Солнце и Венеру еще, еще, и это не надоедало. Будто космос приблизился к ним вплотную со всеми своими пространствами и тайнами… А еще в них проникло убеждение, что желания обязательно исполнятся. Потому что в движении Венеры через солнечный диск тоже была обязательность. Неизбежность. Ведь что бы там ни случилось на Земле, какие бы события ни меняли и не портили людям жизнь, а планета Венера в намеченный день и час все равно пройдет между Солнцем и Землей. И это все равно придавало ребятам уверенность, этакое ощущение прочности…

Они смотрели в секстан по очереди целый час, наверно. А потом набежали облака. Сперва не очень густые, но скоро брызнул дождик, ударил в широкие щели между досками над головами. Инка растянула над всеми прихваченный из дома (на всякий случай) большущий кусок полиэтилена, и они посидели вот так, в тесноте и уютном шорохе дождя. И Брис даже рассказал про очередное приключение Тимми и его друга, гнома-мальчишки по имени Юкошка… Затем собрались домой. И тогда Матвейка набрался смелости (не сразу, но набрался) и спросил Бриса: не может ли тот дать ему на денек секстан? Чтобы он, Матвейка, мог потом, когда разойдутся облака, еще посмотреть с балкона на Солнце, а потом на звезды, а завтра утром, когда в небе будет висеть ущербный месяц, то и на него. И подвигать алидадой. Он, Матвей, будет очень осторожен, честное слово!

Брис ответил, что можно. Матвейка Гранатов был уже не просто знакомый пацаненок неполных восьми лет, а товарищ. К тому же у них обоих была в душе привязанность к морякам и кораблям.

Когда шли от оврага, дождик перестал. Компания таяла. Первым свернул на свою улицу Семакова Баллон, который ворчал на погоду («Такое утро было клёвое, а сейчас как остывшая баня, бли… то есть лепешка…» — «Баллон, я тебя убью!»). Затем ушли в свою хрущевку Ташка и Брис, через квартал Инка сказала: «Матвей, пока», и тот зашагал один, помахивая пластиковым пакетом с секстаном… И вот тут, Вовка, начинаются довольно драматические события…

— Ага, я понял, — шепнул он.

— Недалеко от двухэтажного дома, где жили Матвейкины тетки, он увидел, что в облаках разрыв и в него вот-вот выкатится солнце. Матвей остановился. Дело в том, что его уже с полчаса грызло сомнение. Матвейка вспомнил недавнее мамино письмо, где она сообщала между прочим, что папа из-за простуды пока не ходит на работу. Матвейка был человек с воображением — порой чересчур активным. Накануне, читая письмо, он не очень встревожился (судя по всему, простуда была не сильная). Но сейчас Матвейку вдруг начало грызть сомнение: а что, если болезнь усилится? Тогда может быть всякое! Угодит папа в больницу, застрянет там на долгое время, и не вернутся они с мамой в августе… и возможно, это потому, что он, Матвейка, потратил нынешнее желание на свои мечты о песнях, а не на заботу об отцовском здоровье! Чем он раньше-то думал, балда такая!

Когда забрезжило солнце, Матвейка понял: можно все исправить! Ведь Венера-то еще на солнечном диске! Надо только взглянуть на нее снова и перезагадать…

Кругом никого не было. Матвейка прислонился к забору, дождался солнышка в облачном разрыве, вытащил секстан, умело направил его в нужную точку. Венера была, разумеется, на месте — куда она денется раньше срока!

«Пусть папа скорее поправится и больше не болеет…»

Вот и все!.. Но в этот миг чьи-то крепкие пальцы схватили Матвейку за локоть. Рядом оказался широколицый белобрысый парень. Глаза у парня были безжалостные — Матвейка это увидел сразу. И ослабел, пискнул только.

Парень одной рукой держал Матвейку, а другой выхватил секстан.

«Ты где взял эту штуку, малёк? Ну-ка, отвечай, как на дознании».

Матвейка залепетал, что секстан ему дал знакомый мальчик.

«Не ври, пацан! Ты эту вещь где-то украл! В магазинах их не продают, это военно-морской секретный прибор… Придешь с родителями на угол Октябрьской и Красных Партизан, там Штаб отряда содействия милиции…»

Парень выхватил у Матвейки пакет, сунул в него секстан и пошел прочь. Решительный такой.

«Отдайте, пожалуйста», — хныкнул вслед Матвейка, но парень не оглянулся. Наверно, даже и не слышал. Матвейка несколько секунд стоял, замерший от отчаяния. Потом хотел кинуться следом, вцепиться, завопить, но рядом с тротуаром остановился пыльный «рафик» с надписью «Милиция». Из «рафика» вышел милиционер с капитанскими погонами, окликнул парня. Они о чем-то поговорили, как знакомые, потом оба сели в машину, и та укатила…

Матвейка не посмел кинуться к ним, пока стояли. Он был перепуган. Ясно было, что парень и вправду из милиции. А что, если секстан и в самом деле секретный? А что, если дознаются, чей он, и Бриса посадят в колонию?

Куда было бежать за помощью? Ну не к тете же Лире и не к тете Кларе, они только заохают. Матвейка кинулся к Брису и там разревелся без удержки. Еле его успокоили. Дома оказалась мама Бриса. Она была человек решительный, умыла Матвейку и тут же с ним и с Брисом отправилась на угол Красных партизан и Октябрьской. Никакого милицейского штаба там не оказалось. На трех углах были двухэтажные жилые дома, а на четвертом кафе «Лотос». Зато неподалеку располагалось отделение милиции номер четырнадцать, куда, ухватив ребят за руки, и направилась отважная мама. Отделением заведовал капитан, но не тот, что уехал с парнем. Мама заговорила с капитаном бесстрашно и с напором. Это что же делается? Какой-то тип останавливает на улице ребенка, отбирает ценную вещь, пугает мальчика до полусмерти и уезжает на милицейской машине!..

Капитан, конечно, сказал, что ничего не знает. Какой «тип», какая машина? Номер запомнили? Будто Матвейке в тот момент было до запоминания номера! Он только сказал, что капитан, говоривший с парнем, был лысый — он снимал фуражку и вытирал блестящую голову платком. Начальник отделения сказал, что не помнит в городской милиции ни одного лысого капитана. Вот если мальчик встретит на улице его или парня, отобравшего секстан, пусть проследит за ними, а потом приходит сюда. Мама Бриса сказала, что ловить преступников должны не мальчики, а сотрудники милиции, а то они только гоняют старушек, торгующих на улице свежей зеленью. Начальник отделения сказал, что не только. Час назад угнали машину одного из заместителей главы города, поэтому вся милиция «стоит на ушах». Впрочем, если гражданка так настаивает, то пусть оставит заявление — «разберемся».

Мама оставила. Но было ясно, что разбираться милиция не станет и секстан не найдет (как, скорее всего, и машину)…

Понятно, в каком горе был Матвейка. И в отчаянии, и в стыде. Из-за того, что не просто лишился секстана, а при этом еще безобразно струсил (так ему казалось). Несколько раз по дороге домой (то есть к Брису) он снова ударялся в слезы, и его успокаивали как могли. Мол, не такая уж большая потеря. А кроме того, может быть, секстан и найдется…

5

А потеря была большая. Во-первых, сам секстан, заслуженный штурманский прибор, морская вещь. А во-вторых, память о хорошем друге, старом капитане…

У секстана два зеркальца — круглое и прямоугольное. Прямоугольное легко достается из рамки, надо только оттянуть зажимы. И вот в секстане Бриса, между зеркальцем и металлической подкладкой, хранилось то, что было для него дороже самого прибора. Это визитная карточка Василия Васильевича Баталина, капитана первого ранга в отставке, и его маленькая фотография. Причем снят был Василий Васильевич в возрасте двенадцати лет, но уже в полной морской форме, в бескозырке и с медалью «За боевые заслуги»…

— Он был юнгой, да?

— Да. Тут такая история… Наш Тальск — город небольшой, но река Талья — большая. Еще в девятнадцатом веке там образовалось известное во всей России пароходство и возник судостроительный завод. А во время войны с фашистами на этом заводе строили бронекатера, такие небольшие плоские суда с башнями от танков. То есть мониторы. Они воевали на реках и в прибрежных морских акваториях. Отправлять их в районы боевых действий по воде было хлопотно и долго — это ведь по многим рекам и северным морям. Поэтому за катерами приходили поезда с платформами. Вот так — сперва на колесах, а потом уже, поближе к боям, на воду…

За катерами присылали, конечно, моряков. И вот с одной такой командой в сорок третьем году махнул на фронт четвероклассник Вася Баталин… Кстати, был он совсем не отчаянный мальчик, скорее наоборот. И очень жаль ему было оставлять маму и двух старших сестер (отец погиб еще в сорок первом). Но… тут все сказалось: и стремление попасть во флот, и желание отомстить за папу…

— И его не прогнали назад?

— Сперва прятался, а когда нашли, решили, что дело это хлопотное, далеко уехали… Да и пожалели. К тому же когда в боевом экипаже появляется мальчонка, это всем греет душу, напоминает о доме. Недаром столько было сыновей полков… В общем, зачислили в юнги на катер. Был он сигнальщиком, а потом в пулеметном расчете. Воевал, как все, хотя, конечно, берегли его, в самый огонь старались не пускать… Однажды спас он сорванный взрывом флаг, за что и получил медаль…

Воевал Вася Баталин на белорусских реках, а в конце войны оказался на Одере, побывал в Берлине. В мае сорок пятого решило командование отправить его в Нахимовское училище, но тут Вася сказал честно и бесстрашно:

«Нет. Война кончилась, теперь я хочу к маме». Васю поняли, демобилизовали. Отправили с сопровождающим в Тальск. Было ему в ту пору тринадцать лет…

В учебе он, конечно, отстал, но потом догнал одноклассников, тем более, что мама была учительница. А когда окончил школу… тут опять позвало его море. Уехал Вася в Ленинград, поступил в военно-морское училище. Служил на подводных лодках, получал награды и звания, но однажды лодка, которой он командовал, потерпела аварию. А было это в нейтральных водах, недалеко от Скандинавии… В ту пору не полагалось, чтобы иностранцы знали о наших подводных крейсерах. Считалось, что в случае чего лучше героически пойти ко дну, чем выдать себя. Но… капитан Баталин помнил, как отчаянно ждала его мама, когда он мальчишкой воевал на мониторе. И он знал, что так же матери ждут домой его матросов-подводников, совсем молодых ребят. Приказал всплыть и позвал на помощь норвежское судно…

Плохо ему пришлось потом, чуть под суд не отдали. С флота уволили, конечно… Потом, через несколько лет, новое командование разобралось, оправдали его, даже очередное звание присвоили, но в военный флот Василий Васильевич уже не вернулся. Служил на речных теплоходах, а в ту пору, когда подружился с Брисом, преподавал он в судостроительном техникуме…

Почему старый капитан подружился с мальчишкой? Наверно, потому, что Брис напоминал ему самого себя в детстве, еще до побега на фронт. Они вместе гуляли по Тальску, Василий Васильевич показывал Брису разные места, где когда-то играл с приятелями. Кстати, овражек с заброшенным мостиком показал тоже он… Брис часто сидел у капитана по вечерам, они вели беседы про все на свете, а иногда и молчали, уткнувшись каждый в свою книжку. Бывает, что и молчание не хуже дружеского разговора… А потом Василий Васильевич уехал, оставил Брису подарок…

— А они переписывались? — спросил Вовка.

— Да… Но я не сказал тебе сразу. Через полгода из Иркутска пришло Вовке письмо, что Василий Васильевич умер от воспаления легких. Сын его написал. В письме-то и были снимок и визитная карточка. На обороте снимка Василий Васильевич, уже больной, успел написать: «Боре Туринцеву — моему другу Брису — в знак нашей общей любви к родному Тальску. Каперанг В.Баталин».

Ну, не будем про слезы Бриса, это и так понятно…

— А секстан нашелся? — нервно спросил Вовка. Видно, всерьез его забрала эта история.

— Нашелся, но… Тут надо опять про Матвейку. Про Карузу-Лаперузу… Он погоревал, погоревал и малость успокоился. Тем более что никто его не укорял, жалели только… Опять ребята собирались под мостиком, Брис (иногда вместе с Инкой) придумывал дальше сказку про осколок чудесного зеркала, и наконец она стала близка к финалу. Паровозик был почти построен, а осколок — вот-вот найдут…

Но оказалось, Матвейка только снаружи сделался спокойным, а внутри он все равно переживал историю с секстаном. Иногда он ходил по улицам, надеясь встретить белобрысого парня или лысого милицейского капитана, но не встретил. И тогда он…

Вот представьте такую сцену. Идут по улице Брис, Инка, Баллон и Ташка и удивляются (и тревожатся даже): почему Матвейка не появляется среди них третий день и почему сегодня его не оказалось дома? Тетушки всполошились: «Ах, он ушел гулять с утра! Он разве не с вами?»

Идут, голову ломают и вдруг видят: навстречу им какая-то женщина ведет Матвея Гранатова за руку. Тот еле переставляет свои журавлиные ноги, голову опустил, губу закусил, а на плече несет синюю блестящую гитару. Гитара была знакомая, а женщина… тоже знакомая, но только для Ташки. Ташка сразу же узнала бывшую детсадовскую воспитательницу Ирину Григорьевну. Та была женщина добрая, только всегда немножко взволнованная. И тут она сразу взволнованным своим тоном сообщила, что ведет Матвейку домой, к тетушкам («раз мама и папа где-то ездят»), потому что… «Знаете, чем занимался наш Каруза-Лаперуза? Он на улице у рынка пел под гитару песни и собирал деньги!»

«Во, блин, фокусник!» — высказался Баллон с оттенком восхищения, а Инка машинально пообещала, что Баллона убьет.

Ребята убедили Ирину Григорьевну, что сами разберутся с бродячим певцом. Инка и Брис пообещали это очень убедительно, и бывшая воспитательница передала им пленника с рук на руки.

Разбирались недолго. Каруза-Лаперуза не стал упираться и признался, что пел ради денег. Чтобы насобирать их и купить новый секстан. А если секстаны нигде не продают, то купить что-нибудь другое, тоже морское и ценное, например, модель корабля. Чтобы утешить Бриса, а себе заработать окончательное прощение.

Ни ругать, ни упрекать Матвейку не стали, такие уж были это друзья. И насмешничать не стали. Объяснили только, что поступал он очень неразумно. Мог попасть в милицию или в руки какой-нибудь шпаны, которая накостыляла бы ему по шее и отобрала гитару и собранные деньги. Кстати, насобирал он немало, потому что народ слушал его хорошо. Потом хватило каждому из друзей на несколько порций мороженого.

— А ты там не боялся? — с уважением спросила Матвейку Ташка. Тот посопел и сказал, что да, сперва боялся, но когда начал петь, то страх «куда-то утёк». А еще он сказал честно, что задумал петь ради заработка, но потом «стало получаться ради песен, потому что кругом стояли и слушали…»

«Дело в том, что песни у тебя хорошие», — сказала Инка, чтобы утешить Карузу-Лаперузу (кстати, все уже знали это его прозвище).

Матвей признавал только старые песни, военных времен. Где он их столько узнал, как держал в памяти, это загадка. Наверно, даже для него самого… А нынешние песни, в которых и слов-то нормальных нет и когда певец скачет и блеет и чуть ли не толкает в рот микрофон, будто грызет черную грушу, — их Матвей Гранатов презирал…

— Значит, он пел под гитару? Он умел играть? — спросил Вовка (а за окнами по-прежнему было пасмурно).

— Да ничего он не умел. Знал только несколько аккордов. Научился у нового приятеля. У взрослого… Про этого человека я тоже сочинил немало, но сейчас расскажу покороче, а то не кончу историю до вечера…

Однажды вся компания, послушав очередную порцию сказки, решила отправиться в экспедицию. Им давно уже хотелось узнать: откуда и куда ведет заброшенная узкоколейка, что пряталась под лопухами на дне овражка. Потому что даже Брис и Василий Васильевич, которые много бродили по закоулкам и окраинам, этого не ведали. То есть капитан вообще не знал про рельсы…

И вот однажды все пятеро отправились в путь. Пробираясь через кусты и бурьян, через мелкие болотца, пустыри, мимо заборов, за которыми гавкали сердитые псы, по территориям каких-то заброшенных мастерских. И, чтобы пробираться было веселее, представляли, что вместе с ними движется построенный гномами серебряный паровозик, на котором едут Тимми и Юкошка… И наконец рельсы привели ребят к низкому кирпичному зданию, похожему то ли на небольшой фабричный цех, то ли на крепостной бастион — с узкими окнами и закругленными углами. Обшарпанное такое строение, по самые подоконники в иван-чае…

Узкоколейка уперлась в железные ворота. Створки были закрыты, но в одной из них виднелась калитка — тоже из железа, с заклепками. Приоткрытая. Потоптались наши друзья и зашли. Постояли, поморгали в темноте и в запахе кирпичей и ржавчины, и вдруг голос: «Это что за гости?» Хотели дать стрекача, но голос опять: «Да не бойтесь, тут детей не едят…»

Оказалось, что это молодой мужчина, сторож. Ругать ребят не стал, даже пригласил в свою каморку, чаем угостил. Видать, скучно ему было одному. И рассказал он, что в давние военные годы здесь располагался кузнечный цех, где для бронекатеров изготовляли кое-какие детали. А потом их по узкоколейке увозили на главный завод, на сборку. Теперь здесь какие-то склады.

«Да, по правде говоря, уже не склады, а одна видимость, — признался сторож. — Караулить нечего. Просто хорошие люди устроили меня на эту должность, чтобы хоть какое-то жилье было». Оказалось, что служил он в армии, в тех самых «горячих точках», где идет настоящая война, там его ранили. Это заметно было: шрам на щеке, небольшая хромота, а порой и заикание (несильное, правда). Вернулся домой, а сестра, у которой жил раньше, вышла замуж, в маленькой квартире тесно. Он спорить не стал, не любил скандалы, устроился вот сюда…

Фамилия у него была знаменитая — Тёркин. Правда, звали не Василий, а Саша. «А сам себя я прозвал «Вахтёркин», поскольку здесь вроде вахтера…»

Так и ребята начали его звать, когда познакомились поближе. Они часто стали заглядывать к Вахтеркину. Болтали о том, о сем. Вахтеркин рассказывал всякие истории. Не про войну, а чаще про школьных друзей. Например, как он с ними сплавлялся на плотах по притоку Тальи — по Каменке… Особенно подружился с Вахтеркиным Матвейка, потому что они оба любили песни. Причем у Вахтеркина песни были никому не знакомые и непохожие на те, что голосят с экранов. Наверно, их сочиняли там, на войне, солдаты… Одна ребятам особенно запомнилась, потому что была про Венеру. Правда, не про планету, а про статую, но все равно в ней слышалась какая-то тайная перекличка с той Венерой, на Солнце…

— А эта песня есть на самом деле? — беспокойно спросил Вовка.

— Есть… Песню эту нам, в части, пел сержант Полынников, сверхсрочник, успевший побывать во время срочной службы в кавказских переделках.

— А ты… Вань, ты можешь спеть?

— Нет, Вовка, не могу… Была бы гитара, я, может быть, как-то подыграл и спел, хотя гитарист я липовый и певец тоже… А так, «всухую», ну совершенно не получится…

Вовка вскочил.

— Подожди! — исчез за дверью, слышно было, как посыпался по лесенке. И не успел я всполошиться, как он вернулся с гитарой. С пыльной, обшарпанной…

— Вот. На ней тетя Света иногда играла…

Мне куда деваться-то? Гитарист я никакой, так, слегка баловался когда-то. Но делать нечего. Я повздыхал, досадуя на прилипчивого ангела-хранителя, подтянул струны, чтобы настроить инструмент.

— Раз напросился, слушай… Только имей в виду: у меня ни голоса, ни уменья.

Вовка устроился на самом конце лавочки и воззрился на меня потемневшими синими глазами. Ну, ладно…

«Духи» школу спалили в предгорье,
Дым слоится там сизым пластом.
На дороге учебник истории
Шелестит обгорелым листом.

На странице той сажа полосками
И картиночка в верхнем углу.
На картинке — Венера Милосская,
Что в музее с названием Лувр.

Гитарист наш Василий Опарышев
Над учебником тихо стоит.
«И в каком же бою это, барышня,
Потеряла ты руки свои?»

…А потом мы поперли колонною
Без прикрытья совсем, на авось,
Ну и врезали сразу со склонов нам
Сзади, спереди — и понеслось…

Мы в ответ огрызались, как лешие,
И трава обгорала вокруг.
И в бою том, недолгом, но бешеном
Оказался наш Вася без рук.

Он смотрел с виноватой улыбкою,
И просил он меня: «Напои…»
А потом нам сказали: ошибка, мол,
По дороге-то били свои…

Кончил я петь (негромко и сипловато). Помолчали. Потом Вовка выговорил похоже на Баллона:

— Й-ёлки-палки, блин… И такое ведь бывало по правде, да?

— Бывало и бывает… Хотя меня Бог миловал, я не воевал…

— Вань, а дальше-то? Вахтеркин и Каруза…

— Ну вот, подружились они… Один раз Матвейка решился, запел там, ребята его уговорили. А Вахтеркин подыгрывал. Это была старая песня про девушку, «Уралочка» называется. Военного времени…

— Ага, я слышал. Печальная такая, даже это… в глазах щиплет…

— Да… И получилось у Вахтеркина и Матвея этакое творческое созвучие. Они потом пели вместе не раз. Вахтеркин стал показывать Матвейке, как играть на гитаре. Ну, сперва хоть самые простенькие аккорды. Посадит его на колено, спиной к себе, даст гитару, а пальцы его — на струны и на гриф. «Смотри, вот так надо…» Ну, и Матвейка научился немного, стал себе подыгрывать. Слух-то у него отличный…

Однажды попросил он у Вахтеркина его синюю блестящую гитару на денёк: мол, дома порепетирую. Тот и дал, поверил. А Каруза-Лаперуза — на рынок. Не подумал даже, балда, что гитару могут отобрать, как секстан…

В общем, гитару вернули Вахтеркину и ничего ему не сказали. Но Матвейке с того дня стало везти в его песенных делах. Ирина Григорьевна в ту пору работала уже не в детском саду, а в клубе судостроителей: там сохранилась еще кое-какая детская самодеятельность, и ребята готовили концерт для ветеранов к двадцать второму июня, дню начала войны. И вот она разыскала Матвейку и стала уговаривать, чтобы он там тоже спел. Да сильно и не надо уговаривать было: он сразу представил себя тем мальчиком из кино. Заволновался, конечно, и выдвинул два условия: песню он выберет сам и пусть ему сошьют матроску.

Ну, дело не хитрое, тетушки соорудили матроску в четыре руки, даже настоящий флотский воротник достали в магазине судостроительного завода. Предлагали сшить и матросские клеши, но Матвейка отказался. Чувствовал, что будет в них выглядеть ненатурально, словно присвоил чужое, взрослое обмундирование, а он хотел быть в точности как мальчик из фильма про счастливую «Щуку»…

Ну и выступил. Сперва, как всегда, боялся, а потом спел «Вставай, страна огромная», а после бешеных аплодисментов ту самую «Уралочку» и «Вечер на рейде». Аккомпанировала ему сама Ирина Григорьевна. Вахтеркина не было на концерте (он потом очень жалел), а Брис, Ташка, Инка и Баллон были. И видели, что у многих блестели слезы. Вроде бы и голосок несильный, и артистического умения немного (поет, стоя навытяжку), а вот как-то взял людей за душу…

И с той поры пошло. Несколько раз Матвейка пел в разных клубах, в основном перед ветеранами. Те его встречали, как настоящего Карузо. Или Робертино Лоретти. Слышал про такого?

— Ага, — сказал Вовка. — А с Вахтеркниым он больше не пел?

— С Вахтеркиным получилось неладно. Делался он день ото дня все мрачнее. Нет, с ребятами был по-прежнему добрый, по-дружески так, но они узнали, что по вечерам к нему в жилую каморку приходят взрослые приятели и он с ними там крепко закладывает за воротник. Потому что в будущей жизни у него не было просвета, он сам так говорил. И однажды он стеклом бутылки полоснул себе по венам… Ну, взрослые дружки его (спасибо им) среагировали быстро, вызвали «Скорую». Руку Вахтеркину зашили, уложили его в больницу. Правда, ненадолго, на несколько дней. Ребята его там даже навестили разок — узнали, где он, пролезли в дыру забора на больничный двор. Матвейка увидел забинтованную руку Вахтеркина и разревелся. И на этот раз — без всякого стыда. Вахтеркин был ужасно смущен. Объяснял, что «это случилось сдуру» и что «больше я такое никогда…»

Все это, конечно, Матвейкино настроение изрядно подпортило, и все-таки он пел, выступал. Это было для него теперь как боевой долг.

В городе Тальске жило немало моряков-ветеранов. И с военного флота, и с торгового. Были и с речного флота заслуженные люди. Многие из них входили в ветеранскую организацию. Называлась она Союз капитанов, хотя состояли в ней, конечно, не только капитаны, а пожилые флотские люди всяких чинов… Когда-то, до своего отъезда, председателем этой организации был Василий Васильевич Баталин…

Лето шло, приближался День Военно-морского флота, и Союз капитанов решил устроить в Клубе судостроителей сперва торжественное заседание, а потом, как водится, концерт. И тут уж, ясное дело, без Матвейки было не обойтись. Нашли ему хорошего аккомпаниатора-пианиста, позвали на репетицию. Но Матвей Гранатов (от слова «гранат») по прозвищу Каруза-Лаперуза вдруг заупрямился. Он заявил, что согласен петь только под гитару, а играть на гитаре должен Александр Вахтёркин («то есть Тёркин!»), боевой, раненный на недавней войне его, Матвейкин, товарищ. Вот так и не иначе!

Ну, что делать-то? Поохали, согласились.

Труднее всего было уговорить Вахтеркина, он сперва отказался наотрез. «Да вы что, ребята, спятили? Хромого заику с непочиненной рукой!» И тогда… неловко об этом говорить, но Матвейка опять пустил слезу. Перед таким аргументом Вахтеркин, ясное дело, не устоял…

Ох, затянул я свой рассказ, Вовка…

— Ничуть не затянул!.. И все равно у нас еще почти три часа. Мы должны ждать до упора, пока Венера на Солнце. Вдруг оно все-таки выглянет!

6

— И вот наступило двадцать пятое июля. В клубе полно народа, много моряков (некоторые совсем седые). Золотые погоны, кортики, шевроны… Пока шло заседание, говорились речи, Матвейка с Вахтеркиным репетировали в кабинетике Ирины Григорьевны. Потом она сказала, что пора. Матвейка уже привык петь перед залом, но тут у него внутри что-то ухнуло… Однако он собрал всю свою храбрость. Заправил поаккуратнее белую форменку в синие отглаженные шортики, взял Вахтеркина за руку и повел его на сцену. В зале — сразу же шум и аплодисменты, возгласы: «Ура, Матвейка! Привет, юнга!» А кто-то даже крикнул: «Молодец, Каруза-Лаперуза!»

Инна Григорьевна объявила, что открывает концерт юный певец Матвей Гранатов и аккомпанирует ему на гитаре его друг, участник боевых действий на Кавказе Александр Тёркин. Конечно, опять шум и хлопки…

Матвейка встал по стойке «смирно». Подождал, когда совсем исчезнет страх, тихо кашлянул, и в горле его, как всегда, лопнула тонкая пленка. Матвейка посмотрел на Вахтёркина и запел «Вставай, страна огромная». И сразу же замер зал — только Матвейкин голосок и негромкий звон гитары…

…Потом пел Матвейка «Вечер на рейде», «Северо-Западный фронт», «Севастопольский вальс»… Его никак не хотели отпускать со сцены. Ирина Григорьевна даже сказала: «Уважаемые товарищи моряки и другие гости, мальчик устал…» Но кто-то крикнул: «Пусть еще одну, последнюю!» И тогда Матвейка запел «Севастопольский камень»:

Холодные волны вздымает лавиной
Суровое Черное море.
Последний корабль Севастополь покинул…

Эта печальная медленная песня вообще-то для большого мужского хора, когда он как бы повторяет движение штормовых волн. А тут один, похожий на цаплю-птенца мальчонка. Но Матвейкин голос звенел такой тревогой и печалью, что опять у старых моряков заблестели глаза. И опять такой ураган аплодисментов… Матвейка держал за руку вставшего рядом Тёркина (тот был в камуфляже и синем берете), наклонял голову в неумелом поклоне и думал, что хорошо бы поскорее исчезнуть со сцены. Однако исчезнуть не дали. Встал седой капитан первого ранга, поднял руку, дождался тишины (правда, не полной) и громко сказал:

«Подожди, мальчик, у моряков есть к тебе дело!»

Он и еще три человека в золотых погонах и с кортиками поднялись на сцену. Встали по сторонам от Матвейки, а капитан первого ранга осторожно повернул его к себе лицом.

«Матвей Гранатов! Союз капитанов решил наградить тебя за твою любовь к морю, за радость, которую ты приносишь морякам, и за храбрость, с которой ты поешь наши любимые песни. В тысяча девятьсот девяносто шестом году, когда ты родился, страна праздновала триста лет нашего флота. Тогда была учреждена специальная медаль. Ею награждают за заслуги перед флотом до сих пор. Нашему Союзу дано право вручать эту правительственную награду тем, кого мы сочли достойными. И мы, моряки, вручаем тебе, ровеснику юбилея, медаль «Триста лет Российскому флоту»…

Ух, что тут началось!.. Матвейку подхватил на руки старый дядька в погонах главного корабельного старшины. Матвейка его немного знал, звали старшину Маркелыч (то ли отчество, то ли прозвище). От Маркелыча слегка пахло спиртным. Он прижимал обмирающего Матвейку к старому колючему кителю и вскрикивал:

«Вот!.. А вы говорили!.. Вот она, наша смена! А вы говорили! Они нас не продадут!..»

Наконец Матвейка оказался за кулисами. Здесь его ждали ребята. Ерошили Матвейкины волосы-водоросли, хлопали по плечам, щупали медаль, уже прицепленную к парусиновой форменке, разглядывали удостоверение с печатью и полным именем награжденного: Гранатов Матвей Сергеевич. Баллон щупал медаль дольше других и сказал: «Да, клёвая вещь». Инка не стала грозить, что убьет его. Ташка храбро поцеловала своего друга в щеку. А тетя Лира и тетя Клара все старались заново причесать племянника и поаккуратнее заправить матроску…

Ирина Григорьевна слезно упросила Вахтёркина спеть на сцене пару солдатских песен, потому что «негодные парни из студии «Саксофон» не приехали и зарезали нас без ножа, нечем заполнять концертную программу». «Иди, Саня», — шепотом сказал ему Матвейка, и Вахтёркин пошел…

Здесь надо сделать отступление про Вахтёркина и его судьбу. Совершенно случайно в это время оказалась в зале девушка Надя, приехавшая из соседнего городка. Та девушка, с которой он когда-то учился в одном классе и с которой была у них любовь. После армии и ранения Вахтёркин не стал встречаться с ней, прятался. А здесь она увидела его и больше от себя не отпустила… «Какой из меня муж… — горько отбивался он. — Контуженный, психованый, ни на что не способный…» «Вылечим, — говорила решительная Надя. — Не стони и не жалуйся. А то получишь по шее, как в первом классе!» А ребятам, когда она с ними познакомилась поближе, Надя сказала: «Мы с ним были вот как Ташка и Матвейка. Разве Ташка бросила бы Матвейку, если бы с ним случилось несчастье?» Ташка пфыкнула губами так, что с них полетели брызги. Потому что представить такое было немыслимо…

Ну, это, как говорится, вставка в основной сюжет. А теперь опять о Карузе-Лаперузе. Ирина Григорьевна сказала, что Матвейке надо пойти в фойе, там его ждут «люди с телекамерой», чтобы снять для вечерних городских новостей. После всех событий Матвейка уже не очень стеснялся. Но сперва ему уж-жасно было надо «в одно место». Он шепотом сказал об этом Брису и убежал. Где в клубе то самое место, Матвейка знал, потому что был здесь не впервые…

Отсутствовал Матвейка довольно долго. А когда вернулся, лицо его было непонятное. Он ничего не ответил торопившей его Ирине Григорьевне и за рукав оттянул в сторону Бриса: «Пойдем. Скорее…» Брис, почуяв неладное, пошел. Они оказались в длинном коридоре, где попахивало туалетом. В конце коридора говорили друг с другом два милиционера: сержант и капитан (видимо, они отвечали за охрану). Капитан был без фуражки, и под лампочкой блестела голая голова.

«Брис, вот этот… На его машине уехал тогда тот парень…»

Брис не всегда был решительным человеком. Но в такие вот важные моменты — был. Он поступил храбро и умно:

«Товарищ капитан, у нас к вам очень серьезное дело. Только не здесь. Пройдемте, пожалуйста, в фойе. Очень надо…»

Капитан пожал плечами и пошел — туда, где вокруг треноги с камерой толпились любопытные.

«Господин оператор, включите, пожалуйста, съемку», — сказал Брис так решительно, что «господин оператор» — конопатый паренек с веселыми глазами — навел объектив, над которым загорелся красный огонек.

И тогда Брис в упор сказал лысому милиционеру:

«Господин капитан милиции. Скажите, пожалуйста, куда вы восьмого июня увезли морской секстан, который ваш знакомый отобрал на улице вот у этого мальчика?»

Ну, сперва, конечно: какой секстан, что за чушь, да выключите вы камеру, я ничего не понимаю, бред какой-то… Но красный огонек над объективом не перестал гореть, а Матвейка дрожащим от обиды голоском сбивчиво но понятно и недлинно изложил всем, кто рядом, то что, было.

«А! Ну да, я помню этого юношу! — наконец сообразил капитан (а куда ему деваться-то). — Его звали, кажется, Валерий… Он был в отряде содействия милиции и собирался в войска МВД, а после армии в милицейскую школу. Мы с ним об этом и поговорили, когда встретились на улице, а потом я его подвез до дома, по пути было. На следующий день он, судя по всему, уехал на сборный пункт. Куда его направили, я не знаю. И не помню никакой этот секс…»

«Это не то, что вы думаете, капитан, это мореходный инструмент», — сказал подошедший моряк.

«Я это как раз и думаю, товарищ капитан второго ранга… Да выключите же камеру, что здесь интересного!.. Хорошо, я наведу справки, разберусь…»

«В четырнадцатом отделении уже полтора месяца разбираются», — непримиримо сказала появившаяся рядом Инка.

«При чем здесь четырнадцатое! Я завтра же… Сегодня-то воскресенье… Хотя… — Лысый капитан милиции вынул из нагрудного кармана рубашки мобильник. — Тюканов? Хорошо, что я тебя застал, дело тут… Твой комп на связи? Добро. Найди мне список этого… молодежного отряда содействия, будь он неладен… Потом объясню… И отыщи в нем адрес Валерия… э-э… Карченко!.. Да знаю, что в армии, адрес надо… Переулок Токарей, двенадцать. Усёк… Да, и глянь, что у него за семейство… Мать и брат, отца нет? Добро… Спасибо, отбой… — Капитан милиции оглядел всех, кто вокруг. — У меня машина, сейчас поедем, поговорим с матерью этого Карченко Валерия: где он и как и куда девал прибор… — Он слегка затравленно глянул на телеоператора. — Надеюсь, ваш канал не будет давать об этом репортаж?»

Дерзкий конопатый оператор сказал, что пока не будет, но потом поинтересуется. Видимо, у него были с милицией свои счеты.

Поехали минут через десять, после того как Матвейка дал «тэвэшникам» сбивчивое интервью, а милицейский капитан сходил, еще раз проверил охрану клуба.

В пыльный служебный «рафик» (тот самый) влезли все пятеро. Капитан не спорил. (Тетя Клара и тетя Лира охали вслед, а Вахтёркин в зале все пел.)

До переулка Токарей добрались быстро. Дом Карченко был одноэтажный, за зеленым, уютным таким забором. Когда вошли, слабо вякнула и тут же убралась под застекленную веранду рыжая собачонка. А с крыльца веранды быстро спустилась женщина лет сорока, в пестром переднике и шлепанцах.

«Здравствуйте… Ох, а что случилось-то? Неужели с Валерой?»

Капитан сказал, что ничего не случилось, просто он по своей обязанности ездит по адресам, интересуется, как служат бывшие подопечные из отряда содействия. А ребята эти просто знакомые, катаются по причине воскресного дня…

Сели у садового столика на лавки. Женщина, суетливо вытирая передником руки, проговорила:

«Его в Среднекамск отправили, в сержантскую школу, спасибо вашей характеристике… Он две недели назад письмо прислал…»

Тогда капитан спросил наконец, не приносил ли Валерий перед уходом в армию какой-нибудь оптический прибор. И женщина, снова испугавшись, сказала, что да, приносил. И тут уж, делать нечего, капитан сказал, что есть подозрение: прибор краденый.

«Господи, да что же это… Сейчас принесу. Господи». Она сразу будто постарела и засеменила к дому.

«Имейте в виду сразу: номер девяносто семь тринадцать, — насупленно произнес Брис. — Чтобы потом не говорили, будто не наш.»

Номер был оттиснут полустершейся белой краской. На алидаде. Тот самый. Капитан крякнул и, глядя в стол, рассказал матери Карченко все, что было. Та сидела, беспомощно уронив руки — как мама непутевого мальчишки с известной картины «Опять двойка».

«Господи… Что теперь будет-то?.. Он ведь принес тогда эту вещь и подарил братишке на прощание. Сказал, что купил на барахолке у какого-то мужика, там всякие неожиданные… предметы… продают… Братишка такой, как эти мальчики, старшие. У него церебральный паралич с детства, не ходит он почти… так обрадовался. Буду, говорит, теперь как моряк…»

Наступило молчание. Потом Баллон шепотом сказал: «Ну, положеньице… долбаное». Так же тихо Инка сказала, что убьет…

Потом все увидели, как из широкой двери выехал в кресле на веранду мальчик: темноволосый, узколицый, с укрытыми зеленой накидкой ногами. Он посмотрел сквозь прозрачные стекла на ребят и вдруг поднял тонкую, как у Матвейки, руку. Я, мол, вас не знаю, но все равно хорошо, что гости. И Матвейка (он потом говорил: сам не понимаю почему) вдруг тоже тихонько помахал ему.

Брис взял секстан. Оттянул зажимы прямоугольного зеркальца, уронил его в ладонь. Следом упали сложенная пополам визитка и маленькая фотография. Брис положил фотографию на стол. На ней был большеглазый мальчишка в такой, как у Матвейки, форменке, тоже с медалью, и в бескозырке с надписью на ленте: «Береговая оборона». Все смотрели на снимок с полминуты. Потом Брис убрал визитную карточку и фотографию в нагрудный карман рубашки. А секстан подвинул женщине.

— Это другой инструмент, мы ошиблись. И парень, который отобрал наш секстан, был, видимо, другой. Извините… Пошли, ребята…

И они разом встали и пошли к калитке. Песик нерешительно вякнул из-под веранды.

«Храни вас Господь», — торопливо сказала им вслед мать Валерия Карченко.

Капитана подождали у машины. Он задержался во дворе минут на пять. Наверно, говорил женщине, какую нахлобучку она должна устроить сыну в письме и как этот дурак должен быть благодарен пятерым ребятам. А то ведь пахло уголовным делом и черт его знает чем вместо сержантской школы.

Капитан милиции довез всех до Инкиного дома. А по дороге сказал:

«Да, правильные вы мальчики-девочки…»

«Мы-то правильные, — буркнул в ответ Брис. — А вот что из этого дурака получится… Сержант охраны порядка…»

«Разберемся и проследим. Примем меры», — пообещал капитан. Ребята подумали, что он, скорее сего, врет, но было уже не до того.

Они поднялись на Инкин чердак. В свою «кают-компанию». Там Брис опять достал снимок юнги Баталина. И все стали разглядывать его в свете солнца, что падало в чердачное окно.

«Брис, а можно ведь увеличить карточку, — шепотом сказал Матвейка. — Есть такая мастерская, там тетя Лира работает. Можно сделать для каждого… Можно, да?»

«Конечно, сделаем», — сказал Брис.

— И сделали? — спросил Вовка.

— Да…

И словно солнце, светившее в окно Инкиного чердака, пробилось и сюда.

— Иван, смотри! Какой в облаках разрыв!