Приключения мальчика с собакой Надежда Остроменцкая, Наталья Бромлей

Оглавление
Часть первая
Часть вторая
Часть третья
Часть четвертая
Примечания

Часть первая

Глава 1. Несчастье

Весна в Сицилии только началась, а солнце было уже таким горячим, что к полудню разморило и пахарей, и пастухов, и виноградарей. Все, кто мог, укрылись в тени.

Два подростка пасли овец на лужайке возле оливковой рощи. Они ушли со стадом под ее деревья, не заметив, что одна овца отстала. Опустив голову и покачиваясь, она уныло стояла на самом солнцепеке. Собака пастухов была внимательнее своих хозяев – она вернулась за овцой на луг; но овца вдруг повалилась на бок и задергала ногами. Собака ощетинилась и тревожно залаяла. Из рощи выбежал мальчик-пастух. Широкие поля войлочной шляпы бросали тень на его круглые румяные щеки и блестящие черные глаза. Легкий хитон,[1] едва доходивший до колен, не стеснял его движений; в два прыжка он очутился возле овцы и присел на корточки, горестно глядя на струйку зеленоватой жидкости, стекавшей на траву сквозь ее оскаленные зубы.

– Что случилось, Клеон? – спросил второй мальчик, появляясь на опушке.

– Не помогло жертвоприношение! – вздохнул Клеон, продолжая смотреть на судорожно дергавшуюся овцу. – Еще одна издыхает.

– Значит, боги нашли жертву скудной, – заметил второй мальчик, также наклоняясь над овцой.

– Скудной?! – возмутился Клеон. – Отец зарезал для них лучшего козла в стаде и три здоровых овцы! Неужели им этого мало?!

– Тшш… – остановил его второй мальчик: – боги могут услышать и наказать тебя.

Овца задрожала сильнее, дернулась в последний раз и вытянула ноги.

– Вот видишь: околела! – упрекнул Клеона его товарищ. – Разве можно болтать что попало?

Клеон махнул рукой:

– Все равно она издохла бы. Оттащи ее в тень, Пассион, и прикрой ветвями. А я побегу домой: надо сказать отцу.

Видя, что Клеон уходит, собака двинулась за ним.

– Лев! – топнул ногой мальчик. – А кто будет помогать Пассиону?

Лев остановился. Тихо скуля, смотрел он вслед хозяину. Только после того, как мальчик скрылся из виду, Лев грустно побрел к овцам. Пассион укоризненно покачал головой:

– Часу не можешь прожить без Клеона?… Точно глупый щенок без матери!

Слабо вильнув хвостом, пес уселся сторожить овец, щипавших траву под деревьями. Хоть хозяин и не мог его видеть, он честно выполнял работу, которую обычно они делали вдвоем.

Первый запах жизни, который Лев ощутил вместе с теплом солнца и вкусом пищи, был запах Клеона. В те далекие времена – два года назад – Лев не имел никакого представления о мире. Он был еще крохотным слепым щенком и не знал, что его с братьями и сестрами выбросили в море и что он, самый сильный, один выполз из волны, которая выкатила весь выводок на песок и всех, кроме него, утащила обратно. Следующая волна унесла бы и его, если бы не мальчик, подхвативший щенка на руки. Щенок не сразу понял, что жидкость, которую вливали ему в рот, надо глотать, и чуть не захлебнулся овечьим молоком. Наевшись, он уснул в полураскрытых ладонях Клеона и на всю жизнь запомнил запах этой живой колыбели.

Мальчик был в восторге от своей находки: черная пасть, широкая грудь, упорство, с каким щенок карабкался по песку, спасаясь от смерти, – все говорило за то, что из него выйдет отличный помощник пастуху. И дома он всем понравился. За толстую шею отец Клеона прозвал собаку Львом.

Как только щенок открыл глаза и начал ковылять, он неотступно следовал за Клеоном, переваливаясь на своих коротеньких лапках. Клеон таскал его с собой на пастбище; сначала – под мышкой, чтобы щенок не задерживал стадо в дороге, а потом Лев стал пробегать этот путь на собственных ногах. Дома они спали на одной подстилке. В первый год, всякий раз, когда приходилось разлучаться с Клеоном, Лев впадал в бурное отчаяние – выл и рвался за мальчиком. Потом Клеон приучил собаку пасти стадо в одиночестве. Но все же Лев становился печальным, когда Клеон уходил и не брал его с собой.

* * *
Мальчик торопливо шагал к дому, раздумывая, в какое отчаяние придет отец от немилости богов и от того, что снова нечем будет уплатить долг Дракилу.

И зачем только явился доверенный публикана[2] в их деревню! Он уверял, будто компания римских всадников выплатила Республике налог за сицилийскую провинцию и теперь имеет право собирать подати с сицилийцев. И он потребовал с односельчан Клеона так много, что даже Катана, город, к которому была приписана их община, не мог бы дать столько зерна и денег. Что же могли собрать бедные землепашцы?… Правда, тот же публикан предложил им помощь – ссуду под огромные проценты. И тут богач Дракил поразил всех, заявив на деревенской сходке:

– Ну и собаки же эти публиканы! Последнюю шкуру с бедняка дерут! Сорок процентов годовых!.. Это уж не десятиной пахнет! Вместо того чтобы выплатить Республике десятую часть урожая, вы должны отдать этому волку почти половину того, что принесла ваша земля за год. Только за проценты половину! А еще ведь и долг платить надо… Что же останется?… Лучше уж вам сразу пойти и утопиться, чем постепенно подыхать с голоду. Если бы я был так богат, как эта гиена в образе человеческом, я дал бы вам деньги без всяких процентов. А вы потом, когда смогли, отдали их или отработали. Но я такой же земледелец, как и вы. Разница только в том, что боги возлюбили меня за благочестие и сделали немного богаче… однако не настолько, чтобы давать ссуды без процентов. Пусть поразит меня Зевс Громовержец,[3] если я лгу! Но знайте: я готов внести за вас все, что требуют эти волки, если вы согласны выплачивать мне всего-навсего двадцать процентов в год. Если денег не будет, вы всегда сможете отработать свой долг. Живем мы рядом…

Тогда всем это показалось просто благодеянием. И вот деревня очутилась в долгу у Дракила. Ссудил он деньгами и Клиния, отца Клеона, хотя незадолго перед этим они повздорили из-за лужайки, примыкавшей к роще Дракила. Эту лужайку Клиний не хотел продать богачу. Дракил сделал вид, что забыл об этой ссоре. И все его очень хвалили. Он даже предложил Клинию – также в долг – несколько тонкорунных овец, шерсть которых высоко ценилась. Мало того, Дракил разрешил Клинию пасти овец в полдень на опушке его оливковой рощи. И вот – эта непонятная болезнь…

– Куда так торопишься? Опять что-нибудь с овцами? – окликнул Клеона крестьянин, отдыхавший у дороги в густой тени платана.

Вся деревня знала об их горе и о том, что Клиний принес вчера жертву богам.

– Еще одна пала, – ответил Клеон.

Крестьянин поманил к себе мальчика и, подозрительно оглянувшись – не подслушивает ли кто, вполголоса сказал:

– Пусть твой отец подумает, почему это у всех кругом овцы здоровы? Отчего они мрут только у вас? Пусть он вспомнит, что Дракил никогда ничего не прощает, а тут вдруг стал таким добрым, что и хлеб в уплату налога за твоего отца внес, и деньгами ссудил, да еще и овец дал!

Клеон возмущенно поднял голову, но крестьянин ближе притянул его к себе и прошептал:

– Старая Левкиппа видела, как Дракил посыпал чем-то траву на опушке своей рощи… там, где в полдень пасутся ваши овцы… – Он оттолкнул Клеона: – Иди! И помни: я тебе ничего не говорил.

Растерянно поглядев на него, Клеон круто повернулся и побежал к дому.

Отдохнувшие пахари возвращались на поля и огороды. Они что-то кричали Клеону. Мальчик делал вид, что не слышит, и, не останавливаясь, бежал мимо полей, обсаженных по межам кипарисами и пирамидальными тополями, узкая и легкая тень которых предохраняла посевы от излишнего жара, передвигаясь вместе с солнцем, но не заслоняя надолго его благодетельный свет.

Пробегая через деревню, Клеон плюнул в ту сторону, где стоял большой дом Дракила.

«Как ему отомстить? – думал мальчик. – Жаловаться на него бесполезно: и боги и римский наместник будут на стороне богача. Не натравить ли на него Льва? Подстеречь Дракила где-нибудь, когда он будет один, и пусть Лев растерзает его, как волка. Вот все в деревне обрадуются! Уже два года он высасывает из людей свои двадцать процентов, и конца этому не зидно. А еще вон что, оказывается, он делает – овец отравляет!»

В самом конце деревни, под горой, покрытой виноградниками, стояла хижина Клиния, отца Клеона. Ближайший виноградник принадлежал ему, и Клеон хотел пройти прямо туда, чтобы поговорить с отцом с глазу на глаз, без матери и сестер. Еще издали он увидел согнутые спины мужчин, которые срезали прошлогодние лозы в своих виноградниках. Только участок отца был пуст. Клеон встревожился: почему он оставил работу? Почему полуоткрыты ворота в их дворе? Неужели боги послали на них еще какую-нибудь беду? Иначе разве оставил бы отец вход открытым?… Вон уж и свинья с поросятами ушла со двора и развалилась посреди дороги, а куры полезли на гору в виноградник…

«Самое важное в жизни – порядок, – учил Клеона отец. – Что бы ни случилось, соблюдай порядок – и выкарабкаешься из любой беды». Клеон бросился восстанавливать нарушенный порядок. Свинья, которую он поднял ударом ноги, недовольно хрюкая, затрусила во двор. Поросята подняли визг. Куры, кудахтая, помчались к воротам… Но никто не вышел на порог дома взглянуть, из-за чего поднялся такой шум.

В то время как мальчик задвигал засов, до него донесся из хижины голос отца:

– Подумай, Дракил, что ты говоришь?… Где же тогда мне пасти овец и коз…

– Сейчас не об этой лужайке речь, – перебил Дракил. – Я говорю о процентах. Вот уж второй год ты их не платишь. Знаешь, как возрос твой долг?… Все, что ты имеешь, не смогло бы его покрыть.

– Ты сам уговорил его взять у тебя эти деньги, – вмешалась мать. – Ты же сам!.. Сам!..

– Париса, замолчи! – повысил голос отец.

– Не хочу молчать! – крикнула мать. – Ты не просил его продавать нам тонкорунных овец, он сам навязался. Сулил барыши, а вместо того… Видно, нарочно больных сбыл!

– Твоему мужу делают добро, а ты кричишь, как ослица, – укоризненно сказал Дракил. – Разве я знал, что он не умеет ходить за тонкорунными овцами? Я из доброты их ему предложил, чтобы он скорее разделался с долгом. Они были совершенно здоровы.

– В прошлом году шерсть была испорчена, а в этом овцы стали падать, – пожаловался отец.

– А почему ты не спросил у меня совета, что с ними делать? Я терпел в прошлом году. Ты обещал проценты осенью. Не отдал Я терпел до весны. И вижу, что ты опять не сможешь заплатить, у тебя падеж. Как же мне поступить? Ты у меня не единственный должник. Если за всеми будут так пропадать деньги, я скоро стану нищим. Я не могу больше ждать. И вот мое последнее слово: в уплату процентов я забираю твоих коз и овец, а также лужайку возле моей оливковой рощи…

– Пусть боги всю траву на ней засушат! – закричала мать. – Пусть падут все козы и овцы!..

– Сам же ты и твой сын Клеон, – продолжал Дракил, – поселитесь в моем доме, с моими рабами, и будете отрабатывать свой долг, после чего я, как следует по закону, вас отпущу.

У Клеона сильно забилось сердце. Он сжал кулаки, готовясь броситься отцу на помощь, если он станет выталкивать Дракила.

Но в хижине молчали. Это было страшнее всяких криков. Клеон рванулся к двери.

– А… что будет с нею и девочками? – услышал он робкий вопрос отца… такой робкий, что Клеону показалось, будто его хлестнули по лицу. Удар, предназначавшийся Дракилу, обрушился на свинью. Она взвизгнула и помчалась от мальчика. И снова никто не вышел на порог. Клеон озирался – на кого бы еще излить свой гнев? Унижение отца было нестерпимо… Но войти в хижину и вмешаться в разговор взрослых он не смел.

– Пусть люди не говорят обо мне плохо, – важно отвечал Дракил. – Твоей жене и дочкам я оставлю хижину и… – он покашлял, – виноградник с полем.

– Кто же будет обрабатывать виноградник и поле, когда меня с ними не будет?

– А твой племянник Пассион на что?… Видишь, я обо всем подумал.

– Ишь, добряк какой! – исступленно закричала мать. —

Он обо всем подумал!.. Вон отсюда, или я оболью тебя кипятком! Вон отсюда, сейчас же!

– Париса! – испуганно вскрикнул отец. Послышались звуки борьбы, треск разбивающихся черепков…

– Уйми эту волчицу! – заорал Дракил. – Я ей покажу кипяток!.. Не оставлю ни виноградника!.. Ни поля!.. Ни хижины!.. Пусть идет жить в леса!.. В горы!.. В пещеры!.. Будешь еще, милая, порог у меня обивать, чтобы я тебя хоть с самыми презренными рабами поселил, лишь бы крыша над головой была!

– Замолчи, Дракил, – холодно сказал отец. – Я ведь тоже могу в горы уйтл. И многих могу поднять против тебя. Тогда тебе несдобровать. Не доводи меня до отчаяния. Я тоже скажу последнее слово: если сделаешь, как говорил вначале – оставишь ей и девочкам хижину, виноградник и поле, – я согласен отрабатывать с Клеоном свой долг… Молчи, Париса: законы суровы к должникам. Лучше сделай все, чтобы выкупить нас. Пусть Пассион пойдет к своему отцу и другим моим братьям – может быть, они помогут нам расплатиться… Ну?… Говори, Дракил, согласен?

– Идем, скрепим сделку, – вместо ответа предложил Дракил. – Пусть будет, как я сказал раньше. Все равно эта фурия[4] сама себя погубит.

Клеон спрятался в хлев, чтобы отец и Дракил не увидели его, выходя из дома. Если отец готов батрачить у Дракила, это его дело. А Клеон лучше уйдет к беглым рабам в горы, чем согласится жить с рабами Дракила, на посмешище всем деревенским мальчишкам! Но прежде он отомстит за гибель овец.

Дракил появился на крыльце. Клеон с трудом удержался, чтобы не запустить в него камнем. Едва отец и Дракил ушли, мальчик выскользнул из хлева и в нерешительности остановился: бежать ли из дому, не сказав никому ни слова, или предупредить мать?… Ведь она места себе не найдет от тревоги, не зная куда он исчез… Клеон вспомнил гнев матери против Дракила: ей можно довериться, она все поймет!

Он вошел в дом.

Мать бесцельно передвигала котелки на очаге. В углу тихо плакали сестры. Дым из очага плавал по комнате, медленной струей поднимаясь к отверстию в потолке и волнами выходя в открытую дверь.

– Я ухожу из дому! – сказал мальчик. – Я отомщу Дракилу! Знаешь, что он сделал?

Мать резко повернулась к нему. Клеон увидел ее лицо с покрасневшими от дыма и слез глазами.

– Что ты можешь… Подай-ка мне лучше лозы, а то я из-за этого архипирата чуть не упустила огонь.

– Но у меня есть Лев! – возразил Клеон, подбрасывая в огонь охапку прошлогодней виноградной лозы. – Мы уйдем из дому и вдвоем уж как-нибудь отомстим Дракилу! Ты знаешь, что он сделал? Посыпал ядом траву в своей роще. Там, где пасутся в полдень наши овцы…

– Что-о?!

– Спроси старую Левкиппу… Он отравил наших овец. Он все подстроил нарочно!

Мать не закричала, не стала рвать на себе волосы, как ожидал Клеон. Она словно задохнулась: «А-ах!..» – и лицо ее потемнело.

Лоза в очаге затрещала, и дым застлал комнату.

– Пусть Афина Паллада[5] укрепит твой разум и руку, – медленно выговорила Париса. – Ты уже почти взрослый… – Она оглянулась на девочек и погрозила пальцем: – Помните, вы не видели его с рассвета!

Клеон, привыкший, что мать из-за каждого пустяка разражается слезами и криками, робко смотрел на нее.

Мать открыла кадку, в которой лежали лепешки, и обернулась к девочкам:

– Принесите оливок и сыра, пусть Клеон возьмет их с собой.

Глава 2. Клеон уходит из дому

Пассион сидел на земле, прислонившись спиной к дереву, и мастерил свирель. Неподалеку растянулся Лев и, положив голову на лапы, делал вид, будто дремлет. Его морда с закрытыми глазами была спокойна, но чуткие уши и ноздри настороженно шевелились. Вот ветерок донес, что приближается Клеон. Лев вскочил и, еще не видя мальчика, с радостным лаем бросился ему навстречу. Клеон ласково провел рукой по шерсти собаки и, задыхаясь от быстрого бега, опустился на колени возле двоюродного брата.

– Отец пошел в батраки к Дракилу… И меня хотел с собой забрать…

Пассион удивленно взглянул на него.

– Ох, если бы ты только слышал! – воскликнул Клеон и яростно потряс кулаком.

Лев зарычал, не понимая, кто обидел его хозяина.

Пассион вопросительно глядел, ожидая рассказа, и Клеон передал ему все, что услышал по дороге к дому и у дверей родной хижины. И всякий раз, как он прерывал рассказ проклятиями, Лев вскакивал и бежал обнюхать кусты – не там ли спрятался враг Клеона.

Пассион слушал нахмурившись и машинально ломал недоделанную свирель.

– Я бы, знаешь, как поступил на твоем месте? – вдруг сказал он. – Я бы подговорил рабов Дракила, чтобы они его убили.

– А их за это распяли бы на крестах?

– Зачем же этого ждать? Надо поднять рабов на хозяев! Ты стал бы их предводителем, как Афинион.[6] Помнишь, нам старый Эвтихий рассказывал?

– Ну кто меня будет слушаться! Мне же четырнадцать лет! Вот если бы я знал, где сейчас восстание, я бы убежал туда. Но все сидят по домам. Бородатые мужчины идут в ярмо, как волы…

– А беглые рабы в горах! – прервал его Пассион. – Почему ты не уйдешь к ним?

– Так или иначе, а Дракилу я отомщу! – Клеон ударил кулаком по земле.

– Ты что-нибудь задумал?

– Не выпытывай! – Клеон поднялся. – Я ухожу. А то еще Дракил явится сюда. Теперь овцы принадлежат ему, и он не даст им подохнуть от отравы. Если он придет, скажи, что я побежал за отцом. Только что, скажи, убежал… Прощай! Живи у нас, как жил. Помогай моей матери… Льва я беру с собой. – Клеон помедлил, выжидая, не выразит ли Пассион печали, расставаясь с ним.

Но тот вскочил с загоревшимися глазами:

– Я знаю: ты убежишь в горы и подговоришь беглых рабов напасть на дом Дракила! С такой собакой и я бы ничего не побоялся! – Он протянул Клеону остатки завтрака, обернутые листьями аканфа:[7] – Возьми! Тут лепешки и сыр.

– У меня есть еда… Впрочем, давай!.. Идем, Лев!

Лев, беспокойно следивший за Клеоном – не собирается ли он снова уйти один, весело залаял и бросился бежать к дому. Не слыша за собой шагов мальчика, собака остановилась, поджидая его.

– Назад! Тихо! – приказал вполголоса Клеон. – За мной! Пастух свернул в рощу. В радостном предчувствии охоты Лев помчался за ним. Он пошел рядом с мальчиком, осторожно ступая и принюхиваясь к каждому кусту. Вот он учуял фазана и остановился, глядя на хозяина: можно ли залаять – вынута ли сеть и готов ли охотник набросить ее на взлетевшую птицу? Но, видно, Клеон не собирался охотиться: он обернулся и, заметив, что деревья скрыли его от Пассиона, свернул на тропинку, ведущую к морю.

Не так-то легко расстаться с дичью, которую выследил! Лев засунул нос в куст и страшно зарычал. Тяжелый золотистый фазан вылетел с таким звуком, словно разорвалась шелковая ткань. Вспугнув ради забавы птицу, Лев побежал догонять Клеона. На узкой тропинке он толкнул мальчика боком и понесся вперед, радуясь предстоящему купанию.

Клеон спокойно шел за собакой. Он знал, что здесь им не грозят никакие встречи: если кто забредет на скалы в поисках убежавшей козы, то не разглядит их внизу на берегу среди камней, навороченных последним землетрясением.

Лев с разбегу кинулся в воду и шумно поплыл. Клеон снова поступил не так, как ожидал пес: вместо того чтобы раздеться и броситься в море, мальчик тихо свистнул и двинулся влево, где под скалами лежало множество огромных камней.

Чем дальше, тем трудней становилось идти. Клеон и Лев то карабкались вверх, то перепрыгивали с одной глыбы на другую, а в одном месте скала так круто опускалась в море, что они, обходя ее, должны были войти в воду. За скалой оказался крохотный заливчик с узким песчаным берегом, таким ровным и чистым, что было непонятно, как очутились здесь два больших плоских камня. Если бы они не были так громадны, можно было бы подумать, что их сюда притащили нарочно. На склоне горы были разбросаны белые, вылизанные морем валуны, а еще выше ползучие кустарники козьего листа закрывали вход в пещеру. Мальчик считал пещеру своей, потому что долго был уверен, что он первый открыл ее и что пещера никому, кроме него, не известна. Но в прошлое лето он нашел в своей пещере следы костра. Это его рассердило, как рассердило бы, если бы к нему в дом забрался кто-нибудь посторонний и вздумал бы там хозяйничать. Он долго выслеживал непрошеного гостя, чтобы хорошенько его напугать. Но, сколько ни подстерегал, никого не выследил и мало-помалу забыл об этом случае. Теперь Клеон решил спрятаться в своем убежище, чтобы на свободе обдумать, как отомстить Дракилу и потом укрыться от розысков.

Кое-где начинали распускаться розоватые цветочки козьего листа. Их аромат смешивался с запахом старых морских водорослей, выброшенных на берег зимними бурями. Клеон растянулся на одном из камней и, раскинув руки, подставил лицо горячим лучам солнца. Он чувствовал себя здесь в полной безопасности, словно скалы отгородили его от всего злого, что происходило в мире. Вокруг царил такой покой, что было трудно думать о мести. И все же он заставлял себя думать.

Что, если он и Лев, как только стемнеет, бесшумно проберутся в деревню и сквозь известную всем мальчишкам лазейку проползут в сад Дракила?… Днем там не спрячешься: сад невелик. Но ночью их укроет любой куст. Жадный Дракил, говорят, плохо спит. Несколько раз в ночь он сам обходит сад и двор, заглядывает и в хлев и в сараи – не забрался ли вор. Вот тут-то и натравить на него Льва! Дракил будет кричать… Сбегутся соседи и рабы… Но все будут только притворяться, что хотят помочь Дракилу, – станут метаться и бестолково орать. А когда Лев загрызет богача, вся деревня обрадуется. Но Клеону и Льву придется бежать в горы, чтобы никто не подумал, будто отец и мать знали об его замыслах… И зачем только боги так плохо устроили мир! Если бы Клеон был Зевсом, он поражал бы молнией всякого, кто вздумал бы отобрать чужое стадо или луг. Он разделил бы всю землю на равные части и роздал бы ее людям. Пусть каждый человек имел бы свой сад, луг, дом, виноградник и рощу олив… и поле, чтобы на нем вызревал хлеб… А Дракила Клеон, пожалуй, не стал бы убивать, а приковал бы цепью к стене пещеры: пусть пленный богач ее расширил бы и выровнял в ней пол. Надсмотрщик стегал бы его плетью и давал бы ему есть одну лепешку в день. И Дракил стал бы таким тощим, как тощи сейчас его рабы… Клеон представил себе, как обвисли бы щеки и живот Дракила, и от удовольствия тихонько рассмеялся.

Между тем Лев бродил по берегу, принюхиваясь к каждому кусту и камню, – так он узнавал, что происходило здесь с последнего их прихода. Вдруг он увидел краба и устремился за ним. Краб забился под камень. Лев принялся разрывать песок передними лапами, стараясь просунуть нос в ямку и фыркая от попадающих в ноздри песчинок.

Это нарушило размышления Клеона. Мальчик перевернулся на живот посмотреть, что Лев делает. Вот так охотник! Нос – под камнем, зад с весело крутящимся хвостом поднят вверх, а краб в это время преспокойно выполз с другой стороны и – боком, боком – удирает к воде!

– Держи, держи! – закричал Клеон.

Лев поднял морду и вдруг так зловеще зарычал, что Клеон вздрогнул: на кого это он?

А Лев уже бежал навстречу волнам и лаял:

«Враг!.. Враг!.. Враг!..»

К берегу подходила на веслах лодка. А невдалеке, приспустив паруса, покачивался легкий однорядный корабль. Откуда они взялись? Только что в море не было ничего, кроме темных пятен ряби, навеваемой береговым ветром. Что нужно людям на этом пустынном берегу? Это не рыбаки – судно слишком велико. И не купцы: купеческие корабли широки и приземисты, а этот строен и узок, словно предназначен для быстрого бега по волнам… «Пираты!» – догадался Клеон и медленно, стараясь, чтобы его не заметили, стал сползать с камня.

По тому, как уверенно кормчий и гребцы вели лодку к «его» бухточке, Клеон понял, что они здесь не впервые. Так вот кто разжигал костер в пещере!.. Как не подумал он о пиратах! Пока не поздно, надо спасаться. Не для того бежал он от Дракила, чтобы его продали, словно какого-нибудь мула.

– Тихо! За мной! – вполголоса приказал он Льву, скатываясь с камня и вынимая нож из складок хитона.

Пригибаясь, Клеон побежал к скалам. Лев сделал было несколько шагов за ним… Но лодка врезалась носом в песок, и Лев остановился в нерешительности. Привычка к послушанию влекла его за хозяином, любовь к нему и желание защитить от опасности удерживали на месте. Что Кдеону угрожала опасность, Лев понял по поведению мальчика. Не смея лаять (хозяин приказал ему: «Тихо!»), Лев стоял неподвижно. Только вздернутая губа да оскаленные клыки выдавали его волнение. Клеон тихо свистнул, призывая Льва, и остановился, притаившись за камнем, недалеко от входа в пещеру. Здесь он считал себя в безопасности, ему казалось, что пираты его не приметили. Ну, а если они пойдут к пещере, он всегда успеет скрыться. Лев, неохотно повинуясь призыву, пошел к мальчику.

Гребцы выпрыгнули из лодки и вытащили ее на берег. Лев снова остановился и зарычал. На этот раз Клеон не решился позвать его. Замерев от страха, мальчик шепотом призывал на помощь великого Пана,[8] моля его навести ужас на всех пиратов и заставить их бежать от берегов Сицилии.

И спаси моего Льва! Спаси Льва!.. О, покровитель стад и лесов, спаси моего Льва!

Люди копошились у лодки, не обращая внимания на собаку, и Клеон подумал, что Пан услышал его мольбу и сделал Льва невидимым. Мальчик расположился за камнем поудобнее и стал наблюдать. Ему было непонятно, зачем эти мореходы приплыли в «его» бухту, а не отправились в удобную гавань неподалеку расположенной Катаны. Ведь и там все перепугались бы пиратов и никто не посмел бы им сопротивляться.

Распоряжался всем худой старик в пестрой одежде, набранной как будто во всех концах мира: туника с узкими пурпуровыми полосами, как у римского всадника; остроконечная шапка – как у фригийцев, что заходили порой на кораблях из Малой Азии в Катану; тощие икры стянуты ремнями греческих сандалий, а талия перетянута поясом, затканным золотом и пурпуром. Таких роскошных поясов Клеон никогда не видывал и решил, что худой старик, должно быть, главный пират.

По приказанию этого «архипирата» гребцы вытащили из лодки – что-то напоминающее большую, обернутую плащом рыбу.

– Несите красотку в пещеру, – старик указывал пальцем на тропинку, возле которой притаился Клеон.

Мальчик замер: сейчас они направятся сюда и обнаружат его!

– Пан!.. Укрой и меня! – взмолился Клеон. – Ты же бог пастухов!

Но тут он вспомнил, как немилостивы были боги к его овцам… Нет, только быстрота ног может спасти его от плена. И, прячась меж камней и кустов козьей лозы, мальчик стал карабкаться в гору.

– А того мальчишку уберите, нам не нужны свидетели! – услышал он за собой повелительный голос старика.

Вслед за этим раздался крик. Клеон оглянулся и застыл на месте.

Два пирата несли к пещере молодую женщину с завязанным ртом, спеленатую, словно тюк, по рукам и ногам длинными полосами материи. А третий, воя от боли, катался по песку, стараясь освободиться от вцепившегося в его плечо Льва. А «главный» пират, глядя на него, хохотал, держась за живот, но, заметив, что тот вытащил нож, топнул ногой:

– Попробуй только испортить ему шкуру, и, клянусь Геркулесом,[9] вместо этой лодки угодишь прямо в ладью Харона![10] Дерись честно, как он, – когтями и зубами… Не будь я Гликон, если этот пес не придется по вкусу нашему Церулею… Эй, Приск, покажи-ка свое искусство, – обернулся он к одному из следивших за борьбой матросов: – сними того мальчишку живьем. Ручаюсь, он сумеет укротить этого зверя.

Пират, которого он назвал Приском, размотал перекинутый через плечо аркан, и, прежде чем Клеон успел понять, какая опасность ему грозит, аркан обвился вокруг его тела, и мальчик покатился вниз.

Глава 3. Корабль пиратов

После недолгой борьбы Клеона и Льва связали и бросили на дно лодки. Пленница, которую пираты привезли, осталась в пещере под присмотром двух разбойников. Остальные уселись в лодку и, увозя с собой новую добычу, стали грести к миопароне.

Клеон лежал, прижавшись головой к морде Льва, которая была туго стянута ремнем. Закрыв глаза, чтобы не выдать пиратам своего отчаяния, мальчик прислушивался к их болтовне. Из слов старика он понял, что пленница, оставленная на берегу, – знатная римлянка, за которую они надеются получить большой выкуп. «А что будет с нами? – думал Клеон. – Я бедняк, это сразу видно… Выкуп за меня им не получить. Повезут, наверное, они нас на Делос. Говорят, на рынках этого проклятого острова каждый день продают в рабство тысячи свободных людей… Что теперь делать?» Клеон открыл глаза: даже неба не видно – одни ноги гребцов, он зажат ими справа и слева.

Мерно скрипели уключины. Весла почти неслышно опускались в воду. Клеон чувствовал, что с каждым их взмахом дальше становился родной дом и все, что было с ним связано, и сердце у него защемило при воспоминании о свежей росе на заре, когда из-за скал пробивались первые золотистые лучи солнца и он с отцом уходил на виноградник подвязывать лозы, а Пассион с девочками выгонял овец из хлева…

Вдруг он заметил, что мускулы на ногах гребцов обмякли. Скрип уключин утих. Лодка остановилась.

– Эй там!.. На миопароне!.. – крикнул кто-то над головой Клеона. – Давай лестницу! Заснули, что ли?

Гребцы начали подниматься на ноги, и лодка закачалась. Клеон увидел возвышающийся над ним, как стена, борт миопароны и наверху, в самом небе, огненно-рыжие кудри и бороду какого-то мужчины.

– Э, да у тебя улов? – воскликнул рыжий.

– Привез в подарок тебе, о Церулей, пса. Настоящий лев… Ого! Смотри, как умен: понял! Понял, что о нем говорят: ишь, уши навострил!.. Чуть не загрыз Гану, да и Приску здорово досталось. Мы едва не подохли от смеха… Прикажи спустить крюки. Развязать этих двух невозможно: пес, того и гляди, вцепится кому-нибудь в глотку, а мальчишка кусается и царапается, словно бешеная кошка.

С миопароны спустили канат с железным крюком на конце. Клеона и Льва втащили на палубу, точно тюки товара. Гликон и матросы взошли на корабль по веревочной лестнице. Лодку привязали за кормой.

Церулей приказал кормчему повернуть корабль на север. Матросы подтянули канаты, парус вздулся, кормчий опустил кормило, и миопарона понеслась вперед. Под палубой послышалось несколько четких ударов. Это гортатор, распоряжавшийся рабами-гребцами, подал сигнал, и прикованные к скамье гребцы подняли весла и запели. В такт песне двенадцать пар длинных весел взлетали и опускались в воду с обоих боков миопароны так дружно, что казалось, будто она взмахивает двумя огромными крыльями.

Миопарона и впрямь напоминала какое-то крылатое чудовище: из воды высовывался острый металлический клюв, чтобы этим тараном пробивать суда противников при столкновениях; над ним была искусно вырезана голова Медузы[11] со спутанным клубком змей вместо волос; слева и справа, словно глазницы, зияли отверстия для якорных канатов; а за ними, как два уха, торчали перекладины, подпертые снизу бревнами, – во время боя они ослабляли удары, наносимые вражеским кораблем, а на стоянках к ним прикрепляли якоря.

Убедившись, что кормчий правильно ведет корабль, Церулей расправил плечи под кольчугой, которую не снимал даже в самые жаркие дни, и пошел поглядеть на пленников.

Клеона и Льва бросили на палубе, не заботясь о том, удобно ли им лежать. Толстый круг свернутого каната подпирал поясницу мальчика. Лев с усилием подтянулся к хозяину и ткнулся носом в подошву из бычьей кожи.

– Смотрите, какой преданный пес! – Нагнувшись, Церулей потрепал собаку по голове.

Лев дернулся. Хриплый стон вырвался из его сжатых ремнем челюстей.

– Развяжите! – приказал Церулей.

Пираты бросились развязывать Льва. Гликон и те, кто только что были на берегу, подались назад. Заметив это, Церулей поднял руку:

– Стойте! Развяжите сначала мальчика. Пусть он позаботится, чтобы собака вела себя смирно.

Гликон ткнул Клеона ногой:

– Эй ты, мальчишка! Не прыгнешь за борт, если мы тебя развяжем?

Лев сдавленно зарычал, косясь на ногу пирата.

Клеон хмуро посмотрел на Гликона. Что ему ответить?… Сказать: «Прыгну, но сперва прикажу Льву разорвать вас всех и в первую очередь того рыжего верзилу, вашего начальника»? – Ему очень хотелось бы так ответить, но тогда вряд ли его развяжут…

– Нет… – прошептал он.

– И не будешь науськивать на нас твоего зверя?

– Не буду…

– Прикажешь ему слушаться меня? – спросил Церулей.

– Да… – выжал из себя Клеон.

По знаку Церулея пираты развязали Клеона.

Несколько секунд мальчик продолжал неподвижно лежать. Ему казалось, что руки и ноги его стали такими тяжелыми, словно были сделаны из глины. Потом их начало покалывать… Клеон с трудом приподнялся и, сидя на свернутом канате, смотрел, как освобождают от пут лапы Льва.

– А ремень с морды собаки сними сам, – обратился к нему Церулей. – Если будешь мне предан, я сделаю твою жизнь счастливой, – продолжал он, в то время как Клеон коснулся рукой ноздрей Льва. – Но если ты или твоя собака замыслите против меня что-нибудь злое… – пират сделал свирепую гримасу, – лучше бы вам тогда и на свет не родиться! – Довольный произведенным впечатлением, он захохотал.

Мальчик со страхом глядел на него: уж не умеет ли он читать чужие мысли?… Пожалуй, до поры до времени лучше подчиниться. Раз их со Львом не собираются везти на Делос или в какое-нибудь другое место, где продают людей, он готов остаться на пиратском корабле. И, может быть, если он будет хорошо служить, пираты помогут ему отомстить Дракилу.

«Если бы Лев загрыз Дракила, все равно я ушел бы в горы к беглым рабам, – думал Клеон, распуская ремни на морде собаки. – Тогда бы все равно мне домой не вернуться».

Освобожденный Лев лизнул руку мальчика и зарычал, готовясь начать битву с обступившими их врагами.

– Спокойно! – Клеон опустил руку на голову собаки.

Лев пошевелил хвостом, но продолжал глухо рычать: не так-то легко успокоиться, когда слышишь запах обидчиков, с которыми только что дрался.

– Тихо! – прикрикнул на него Клеон и подвел собаку к Церулею: – Поздоровайся, это друг!

Лев понял, что хозяин им недоволен. Всем видом своим как бы говоря: «Раз мне приказывают быть вежливым, пожалуйста», он вытянул в знак приветствия лапу перед Церулеем.

Пират хлопнул себя по бедрам:

– Понимает! Он понимает человеческую речь! Клянусь палицей Геракла, убью каждого, кто вздумает этого пса ударить! А ты, мальчик, сделай так, чтобы он меня полюбил, и вот увидишь, как я тебя вознагражу.

– А ты нас не обижай, – сказал Клеон, – тогда Лев тебя полюбит.

Между тем Лев обнюхивал команду миопароны. Дойдя до Гликона, он оскалил клыки и зарычал. Гликон побледнел, но стоял не двигаясь. Церулей насмешливо наблюдал за ним.

– Если я прикажу мальчику натравить на тебя собаку, Гликон… – начал он.

– То я прикончу ее, Церулей, – договорил Гликон, показывая кривой нож, неизвестно откуда появившийся в его руке.

– Я пошутил, а ты уж подумал, что пришла твоя смерть? – ухмыльнулся Церулей, довольный, что напугал своего помощника.

– Я тоже пошутил, – отозвался Гликон, не спуская глаз с собаки, которая все еще продолжала его обнюхивать.

Матросы, бывшие с Гликоном на берегу, внезапно вспомнили, что у них есть дела, и с озабоченным видом разошлись.

– Ну, позови своего пса, мальчик! Храбрость Гликона достаточно испытана… Пойдем, старик, сыграем в кости. Эй, Филипп!.. Пришли нам вина и фиников с этим мальчиком!

На зов появился толстый пират с отвислым животом и бородавкой на носу. Кожа его так лоснилась жиром, словно его, наткнув на вертел, только что поворачивали над огнем. Левой рукой он прижимал к себе мех[12] с вином, в правой нес корзиночку с финиками. Ставя ее перед Церулеем, он укоризненно покачал головой:

– Где это видано, чтобы мальчишек и собак посылали в кладовую?… Этак и без провизии недолго остаться. – Порывшись в финиках, он извлек из-под них две чашки и, развязав мех, налил пиратам вина.

– Убирайся! – махнул рукой Церулей. – Прислуживать нам будет мальчишка.

Фидипп, ворча, удалился. А Клеон и Лев по приказанию рыжего пирата уселись у его ног.

Церулей и Гликон расположились на носу корабля, под навесом. Сидя друг против друга на ковре и прислонясь спинами к каменным якорям, они потягивали вино и поочередно выбрасывали кости из резного золотого стаканчика, каждый раз сильно его встряхивая, чтобы кости перемешались. Отсюда была видна почти вся палуба, вплоть до большого паруса, и Клеон с интересом следил, как ловко бегали матросы между наваленными повсюду канатами, запасными парусами и лестницами, ничего не задевая и не спотыкаясь даже о багры, лежавшие вдоль бортов. Вздувшийся большой парус стоял почти поперек палубы, закрывая от Клеона корму и кормчего.

Дул ровный береговой ветер.

Но едва корабль, миновав Мессану и Пилорский мыс, вышел в Тирренское море, вихрь, примчавшийся от берегов Африки, рванул парус. Судно легло на бок. Грести стало невозможно. Пираты суетились на палубе. Для защиты от волн на бортах подняли полосы непромокаемой ткани. Гликон бросился на помощь кормчему. Широко расставив ноги и наклонив голову, словно бык, приготовившийся к битве, Церулей отдавал приказания. Желая использовать силу ветра, он не спустил мачту, как обычно делали во время боя или бури. Он только распорядился закрутить нижнее полотнище паруса на рею,[13] чтобы корабль не так сильно кренило.

День потемнел. Море позеленело. Миопарона легла на бок. Лев рычал на волны и беспомощно скользил по накренившейся палубе вслед за канатами, лестницами и крючьями, перекатывавшимися от одного борта к другому.

Глава 4. Буря

Клеон схватил одной рукой Льва за ошейник, а другой уцепился за столбик, поддерживавший какой-то навес. Но в следующую минуту миопарона встала на дыбы, рука Клеона от толчка разжалась, мальчик и собака покатились под ноги Гликону.

– Убирайтесь под палубу, если не умеете держаться на ногах! – заорал Гликон, отшвыривая Клеона.

Лев метнулся к обидчику, и… зубы его щелкнули в воздухе: миопарона ткнулась носом в волны, и, вместо того чтобы вцепиться в ногу Гликона, изумленный пес отлетел в сторону.

На этот раз Клеону и Льву удалось задержаться возле мачты. Решив, что центр судна – самое безопасное место, Клеон сдернул с себя пояс и, пропустив один конец его под ошейник Льва, другой закрепил на мачте узлом, которому научили его рыбаки: в случае опасности узел этот можно было развязать одним рывком. От нового толчка Клеон чуть не упал и, обхватив мачту обеими руками, прижался к ней. На палубе все металось, звенело, стучало… Над их головами вздувался парус. Когда ветер на мгновение утихал, было слышно, как он хлопает. И Лев, думая, что парус им угрожает, лаял на него.

Со всех сторон вздымались мутно-зеленые горы воды. С неба свисали черно-синие тучи. Казалось, что волны и тучи вот-вот сольются и раздавят корабль…

Но легкая миопарона задирала нос и, скрипя и охая, лезла на водяную гору. Достигнув вершины, она подбрасывала зад, как норовистая лошадь, и стремительно летела вниз. Канат, который удерживал лодку, лопнул, и она затонула.

Скрипели снасти. Выл ветер. Грохотало море. За воем и громом не слышно было приказаний Церулея, и матросы больше по догадке то натягивали, то отпускали канаты паруса.

Клеон чувствовал зависть к этим людям. Пусть рвущиеся из рук снасти обдирают в кровь их ладони – они не замечают боли, не чувствуют страха, они думают только о спасении судна. А Клеону так страшно стоять, ничего не делая! Впервые в жизни он понял, как тяжело в минуты общей опасности оставаться праздным.

Чтобы побороть страх, надо было что-то делать, и Клеон обратился с мольбой к богам:

«Боги бессмертные! Простите меня за то, что я упрекал вас в жадности. Мало ли что сболтнет язык… Неужели из-за моих глупых слов погибнет столько людей?… И Лев?! Разве его преданность не заслуживает награды?… О Посейдон,[14] владыка морей, выведи нас из пучины! За это я принесу тебе в жертву свою первую бороду.[15] Пусть поразит меня Зевс Громовержец, если я тебя обману!»

Некоторое время корабль продолжал идти на северо-запад. Улучив минуту, когда ветер несколько стих, кормчий взмахом руки указал на восток, и Церулей выкрикнул какое-то приказание. Матросы начали поспешно отпускать якорные канаты. Кормчий и Гликон налегли на кормила. Жилы на их лбах вздулись. Одно кормило с треском сломалось. Паруса бешено захлопали. Лев захлебнулся лаем. Судно со стоном повалилось на бок. Сейчас оно перевернется!.. Клеон схватил конец пояса, чтобы освободить Льва, если придется броситься в воду. Но миопарона уже успела повернуться и медленно выпрямлялась. Ветер насел на корму. Парус выпятился вперед…

Миопарона полетела к италийским берегам.

Клеон слышал много рассказов о кораблекрушениях в Тирренском море. Он вырос на побережье, среди рыбаков, и понимал, что в эту бурю их спасал только узкий корпус миопароны, нырявшей в волнах словно дельфин. Но все же невозможно было следить без страха за тем, как стремительно приближается берег. А когда Клеон заметил, что кормчий и Церулей ведут корабль прямо на скалы, он сжался от ужаса и зажмурился. Неужели они надеются, что высокая волна поднимет судно и посадит его в какую-нибудь расселину?… А вдруг его всем корпусом швырнет о камни?!

Волна подняла миопарону и понесла вперед. Навстречу ей набежала другая волна, уже разбившаяся о скалы. Они столкнулись. Судно подпрыгнуло и затрещало. Клеона обдало пеной. Пена клокотала вокруг, словно море под миопароной кипело.

Над головой мальчика метались клочья паруса. Лопнул один из канатов, удерживавших мачту, и, словно змея, извивался в воздухе. Матросы бросились травить шкоты. Клеон дернул закрепленный на мачте конец пояса и отскочил в сторону, увлекая за собой Льва. Тяжелая рея с остатками паруса рухнула на палубу, чуть не задев их.

Клеон связал поясом себя и Льва, но броситься в бурное море не решался, все еще надеясь на спасение.

Закрыв глаза, он громко выкрикнул свой обет Посейдону, на случай, если бог моря не расслышал его в первый раз.

Глава 5. Спасены!

Новая волна, набежав с моря, подхватила миопарону и бросила ее вперед. Кормчий с помощью Гликона перевел кормило. Судно слегка повернулось и, скользнув между скалами, очутилось в маленькой природной бухточке.

– Бросай якоря! Живо! – заорал Церулей.

Его голос еще не смолк, а матросы уже столкнули за борт два очень тяжелых якоря. В ту же минуту в каморках под палубой другие матросы стали быстро вертеть два ворота, разматывая якорные канаты. Миопарона взвилась, как конь, схваченный на всем скаку за узду. Корму занесло вбок. Якорные канаты напружились, но удержали корабль в нескольких десятках локтей[16] от острых прибрежных камней.

Вода вокруг тяжело колыхалась, но волн не было. Буря осталась по ту сторону скал, окружающих бухточку.

Матросы, весело перекликаясь, убирали паруса.

«Спасены!» – понял Клеон. Опустившись на мокрую палубу, он обнял Льва и прошептал ему на ухо:

– Посейдон услышал наши молитвы.

Лев лизнул щеку мальчика.

– Ну-ка, пропусти! Расселся на дороге! – раздался над ним сердитый окрик Гликона.

Клеон быстро вскочил.

Церулей и Гликон осматривали судно.

– Большой парус погиб, кормило сломано, – подсчитывал Церулей, – крючья, канаты, лестницы смыты волнами…

– И лодка потеряна, – напомнил Гликон.

– Да, и лодка… Буря налетела так внезапно, что не успели ее втащить.

– Ну, не очень-то внезапно. Я ждал бури с самого утра, с той минуты, как увидел, что ты подстригаешь бороду.

Услышав слова Гликона, Клеон ахнул: вот, оказывается, кто виновен в том, что они чуть не погибли! Мальчик не раз слышал от рыбаков, что, находясь на корабле, нельзя, если море спокойно, стричь волосы или ногти: это жертва, к которой прибегают только в последней крайности, когда кораблю грозит гибель. Но, если боги заметят, что их напрасно потревожили, они сердятся и насылают бурю, чтобы уничтожить дерзкого и всех его спутников.

Церулей метнул на Гликона злобный взгляд.

– Чшшш! – прошептал он, поведя бровью на стоящих поблизости пиратов.

Гликон понимающе подмигнул и, как бы оправдывая Церулея, громко сказал:

– Впрочем, кто же теперь думает об этих баснях! Это только наши невежественные предки верили, будто можно вызвать бурю, если стричь в тихую погоду волосы…

Церулей свирепо скрипнул зубами. Гликон, чувствуя, что зашел слишком далеко, торопливо добавил:

– Глупый предрассудок!

Матросы прислушивались к их разговору, и Церулей громко, чтобы все слышали, объявил:

– За убытки, причиненные бурей, заплатит римлянин, отец нашей пленницы. Мы повысим цену выкупа, и все. Каждый получит вдвое больше, чем предполагал, а кормчий – вчетверо…

– Слава щедрому Церулею!.. Слава! – закричали пираты, и нимфа Эхо[17] отозвалась на их крик в прибрежных скалах.

Гликон, кивая на берег, льстиво пробормотал:

– Твою щедрость, о Церулей, славословят даже бессмертные!

Рыжий предводитель пиратов насмешливо покосился на старика:

– Мне все идет на пользу, даже злые умыслы… Довольно орать! – оборвал он матросов. – Эй, Приск, спустись-ка вниз, посмотри, что там делается!

С помощью одного из пиратов Приск отодвинул задвижки и поднял крышку люка. Из черной глубины его послышались хриплые стоны. Там, внизу, вспомнил Клеон, заперты рабы-гребцы. Как, должно быть, швыряло этих людей в темноте, когда корабль прыгал и нырял среди волн!

Приск, став на колени, опустил голову в люк.

– Эй-эй!.. Как вы там – живы? – крикнул он и, повернувшись к Церулею, с гримасой сказал: – Настоящая клоака!

– Еще бы!.. В такую бурю просидеть взаперти целый день! – покачал головой матрос, помогавший Приску.

– Их, верно, трясло там, как игральные кости в коробке, – засмеялся Гликон.

– Тащите их скорее наверх да кормите! – приказал Церулей. – Надо восстановить их силы. Они понадобятся нам завтра при починке корабля. Сними с них цепи! – Он перебросил Приску ключ от цепей.

Приск принес откуда-то канат и, обвязав его вокруг мачты, опустил конец в люк. Церулей и Гликон направились к корме. Заметив Клеона, Церулей поманил его к себе:

– Поди к Фидиппу, я уже посылал тебя к нему сегодня. Принеси нам чего-нибудь поесть… Хоть оливок, что ли… Да пусть он пришлет того италийского вина, что мы сняли с купеческого корабля!

Клеон сделал несколько шагов и остановился, не зная, куда идти, и не смея напомнить Церулею, что утром он не успел дойти до каморки повара. К счастью, Фидипп сам появился на палубе, такой же лоснящийся жиром, как утром, и так же прижимая к себе одной рукой мех с вином, а в другой неся корзиночку, на этот раз наполненную оливками, крутыми яйцами, пшеничными лепешками и кусками окорока.

Сидя под изодранным бурей навесом, кормчий с аппетитом принялся уплетать маринованные оливки, запивая их альбанским вином. Опускаясь возле него на палубу, Церулей сказал:

– Привет и благодарность! Сегодня твое искусство и знание здешних берегов спасли нас. Теперь надо подумать о починке миопароны. – Он заглянул в корзиночку Фидиппа: – Что там у тебя?… Несколько кусков ветчины? Да я один мог бы съесть целого кабана, клянусь Гераклом! Давай сюда все, что у тебя есть, и беги еще за припасами.

Все накинулись на еду. С набитыми ртами они обсуждали, как быстрее привести миопарону в порядок. На Клеона и Льва никто не обращал внимания и никто не поглядел в сторону полумертвых рабов, которых Приск и другие матросы втащили на палубу. У Клеона сводило челюсти от голода. Лев чинно сидел возле хозяина, и только длинная струя слюны, свисавшая из угла рта, выдавала его томление. «Если я буду молчать, – подумал Клеон, – мы со Львом умрем от голода, и этого даже никто не заметит».

– Я хочу есть, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Я хочу есть. И Лев тоже.

– Мальчик и собака голодны! – воскликнул Церулей. – Эй, Фидипп! Немедленно дать мяса и оливок мальчику и собаке. Да вина им обоим! Такой умный пес, наверное, лакает вино! – Довольный своей шуткой, Церулей захохотал.

Пираты, отдыхавшие на палубе, подхватили его смех. Развалясь на не обсохших еще досках, они ели и пили, радуясь отдыху. Фидипп обносил их вином, холодным вареным мясом и маринадом.

Церулей поднялся и с усмешкой оглядел палубу:

– Хо-хо!.. Можно подумать, что ужинаешь у какого-нибудь богача в Риме. Клянусь богами! Не хватает только флейтисток и венков.[18] – Он широко обвел рукой вокруг: – Тут и пирующие и трупы гладиаторов…

Клеон, набивший рот мясом, поперхнулся от этой шутки. Церулей весело подмигнул ему:

– Говорят, аппетит римлян возрастает, если кровь брызжет на их кушанья.

– Ну, ну, это сказки, – сказал кормчий, ласково глядя на побледневшего мальчика. – Не слушай его. Никто в триклиниях[19] не устраивает сражений. Это он просто так говорит… чтобы попугать тебя.

– А-а, – протянул Церулей, – в триклиниях не сражаются! Так если он плохо будет служить мне, я отдам его в школу гладиаторов. Тогда уж, хочешь не хочешь, а придется тебе сражаться и убивать на арене своих лучших друзей!.. Смотрите-ка, позеленел, словно незрелая оливка! – Церулей щелкнул Клеона по лбу и захохотал.

Его смеху вторил Гликон, пираты, лежавшие поблизости, и даже кормчий. Испуг пастушонка, вообразившего, что он может стать гладиатором, казался всём крайне забавным.

– Следуй за мной, как тень, и я, может быть, помилую тебя! – важно сказал Церулей.

Он направился к Приску и его помощникам, хлопотавшим возле обессиленных гребцов. Клеон и Лев, оставив еду, поплелись за ним.

Один из пиратов, приподняв голову невольника, раскрыл ему рот, и Приск, словно в подставленную чашу, влил в него немного вина. Гребец судорожно глотнул и через несколько секунд открыл мутные глаза.

– Это альбанское и мертвого оживит, – заметил Церулей, когда последний из гребцов зашевелился. – Теперь накормите их, и пусть уснут. Завтра чуть свет поднимите их!

– А с этими что делать? – Приск указал на двух невольников, лежавших в стороне. – Этот сидел последним в ряду и не успел поднять весло, когда началась буря. Ему раздавило грудь рукояткой. А другой, не знаю уж как, сломал руку.

– Зачем же на них тратили вино? – недовольно сказал Церулей. – Надо было сразу бросить их за борт. Какой нам прок в калеках? – Не глядя на раненых, он пошел дальше.

Деловитая жестокость Церулея потрясла Клеона. Не в силах двинуться с места, он растерянно смотрел вслед предводителю пиратов.

Клеон понимал, что иногда нельзя удержаться от проявлений жестокости – например, во время драки. Но это – гнев боя, когда темнеет в глазах и перестаешь замечать собственную боль и торжествуешь, нанося удар врагу. Клеон знал также, что можно мечтать о мести притеснителю; он сам обдумывал способ, как отомстить Дракилу… Но выбрасывать в море живых людей только потому, что они стали непригодны к работе… К каким же страшным злодеям попал он?… И как от них спастись?

Пираты подхватили раненых и потащили их к борту миопароны. Раб с раздробленной грудной клеткой хрипел, безразличный ко всему. Другой, у которого был перелом, цеплялся здоровой рукой за уцелевшие во время бури канаты и кричал:

– Рука скоро заживет!.. Я смогу делать какую-нибудь другую работу! Рука заживет!

Их обоих связали и бросили за борт. (

Никто на палубе даже не повернул головы в их сторону. Все продолжали пить, есть и болтать, словно ничего не случилось.

До этой минуты Клеон втайне гордился покровительством, которое предводитель пиратов оказывал ему и Льву. Теперь мальчик почувствовал себя беззащитным. Он пробрался на нос корабля и, стоя там, глядел на чужой берег, над которым, словно страж, поднималась огромная гора.

За спиной Клеона раздался плеск. Мальчик оглянулся. Это Приск прыгнул с борта миопароны и поплыл. За ним прыгнул второй пират, третий, и все пустились вплавь к берегу.

Церулей, перегнувшись через борт, кричал им вслед:

– Не болтайте там лишнего!.. Не задерживайтесь!..

– Зна-аем!.. – донесся ответ.

Счастливые! Церулей послал их на берег. Таким пловцам, как Клеон и Лев, тоже было бы легко добраться до берега: буря утихла, море мягко покачивало миопарону… Ох, как хотел бы Клеон убежать от пиратов! Если бы Церулей послал его со Львом, они бы ни за что не вернулись… Но что там за прибрежными скалами? Найдется ли там хоть один человек, который приютит их и даст им работу? Или там схватят их другие разбойники и продадут в рабство?… Впрочем, стоит ли об этом думать! Все равно с корабля не уйти. Пираты не поставили стражу, но, если бы Клеон прыгнул за борт даже ночью, кто-нибудь мог бы услышать плеск.

Сине-зеленая мгла становилась все непрогляднее. Грохот волн за бухтой утих. Наступила ночь. Пираты укладывались на палубе спать. Рабов-гребцов потеснили к середине судна и связали парами, чтобы они не могли бежать. Клеон решил до поры до времени притвориться покорным и ждать: может быть, боги пошлют ему случай избавиться от этих страшных людей.

Мальчик побрел по палубе, разыскивая среди спящих Церулея. Предводитель пиратов лежал на корме. Возле него, обняв колени, сидел Гликон.

– Ты что же, решил сегодня никого не посылать к отцу нашей пленницы? – спросил он.

– До возвращения лазутчиков, – зевая, ответил Церулей. Клеон слегка сжал челюсти Льва. На их условном языке это означало: «Тихо!» Мальчик и собака стояли неподвижно, стараясь не дышать.

Немного помолчав, Гликон заговорил снова:

– Кормчий сказал, что имение этого римлянина должно быть недалеко отсюда, миль[20] тридцать, не больше. Он предполагает, что хозяин приехал из города, чтобы наблюдать за весенними работами… А если его на вилле нет? Придется посылать человека в Рим… Почему бы тебе самому не отправиться в эту Нолу? Кто лучше и быстрее тебя сможет принять нужное решение?

Церулей снова зевнул и лениво проговорил:

– Я вижу, тебе очень хотелось бы от меня избавиться. Ты и свирепого пса мне привез, в надежде: что он меня загрызет, и пытался взбунтовать людей, болтая о том, что я подстригал волосы… а теперь стараешься сплавить меня с корабля… Уж не думаешь ли ты завладеть этим суденышком?

– Ты подозрителен, как женщина, – пробурчал Гликон.

Церулей тихо рассмеялся.

– А не хочешь ли поехать на виллу ты?

– Чтобы рассеять твои подозрения… – пробормотал Гликон.

– Вот и отлично! – с издевкой сказал Церулей. – Я дам тебе лектику[21] и лектиариев, которые тебя понесут, да еще десятка два провожатых. Ты отправишься в путь, словно какой-нибудь знатный римлянин. Они вечно таскают за собой кучу рабов и клиентов,[22] чтобы похвастаться своим богатством. А твоя «свита» постарается, чтобы ты не улизнул с деньгами.

Гликон деланно рассмеялся:

– Ну и шутник же ты, Церулей! Клянусь богами, я не встречал еще такого весельчака!

Церулей, зевая, потянулся.

– Ложись, Гликон! Уснем до прихода лазутчиков. Они разбудят нас, когда вернутся.

Закутавшись в плащи, оба пирата мирно улеглись рядом. Гликон сейчас же захрапел. Но Церулей, видно, не доверял его сну: он тихо поднялся и, осторожно ступая через тела спящих, отошел в сторону. Как только он растянулся среди матросов, Гликон перестал храпеть.

Клеон опустился на палубу и задремал, прижавшись к теплому боку Льва.

Глава 6. Бегство с корабля пиратов

– Эй, бросай причал! Мы ведем с собой гостя!

Клеон открыл глаза.

На палубе столпились матросы. Двое с факелами в руках, стоя на носу миопароны, старались осветить берег, но тьма от этого не рассеивалась. Зато хорошо была видна фигура огромного пирата, прикреплявшего причал над головой Медузы. Под, палубой скрипели вороты, на которые накручивались якорные канаты.

– Готово! – крикнули снизу.

– Впереди камни, – сказал кормчий. – Ниже факелы!

Матросы перегнулись через борт и опустили факелы. Отражения огня заскользили в воде, как две багровые змеи. Над бортами поднялись тени весел. Плеснула волна… Миопарона медленно повернулась и поплыла. Из тьмы навстречу ей двинулась черная громада скал.

– Темно, как в эребе,[23] – пробормотал Гликон, всматриваясь в воду. – Того и гляди, напоремся на эти камни, клянусь богами!

Клеон приподнялся и, обняв Льва за шею, во все глаза глядел на приближающийся берег. Как легко было бы сейчас убежать! Но где спрятаться? Где в незнакомых местах укрыться от преследований страшного Церулея, если тот вздумает искать его?

– Бросай причал! – приказал кормчий великану, стоявшему между факельщиками.

Тот поднял с палубы круг каната, конец которого укрепил раньше, и, взмахнув над головой, швырнул его на берег. Слышно было, как канат упал на камни.

– Цепляй за выступ! послышалось с берега. – Тяни!

Кормчий приказал убрать весла. Некоторое время миопарона продолжала двигаться, притягиваемая канатом.

– Стой! – крикнул кормчий. – Дальше нельзя!

Снова послышался скрип воротов, и якори бухнулись в воду.

– Эй, Калликл!.. Приск!.. Привяжите этого малого к веревке. Мы его подтянем. Бросай еще веревку! – приказал Церулей великану.

С берега раздался возмущенный крик:

– Чтобы меня тянули на веревке, словно выловленного удочкой карпа?… Не бывать этому никогда! Пусть проклятые ночные воры развяжут мои руки, а связанные ноги не помешают мне проплыть какие-нибудь две децимпеды.[24]

– Сделайте, как он говорит, – приказал Церулей.

Через минуту матросы увидели в воде голову пленника.

Как только его втянули на палубу, он разразился бранью:

– Ослы! Помесь лягушки с ехидной!.. Пусть до самой смерти не есть мне хлеба вволю, если я не расправлюсь с вами, как только развяжут мне ноги…

– Молчать! – бешено заорал на него Церулей и напустился на лазутчиков: – Вам было приказано разведать, где отец нашей пленницы и как к нему пробраться. Чего ради приволокли вы сюда этого оборванца?

– Оборванца! – завопил пленник. – Да ведь это твои коршуны меня общипали!.. Ты должен заплатить мне за тунику, сотканную руками моей жены…

– Заткните ему глотку, – приказал Церулей, – и говорите!

Лазутчики, до этого молча выжимавшие воду из своей одежды, набросились на пленника, в одну минуту скрутили ему руки и воткнули в рот кляп. Перебивая друг друга, они заговорили все разом:

– Это местный житель…

– Мы наткнулись на лагерь легионеров…

– Дорога забита войсками…

– Но в горах, наверное, есть тропинки…

– Он должен знать…

– Да не орите вы все вместе! – рассердился Церулей. – Говори ты, Калликл!

Калликл выступил вперед:

– Возле той большой горы, которая была видна с моря…

– Везувий, – вставил кормчий.

– Да, Везувий. Возле самой подошвы Везувия мы наткнулись на военный лагерь в боевом порядке. Легионеров там видимо-невидимо. А дальше на дороге встретили еще когорту.[25] Ну, мы и подумали, уж не высланы ли эти войска против пиратов. Решили дальше не ходить, а порасспросить местных жителей. Но приближалась ночь, на полях было пусто. Все-таки мы шарили до тех пор. пока не увидели этого малого…

Тем временем пленник, на которого перестали обращать внимание, вытолкнул языком небрежно засунутый кляп.

Я не «малый», а солдат Римской республики! – сердито возразил он. – Если вы воображаете, что меня можно продать или получить за меня выкуп, так заранее предупреждаю: ничего не выйдет. Меня в Испании так измолотили, что я покрыт шрамами, как мозаикой. Никто вам за меня и одного асса[26] не даст. Меня даже из армии отпустили. А выкуп…

Получив подзатыльник от стоящего рядом пирата, ветеран на минуту умолк.

– Он рыхлил землю мотыгой… – продолжал Калликл.

– А где же мне взять плуг? – запальчиво перебил его пленник. – Пока я сражался против Сертория,[27] защищая Рим, собаки-кредиторы обобрали мое хозяйство дочиста…

– Если ты не замолчишь, я прикажу нарезать ремней из твоей спины! – пригрозил Церулей.

– Я римский гражданин. Моя спина неприкосновенна…

– Продолжай, – кивнул Церулей Калликлу.

– Мы подошли к нему и спросили, почему здесь так много войск, уж не поднялись ли опять италийские союзники против Рима? А он стал городить такую чепуху.

– Нет, не чепуху, – не выдержал он – а истинную правду.

– Он болтал, будто сенат выслал этот легион против пятидесяти гладиаторов.

– Пятидесяти гладиаторов?! – удивился Церулей. Но тут же опомнился и. выставив перед собой сжатые кулаки, шагнул к пленнику. – Издеваться над нами вздумал?

Ожидая удара, тот подался назад, но не опустил перед пиратом глаз. Церулей наклонился к самому его липу. Их взгляды скрестились. Несколько мгновений один сверху, другой снизу – они вглядывались друг в друга, потом Церулей выпрямился и небрежно махнул рукой.

– Пусть Юпитер поразит меня молнией, если я вру! – обиделся пленник. – Не то пятьдесят, не то семьдесят гладиаторов сбежали из одной школы в Капуе. Говорят, они не успели взять припасенное оружие. Их кто-то выдал, и надо было торопиться. Вот похватали они на кухне что попало: кто – вертел, кто – кухонный нож, и вырвались на улицу… Всех начисто своими вертелами разогнали! Одно слово – гладиаторы. Отчаянный народ, им терять нечего. Лучше помереть в настоящем бою, чем на арене тешить своей смертью зевак… Ну вот, пробились они из города, а тут боги послали им навстречу обоз с оружием. Его как раз везли для школы гладиаторов. Боги и отдали его гладиаторам. Они вооружились и вот уже почти двадцать дней сидят на вершине Везувия, как в крепости. Говорят, из Капуи послали за ними в погоню отряд легионеров, да гладиаторы такого перцу им задали, что они едва ноги унесли. После этого к ним отовсюду стал стекаться народ… не только рабы, но и свободные италики… Ведь в войске гладиаторов что ни добудут, между всеми делят поровну. Теперь их там собралось множество, тоже чуть не легион. В Риме про это узнали, и сенат послал против них претора[28]Клодия…

– Самого претора?! – перебил его Церулей.

– Если не развяжете меня, ничего больше не узнаете, – заявил пленник.

По приказанию Церулея пираты сняли путы с ног и рук пленного ветерана. Когда он поднялся, Церулей вплотную подошел к нему:

– Смешную ты нам рассказал историю, если не наврал. Ну и что же претор, со своим легионом?

– Разбили лагери внизу и на склонах горы, заперли все дороги и тропинки – словом, осадили Везувий, точно неприятельский город. Видно, хотят измором взять Спартака…

– Спартака?

– Да. Так зовут предводителя гладиаторов.

– Ин-те-ресная история, – задумчиво проговорил Церулей. – А скажи, можешь ты тропинками вывести нас до Нолы так, чтобы нам не встретиться с легионерами?

– Конечно могу. Но это на несколько дней оторвет меня от работы. Земля не любит ждать.

– Он еще торгуется! – возмутился Гликон.

Но Церулей развеселился:

– Клянусь богами, мне нравится наглость этого человека! – Он со смехом ударил пленника по плечу. – Выдай ему, Гликон, столько динариев,[29] сколько потребуется, чтобы он купил плуг. Пусть знает, что пираты щедрее Римской республики, которая оставила его на растерзание кредиторам! Хватит с тебя за потерянный день? – спросил он бывшего легионера.

– Тут в один день не обернешься, – проворчал тот. – Но все равно… хватит.

Церулей приказал собираться в путь, чтобы выйти до рассвета. На корабле поднялась суматоха. На палубу притащили лектику, которая до этого была спрятана где-то в недрах миопароны, и стали осматривать, не получила ли она повреждений во время бури. Церулей занялся нарядом Гликона: под общий смех на него напялили тунику с широкой пурпурной полосой посредине, от выреза шеи вниз, и белую тогу[30] римского гражданина – словом, одели Гликона, как сенатора. «Рабы и клиенты» мнимого вельможи тоже переодевались на палубе. Пока старика наряжали, Церулей повторял ему условия выкупа.

Клеона взволновало все, что он услышал. Хорошо, что пираты кричат и смеются: если отойти подальше от места, где переодевают Гликона, можно будет незаметно перебросить Льва через борт и спуститься самому… Он, крадучись, скользнул в темноту и, приказав Льву «вести себя тихо, как мышка», пошел к носовой части корабля, ощупывая борт – не попадется ли под руку веревка, по которой лазутчики поднялись на галеру. Так и есть: беспечные пираты забыли ее отвязать! Клеон сделал это за них.

Теперь Клеон знал, как поступить. Если гладиаторы не очень обрадуются такому бойцу, как он, то уж Льву, наверное, будут рады: он один может заменить по крайней мере трех воинов.

Сняв пояс, Клеон обвязал им Льва, прицепил к этой опояске веревку и обвел ее вокруг мачты.

«О Посейдон, владыка морей, помоги нам!»

Клеон приказал Льву прыгнуть через борт, и пес повис в воздухе. Мальчик стал осторожно отпускать веревку. Она ползла, шурша по дереву. За криками и шумом никто не обратил внимания на легкое поскрипывание мачты и всплеск воды. Ладони Клеона горели, кожу саднило. Но мальчику было не до того – ведь на берегу ждала его свобода!

Он выпустил веревку и перегнулся через борт, стараясь разглядеть плывущего Льва. В бухте было темно от скал, обступивших ее со всех сторон, и от черных туч, громоздившихся на небе. Клеон оглянулся. В смутном свете факелов он увидел группу пиратов. Все по-прежнему были заняты Гликоном. Пригнувшись, мальчик перебросил через борт одну ногу, потом другую и повис на руках.

Над его головой перекликались матросы, слышались приказания Церулея и жалобы Гликона, проклинавшего тесные дорожные башмаки. Под ногами шумело море, словно ветер проносился в листве деревьев. Клеон разжал руки… Через мгновение вода сомкнулась над ним. Еще мгновение – и под подошвами сандалий он ощутил каменистое дно. Оттолкнувшись, он поплыл под водой, пока хватало воздуха в легких, потом всплыл наверх, и волна понесла его к скалам. Скоро стало так мелко, что плыть уже было невозможно. Подняться на ноги Клеон не решился и, переставляя руки по дну, словно ребенок, который учится плавать, подтянулся к берегу.

Теплый язык лизнул щеку Клеона. Удостоверившись, что с миопароны его не разглядеть, мальчик вскочил и, взяв Льва за ошейник, молча указал на темную стену скал, через которые им надо было перебраться.

Глава 7. Путь к Спартаку прегражден

Начинало светать, когда Клеон подошел к Везувию. Солнце еще не взошло, и покрытая лесом гора казалась хмурой. Большая сизая туча лежала на ее вершине. Холм, на котором стоял Клеон, мягкой волной спускался к дороге, мощенной сероватыми плитами лавы. Самшит, козий лист и дикие розы буйно разрослись вокруг, стремясь прорваться на поля, оставленные под паром. Даже в предутреннем сумраке радовала глаз яркая зелень озимых и вперемежку с ними черные квадраты свежевспаханной земли.

Клеон с изумлением смотрел на поля, виноградники, сады и рощи, во все стороны разбегавшиеся со склонов горы. Не такой представлялась ему земля Италии! Сколько раз слышал он жалобы односельчан на то, что уж очень много зерна забирает Рим из Сицилии. «Видно, земля там у них плохо родит», – говорили в деревне, где жил Клеон.

Мальчик не знал, как не знали и его односельчане, что, в то время как Рим завоевал чуть ли не весь мир и крестьяне Италии, оторванные от земли, сражались во всех концах света, римская знать, владевшая огромными имениями, постепенно сокращала посевы пшеницы ради пастбищ и виноградников. И вот уж почти двести лет оливы и виноград занимали все больше и больше земли на полях римских магнатов. Но климат Италии был так мягок, а земля ее так богата, что все, произраставшее здесь, давало урожаи, не виданные в других странах. Если бы только не надо было кормить огромные войска, вечно сражавшиеся, то усмиряя восстания в провинциях на одном краю света, то завоевывая во славу Республики новые страны на другом краю земли!.. Вот и в тот год, как пираты похитили Клеона, Рим воевал с Серторием в Испании, с Митридатом в Малой Азии,[31] на море бесчинствовали пираты, с которыми Серторий заключил союз, и только близкая Сицилия, которую Марк Катон[32] Старший называл «житницей Рима» и «кормилицей римской бедноты», выручала Республику. Клеон всего этого не знал. Но, глядя на плодородные поля Кампании, никто не мог бы представить себе, что Римской республике нужен привозной хлеб.

Прямо перед Клеоном среди фруктовых деревьев и виноградников к вершине горы поднималась дорога, исчезавшая в лесу.

«Тут, верно, можно пройти к гладиаторам», – подумал Клеон.

Но дорога была преграждена.

Стоя на холме, Клеон видел длинные правильные ряды низких крыш у подножия горы, словно игрушечный город раскинулся в ее густой тени. Клеон не сразу понял, что это такое, но на всякий случай отступил в заросли самшита и стал смотреть оттуда.

Скоро он разглядел, что перед ним, образуя улицы и переулки, тянутся ряды кожаных палаток. Этот кожаный городок окружала насыпь и перед ней глубокий ров. По обе стороны, на сколько хватал глаз, были видны крыши палаток. Заметив часовых, стоявших у ближайших к нему ворот, Клеон понял, что перед ним римский лагерь.

От ворот, которые он видел, поперек лагеря тянулась широкая улица. На противоположной стороне она заканчивалась вторыми воротами, которые перерезали дорогу к вершине Везувия. У каждых ворот стояло по восемь вооруженных часовых. Обойти лагерь стороной было невозможно: спустившись с холма, Клеон очутился бы в поле, и часовые сразу его заметили бы.

И все-таки где-нибудь да есть обходные тропинки! Будь это в его родном краю, Клеон выискал бы способ пробраться на гору. Но здесь он ничего не знал, и, если бы часовой остановил его и спросил, куда и откуда он идет, Клеон не смог бы назвать ни одного города или деревни. Только теперь он понял, как безрассудно было пускаться в путь по незнакомой стране.

Ночью, когда он ушел с пиратского корабля, ему все казалось просто. Правда, пленник, которого привели лазутчики, рассказывал, что легионеры окружили Везувий и заперли гладиаторов как в осажденной крепости. Но перед этим Клеон видел с корабля огромную гору и усомнился в правдивости рассказа: где взять столько воинов, чтобы окружить этакую громадину? Не таким представлял он себе лагерь, о котором рассказывал пленный ветеран. Он думал, что встретит несколько палаток военачальников, десятка два часовых да костры, вокруг которых спят легионеры и где можно проползти незаметно. А перед ним оказался чуть ли не укрепленный город!

Клеон почувствовал усталость. Он присел на землю возле Льва и стал думать, рассеянно глядя сквозь кусты буксуса на окружающие поля.

Становилось все светлее. Вдали, под стеной какого-то сада, виднелись темные силуэты мулов и лошадей, щипавших траву. Между ними и лагерем белело несколько полотняных палаток. «Какие-нибудь переселенцы, – решил Клеон. – Скажу, что я иду к ним. Не возвращаться же на пиратский корабль!» Он вспомнил свирепую гримасу Церулея, угрозу: «Если ты или твой пес задумаете против меня что-нибудь злое…» Вспомнил расправу с искалеченными гребцами… и зябко повел плечами Нет, надо пробраться на гору во что бы то ни стало!

«А вдруг часовые спросят, что нужно мне на той стоянке?… Что я им отвечу? Лучше поменьше врать, а то вовсе запутаешься. Опишу им вчерашнюю бурю. Скажу, что корабль наш потонул и все мои родные погибли», – решил было Клеон… И тут же испугался: а что, если его слова навлекут несчастье и отец с матерью умрут? «Нет, лучше скажу всю правду… не всю, а только про пиратов».

Приняв беззаботный вид, Клеон вышел из кустов. Солнце еще не показалось из за горы, но его свет уже мягко разливался вокруг. Нагрудные панцири часовых слабо поблескивали. Щиты, копья и короткие мечи придавали воинам грозный вид.

– Стой! – окликнул мальчика часовой. – Кто ты и куда идешь?

Клеон остановился. Лев, уловив угрозу в голосе легионера, зарычал. Чтобы успокоить собаку, Клеон опустил руку на ее голову.

– Я Клеон, сын Клиния. Я из Сицилии и иду… в Нолу! – неожиданно для себя вспомнил он название города, которое слышал вчера во время допроса пленника.

– Что же ты бродишь по ночам и зачем прятался в кустарнике?

– Я не прятался, – сказал Клеон. – Я иду оттуда, с берега. Там вчера корабль пиратов чуть не потерпел крушение… Ночью я убежал и теперь иду в Нолу к одному богатому римлянину. Пираты похитили его дочь, а я видел, где они ее спрятали, и хочу ему рассказать. Пусть он ее освободит, а пиратов накажет. Их легко изловить, потому что они будут долго чинить свой корабль… после… вчерашней бури… – Последние слова Клеон почти проглотил, смущенный насмешливой улыбкой часового.

– Хитро придумано, Квинт! – сказал – второй легионер, переглянувшись с первым.

– Он идет из Сицилии в Нолу! – засмеялся третий, подходя к ним.

– Да-а, – покрутил головой четвертый. – Видать, пройдоха, даром что усов еще ни разу не брил.

– Постереги-ка, пока я доложу центуриону,[33] – обратился Квинт к товарищу. – Вздумает бежать, пригвозди копьем.

Часовые четвертой стражи, последней смены ночного караула, скучали, особенно те, что стояли у задних ворот. Если бы воины Спартака вздумали спуститься с горы, об этом оповестили бы лагерь часовые у главных ворот, выходящих на дорогу к вершине. Там надо глядеть в оба. А здесь… Что может случиться здесь? Еще глубокой ночью – другое дело. Можно иногда поймать какого-нибудь бродягу, пробирающегося в стан бунтовщиков… Но невыносимо однообразно текут часы стражи на рассвете, когда хорошо видны окрестные холмы и тропинки. Появление Клеона развлекло часовых. Радуясь возможности позубоскалить, они окружили мальчика и собаку.

– А не лазутчик ли это бунтовщиков? – высказал предположение один.

– О-о? – притворно удивился другой. – Разве он умеет летать?… Эй, мальчик, у тебя нет крыльев?

– Без крыльев с горы спуститься невозможно, – согласился третий. – Клодий запер все проходы. Теперь мимо нас не проскочит и горный козел.

– А может быть, этот малый колдун? – сказал четвертый. – Не мог ли он пройти мимо наших постов невидимкой? А теперь на заре чары кончились… Не хотел бы я быть его стражем!

Тот, кому было поручено стеречь Клеона, встревожился и, размахивая копьем, подскочил к мальчику. Лев зарычал и рванулся навстречу легионеру. Клеон бросился наперерез собаке. Часовой под хохот товарищей поспешно отступил.

– Держи своего пса! сердито крикнул он. – А не то я всажу копье ему в глотку!

– А ты лучше держи свое копье в покое! – ответил молчавший до этого Клеон. Собаки не любят, когда перед их носом размахивают копьями.

– Вот еще! – проворчал часовой. – Буду я угождать каждой собаке! – Однако он опустил копье и остановился на почтительном расстоянии, не обращая внимания на шутки товарищей.

Не слушал их и Клеон. Он ждал появления центуриона. Может быть, начальник сотни решит, что такой молодой пастух и такая умная собака не опасны для римского войска? Может быть, он отпустит их?

Тучи на вершине Везувия светлели и курились, как дым.

В воротах показались центурион и Квинт. Часовые подтянулись. Клеон уставился на бляхи, украшавшие длинную, почти до колен, кольчугу начальника сотни. Клеон никогда еще не видел так близко римского центуриона, но слыхал, что бляхи эти – боевые награды, и с почтительным удивлением стал их пересчитывать. Центурион прищурился, похлопывая себя по ноге кривой тростью, которую каждый начальник центурии был обязан носить как условный знак власти.

– Так ты думаешь, этот мальчишка пробирается к бунтовщикам? – спросил он Квинта.

Собираясь возразить, Клеон перевел глаза с груди центуриона на его лицо и почувствовал разочарование и одновременно прилив храбрости – такое оно было простое, заспанное, с морщинками вокруг глаз и на лбу. Но только что мальчик собрался снова рассказать историю о пленной римлянке, ее отце и пиратах, как послышался звук трубы, и лицо центуриона мигом утратило сонное выражение и помолодело. Клеон от удивления так и застыл с открытым ртом.

Часовые тоже преобразились и, четко отбивая шаг, прошли мимо начальника.

– За мной, мальчик! – приказал центурион, входя в ворота. Клеон и Лев пошли за ним. Оглянувшись, центурион остановился.

– Собаку оставь здесь.

– Нельзя, – покачал головой Клеон. – Легионеры будут его дразнить, и Лев их покусает. А со мной он будет смирный, как овечка.

Центурион улыбнулся. Может быть, ему вспомнилось собственное детство, когда он пас отцовское стадо и так же дружил со своей собакой.

– Так и быть, – кивнул он. – Веди в лагерь свою «овечку».

Глава 8. В римском лагере

Едва умолк сигнал к смене стражи, трубач заиграл «сбор».

– На сходку!.. Военная сходка!..

Оставляя начатые дела, легионеры бросились к преториуму. Через минуту улицы и переулки между палатками заполнил поток бегущих людей, словно в лагерь хлынула разлившаяся река. Выкатившееся из-за горы солнце заискрилось металлическим блеском на оружии и нагрудниках воинов. У Клеона зарябило в глазах. Он зажмурился. Лев же угрожающе обнажил клыки при виде такого множества дротиков и копий, которые он принимал за палки.

Широкая преторская улица делила лагерь на две неравные части: в той, которая была больше, теснились кожаные палатки легионеров, а в меньшей белели палатки полководца, его личной охраны и военачальников. Здесь было гораздо просторнее, чем в остальной части лагеря: перед преториумом – возвышением, на котором стояла палатка вождя, – расстилалась довольно большая площадь, принципиум; здесь хранились знамена легионов, здесь стоял жертвенник, на котором совершались богослужения и гадания об исходе предстоящих сражений. Здесь же с ораторской трибуны полководец говорил со своими солдатами.

Опоясавшись мечом, центурион поспешил на принципиум. Клеону он приказал никуда от его палатки не уходить. Но мальчик скоро соскучился в одиночестве и, шепнув Льву: «Тихо!» – двинулся в ту сторону, куда ушли все. Вот из-за спин воинов он увидел ораторскую трибуну, на которой стоял полный смуглый человек в золоченой кольчуге и пурпурном плаще.

– …Не искусство, а выгодная позиция помогла презренным рабам разбить когорту капуанцев! – Полководец взмахнул рукой, и пурпурные складки плаща заколыхались вокруг его позолоченной кольчуги.

Клеону это показалось очень красивым. Вначале внешность военачальника занимала пастуха больше, чем речь, в которой он не все понимал. Но мало-помалу до Клеона стал доходить общий смысл того, что говорил претор, и он начал вслушиваться.

– Легионерам Тита Сервилиана негде было развернуться. Они были вынуждены сражаться среди леса и скал на узкой тропинке. Каждому понятно, что в такой обстановке нельзя предпринять правильное наступление. И нельзя винить в этом наших солдат: храбрость их известна всему миру. Да, они дрогнули и побежали перед камнями и дротиками головорезов, засевших на вершине. Но всякий, услышавший об этом, скажет: «Позор вождю, пославшему своих воинов в ловушку! Он должен был выманить разбойников из их гнезда, окружить их на ровном месте и уничтожить». Вот как рассудит каждый разумный человек. Мне странно, что приходится объяснять такие простые вещи вам, среди которых столько убеленных сединами ветеранов! Вы должны понимать, что такое невыгодная позиция! А вы, вместо того чтобы извлечь из позора капуанцев урок, распаляетесь, видя близкую цель и кричите: «Почему мы медлим?!» Какое неразумное нетерпение! И какое недоверие к вождю!.. – Полководец обвел глазами ряды легионеров, как бы приглашая их высказаться. Солдаты, потупившись, молчали. – Не всегда, – снова заговорил он, – вождь должен поощрять войско к бою. Порой необходимо дождаться благоприятного часа. – Он протянул руку, указывая на спускающуюся с Везувия дорогу: – Теперь мы их поймали в ловушку!.. Вот единственный путь, по которому бунтовщики могли бы сойти с вершины. Но путь этот прегражден нашим лагерем. Мы охраняем также северную и восточную сторону горы, хотя там обрывы и скалы, по которым почти невозможно спуститься, тем более – целому отряду! Только с юга не разбили мы лагерь, и вы знаете почему: там пропасть неизмеримой глубины. Надо обладать крыльями, чтобы через нее перебраться.

Кто-то в толпе легионеров крикнул:

– Вот и я это самое говорил! А наши выдумали – будто мальчишка послан оттуда разведчиком!

Клеон подался назад, испугавшись, что «золотой центурион», как окрестил он полководца, спросит, что это за мальчишка. Но военачальник поднял руку, чтобы его не перебивали, потому что сейчас он скажет самое главное.

– Они заперты со всех сторон! – торжествующе заключил он. – Нам остается только следить, чтобы ни к ним, ни от них никто не проходил. Через некоторое время они или погибнут от голода, на что вряд ли эти бродяги способны; или сдадутся, что гораздо вероятнее; или, наконец, спустятся с горы, дабы умереть сражаясь. В первых двух случаях мы добьемся победы, не оскверняя лаше оружие черной кровью рабов; в последнем – раздавим их несокрушимой мощью наших когорт, ибо тут есть где развернуться для боя, а за спиной у нас будет укрепленный лагерь. А кроме того, нас три тысячи, их – две или три сотни. Не такая уж доблесть рваться с ними в бой! Помните это и спокойно ждите, ибо время за нас!

Легионеры разразились криками:

– Да здравствует Клодий!

– Да здравствует претор Клодий!..

– Голод хоть кого усмирит!

– Слава претору Клодию!..

Клеон поторопился убраться к тому месту, где его оставил центурион. Уловив общий смысл речи полководца, он был возмущен: «Три тысячи против трехсот! Вот подлость! Как я хотел бы пробраться к ним и предупредить… А что, если попроситься слугой в обоз и ночью как-нибудь убежать на гору?… Боги бессмертные, помогите мне раскрыть гладиаторам замыслы этого коршуна!»

Он и не подозревал, что вождь гладиаторов уже разгадал вражеский план и нашел, как выйти из ловушки: своим воинам приказал он сплести из крепких лоз дикого винограда длиннейшую лестницу. И в эту минуту отряд его спускался в пропасть, чтобы, отдохнув и собравшись с силами, обойти лагерь претора Клодия и напасть на него с тыла, через те ворота, у которых стража задержала Клеона.

И в лагере не догадывались о приближающейся опасности. За исключением часовых, все беспечно отдались повседневным делам и забавам. Усердные солдаты принялись за чистку оружия, починку обуви и платья, носили воду и дрова или, вытащив из палаток ручные мельницы, мололи на них пшеницу, чтобы приготовить себе лепешки и сухари,[34] разводили костры и варили кашу. Три небольших отряда отправились за фуражом для лошадей и мулов. А несколько завзятых игроков, пренебрегая завтраком, улеглись в тени палаток играть в кости. Два таких бездельника расположились неподалеку от Клеона. Из их восклицаний мальчик понял, что они играют на еще не полученное жалованье и долю в добыче, которая, возможно, достанется им после победы над гладиаторами. Клеон презрительно отвернулся от них. Гораздо интереснее было смотреть на тех благоразумных людей, которые начинали свой день с приготовления пищи. Запах дыма от их костров напомнил Клеону родной дом. Как заботились мать и сестры, чтобы он и Лев были сыты!.. Здесь же все заняты своими делами, и никто не думает о пришельцах. Глупый Лев этого не понимает и так умильно шевелит хвостом, глядя на ближайшего кашевара, словно тот для него варит свою полбу![35]

Клеон дернул собаку за ухо:

– Как не стыдно глазеть!.. Перестань!

Лев взвизгнул, и Клеон пожалел, что обидел своего единственного друга. Чтобы доставить Льву удовольствие и загладить свою вину, мальчик стал почесывать его за ухом.

– Эй ты, колдун!.. Чего нос повесил? Я тебе говорю, слышишь? Как тебя?… Сицилиец с пиратского корабля!

Клеон поспешно обернулся. Стоя у костра, один из легионеров четвертой стражи махал ему рукой:

– В моем котелке хватит каши и на твою долю – валяй сюда! Ведь проголодался?…

– Идем, Лев! – обрадовался мальчик.

Но, едва они сделали несколько шагов, появился центурион.

– Куда! – остановил он Клеона. – Тебе было сказано: ждать, не отходя от палатки.

– Нас позвал тот добрый легионер… Он хотел дать нам каши.

– Успеешь. Каша не убежит. И добрый легионер – тоже. Следуй за мной!

Клеон со вздохом повиновался, и они побрели за центурионом. Он привел их к преториуму и, откинув полу палатки, сказал:

– Вот мальчик, которого ты желал видеть.

Клодий отложил в сторону покрытую воском дощечку, на которой что-то писал заостренной палочкой, и кивнул Клеону:

– Подойди.

Клеон сделал шаг в палатку. Лев – за ним.

– Это еще что за зверь? – удивился претор.

– Собака, – ответил Клеон, кладя руку на шею Льва.

– Я это вижу. Но почему она здесь?

– Мы никогда не разлучаемся с тех пор, как я нашел ее.

– Вот как? Но теперь вам придется расстаться. Прикажи твоему псу выйти и ожидать тебя возле палатки.

– Только чтобы его не дразнили! – предупредил Клеон.

– Ого! Ты ставишь условия? – усмехнулся претор.

Клеон вспыхнул и, указывая на преториум, сказал Льву:

– Иди туда и сиди смирно. Слышишь?

Лев приподнял ухо и вопросительно посмотрел на хозяина: неужели тот серьезно требует, чтобы он ушел?

– Иди, иди, – настойчиво повторил мальчик. – Жди меня там.

Лев с недовольным видом направился к выходу и уселся на преториуме мордой к палатке, чтобы по первому зову броситься на помощь хозяину.

Претор приказал центуриону опустить полу палатки и, повернувшись к Клеону, исподлобья оглядел его:

– Итак, ты лазутчик Спартака?

Мальчик, приготовившийся к этому вопросу, возмущенно вздернул голову:

– Не сам ли ты только что говорил, что спуститься с горы невозможно?… Об этом Спартаке я впервые услышал здесь, в лагере.

– Да?… – Претор недоверчиво прищурился. – Странно! Все пастухи и дровосеки в окрестностях только и говорят, что о нем. А ты, судя по твоей собаке, пастух.

– Да, я был пастухом дома, в Сицилии. Я пас овец… своих овец. И Лев со мной. А потом нас схватили пираты.

– Послушай, мальчик, говори правду. Все равно мы ее узнаем. Из какого имения ты бежал?

– Боги свидетели, я не лгу! Я жил с отцом и матерью еще два дня назад… Позволь рассказать тебе все по порядку.

Претор в знак согласия наклонил голову, и Клеон рассказал свою историю, вплоть до той минуты, как он, услыхав, что пираты собираются требовать выкуп с отца своей пленницы, имение которого где-то здесь, неподалеку, возле города Нолы, решил его предупредить и бежал с корабля пиратов. За исключением конца, рассказ был правдив, и Клодий, казалось, поверил ему.

– Хорошо, – сказал он. – Предположим, все это истина. А знаешь ли ты имя этого римского гражданина или его дочери?

– Нет, пираты не называли его.

– Как же ты хотел его разыскать? В окрестностях Нолы много имений.

– Я ходил бы из одной усадьбы в другую, пока не нашел бы ту, которая мне нужна.

Клодий насмешливо улыбнулся:

– Ты надеялся настолько опередить пиратов?

– Да… – прошептал Клеон, поставленный в тупик этим вопросом.

– Не имея понятия ни о дороге, ни об имени владельца латифундии?[36]

Клеон покраснел и, не зная, что ответить, растерянно глядел на претора. Клодий брезгливо пожал плечами.

– Явная и притом неумная ложь! Может быть, ты и убежал от пиратов, но не для того, о чем рассказываешь. – Давая понять, что разговор с Клеоном окончен, он повернулся к центуриону: – Аполлодор, кажется, здесь?

– Да, на лугу, вместе с другими торговцами…

Клеон стоял, потупив голову, с трудом удерживая слезы. Он часто слышал, как отец говорил, что ложь всегда откроется и унизит лжеца. Слова эти крепко запомнились мальчику. Конечно, бывало, что Клеон иногда солжет и ему за это достанется, но еще никто с ним не разговаривал так высокомерно, как Клодий. Стоя в палатке претора, Клеон с любовью вспоминал родной дом и даже затрещины, которые порой получал от матери. Он думал о доме и совсем не слушал, что говорил Клодий. Лишь бы этот «золотой центурион» не вздумал снова обратиться к нему! Мальчику казалось, что он не в состоянии будет больше вынести надменной насмешки полководца… Ну, а если тот заговорит?… Надо выдержать! Клеон гордо поднял голову… но увидел только спину претора Клодия. Тот придвинул к себе дощечку для письма и небрежно махнул рукой, отпуская центуриона. При этом он сказал загадочные слова (по крайней мере, Клеон их понять не мог):

– Собака тоже стоит денег. Отдашь их легионерам четвертой стражи.

Глава 9 «Черный день»[37]

При виде живого и невредимого Клеона Лев с восторженным лаем кинулся к нему и, положив лапы на плечи мальчика, облизал его лицо. Клеон прижал к себе собаку. Это помогло ему забыть на время унижение, которое он только что испытал.

– Нельзя поднимать здесь такой шум, – проворчал центурион.

Клеон сжал влажные ноздри собаки и слегка оттолкнул ее. Опускаясь на передние лапы, Лев взвизгнул в последний раз и умолк.

– Больше он не будет лаять.

В глазах центуриона мелькнуло сочувствие. Приказав Клеону идти за ним, начальник сотни двинулся к задним воротам, через которые недавно ввел мальчика и собаку.

Шагая позади центуриона, Клеон мысленно вновь переживал сцену в палатке военачальника. Чем дальше они уходили, тем спокойнее делался мальчик. Конечно, неприятно быть уличенным во лжи и притом – глупой. «Но хорошо, что нам придется иметь дело не с этим „золотым“, а с легионерами четвертой стражи, которым он приказал нас отдать. Наконец-то боги послали мне удачу! Сейчас тот добрый легионер накормит нас кашей, а ночью я, может быть, смогу пробраться на гору, к гладиаторам…» Приободрившись, Клеон стал искать глазами того кашевара, который предлагал ему завтрак. Увидев его, мальчик радостно улыбнулся, а тот, дружески кивнув, похлопал себя по животу, давая понять, что уже наелся, и поманил Клеона к себе.

– Вон стоит легионер из четвертой стражи, – сказал Клеон, забегая вперед и заглядывая в лицо своему провожатому.

– Вижу, – хмуро ответил центурион. – Ты, верно, есть хочешь?… Я накормлю тебя… там, – он махнул рукой в сторону ворот.

– Но ведь начальник приказал тебе отдать нас легионерам четвертой стражи?

– Откуда ты взял?… Не вас, а деньги… Сегодня, мальчик, для тебя, видно, черный день.

– Какой – черный день?

– Есть такие в календаре… Жрецы их знают. А нам они неведомы. Поэтому никогда ничего не надо начинать, не посоветовавшись со жрецами… Впрочем, на пиратской миопаро-не ты не мог к ним обратиться!

Клеон был поражен. Вот, оказывается, откуда все неудачи! А он и не знал.

Центурион был так хмур, что Клеон не решился надоедать ему расспросами и старался сам догадаться, что это такое – календарь. Пока он ломал голову, они вышли за ворота, и центурион направился к тем палаткам под стеной сада, которые на рассвете Клеон принял за привал переселенцев.

Лев чинно шел рядом с мальчиком. Вдруг он поднял нос, втянул воздух и, толкнув центуриона, помчался вперед.

– Взбесилась, что ли, эта собака? – раздраженно спросил центурион.

До Клеона донесся едва ощутимый запах жареного лука и мяса.

– Пахнет едой, – сказал он, – а Лев голоден.

– Там вас накормят, – буркнул центурион.

Они поднялись на холм и увидели внизу стоянку маркитантов.[38] Перед палатками на белом полотне темнели аккуратные ряды виноградных листьев, на которых лежали оливки, рыба, жареное мясо… Но хозяева палаток не только не собирались угощать Льва этими яствами, а прикрывали их руками, крича: «Пошел! Пошел прочь!» Некоторые даже швыряли в собаку камнями. Лев сдержанно рычал, но не уходил. Клеон бросился вперед и загородил его от ударов:

– Что вы делаете!.. Он только смотрит… Он никогда не украл ни одного кусочка!..

Подошел центурион и, бросив мелкую монету на ближайший кусок полотна, приказал хозяину палатки:

– Дай мальчику и собаке все, чего они пожелают. Если этих денег не хватит, я доплачу. Никуда их не отпускай, пока я не вернусь… Ешь побольше, – обратился он к Клеону, – и хорошенько накорми собаку. Этот человек торгует едой, и чем больше вы съедите, тем больше доставите ему удовольствия. Которая тут палатка Аполлодора? – спросил он торговца.

– У самой стены… Прости, достоуважаемый, я не знал, что собака принадлежит тебе…

– Не болтай, а поскорей накорми их! – прервал его центурион и, небрежно кивнув, направился в глубь стоянки.

Пораженный его щедростью, Клеон подумал, что этот центурион достоин стать римским консулом или правителем Сицилии…

Торговец обвел рукой выставленные кушанья:

– Выбирай что хочешь.

Клеону хотелось попробовать все. Он начал с меда, а для Льва попросил кусок мяса; потом придвинул к себе окорок, а вторую порцию приказал дать собаке; затем решил отведать рыбы, приправленной душистыми травами… Радуясь аппетиту мальчика, хозяин палатки откладывал в сторону пустые виноградные листья, чтобы потом, по числу их, подсчитать количество съеденных порций. Его соседи столпились вокруг. Для их обычных посетителей – легионеров – час был слишком ранний, и они старались переманить к себе мальчика и собаку центуриона:

– Не ешь эти оливки, они гнилые! Попробуй лучше мои!

– У меня оливки в виноградном соку! Тают во рту!..

– Не хочешь ли отведать крустаминских груш в виноградном сиропе?

– Клянусь Меркурием,[39] ты ешь дохлую кошку! А я мог бы предложить тебе отличнейшего зайца.

– Не слушай их, – уговаривал Клеона угощавший его маркитант. – Не забудь, что центурион поручил тебя мне. Клянусь моим богом-покровителем,[40] это не кошка, а молочный козленок, которого я купил вчера у здешних пастухов.

Наконец Клеон и Лев насытились. Заметив, что мальчик перестал есть и сидит отдуваясь, хозяин палатки спросил:

– Не смешать ли для тебя фалернское с водой?

Клеон отрицательно покачал головой.

– Как? Отказываешься?! От лучшего италийского вина?!

– Он пьет только неразбавленное, – сказал один из конкурентов маркитанта. – Идем, я налью тебе цельное.

Пить неразбавленное вино считалось в те времена большой неумеренностью. Торговцы возмутились и с криками «Бессовестный!.. Ты хочешь развратить мальчишку!» – оттеснили назад своего незадачливого соперника. И снова возобновили наступление на Клеона:

– Идем ко мне, мальчик, я разбавлю маммертинское медом и горячей водой, его привезли морем из Сицилии…

– От морских перевозок вина портятся. Не ходи к нему!

– Попробуй лучше местное, трифолинум, – совал кто-то кружку Клеону.

Отмахиваясь от них, как от назойливых мух, отяжелевший от еды Клеон поднялся с земли.

– В моем желудке не осталось места даже для одного глотка, – сказал он, отходя в тень палатки.

В ожидании центуриона он растянулся на траве и от нечего делать стал рассматривать стоянку маркитантов. Лев улегся рядом и, положив голову на лапы, задремал.

Теперь Клеон разглядел, что здесь торговали не только съестным: были палатки, перед которыми лежали принадлежности для письма, обувь, оружие, лекарственные мази и даже благовония. Под стеной сада стояли повозки. Какие-то люди укрылись под ними от солнца. Неподалеку паслись стреноженные лошади и мулы. Вот раздвинулись полы последней в ряду палатки, и из нее вышел центурион в сопровождении смуглого вертлявого человека.

– Эй, Кимбр!.. Орозий!.. – позвал этот человек. Из-под повозки вылезли два раба – белокурый гигант и тонкий мускулистый юноша, оба полуобнаженные. Очевидно, экономный хозяин считал излишней роскошью одевать их в теплую весеннюю пору.

– Это и есть Аполлодор? – спросил Клеон хозяина палатки.

– Аполлодор, да поглотит его тартар![41] – ответил тот, пересчитывая кучку пустых виноградных листьев, чтобы не ошибиться при расчете с центурионом.

– А он кто? Надсмотрщик над рабами этого… Клодия?

– Да, – кивнул маркитант, двусмысленно улыбаясь, надсмотрщик.

Клеон поднялся, чтобы лучше рассмотреть Аполлбдора. Он не слышал, что тот говорил склонившим головы рабам, но что-то в его лице и ужимках, с которыми он передал им увесистый сверток, заставило мальчика насторожиться. Центурион пошел вперед. Рабы скрылись за палаткой Аполлодора. «Надсмотрщик» побежал вдогонку за центурионом.

– Лев! – вполголоса позвал Клеон.

Сытый Лев приподнял голову и вяло шевельнул хвостом.

– Лев, ко мне! – настойчиво повторил Клеон.

Лев тяжело поднялся и лениво подошел к мальчику.

– Ну, хорошо поели? – спросил центурион, останавливаясь возле них.

– Благодаря твоей щедрости. Теперь мы можем несколько дней поститься.

– Поститься вам не придется. – Центурион кивнул на своего спутника: – С этого дня Аполлодор будет заботиться о том, чтобы вы были сыты.

– Да-да, – подхватил Аполлодор. – Не в моих интересах, чтобы пастух похудел и потерял силы. На вид он мне нравится. Собака тоже. Я согласен заключить сделку.

– Погоди, – прервал его центурион, – дай мне сперва расплатиться с торговцем.

Он отошел к хозяину палатки, с неприязнью думая о преторе: «Скверное поручение дал мне Клодий… Мальчишка с таким восхищением смотрел на мои бляхи». Если бы не приказ претора, центурион просто отпустил бы этого пастуха, все повадки которого напоминали ему собственное детство. А если бы оказалось правдой, что у мальчика нет в Италии родных, можно было бы оставить его у себя, чтобы он услаждал одинокую старость воина. Аполлодор, побаивавшийся собаки, заговорил с Клеоном издали:

– Как тебя зовут, мальчик? И сколько тебе лет?

– Четырнадцать. Я Клеон, сын Клиния…

– Сын Клиния?… Скажи на милость!.. И где же находится твой достопочтенный отец?

– В Сицилии. Он земледелец, – отрывисто ответил Клеон. Чувствуя, что Аполлодор чего-то выжидает и старается болтовней усыпить его бдительность, Клеон решил не спускать глаз с этого «надсмотрщика».

– А ты, должно быть, силач, – заметил Аполлодор и протянул руку: – Дай-ка попробовать твои мускулы.

Лев зарычал и ощетинился.

– Ну, ну! – попятился Аполлодор. – Не надо. Я не буду трогать твоего хозяина, – успокоительно сказал он Льву. – Ну-ка, мальчик, согни руку, я посмотрю издали… О-о, какие бицепсы!.. – И вдруг, меняя тон, крикнул кому-то за спиной Клеона: – Давайте!

Мальчик не успел обернуться, как на него накинулись сзади. В ту же минуту морда Льва была сжата могучими руками белокурого гиганта. Клеон рванулся, но молодой раб, обученный приемам борьбы, обвил рукой шею мальчика, нажав на горло, и одновременно ударил его ногой под колено. Клеон упал. Молниеносным движением молодой раб защелкнул на его руках тонкую цепь. Вторая цепь сковала ноги Клеона. Покончив с мальчиком, он бросился на помощь гиганту, все еще сжимавшему челюсти Льва, который царапал его кожу когтями.

Аполлодор бегал вокруг и размахивал руками, возгласами подбадривая своих рабов. Хмурый центурион стоял неподвижно, только правая рука его чуть заметно шевелилась, щелкая тростью по ноге.

– Так вот цена твоей щедрости! – плача от ярости, крикнул ему Клеон. – Ты продал нас!.. Ты нас накормил, чтобы легче овладеть ослабевшими от еды!

Центурион еще суровее сдвинул брови:

– Не клевещи. Я хотел доставить тебе последнее, быть может, в твоей жизни удовольствие. Ни один асс из денег, вырученных за тебя, не принадлежит мне. Ты слышал: претор приказал поделить их между часовыми четвертой стражи.

Клеон закусил губы и закрыл глаза. Он не хотел видеть, как опутывают лапы Льва ремнями и снова стягивают его челюсти намордником. Он не хотел глядеть на любопытных торговцев, которые сбежались со всех сторон, оставив на съедение мухам выставленные кушанья. А главное, ему тяжело было смотреть на центуриона, которого он считал таким великодушным. Но он не мог заткнуть уши и не слышать те старые-старые слова, которыми с незапамятных времен обменивались при купле-продаже живого товара:

– Этот пастух и эта собака проданы мне за шестьдесят сестерциев,[42] – сказал Аполлодор – Ты согласен?

– Да, – ответил центурион.

– Клянешься ли ты, что они действительно здоровы, как это кажется по их виду?

– Да.

– И что они не происходят от больных родителей?

– Я уже сказал! – нетерпеливо ответил центурион.

Но Аполлодор не хотел отступить от обычной формы:

– И ты клянешься, что я действительно могу ими владеть, что на них никто не предъявит претензий и что все это так и есть, как было сказано?

– Да! – рявкнул центурион. – Давай деньги, и я уйду, меня ждет работа.

– Верю, верю, – поспешно сказал работорговец. – Пойдем в палатку, я тебе там уплачу… – Уходя, он обратился к молодому рабу: – Оттащи, Орозий, этого пастуха под повозку… А ты, Кимбр, – приказал он гиганту, – отволоки туда же собаку.

Орозий подхватил Клеона под мышки и потащил его к повозкам. Белокурый гигант взвалил связанного Льва на плечи и понес его, словно добрый пастырь отбившуюся от стада овцу.

– Дешево достался Аполлодору товар, – говорили между собой торговцы, расходясь к своим палаткам.

– Да, на рынке он за них втрое, если не вчетверо, выручит.

Слыша их слова, Клеон подумал: «Вот почему центурион говорил, что сегодня для меня „черный день“. А для Аполлодора он, значит, „счастливый“.

Пока Орозий тащил его, Клеон так и не открыл глаза: ему стыдно было всех этих людей, которые только что перед ним заискивали.

Глава 10. Галл

Целый день Клеон пролежал в пыли под повозкой, куда бросил его Орозий. Рабы, укрывшиеся тут от солнца, пробовали с ним заговаривать, но он молча от них отворачивался. Легкая цепь не мешала ему двигаться, но он лежал словно мертвый и слушал, как Лев то рычал, стараясь сбросить намордник, то пытался завывать, чтобы излить свое горе, но из сжатых его челюстей вырывалось только какое-то утробное мычание: псу туго стянули морду ремнем, чтобы он не кусался. Лапы его также были затянуты, и Лев не мог даже подползти к хозяину. Клеон ломал голову, как бы незаметно развязать Льва. Будь Лев на свободе, Клеон натравил бы его на Аполлодора и надсмотрщиков, и тогда (почем знать?) остальные рабы, может быть, присоединились бы к нему, сбили бы с него цепи и, вскочив на коней, ускакали бы вместе с ним из этого проклятого места. Но раз Лев связан, у Клеона не было никакой надежды освободиться… Да еще «черный день» сегодня… Клеон теперь хотел только одного – умереть.

В полдень Орозий и Кимбр принесли горшок с полбяной кашей и мех с разбавленным водой уксусом, которым вместо вина расчетливый Аполлодор поил своих рабов. Все выползли из-под повозок и столпились вокруг надсмотрщиков. Хозяин сам наблюдал за раздачей пищи. Заметив, что Клеон не двинулся с места, он распорядился поставить возле мальчика плошку с кашей. Клеон к ней не притронулся.

– Он еще сыт после угощения центуриона, – сказал Аполлодор Кимбру. – Съешь эту кашу сам. Тебе, при твоем росте, это не помешает.

«Вот не буду ничего есть! – подумал Клеон. – Все у меня внутри ссохнется, и я умру».

Перед вечером, когда жара спала, все, кроме Клеона и Льва, выбрались из-под повозок: теперь под открытым небом было прохладнее. Орозий и Кимбр принесли на ужин рабам лепешки. Клеон даже не взглянул на свою порцию. Аполлодор укоризненно покачал головой:

– Глупо! Ослабеешь. Если сам не хочешь есть, то покорми хоть собаку. Зачем же морить ее голодом?… Кимбр, распусти намордник.

Лев сдавленно зарычал, и Кимбр отступил. Клеон, глядя в одну точку, молчал.

– Глупо! – повторил Аполлодор. – Не убирай лепешку, – приказал он надсмотрщику, – он съест ее потом. И долю собаки оставь.

Когда хозяин ушел, к Клеону подсел высокий голубоглазый юноша. Он был года на четыре старше Клеона, но заговорил, словно умудренный опытом старик:

– Что бы с тобой ни произошло, отчаиваться не стоит: могло бы случиться что-нибудь и похуже. Я всегда себя так утешаю. Ведь в жизни перемешано дурное и хорошее. Нельзя заранее знать, какой случай подвернется, но готовлюсь я всегда к счастливому. И тебе советую. А не будешь есть, ослабеешь и, если придет счастье, не сможешь им воспользоваться.

Клеон поднял голову, всматриваясь в лицо юноши. Тот продолжал говорить, употребляя то греческие, то латинские слова, а порой переходил на совершенно незнакомый Клеону язык, но общий смысл его речи мальчик улавливал и слушал с возрастающим вниманием.

– Надо бороться с отчаянием, – говорил юноша, – оно заводит в тупик. Уж я знаю, что говорю, поверь… Посмотри на меня: я, как и ты, продан и стал рабом, а дома, в Галлии, я был знатным человеком. Я даже попал в число заложников, которыми наше племя обменялось с соседним! Так у нас делается в знак мира и дружбы между племенами… Но мир был нарушен, и вот я в рабстве… Так что же мне – повесить нос, как ты?… Не-ет!.. Я не теряю надежды. Я бодр и весел. Аполлодор воображает, что я примирился со своей участью. А я просто хитрю, дожидаясь счастливого случая. Когда он придет, я вырвусь на свободу. А пока – ем, пью, смеюсь… – Он положил руку на плечо Клеона: – Жди и ты. Боги помогают только тем, кто сам себе помогает. Ободрись же! Поешь. Покорми свою собаку. Давай я распущу ее намордник…

– Если бы его совсем снять, – прошептал Клеон. – И развязать лапы…

– Хорошо. Только, когда стемнеет, – также шепотом ответил голубоглазый. – А теперь ешь.

Клеон взял лепешку и благодарно взглянул на неожиданного друга.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Галл. Дома, на родине, у меня было настоящее имя. Но я не хочу позорить его. Галлия – это страна, где живет мой народ. Вот я и назвался Галлом. Им ведь все равно, как называть раба, лишь бы кличка была, чтобы написать на титульной дощечке.

– Какой титульной дощечке?

– Разве ты никогда не видел, как продают рабов?

– В Катане – это город, к которому приписана наша община, – нет рынка рабов…

– Им на грудь вешают дощечки, на которых написано имя, возраст раба, что он умеет делать и откуда он родом. Это и есть титульная дощечка.

– А ты скажешь мне свое настоящее имя? – спросил Клеон.

– Да. Когда мы с тобой лучше узнаем друг друга. – Галл протянул руку, чтобы ослабить намордник Льва. Пес глухо зарычал. – Ай-яй-яй! – укорил его Галл. – На друга?!

Лев смущенно вильнул хвостом. Клеон приподнялся:

– Погоди, я сам… Тихо, Лев! Смотри, как я люблю этого человека. – Он прижался щекой к плечу Галла. – А теперь ты поблагодари его за дружбу, – сказал Клеон, распуская ремни намордника.

– Эй-эй, мальчишка!.. Что ты там делаешь? – крикнул Орозий.

– Я хочу его покормить.

– А… Ну ладно. Только имей в виду: я потом проверю, как затянут намордник.

Орозий отвернулся. Галл протянул руку к носу Льва:

– Запомни, я – Друг.

Лев обнюхал руку и вопросительно посмотрел на Клеона.

– Лизни! – приказал мальчик.

Покормив Льва, Клеон и Галл улеглись рядом и стали тихо разговаривать.

– Нет в мире страны лучше Галлии! – рассказывал новый друг Клеона. – Тут, в Италии, красиво, не спорю, но как тесно! Вся земля поделена, все возделано, куда ни пойди – везде люди или стада, принадлежащие людям… А у нас можно много дней бродить по полям и лесам и никого не встретить. А разве здешние пастбища можно сравнить с нашими?… А нивы?! У нас пшеница так высока, что человека в ней и не видно. А реки!.. Таких веселых рек, как в Галлии, я нигде не видывал. Недаром дикие германцы, что живут за Рейном, стремятся овладеть галльскими землями… Конечно, у них мрачные, густые леса да болота, а у нас – веселые речки и веселые люди… Одно только в Галлии плохо: много племен в нашей стране, и нет между ними мира. А германцы и всякие другие наши враги только и ждут, чтобы мы начали войну друг с другом. Тогда они предлагают одному из наших вождей помощь, а на самом деле цель у них одна – проникнуть на наши земли и занять их.

– Если бы ты побывал в Сицилии, тебе там понравилось бы больше, чем здесь, – сказал Клеон. – Земля наша так щедра, что кормит не только нас, но и римлян. А море! Оно тоже дает нам пищу: мы ловим в нем рыбу, а горожане уходят на кораблях за море – торговать… Если бы ты знал, как прекрасно у нас море!.. Если в летний полдень лежать на выступе скалы и смотреть на воду, начинает казаться, будто плаваешь в небе, – такая она синяя! Но больше всего я любил в жаркий день оставить овец на Пассиона – это мой брат – и убежать к морю… Выкупаться в прохладной воде, а потом лежать на песке под солнцем… Что может быть лучше?! Если бы не пираты, публиканы и разные богачи, Сицилия была бы настоящим элизиумом,[43] где наслаждаются блаженством души умерших героев… – Клеон вдруг приподнялся на локте и, приблизив губы к уху Галла, шепотом спросил: – Как ты думаешь, чего добивается Спартак? Не хочет ли он поделить землю между всеми людьми поровну, чтобы не было ни богатых, ни бедных?

– Глупости! – убежденно ответил Галл. – Богатые будут всегда. Иначе, кто же будет управлять народом?

– Боги…

– Боги?! Ты думаешь, они справедливее людей?

Клеон вспомнил, как нехорошо поступили боги с его разорившимся отцом и как помогли они злодейским замыслам богача Дракила. Галл прав: богам доверять нельзя. Но и богатым – тоже.

– Знаешь, что делают богачи у нас в Сицилии? – снова заговорил он. – Не кормят своих рабов, не одевают, а приказывают им самим добывать себе одежду и пищу. И рабам приходится грабить путников на дорогах. А ты говоришь, что мы должны подчиняться богачам!.. Нет, Спартак, верно, все сделает по-другому, чтобы все было по справедливости… Как только стемнеет и ты освободишь Льва, мы с ним уйдем к Спартаку. А ты?… Пойдешь с нами?

– Еще не время, – покачал головой Галл. – Я наблюдаю уже несколько ночей: Орозий и Кимбр по очереди бодрствуют у костра, когда другие спят.

– Если на них науськать Льва, он их загрызет.

– Если ты науськаешь на них Льва, поднимется такой шум, что из лагеря прибегут легионеры. Я уж не говорю о том, что проснутся все торговцы и в первую очередь Аполлодор. Нет, бежать надо так, чтобы наш побег долго оставался незамеченным. Нужно все заранее хорошо обдумать.

– Думать?… – Клеон приподнялся на локте. – Думать! Я был хоть простым пастухом, но ты!.. Ты же сам сказал, что твои родители знатные. А ты согласен стать рабом и развязывать ремни на сандалиях господина?

– Развязывать сандалии – это еще пустяк, – возразил Галл. – От раба могут потребовать услуг более унизительных… Конечно, я убегу, но надо выждать благоприятного момента. Ведь в случае провала на меня и других рабов наденут цепи, и тогда прощай мечта о свободе!

Клеон так горячо стал уговаривать своего нового друга бежать сегодня же, что тот в конце концов начал сдаваться:

– Ну хорошо, попробуем! Я останусь тут, рядом с тобой, и буду бодрствовать всю ночь. Если представится случай, я тебя разбужу. Но в цепях ты далеко не уйдешь.

– Только бы выбраться отсюда, а там мы их разобьем!

– А собака твоя не залает?

– Лев слушается каждого моего слова. Ты же видел.

– Завтра, пожалуй, будет буря, – сказал Галл, выглядывая из-под повозки. – Посмотри-ка на небо.

Огненно-красный шар солнца опустился за холм, на котором утром стоял Клеон. Небо заполыхало, будто заиграли на нем отблески пожара. На горизонте, среди золота и пурпура, поднялись сизые тучи, как гигантские фигуры в мантиях, и потянулись одна за другой на юг.

Галл кивнул в сторону сада, под стеной которого они лежали:

– Вон и птицы с криками забиваются в гнезда… Быть буре!

– Пусть! – сказал Клеон. – В бурю еще лучше бежать: никто нас не заметит.

Красный свет сменился розовым сиянием и погас. Но темные фигуры в мантиях продолжали свой путь по небу с севера на юг. Высоко над ними, словно диковинный феникс,[44] горело маленькое зеленое облачко. Потом потухло и оно. Печальные сумерки окутали сады и холмы.

И вдруг наступила тьма.

Галл бесшумно подполз ко Льву.

– Тихо, Лев, тихо! – едва слышно шептал Клеон.

Как только Галл распустил ремни на лапах Льва и расстегнул намордник, Лев, лизнул щеку Клеона, засунул нос под его локоть и замер. Галл улегся рядом с ним. Клеон закрыл глаза, чтобы полнее насладиться ощущением покоя, который за последние два дня испытывал впервые. Рядом с ним друзья… впереди свобода…

Клеон незаметно уснул.

* * *
Его разбудили неистовые крики и звон оружия. Рядом рычал Лев. Клеон хотел вскочить – и ударился головой о повозку. Зазвенели цепи. Клеон вспомнил, где находится, и сжал ноздри Льва:

– Тихо… тихо… не рычи…

Он снова растянулся на земле и лежал, прислушиваясь к далекому шуму битвы и возгласам, раздававшимся вокруг:

– В Рим, кому дорога жизнь!

– Гладиаторы напали на лагерь!.. Спасайтесь!..

– Скорее!.. Что ты копаешься!

Задыхаясь от удивления и радости, Клеон позвал:

– Галл!

Никто не откликнулся.

– Галл… – упавшим голосом повторил Клеон, протягивая руку к тому месту, где перед этим лежал его новый друг.

Никого!..

Галл исчез?… В первую минуту Клеон почувствовал себя таким одиноким, словно маленький ребенок, которого отец и мать оставили в глухом лесу. Он заплакал. Лев положил ему на грудь лапу и стал слизывать с его щек соленую влагу. Клеон зарылся лицом в шерсть собаки. «Галл знал меня всего несколько часов. Кто я для него?… Но он был добр ко мне. Он хотел мне помочь, – думал Клеон. – А теперь он бежал, чтобы сражаться с римлянами. А какой от меня толк в бою?… Ведь я закован! Он из жалости не стал меня будить».

Клеон выглянул наружу. На стоянке свертывали палатки, упаковывали товары, ловили и запрягали лошадей и мулов. Люди метались в полной темноте. Со стороны римского лагеря доносились звуки боя: звон мечей, стук щитов, стоны умирающих, ругань, сражающихся и победные крики, но только – чьи?… Кто побеждает – гладиаторы или легионеры?

– Многих не хватает! – воскликнул Аполлодор, останавливаясь возле повозки, под которой лежал Клеон. – Какой убыток!.. Боги, какой убыток!.. Запрягайте!.. – Он наклонился, заглядывая под повозку: – Неужели и мальчишка сбежал?

– Я здесь, – сказал Клеон и сжал челюсти Льва, боясь, как бы он не цапнул шарившую в темноте руку хозяина. – Я спал.

– При таком адском грохоте? – восхитился Аполлодор. – Чудесно! Это признак здоровья. Выползай оттуда. Сейчас запрягут, и мы тронемся в Рим. Вот как тебе повезло: ты увидишь вечный город, не затратив ни одного асса на путешествие.

Я не могу выбраться отсюда, – упрямо сказал Клеон. – Я в цепях.

– Ах, да!.. Освободи ему ноги, Орозий, – приказал Аполлодор, направляясь к следующей повозке, – иначе он будет ползти, как червяк… Ах, какое горе, какое горе!..

Выбираясь из-под повозки, Клеон шепнул:

– Лев, за мной!.. Тихо!

В то время как Кимбр запрягал приведенную с лужайки лошадь, Орозий снял цепь с ног Клеона. В суматохе он не обратил внимания, что и со Льва сняты опутывавшие его ремни. Бросив цепь в повозку, он побежал за поклажей. Клеон поднялся, переступил с ноги на ногу, радуясь, что они свободны. Из темноты до него донесся голос Аполлодора:

– А может быть, остаться? Похоже, что Клодий одерживает победу.

– Клодий ли? – с оттенком сомнения в голосе ответил его собеседник.

– Если Клодий разобьет гладиаторов, можно будет за бесценок прикупить партию рабов! – мечтательно сказал Аполлодор.

– Вряд ли их будут продавать, – возразил другой. – Я думаю, их, на страх бунтовщикам, казнят.

Пригласи друзей в Данинград
Данинград