Пленники Барсова ущелья. Вахтанг Ананян

Оглавление
  1. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  2. ГЛАВА ПЕРВАЯ О том, как в горах бродил козел с шапкой на голове
  3. ГЛАВА ВТОРАЯ О том, как неудобно животному носить шапку
  4. ГЛАВА ТРЕТЬЯ О том, кто был разбойник, ограбивший ребят
  5. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ О том, почему отшельник должен был проложить своими «святыми» ногами еще одну дорожку
  6. ГЛАВА ПЯТАЯ О том, что рассказала следы больших и малых копыт
  7. ГЛАВА ШЕСТАЯ О том, куда привели ребят следы овец
  8. ГЛАВА СЕДЬМАЯ О том, что еще произошло в тот богатый событиями день
  9. ГЛАВА ВОСЬМАЯ О том, что удача и неудача, в сущности говоря, — родные сестры
  10. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ О том, как развеялась легенда о бегстве детей на Дальний Восток
  11. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ О том, как в испытаниях укрепляется сердце человека
  12. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ О том, как возникла ссора между теми, кто избегает не только ссор, но и встреч
  13. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ О том, что после бурных событий могут наступить времена скучные, полные мелких забот
  14. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ О том, каковы были намерения медведя, когда он входил в Барсова ущелье
  15. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ О том, как одно бедное животное стало жертвой своей материнской любви
  16. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ О том, как под сводами пещеры мирно беседовали маленький курд и девочка-армянка
  17. ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ О том, что накануне великого боя человек должен укрепиться физически и морально
  18. ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ О том, что человек мужает в борьбе
  19. ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ О том, как пропавшие ищут пропавшего
  20. ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ О том, как огоньки, мелькавшие во мраке, испугала суеверного Паруйра
  21. ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ О том, как многие простые явления природы могут показаться чудом, если не умеешь их объяснить
  22. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ О том, как опасность рождает в людях решительность и отвагу
  23. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ О том, что это была за пещера и что нашли наши ребята в ее темных глубинах
  24. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ О том, что не единым хлебом сыт человек
  25. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ О том, что нет худа без добра
  26. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ О том, что было бы, если бы…
  27. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ О том, что пишет знатный охотник Борода Асатур своим друзьям в Айгедзоре
  28. ЭПИЛОГ
  29. Примечания

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
О том, как в горах бродил козел с шапкой на голове

На хребтах Малого Кавказа зима вступила в свои права. Там царили сейчас метели и бураны. Но на южных склонах гор, в ущельях и котловинах, выходящих в Араратскую долину, снег таял и мутными потоками сбегал в Араке.

Дикие козы и бараны спустились с холодных вершин в приветливые ложбины, поближе к деревням. Если бы охотник Арам в поисках любимого сына не уехал на Дальний Восток, он, как всегда, поднимался бы по утрам на плоскую крышу своего дома и смотрел с нее на диких коз, величественно стоящих на верхушке холма, у подножия которой лежит село.

Гонимые вьюгой, животные спустились с плоскогорий в долины и в поисках пищи вскапывают копытами колхозные озимые поля. Они собираются и на заброшенном кладбище, где вылизывают древние плиты, хотя пастух Авдал посыпает эти плиты солью вовсе не для них, а для овец.

Сошли вниз и пасутся на пестрых и просторных склонах холмов стада колхозной фермы.

Только ведь козам, шаловливым и неспокойным, всюду тесно. Они убегают из котловины повыше, забираются на скалы и порой встречаются здесь со своими дикими собратьями. А бывает и наоборот: дикие козы или горные бараны-муфлоны, чем-то напуганные, возбужденные, целой стаей врываются в колхозное стадо и, взбудоражив его, снова стремительно уносятся в скалы. С бешеным лаем бросаются за ними овчарки, но куда там — за муфлоном и арабский жеребец не угонится.

…Небо снова затянулось тучами, снова время от времени хлопьями падал снег.

Пастух Авдал сидел под утесом и, прислонясь спиной к его холодным камням, наигрывал на старенькой свирели свои любимые мелодии.

«Ло, ло, ло, ло!» — пела его свирель, и послушное ей стадо то направлялось на богатые травами луга, то шло на водопой. А когда надо было, Авдал той же дудочкой усмирял своих коз: ведь бывает, что в головах у них начинает шуметь дикий ветер.

Как и все пастухи-езиды[33] нашей страны, Авдал родился в шатре на горном пастбище, вырос среди овец. Они понимали и любили его, покорно выполняли все его приказания.

Посмотришь на Авдала, когда он стоит на выступе скалы, высокий, в широченной бурке, и кажется, что в этих краях он властелин всех стад. Черные глаза, густые черные усы, обожженное солнцем бронзовое лицо- настоящий бедуин!

Наружностью Асо в отца, но своим мягким характером больше походит на мать, скромную и трудолюбивую женщину, которую до революции Авдал за двадцать баранов и три русских золотых купил у курдов, живущих у подножия горы Алагез.

Сидит под утесом пастух Авдал и дует в свою дудочку, изливая всю скорбь своего сердца, тоску по пропавшему сыну. И хочется ему, чтобы и горы вокруг, и небо, и скалы переживали его горе, вместе с ним проливали слезы.

Эй, вах, где же ты, львенок мой?

Сдвинув на ухо черную каракулевую папаху, Авдал подпирает рукой висок, закрывает глаза и, покачивая головой, на мотив жалостливой курдской песни поет хвалу своему пропавшему мальчику:

«В жертву я готов принести себя стройному стану, ясному лбу, ласковому слову моего юного сына…» — говорит эта песня.

Вдали на склонах бдительными стражами стоят овчарки и как будто прислушиваются к звукам знакомой песни. Верные друзья и радостных и суровых дней жизни своего хозяина, они понимают, какое великое горе переживает он, и, кажется, тоже тоскуют по Асо.

Вот одна из них — волкодав с пегими боками — ласково виляя хвостом, нерешительно подошла к Авдалу, лизнула ему ладони и легла у ног, положив голову на передние лапы. Сколько печали в глазах животного, устремленных на пастуха!

— И ты грустишь по Асо, Чало-джан? И твое сердце стонет по нем? — взволнованно сказал Авдал. — Ушел, пропал наш Асо. Улетел из рук моих мой тарлан.[34] Нет больше у меня сына, Чало-джан, — горько жаловался пастух. — Кто же будет поддерживать огонь в моем очаге, когда состарюсь я и уйду из жизни?

Невыносимая тяжесть давила на сердце пастуха, слезы подступали к горлу. Он умолк, и только тяжелые вздохи вырывались из его груди.

«Где- то, где, под какой скалой, под каким камнем остался мой сынок, мой синам[35] бесценный?…» — с глубокой печалью думал Авдал. Он старался подбодрить себя, скинуть груз, томивший его сердце, он пытался отвлечься от своих мыслей, хоть на час забыть об утрате. Но нет… Каждая балка, каждая ложбинка, каждый куст, ручеек, из которого Асо пил воду, — все напоминало о сыне. Вот тут, сзывая овец, надевал Асо свой колпак на пастуший посох и, размахивая им, оглашал ущелье звучным, звенящим голосом. Вон на тот большой камень садился и брал в руки свирель. Как горный ручей, журчала его песня.

Как забыть? Как освободиться от гнетущих сердце дум? Нигде, ни на одну минутку не покидают они пастуха.

Попадал ли он на ферму, встречал ли приятелей, кормил ли собак, усмирял ли расшалившихся коз, принимал ли ягнят, — все время стоял перед ним образ Асо, верного помощника, хорошего, доброго сына. Хоть бы поговорить о нем с кем-нибудь, поделиться бы болью своей. Но с кем? Жизнь пастуха проходит в одиночестве. Горы да камни, трава да цветы — вот его собеседники.

…Вдруг из-за выступа ближней скалы высунулась серая шапка. Вот хорошо-то! Должно быть, кто-то с фермы. Будет с кем словом перемолвиться, душу отвести…

— Это ты, Сурен? Поесть принес? — крикнул Авдал, но, к его удивлению, шапка мгновенно исчезла. Вскоре она снова показалась из-за зубчатого камня, несколько пониже.

«В прятки, что ли, вздумал играть, дуралей?» — с недоумением подумал Авдал и снова позвал:

— Эй, Сурен! Да я ж тебя вижу!

И серая шапка опять выглянула из-за камня. Но что это? Она была надета, вернее даже наколота, на голову огромного козла.

— Будь ты проклят, злой сатана! — в страхе пробормотал суеверный пастух и протер глаза: не привиделось ли?

Но козел мгновенно исчез.

«Что же это такое? — думал пастух. — Уж не сам ли черт сюда явился?»

И, чтобы развеять страх, Авдал снова взял в руки свирель.

«Ло, ло, ло, ло, Асо… Ло, ло, ло, ло…» — зазвенела в скалах теснящая сердце песня.

На рыжих утесах по соседству с Авдалом послышался какой-то треск. Лежавшая у ног пастуха собака встрепенулась и подняла уши. Авдал прислушался. Не волки ли? Ведь они всегда вслед за стадами спускаются с гор, и потому каждый куст, каждый камень, каждый шорох казались пастуху подозрительными.

Нет, это были дикие козлы. Они сражались, ударяясь друг о друга огромными узловатыми рогами. Начинался период/спаривания, а следовательно, и драк. «Чр-рыхх, чр-рыхх!» — слышалось в скалах. Но как ни напрягал Авдал зрение, он ничего не мог увидеть. Разве на сером фоне камней разглядишь серых животных?

Но вот на одном из кряжей, четко вырисовываясь на голубом фоне, неба, возникли два огромных козла. Позабыв в порыве вражды об опасности, они схватились в яростной драке. Сшибаясь лбами, на мгновение останавливались для разбега, отступали один от другого на несколько шагов и снова ожесточенно сталкивались. Пять-шесть других смотрели на дерущихся. И на голове одного из них Авдал ясно увидел шапку.

Стоявшая на скале сторожевая овчарка заливисто залаяла на козлов. Испуганные, они прекратили драку и в панике бежали. Они пронеслись мимо Авдала.

Не успели скрыться за кряжем эти козлы, как вслед за ними выбежал и еще один, и на рогах у него Авдал, крайне изумленный, увидел шапку. Она то откидывалась козлу на затылок, то падала на лоб и закрывала глаза, приводя животное в смятение. Стараясь освободиться, козел бешено тряс головой, но шапка цепко сидела у него на рогах.

Ну и чудеса!

Неграмотный пастух-курд верил в духов, верил в чудеса, и то, что он увидел сейчас, тоже показалось ему чем-то вроде чуда.

Наткнувшись на камень, козел на секунду приостановился, снова затряс головой, и Авдал снова увидел шапку, сидящую на его рогах. Увидел и… узнал. Да и как было не узнать?! Конечно же, это была ушанка Ашота, сына охотника Арама. Авдал не мог ошибиться Верхушка у нее была из красного сукна, а завернутые кверху уши — из шкуры волка, которого сам Авдал в прошлом году затравил собаками и добил дубинкой.

Промчавшись по гребню кряжа, козел скрылся по другую его сторону.

Рассказ о встрече с загадочным козлом изумил и взволновал работников фермы.

Жена Авдала и мать Шушик подняли плач, а пастухи, собравшись вечером в читальне, на все лады обсуждали необъяснимое происшествие и ломали голову над его разгадкой.

И верно: каким образом и при каких условиях шапка исчезнувшего мальчика могла оказаться на рогах дикого козла? И действительно ли это шапка Ашота? Если да — а Авдал утверждал это, — то что же это может значить? Живы ли ребята или с ними стряслось какое-нибудь бедствие и они погибли?

Чуть не всю ночь на ферме не спали, пытаясь хоть что-то понять, разгадать случившееся. И все решили лишь одно: ребят надо искать не на Дальнем Востоке, а где-то поблизости от Айгедзора.

В село с фермы отрядили человека — сообщить матери Ашота, что в горах гуляет козел с шапкой ее сына на рогах.

Мать, конечно, взволновалась, но тоже ничего не поняла. Понять это удивительное явление мог бы разве только сам Арам, замечательный знаток природы и ее чудес. Он ушел бы в горы, нашел бы и убил козла, посмотрел бы и сказал, действительно ли это шапка его сына. И если так, то постарался бы понять, как она перекочевала с головы Ашота на рога козла. Но ведь Арама-то не было!

— Дайте, ему телеграмму, пусть сейчас же вернется, — сквозь плач сказала мать Ашота.

В телеграмме, полученной от Арама и Аршака, сообщалось, что им не удается напасть на след детей. В краях, округах и районах Дальнего Востока — везде на ноги были поставлены органы милиции, но и они не могли найти ребят.

«Эх, раз так, пусть едут назад», — решили айгедзорцы, и разгоряченный вином Паруйр дал Араму такую телеграмму: «Дикий козел шапкой твоего сына на голове разгуливает ущельях тчк приезжай обсудим что делать».

Телеграмма о козле в шапке Ашота взволновала Арама и Аршака. Тысячу предположений строили они, прежде чем приземлились наконец на аэродроме в Армении и направились в родное село.

Арам, конечно, едва обняв жену и детей, сунул в карман несколько кусочков хаурмы,[36] завернутой в лаваш, и помчался в горы.

Как ни уговаривала его Сиран отдохнуть, поесть, он не уступил.

Араму не пришлось подниматься очень высоко. В теплых ущельях чуть повыше села собрались стада колхозной фермы, а сюда же с засыпанных снегом горных вершин и плоскогорий сошли дикие козы и муфлоны.

Солнце уже склонялось к закату, когда Арам разыскал на одном из лугов пастуха Авдала.

— Что же, Арам-кирво,[37] так и пропали наши дети? — печально спросил Авдал, и глаза его затуманились.

Арам молча курил. Как исхудал, как изменился этот всегда веселый, беззаботный, жизнерадостный человек! Под глазами синяки, в волосах седина…

Вынув из кармана пачку денег, Арам протянул их пастуху.

— Это деньги, которые ты дал мне на расходы. Привез назад, не понадобились.

Как Авдал ни отказывался, Арам заставил его взять их.

— Скажи, Авдал, на самом ли деле ты видел шапку Ашота?

— Что сказать тебе, Арам-кирво? Верхушка шапки была красной, а мех тот, что я тебе дал, — того волка… Не знаю, может, мне и показалось.

Арам молча раздумывал. Кто знает, может, и правда Авдалу только померещилось? Нет, надо самому походить по горам и ущельям, найти загадочного козла и выяснить тайну шапки.

— Братец Авдал, а кроме тебя, никто этого козла не видал?

— Нет.

— Пойдем походим вместе.

Авдал склонил голову, приложил правую руку к глазу и, поручив стадо другим пастухам, пошел вслед за Арамом.

Курд всегда товарищ в трудные дни. Курд не позволит тебе одному кружить в горах, подвергаясь опасности.

Они поднимались вверх по ущельям, бродили по кряжам гор, заглядывали во все складки и расщелины скал и спугивали диких коз, в панике убегавших при их появлении. Но до захода солнца так и не попался «им козел с шапкой.

Когда стада погнали домой, Арам вместе с пастухом вернулся на ферму и остался здесь ночевать.

Неспокойно он спал. Так много впечатлений за день! Такой длинный день! Утром он завтракал в далеком городе. Пролетел Ростов — солнце только-только вставало, а когда, прорезав тучи, самолет летел над хребтами Закавказья, оно только приближалось к зениту.

В ушах Арама еще стоял гул пропеллера, еще вздрагивало сердце, а когда, стряхнув дремоту, он открывал глаза, перед ним, грустно склонив голову, сидел у очага пастух Авдал. В грубых пальцах своих он держал свирель, и мягкие, меланхолические курдские мелодии звенели в воздухе.

Ло, ло, ло, ло…

ГЛАВА ВТОРАЯ
О том, как неудобно животному носить шапку

На заре Арам с Авдалом снова поднялись в горы.

Арам знал, что на рассвете, до того как появятся колхозные стада и сопровождающие их собаки, дикие козы покидают свои убежища и выходят на горные луга пощипать травку. Попасутся наскоро и снова уходят в свои пещеры.

Медленно шли Арам и Авдал по верхушкам скал, часто ложились, чтобы посмотреть сверху на расположенные ниже утесы. Предутренний холод пощипывал лицо, заставлял ежиться, но внутри у них все кипело от нетерпения, от страстного желания напасть на след своих сыновей.

Наконец взошло солнце, и громоздящиеся до небес рыжие скалы заблестели в его лучах, стали похожими на сказочные крепости и дворцы.

На одной из них появилось несколько коз. Они то наклонялись, срывая травинки, то поднимали кверху свои красивые мордочки и чутко прислушивались. Арам и Авдал, лежа за выступом скалы, смотрели на них без всякого интереса. Их взгляды, перебегая по каменистым кряжам, искали совсем другого.

Вдруг пастух высунул из-под бурки руку и подтолкнул Арама:

— Видишь?

— Вижу, — прошептал Арам и поднес к глазам бинокль.

По другую сторону от вышедших на пастбище коз-матерей из-за большого обломка скалы показалась голова крупного козла. На одном из его рогов действительно сидела шапка с горевшим в лучах солнца красным донышком.

У Арама участилось дыхание. Его охватило волнение, какого он не испытывал даже перед медвежьим логовом, когда, ревя и фыркая, косолапый выбирался наружу, чтобы учинить расправу над нарушителем его покоя.

Охотник поднял свой карабин и прицелился, но от волнения он ничего не видел, и в такт неспокойным ударам сердца вздрагивало дуло ружья.

Козел — по-видимому, вожак стаи — стоял на своем сторожевом посту. Его широкие ноздри жадно вдыхали воздух, улавливая незнакомые запахи, а чуткие уши все время склонялись то в ту, то в другую сторону, вслушиваясь в каждый звук, в каждый шорох. Как глава большой семьи, бдительно оберегал он покой и безопасность своих соплеменников.

Вот с вершины горы донесся до козла подозрительный запах. Вожак посмотрел наверх и подал сигнал тревоги: фрут-фрут-фрут!

Козы- матери вздрогнули, окаменели на мгновение и, заметив край черной бурки, в панике ринулись вниз.

Считая свою задачу выполненной, вожак собирался уйти вслед за козами, как у самой его шеи, прожужжав пчелой, пронеслась пуля.

Многоголосым эхом отозвался в горах гром выстрела. Козы исчезли из виду. Слышалось только постепенно затихавшее цоканье их копытцев да шорох сыпавшегося щебня.

Не прошло и нескольких секунд, как они уже были в ущелье и грациозными прыжками перебежали на склон соседнего кряжа. Впереди, размахивая огромными рогами, мчался вожак, унося с собой тайну загадочной серой шапки.

Когда козы скрылись из глаз, Авдал обернулся к своему спутнику:

— Ну что, Арам-кирво, не была ли это шапка Ашота?

— Глаза затуманило, хорошо не рассмотрел. Пока не добудем козла, не узнаем. Идем.

И Арам с ружьем наготове пошел вслед за козами.

Перебравшись на другую сторону кряжа, они заметили группу вооруженных людей, поднимавшихся снизу им навстречу. Те приветствовали их, размахивая шапками.

Это были местные охотники, а с ними Аршак.

— Опоздал… Бегал в район за подмогой, — словно оправдываясь, сказал он.

Бедняга! Что осталось от него, этого коренастого сильного человека!

— Напрасно вы беспокоились, — самоуверенно сказал Арам. — Я сам изловлю его в Барсовом ущелье.

— Да, мы издали заметили, что козы уходили в ту сторону, — подтвердил один из охотников. — Но, по-твоему, они действительно в Барсово ущелье ушли?

— Да. Здесь шумно, и я напугал их. Они уйдут в такие места, где никто им не помешает. Ведь сейчас пора драк, — пояснил Арам. Он-то хорошо знал все повадки коз.

— Не спеши, Арам, — спокойно прервал его охотник. — Подожди, пока не подойдет и Борода Асатур со своими ребятами. Тогда и решим, как быть. Старик — человек опытный, может, подаст добрый совет.

— Борода Асатур? А какие дела у него в наших краях?

— Ты ему не писал? Нет? Ну, не знаю, откуда он узнал, но этой ночью он был на одной из верхних ферм, звонил мне по телефону, и мы условились…

— Но найдет ли он нас? — взволновался Арам, услышав имя знаменитого охотника.

Борода Асатур! Уж он-то обязательно что-нибудь придумает, подскажет.

— Найдет. Мы договорились встретиться на Орлиной скале.

Разволновавшись еще больше, Арам, не теряя ни минуты, поспешил к Орлиной скале, несмотря на то что следы убегающих коз уходили вправо от этого пути. И вскоре сердце Арама забилось от радости и надежды: на вершине скалы сидел сам дед Асатур. Его огромная овечья папаха четко вырисовывалась на голубом фоне неба, а вокруг старика стояли еще какие-то люди.

Охотники остановились. В воздух взлетели шапки.

Человек в папахе, сидевший на скале, приподнялся, помахал рукой и важно, даже торжественно сошел в ущелье. У него было морщинистое, обожженное солнцем коричневое лицо и совсем молодые, ясные и блестящие глаза. На поясе у деда серебряными ножнами сверкал большой кинжал, а за плечами висело ружье. За стариком бежал его любимый пес Чамбар.

Аршак пошел навстречу гостям и горячо обнял подбежавшего к нему юношу.

— Грикор-джан, и ты пришел?

Грикор, племянник Аршака, был почти ровесником Гагика и очень на него походил — такой же шалун и шутник. Обняв дядю, он прижался к его плечу.

— Мужчинам плакать не подобает, — добродушно упрекнул его старик охотник, запихивая за пазуху свою длинную бороду. — Доброго здоровья, айгедзорцы! — приветствовал он (встречающих.

Чамбар с интересом разглядывал незнакомых ему людей. Однако он был хорошо воспитан и понимал, что на людей, с которыми так дружелюбно разговаривает хозяин, лаять нельзя.

— Доброго здоровья тебе, детям и внукам твоим, дядя Асатур! — сняв шапку, низко поклонился старику Арам и по-восточному цветисто добавил: — На счастье нам, на радость глазам нашим ты к нам пришел.

С такой же восточной учтивостью ответил Араму и Борода Асатур:

— Да будет ласково к тебе око небесное, Арам-джан, да исполнится твоя мечта.

Быстро окинув взором собравшихся, старик кивком головы выразил свое одобрение. «С такими людьми кое-чего добиться можно», — говорил его взгляд.

— Невзгоды — старый недруг человека, зловредный спутник его жизни. Скрепя сердце терпеть надо — до тех пор, пока не удастся тебе схватить этого спутника за шиворот и оттрепать: «Не довольно ли тебе? Оставь же меня наконец в покое!..»

Высказав это, дед сел на камень и спокойно начал набивать табаком свою старенькую трубку.

— А сколько бед выпало на мою долю! — продолжал он. — Видишь, вон там, под скалой, стоит дуб — кривой, косой. Разные невзгоды не дали ему вырасти прямым и стройным. Чего только он не видал — ветер, град, молнию, — а все же терпит, стоит, живет. И будет жить! — повысив голос, убежденно сказал старик. — Да, Арам, познакомься: это мой львенок — внук Камо. Ты о нем, должно быть, слышал. А это наш шутник Грикор. Тот, кто с ним дружит, грусти не знает.

У обоих юношей ноги были мокры: они прошли через горы, по колено утопая в глубоком снегу.

— Пить тебе, верно, хочется, дядя Асатур?

— Да, Арам-джан, намучились мы в горах. Но какую же это ты мне воду даешь? Красную? Счастливые люди Араратской долины- вместо воды вино пьют! Ну, будьте здоровы! Пусть каждый свою потерю найдет, и да будет мир всем! — И старик с большим удовольствием выпил вино из большой глиняной чашки и разгладил усы.

— А по пути ни зверя, ни птицы не встретили?

— Как не встретили? В Хосровском лесу эти львята вместе с Чамбаром целое стадо кабанов подняли.

— Подстрелили хоть одного?

— А как думаешь, не подстрелили? — хвастливо вскинулся дед.

В голове у него шумело от выпитого вина, и ему очень хотелось как можно красочнее рассказать об охоте на кабанов. Однако, заметив, что Арам нахмурился и проявляет признаки нетерпения, старик поднялся.

— Одного кабана я убил. Да не кабана, а буйвола целого! — с гордостью сказал он и не понял, почему никто не удивился и снисходительные улыбки застыли на лицах слушателей.

Мог ли старик знать, что за его спиной Грикор знаками показал, что убили они не буйвола, а всего-навсего неповоротливого поросенка.

— Где же твой кабан? — спросил Арам, когда они уже двинулись в путь.

— Дичь принадлежит не охотнику, а тому, кто ее съедает, — наставительно сказал дед Асатур. — Сейчас там, где мы шли, на фермах шашлык едят. Так ты расскажи, Арам, — перешел старик к делу, — что за история у вас приключилась? Как все это было?

Выслушав рассказ, дед Асатур поцокал языком, покачал головой:

— Вижу, что у твоего Ашота, как и у моего внука, в голове ветер гуляет. Каких только забот он мне не доставил, знал бы ты! Ну ничего, все обошлось. И у тебя все хорошо будет.

— Но шапка на голове козла — как она там оказалась? — задал Арам волнующий его вопрос.

— Да-а, это и на самом деле вроде чуда какого-то — задумчиво пробормотал старик, но сейчас же добавил:- У нас, надо сказать, тоже немало разных чудес было, да все они обманом оказались. На нашей Бешеной горе есть скалы, их Черными называют. Постоянно в них что-то шумело, гудело. Люди говорили, что там самый большой медный котел адовый стоит, бурлит, клокочет- души грешников в нем черти варят. А вот Камо мой со своими товарищами открыл эту тайну. Взорвали скалу — оказалось, под нею подземный поток течет. На озере Гилли у нас века целые кто-то ревел на всю округу. Говорили — водяной, сатана, белый буйвол… Тоже обманом оказалось. Просто сбегал с гор подземный поток и с грохотом вливался в Гилли. Нет, Арам-джан, никаких чудес нет. Мы твоего козла, где бы он ни был, найдем и снимем с него шапку. Неудобно, понимаешь, чтобы козлы шапки носили.

Жизнерадостность и бодрость старика несколько успокоили Арама.

Найдя следы коз, охотники пошли по ним, с трудом пробираясь по узким и скользким тропкам. Земля на склонах, освободившихся из-под снега, была еще мокрой, местами образовалась грязь, поэтому опытному охотнику нетрудно было определить направление, в каком бежали козы. В балках же и на склонах, глядящих на юг, где еще лежал снег, животные оставили отпечатки своих острых копытцев.

То здесь, то там останавливались козы, отдыхали, отрывали из-под снега зеленые всходы, а затем, чувствуя, что их преследуют, снова срывались с места и устремлялись вперед, к неприступным природным крепостям Барсова ущелья.

Охотники преследовали коз до полудня и, дойдя до горного хребта, отделявшего их от Барсова ущелья, в раздумье остановились.

Здесь следы коз, уходившие по ту сторону хребта, появлялись снова на другой тропинке и шли в обратном направлении, спускаясь вниз, к Араратской долине. Следы эти были свежими: в ямках, оставленных копытцами в мягком снегу, стояла талая вода.

Но, может быть, это другая стая?

И охотники занялись подсчетом следов: четыре козы-матери, три козленка, но козел только один. Где же другой? Не ушел ли он по Дьявольской тропе, ведущей в Барсово ущелье? И не был ли это именно тот козел — с ушанкой на голове?

Охотники присели на камни.

— Ну, как по-вашему, это та же стая? — спросил Аршак.

— Да, та же. Должно быть, в Барсовом ущелье встретили врага и повернули назад, — высказал свое предположение Борода Асатур. — Хотя, кто знает… — Немного поразмыслив, он поднялся: — Они сейчас в долине соль лижут, пойдем.

Охотники спустились в долину и повернули вправо, к тому месту, где лежало русло таинственного потока. Здесь по его берегам росла трава — сейчас она была сухая, — а немного в стороне, на обнаженных местах, сверкали на солнце выступившие из земли пятна соли. Издали они были похожи на росу, которую не сумело осушить бессильное зимнее солнце.

После ночной пастьбы с гор сходят о долину к солончакам муфлоны и козы. Да вот и они!

Несколько животных, низко склонив головы, сосредоточенно и жадно лизали соль. Острый глаз охотника быстро различил возглавляющего стаю козла.

— Эй, Арам! Возьми-ка свои трубки, — сказал дед Асатур. — Не тот ли это козел?

— Тот самый, в шапке! — взволнованно закричал Авдал, обладавший поразительно острым зрением.

— Да, да, — подтвердил Арам, держа у глаз бинокль. — Давайте-ка подумаем, что теперь делать.

Действительно, ведь на открытом месте не подойдешь к таким осторожным и чутким животным.

Дед Асатур повернул голову в одну сторону, в другую и, уловив, откуда дует ветер, изложил свой план:

— Если мы их спугнем, они кинутся кверху, к скалам, в свои убежища. Вот я и загорожу им путь- лягу под тем кустом наверху и буду ждать. А вы обойдите их и спугните. Ясно?

Скрываясь в прибрежных тростниках, охотники прошли параллельно реке Араке и поднялись вверх. Обойдя коз с тыла, они вышли к солончакам.

Почуяв людей, козы мгновенно сгрудились вокруг вожака. Мышцы их ног напряглись. Еще мгновение, и, делая гигантские прыжки, стая унеслась в горы.

Ветер дул от коз к кусту, за которым прятались охотники, и потому не доносил до животных запаха людей — самого угрожающего из знакомых им запахов.

Он спугнул их там, внизу, на солончаках, а впереди они его не чувствовали и потому пугливо оглядывались назад, на покинутые ими опасные места.

Но вот они совсем приблизились к охотникам. Уже ясно видна была полоса черной шерсти, опоясывающая землисто-серый корпус вожака. Грудь у него пестрая, на брюхе белесоватое пятно, а гигантские рога качаются славно два карабина.

Делая легкие прыжки, за вожаком бежали козы, тонконогие, с острыми маленькими рожками, со стройным станом и изящным изгибом шеи.

Когда вожак останавливался и смотрел назад, останавливались и они и, словно по приказу, тоже оглядывались. Каждая мать прикрывала грудью своего маленького.

— Стреляй, Арам, у тебя зоркий глаз, — прошептал старик.

— Нет, я волнуюсь, не попаду. Стреляй ты.

Дед Асатур весь напрягся, весь превратился во внимание, забыл обо всем окружающем. Так бывает всегда, когда охотник готовился к выстрелу.

Когда он поднял ружье, на предательском кусте едва заметно шевельнулся листок. И этого было достаточно для того, чтобы козы остановились и с тревогой посмотрели вперед. Но, прежде чем они почувствовали опасность, из-за кустов грянул гром, мелькнуло пламя, взвился дымок…

Вожак сделал прыжок и тяжело упал на землю.

Козы в панике унеслись в горы.

Не помня себя, Арам подошел к бившемуся в агонии козлу, наклонился, с трудом сорвал с него меховую ушанку и замер. Это была шапка его сына Ашота.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
О том, кто был разбойник, ограбивший ребят

Удар был таким неожиданным и тяжелым, что ребята в течение нескольких минут не могли прийти в себя. Никто не мог слова вымолвить. Точно окаменев, стояли они у порога пещеры. А когда наконец оцепенение прошло, первым инстинктивным побуждением их было прикрыть дверь и прижать ее тяжелым бревном.

Сделали они это все сразу, словно по команде, затем, замерев, прислушались. Гагик даже рот прикрыл рукой, чтобы заглушить мучивший его кашель.

Немного успокоившись, ребята окружили еще теплый костер и некоторое время простояли, напрягая слух:

— Не выйти ли нам на разведку? — наконец спросил шепотом Ашот и посмотрел на Асо: на кого же еще мог он рассчитывать в этот страшный час?

— Пойдем. Поищем следы, — согласился Асо.

Они осторожно открыли дверь и оглядели с порога весь видимый отсюда мир — скалистую стену напротив пещеры да растрепанные кусты под нею, — затем, набравшись мужества, вышли.

Высоко подняв копья, ребята сделали несколько шагов вперед и оглянулись. За ними следовало все население пещеры, тоже вооруженное копьями. Вид у ребят был испуганный, и, конечно же, шли они за Ашотом и Асо не затем, чтобы поразить врага, — им просто страшно было оставаться в пещере. Ограбленное жилье уже казалось опасным местом.

Ашот решил, что кого-то надо оставить в пещере, и Шушик с Саркисом вернулись к костру. А Гагик, высоко подняв топор, вышел вперед.

— Нас ограбил человек! — вдруг воскликнул он, указывая на следы, четко видневшиеся на снегу.

И действительно, словно босой человек прошел здесь.

— Приготовить оружие! — то ли «желая подбодрить себя, то ли для того, чтобы напугать врага, совсем, казалось, некстати крикнул Ашот.

Пройдя несколько шагов вперед, он наклонился над следами, внимательно осмотрел их и твердо сказал:

— Медведь.

Ребята инстинктивно попятились, вернулись к пещере и остановились у дверей, готовые в любую минуту спрятаться за ними.

— Пьян, наверное, бедняга. Молодое вино бродит в желудке и кружит ему голову — шептал Гагик, а у самого зуб на зуб не попадал. Ох, как холодно! — говорил он дрожа.

Aco понимал, отчего так холодно Гагику, но виду не показывал, щадил. «Эх, — думал он, — не все же люди смелые!..»

— Пойду согреюсь, — сказал Гагик и вернулся в пещеру.

— Что там такое? — вскинулась Шушик.

— Ничего пустяки.

— Какие пустяки?

— Да ничего… медведь. Какой-то трусоватый медведь. Приковылял, слопал наши запасы и сбежал.

— Что же вы теперь будете делать?

— Убьем его.

И Гагик, приняв воинственный вид, добавил, взглянув на съежившуюся от страха девочку:

— Не дадим же мы ему переварить украденное!

Он сказал это с таким беззаботным видом, словно речь шла не о диком звере, а о новорожденном ягненке.

— А как же вы убьете медведя? — наивно спросила Шушик.

Как? Да как всегда: дадим топором по башке, и все.

В пещеру вошли Ашот и Асо. Они положили в огонь несколько длинных поленьев и присели у костра.

— Из-за тебя мы голодными остались! — поднял голову Саркис. Он, казалось, был не столько испуган, сколько раздражен. — Почему ты никого не оставил в пещере?

— Не ной! — прикрикнул на него Ашот.

Ложное самолюбие не позволило ему признать свою ошибку.

— Ты… ты… ты! — продолжал кричать Саркис, совершенно утратив самообладание.

Ребята изумленно переглянулись: «Что с ним такое случилось?»

Ашот с трудом сдерживал себя, руки у него дрожали. Столкновение казалось неизбежным, но он стиснул зубы и смолчал.

— Выйдем, Асо, — позвал он пастушка.

— Пусть потеплеет немного, чего вы торопитесь? — притворно беззаботным тоном сказал Гагик.

— Нет, надо пойти по следам, посмотреть, где он, наш недруг. Не уснул ли где-нибудь. Тогда — топором по голове, и… — Ашот запнулся и не договорил: должно быть, побоялся насмешек Гагика.

Саркис вскочил. Его потухшие было глаза загорелись. Он хотел еще что-то сказать, махнул рукой и снова сел.

Мальчик вообще был в этот день каким-то странным, раздраженным и смотрел на всех мутным, беспокойным взглядом.

Чем это было вызвано? Страхом или чем-нибудь еще? По распоряжению Ашота, Саркис и Шушик должны были оставаться в пещере, для безопасности прислонив к дверям тяжелые бревна, и поддерживать в костре жаркий огонь.

— А мы пойдем, — сказал он. — Раз медведь выпил столько маджара, он, несомненно, должен быть пьян.

С топором в одной руке, с копьем в другой, он пошел вперед по следам мишки, а Асо и Гагик — за ним.

Выйдя из. «коридора», медведь свернул вправо и пошел вверх, в скалы. В одном месте, среди кустов, он, видимо, валялся. А в нескольких шагах отсюда снова лежал, но уже на снегу. Ашот молча показывал на эти следы товарищам и постукивал себя пальцем по лбу: «У мохнатого тут не все в порядке» — говорил этот жест.

И у мальчика родилась сумасшедшая идея — найти зверя спящим и хватить его топором по башке! Вот это будет дело! Тут уж им ни снег, ни зима не будут страшны — живи себе спокойно до весны!

Эта мысль так захватила Ашота, показалась ему такой реальной, осуществимой, что страх, таившийся в его сердце, сменился понемногу дерзостью. И сейчас, когда слышался какой-нибудь шорох или что-то шевелилось в кустах, он тотчас же возбужденно напрягался — не от боязни, а от родившейся в его сумасбродном воображении жажды уничтожить врага.

— Стоит ли идти за ним? Сколько в нем может быть килограммов? — попытался пошутить Гагик. Он заметно дрожал.

Ашот сердито поглядел на него и жестом дал понять, что надо молчать. Затем, наклонившись к следу на снегу, он расставил руки, показывая, что медведь очень жирный.

«Откуда ты это взял? — тоже жестами спросил Гагик.

«А из того, что ступня у него плоская», — такими же знаками пояснил Ашот.

Он был прав: у жирного медведя и ступня налита жиром и она оставляет на снегу плоский след. У худого ступня вдавлена внутрь, поэтому и на снегу, и на глинистой земле она оставляет только следы пятки и пальцев.

— Ну, раз так, — шепотом сказал Гагик, — пойдем. — Он, однако, скромно посторонился и пропустил товарищей вперед.

Ребята поднялись на верхний склон горы. Но следы медведя говорили, что он перевалил через кряж и ушел куда-то в мир хребтов, закрывавших ущелье с востока.

— Сбежал! — решил Ашот. — Одни наши голоса чего стоят! Разве останется здесь медведь, чуя человека?

Ашот действительно был уверен, что медведь ушел совсем, и отказался от мысли преследовать его, найти и убить спящего. Но все-таки ребята, вернувшись в пещеру, решили прибегнуть к некоторым средствам самозащиты. Прежде всего они задумали вырыть глубокие канавы на обоих концах коридора, ведшего к Пещере отшельника, но почва тут оказалась до того каменистой, что от этой мысли пришлось отказаться. Вместо канав они соорудили в том же коридоре две высокие баррикады из камней. Однако, закончив постройку, ребята сообразили, что для медведя такие загородки не смогут послужить препятствием. Но не разрушать же их. И они решили поставить на вершину каждой по… сторожу.

Идея эта показалась интересной и легко осуществимой. Следовало лишь, чтобы те ребята, которые чувствуют себя физически сильнее других, временно отказались от своих курточек или пиджаков. Их набили травой, в раскинутые рукава всунули палки, и чучела были водружены на верхушки каменных баррикад. На их головы надели войлочный колпак Асо и шапку Саркиса, и издали действительно могло показаться, что два человека — один в курдском колозе, другой в суконной шапке — бдительно озирают окрестности. Горе тому, кто посмеет приблизиться к пещере, где живут пленники Барсова ущелья!

Темный вечер спустился на ущелье. Грустны были ребята и очень утомлены: сколько камней им пришлось перетаскать! Один только Саркис не участвовал в этом тяжелом и тревожном труде. Он то лежал у очага и тихо стонал, то вскакивал и диким взглядом осматривался вокруг себя.

Что происходило с ним? Этого никто не мог понять.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
О том, почему отшельник должен был проложить своими «святыми» ногами еще одну дорожку

Тридцать восьмой день…

Сквозь щели ветхих дверей блеснул свет. Обитатели пещеры проснулись и грустно посмотрели на затухший костер.

Как хорошо было вчера! В одном из углов пещеры еще хранилась целая куча «птенцов» Гагика, в глиняном кувшине бродил ароматный виноградный сок, ожидая, когда его попробуют и с восхищением чмокнут губами.

Всего этого сегодня не было. Не было и гроздей сверкавшего всеми цветами радуги винограда. Новая безжалостная сила неожиданно лишила ребят всего, что было запасено на зиму. Куда теперь идти, что искать? Кажется, в Барсовом ущелье уже были исчерпаны все источники питания. И ребята сидели, повесив головы. Не было даже охоты раздуть огонь в костре, ничего не хотелось делать к зиме.

Всего этого сегодня не было. Не было и гроздей сверкавшего всеми цветами радуги винограда. Новая безжалостная сила неожиданно лишила ребят всего, что было запасено на зиму. Куда теперь идти, что искать? Кажется, в Барсовом ущелье уже были исчерпаны все источники питания. И ребята сидели, повесив головы. Не было даже охоты раздуть огонь в костре, ничего не хотелось делать к зиме.

В одном углу лежала глина, принесенная для постройки печки, в другом — прутья для корзин. Но у входа снова стоял голод, и снова надо было думать о еде.

— Пойдем поищем наших пропавших «курочек», — предложил Гагик.

— А медведь, а барс? — спросила Шушик. Вопрос этот заставил ребят просидеть, запершись в пещере, еще один день, тяжелый и томительный.

Но у времени есть способность все смягчать, и на утро следующего дня, когда голод и жажда дали себя почувствовать, Ашот с опаской высунул из пещеры голову. На дворе было светло и холодно. На верхушках баррикад бдительно стояли поставленные ими вчера стражи — пугала. Ашот посмотрел на них и горько улыбнулся.

Затем в сопровождении Асо он вышел из пещеры. С видом опытных, осторожных охотников мальчики осмотрели все вокруг и, не заметив ничего подозрительного, вернулись, чтобы успокоить товарищей.

— Вероятно, ушли, — убежденно сказал Ашот. — Дым костров всех зверей распугает. Пойдем?

— Меня оставьте в покое, — внезапно вспылил Саркис. — Довольно!

Он сел. В сумраке пещеры глаза мальчика неестественно горели, а большая голова, как маятник, качалась на тонкой шее.

— Что случилось? — .удивленно спросил Ашот.

— Ничего. Дай нам спокойно умереть! — И Саркис с такой решительностью вытянулся на своем ложе, что поднять его было бы невозможно.

Гагик постукал себя пальцем по лбу. «В порядке ли у него верхний этаж?» — спрашивал его взгляд.

Ашот в недоумении пожал плечами. Неожиданная перемена в поведении Саркиса заставила его серьезно задуматься: снова ли дает себя знать скверный характер парня или тут скрыто другое?

— Пошли! — снова скомандовал Ашот.

Все поднялись, и только Саркис не сдвинулся с места.

— Оставьте меня в покое! — снова заорал он, хотя никто его и не тревожил.

У выхода Ашот громким, звучным голосом сказал товарищам: — Не бойтесь, не пропадем.

— Ничто вообще не пропадает в природе, — философски отозвался Гагик, но голос его звучал печально. — Самое большее — станем поживой зверей. Не пропадем, конечно, только изменится наш вид.

— Не надо так говорить, — твердо сказал Ашот. — Если мы ляжем и станем ныть — конечно, и зверям можем достаться. Но, если будем действовать, выживем.

Саркис раздраженно кривил лицо и лихорадочно разгребал ветви, на которых лежал. Потом он повернулся на живот, начал царапать ногтями и лизать землю.

— Соли, немного соли! — жалобно взмолился он. Соли? Так вот в чем дело! Соль была их мечтой. За горсточку соли они отдали бы, кажется, полжизни.

— Потерпи, Саркис, и соль найдем, — попытался успокоить парня Ашот, но и сам не верил своим словам.

— «Потерпи»! — вспыхнул Саркис. — Довольно мне твои христианские проповеди слушать, надоело! Ты во всем виноват! — И, приподнявшись, он устремил на Ашота горящий взор. — Убил ты нас, убил!

Саркис упал на свою лежанку и забился в истерических конвульсиях.

Ашот понурил голову. Ведь и в самом деле он был всему причиной. Но он найдет, он должен найти средство для спасения товарищей.

Спустившись в Виноградный сад, ребята развели здесь костер, стараясь, чтобы он побольше дымил. По-том они занялись поисками винограда. Но снег был глубок, и задача оказалась трудной, а результаты работы — ничтожными. Кое-как откопав несколько кистей, они послали их с Гагиком в пещеру.

Гагик шел, сильно труся. Подбадривая себя, он размахивал пылающей головней, а товарищи помогали ему своими криками, думая напугать ими зверей, если они еще прячутся где-нибудь в ущелье.

Долго пробродив в снегу и промерзнув, Ашот с Асо тоже вернулись в пещеру.

На пороге пещеры они встретили Гагика. У мальчика был растерянный вид.

— Что случилось? — спросил Ашот.

Гагик таинственно подмигнул и кивком головы показал на Саркиса, который, сидя на своей постели, беспрерывно твердил: «Соли, соли!» — и с жадностью поглощал виноград.

Все притихли, стали задумчивыми, раздражительными. У Шушик разболелась голова.

Ашот помнил, что каждый раз, отправляясь на охоту, отец насыпал в фляжку с водой соли. «Соль не дает человеку ослабевать», — говорил он.

И действительно, невыносимая слабость, охватившая ребят, была, конечно, и результатом недостатка соли. Ее запас в организме иссяк.

«От этого, пожалуй, человек и умереть может», — подумал Ашот, но вслух сказал:

— Разве вы не знаете, что во всем, что мы едим, есть соль? И в мясе ушанов, и в шиповнике, и в кореньях.

Он старался поддержать товарищей, по чувствовал, что новая, непредвиденная опасность очень велика и что ей нельзя противопоставить ни отвагу, ни терпение.

Да, они перенесли многое, но недостаток соли — едва ли не самое непреодолимое из бедствий. Организм не мог с этим мириться, что особенно ясно было на примере Саркиса. И проблема соли в тяжелых условиях их жизни вставала перед ребятами во всей своей остроте.

Как быть? Соль — не ягоды, ее не найдешь в кустах. Да и кто из них мог бы сказать, где тут, в Барсовом ущелье, можно найти соль, если и во всей-то Армении нет ни одной соляной копи.

Соль! Все остальное, что до сих пор волновало ребят, — барс, медведь, пища, — все отошло на задний план.

— Ребята, — воскликнул Гагик, стукнув себя по голове, — думали ли вы о том, откуда брал соль дядя отшельник?

— Ну?

— Из соляных копей.

— Где эти копи? — вскочил с места Саркис.

— Где? Под скалами Сами подумайте: где могли возникнуть окружающие нас известняковые скалы? Под морем! Где образуется соль? Тоже в море. Видели вы соляные копи, когда ездили с экскурсией в Нахичевань? Все они рядом с известняковыми горами. Когда море высохло, оно оставило тут и известняк и соль. Нам надо найти эту соль. Найдем и будем лизать ее, как овцы.

— Ну, предположим, что в ущелье есть соль, — сказала Шушик. — А как мы ее найдем?

— А как нашел ее отшельник? Надо искать! И потом: что, по-вашему, пил этот отшельник?

— Топил снег и пил, — сказала Шушик.

— А летом? Летом он, должно быть, где-то находил воду. Пойдем найдем ее. В здешней воде должно быть много соли: ведь во всех наших минеральных источниках есть соль в разных ее видах.

Все поднялись. Раз здесь жил человек, раз сюда приходили козы, значит, где-то, в каком-то уголке ущелья, должна быть вода!

— Еще одна светлая мысль, — приложив палец ко лбу, сказал Гагик: — Если в ущелье есть вода, то отшельник должен был проложить к ней тропинку.

— Браво, вот это действительно светлая мысль! — обрадовался Ашот и хлопнул Гагика по спине. — Ну и голова у тебя! В самом деле: если этот человек прожил тут, ну, скажем, десять лет и каждый день ходил по воду, значит, ходил он по крайней мере три тысячи раз. Столько же раз и назад возвращался. Не ясно ли, что от порога пещеры до воды он должен был проло…

Ашот не договорил. Желание найти соль вспыхнуло в нем с такой силой, что совершенно подавило все другие стремления и чувства — голод, страх.

«Если мы не найдем соли, то завтра-послезавтра такое же сумасшествие грозит и всем нам», — думал Ашот, глядя на помутневшие глаза Саркиса.

Он решительно поднялся с места. Поднялись и Асо с Гагиком.

Когда ребята прошли через Южную баррикаду, как они называли груду камней, сложенную у входа в коридор, Ашот остановился и стал внимательно вглядываться в дорожку, ведшую к винограднику. Он заметил здесь ответвлявшуюся от нее и уходившую вправо, куда-то вниз, узенькую тропку.

— Смотри, Гагик! Это и есть дорожка к роднику, о котором ты говорил, — сказал он и, погрозив головешкой невидимому медведю, пошел по этой едва заметной тропе.

Товарищи, подняв ужасный шум, последовали за ним.

Тропинка, пролегавшая среди камней и кустов, спускалась вниз и, сворачивая вправо, вела к одной из скал, закрывавших Барсово ущелье с запада. Эта рыжая скала образовала здесь колено, которое все время скрывало от наших ребят тог тайный угол ущелья, куда когда-то ежедневно заглядывал отшельник. И, когда они с опаской, потому что слева от тропинки была та самая пропасть, куда скатывался поток, выбегавший из ущелья, обошли выступ скалы, перед ними открылся до сих пор неведомый им овраг. На дне его серебряной ленточкой блеснула вода.

— Родник, родник! — в восторге воскликнул Гагик и побежал вперед.

Радостно кинулись вслед за ним Ашот и Асо.

Однако очень странным был этот родник. Он вытекал из пещеры и тут же снова уходил в расщелину скалы. Вода вливалась в своеобразную кривую «ванну», края которой обросли желтовато-белыми сосульками.

— Соль! — вскричал Ашот.

Считают, что соль не пахнет, но, как ни странно, еще не дойдя до родника, ребята почувствовали ее одуряющий запах. Так чувствуют его козы, всегда испытывающие потребность в соли.

Три друга с трех сторон окружили родник и, опустившись на колени, начали лихорадочно лизать его покрытые солью берега… Они горстями зачерпывали из родника воду, пили ее, и, чем больше пили, тем больше разгоралась в них неутолимая жажда соли:

— Довольно! — наконец оторвался от родника Ашот. Он боялся, что такое количество соли может погубить товарищей, не видевших ее целый месяц.

Ребята отошли от родника и, умышленно повернувшись к нему спиной, сели на камни. Однако они и так чувствовали его манящую силу. Каждым нервом, каждой клеткой своего организма мальчики ощущали оздоровляющее действие этого живительного вещества- соли.

Долго сидели они так, и мало-помалу их начало охватывать чувство удовлетворения. Так бывает и с людьми, долго страдавшими от жажды. Пьют-пьют, и кажется им, что никогда не напьются! Но вот прошло какое-то время, и больше их не тянет к воде.

— Ну, теперь надо подумать о Шушик и Саркисе, — сказал Ашот.

— Я отнесу, — вызвался Асо.

Гагик тоже открыл было рот, но, подумав о медведе, ничего не сказал. В нем снова поднялась внутренняя борьба. Мысленно упрекнув себя в слабоволии, он решительно поднялся с места, отломал большую соляную сосульку и… зашагал с нею по направлению к пещере.

Ашот и Асо обменялись взглядами.

— Ты много взял, оставь половину! — крикнул Ашот.

Гагик молча подчинился. Он слышал, что долго голодавшим людям не дают сразу много есть. То же, вероятно, относится и к соли. Но не придет ли в пещеру медведь?

Мальчик невольно оглянулся. Товарищей не видно. Ужас! Впрочем, хорошо, что их нет, — не увидят, как он боится. Но разве он боится? Нет! Он ведь не Саркис, сын Паруйра.

Так, сам себя подбадривая, Гагик осторожно шел вперед, пробираясь среди кустов.

И вдруг его остановил какой-то шорох. Сердце бурно застучало.

Он сделал еще несколько шагов вперед и снова услышал шорох. В висках застучало, холодный пот выступил на лбу, ноги не слушались. Возмущенный собственной трусостью, Гагик заставил себя продолжать путь и мало-помалу добрался до лестницы. Тут он обернулся, погрозил кому-то кулаком и твердой поступью уверенного в своих силах мужчины поднялся наверх.

Сердце его было полно радости. Сегодня он один-одинешенек бродил по местам, «кишмя кишащими медведями и барсами». Мать, если услышит, не поверит, не поверят и товарищи а селах. Ах, если бы они были здесь!

— Слышишь, Саркис, я тебе соль принес! — еще с порога крикнул Гагик.

— Соль!.. Соль! — раздались сразу два возгласа — один резкий, мальчишеский, другой тонкий, жалобный.

И не успел Гагик поведать о своем полном опасностей путешествии, как кусок соли был выхвачен из его рук. Сидя у огня, Шушик лизала доставшийся ей обломок, и Саркис, держа свой кусок в руках, подпрыгивал и не переставая выкрикивал:

— Соль, соль, соль!

ГЛАВА ПЯТАЯ
О том, что рассказала следы больших и малых копыт

После ухода Гагика Ашот и Асо довольно долго просидели у родника, чувствуя, как постепенно успокаиваются их возбужденные нервы. Теперь, когда и воды и соли у них было достаточно и той ужасной опасности, которая до последней минуты им угрожала, больше не существовало, снова вставал вопрос о питании. И, словно мания, начала преследовать ребят мысль об убийстве медведя.

Отчаяние могло бы снова охватить их, если бы непредвиденный случай не подлил масла в уже угасавший светильник их надежд.

Это произошло совершенно неожиданно.

Асо заметил красневшие на кустах на вершине скалы какие-то ягоды. Он не сказал о них Ашоту. «Зачем? Пусть себе посидит, отдохнет в этом теплом углу, а я пойду принесу», — решил он и поднялся к кустам. Но вместо того чтобы набрать ягод, вдруг опрометью бросился обратно.

— Что случилось? — удивленно поднял на него глаза Ашот.

Вместо ответа Асо достал из-за пазухи клочок каких-то волос и протянул Ашоту.

— Что это?

— Шерсть.

— И что же?

— Ничего, кроме того, что я нашел шерсть. Это — темная, а вот и белая.

Ашот в недоумении пожал плечами, но потом, что-то сообразив, спросил: — Где ты ее нашел? — Там, наверху, в кустах.

— Странно… Не приходило же сюда колхозное стадо?

— Разве сюда могут прийти овцы?

Это было настоящей загадкой. Как ни крути, а получается, что где-то здесь, поблизости, есть домашние овцы. Именно домашние, потому что у диких совсем не такая шерсть.

Мальчики так обрадовались, что не знали, то ли бежать домой и сообщить товарищам радостную новость, то ли сейчас же пойти по следам овец. Ведь если они найдут их — вопрос о продовольствии разрешится сразу и тяжелая мысль о голодной смерти сама собой отпадет.

Придя к такому заключению, мальчики почувствовали желание немедленно же, не теряя ни минуты, разыскать этих животных. Но где?

Ашот сейчас же приступил к делу:

— Где ты нашел эту шерсть? На тех кустах? Ну, пошли!

— Нет, нет, ты послушай, что я придумал, — сказал Асо. — Если, в этих местах есть хоть одна овца, она обязательно должна приходить к роднику, к воде. Посмотрим, нет ли там следов.

Вокруг родника почва была каменистой, и никаких следов не оставалось. Отойдя несколько в сторону, ребята начали осматривать местность. К роднику спускался утесистый кряж, позади которого была балка. В ней еще лежал снег.

По мере того, как ребята поднимались по ней вверх, она становилась уже и переходила в ущелье. Вот на дне этого узенького ущельица ребята и нашли тропинку, протоптанную в снегу животными, спускавшимися к воде.

Склонившись над следами, Асо внимательно изучал их.

— Трое, — сказал он. — Большая овца, ягненок и молодой баран.

— Ты уверен в этом?

Асо с упреком посмотрел на Ашота: «Да чтобы я следов овец не знал?»

Действительно, опытному пастуху нетрудно по следам копыт определить, какие здесь были животные, сколько, их примерный возраст и даже размер.

— А не сожрал ли их уже медведь, твоих овец?. — спросил Ашот.

— Когда? Ведь медведь только что забрел сюда. Приди он раньше, мы давно бы его заметили. А следы овец свежие. Вот, погляди: утром сошли к воде, попили и ушли назад. Должно быть, и они, вроде диких, живут в каких-то малодоступных местах.

— Конечно, иначе бы им не уцелеть. Идем, Асо, я горю от нетерпения. Надо же узнать, что это за овцы.

И, воодушевленные своим открытием, они начали карабкаться вверх по склону, к неведомому убежищу животных, оставивших на снегу следы своих копыт.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
О том, куда привели ребят следы овец

Судя по следам, овцы иногда останавливались, срывали с кустов сухие листья, разрывали копытцами снег, на колючках кустарников они и оставляли клочья своей шерсти.

Овцы обычно не могут забираться высоко: возвышенные места — стихия коз. Но сейчас следы овец вели вверх, и идти становилась трудно. Было очевидно, что животные эти одичали и уже усвоили привычки своих родившихся в горах родичей, свойственную им осторожность.

Чем выше ребята поднимались, тем шире открывался перед ними горизонт. Тяжело дыша, мокрые от испарины, вскарабкались они наверх и вышли из ущельица, несколько ниже середины правого крыла гор.

Здесь следы овец пропадали — на каменистой почве их не было видно.

Ашот растерялся.

— Вернемся, — предложил он.

Асо лишь снисходительно улыбнулся.

— Куда нам идти? Ведь тропинки нет, — доказывал Ашот.

— Есть, — продолжая улыбаться, сказал Асо. — Только ее не видно. Глаза твои не привыкли. Иди за мной.

Пастушку было ясно, что тропинки не может не быть, если овцы каждый день ходили к роднику и возвращались в свой «хлев», и потому он уверенно шел вперед, но теперь уже не по следам копыт, а по встречающемуся кое-где помету. Но — удивительное дело! — приметы эти вели не к черневшим невдалеке входам в пещеры, а выше — к вершинам гребня.

Как ни тяжело было ребятам, но отказаться от своей затеи они уже не могли и вскоре стояли на одном из самых высоких горных гребней. Отсюда были видны бесчисленные отроги гор Малого Кавказа, нисходящие к Араксу, и занесенная снегом турецкая часть Араратской долины со сверкающими над нею вершинами Арарата.

Сколько свободы, сколько простора вокруг! А они?

У Ашота сжалось сердце, на глаза набежали слезы. Когда же, когда и они выйдут в этот широкий мир? И выйдут ли вообще?

— Ну, идем, идем, — торопил Асо. — Ветер становится сильнее.

— Пойдем-то пойдем, но ведь в этих скалах: нет прохода, иначе отец знал бы о нем, — вслух, но словно сам с собой размышлял Ашот.

— Есть проход! Эта дорожка уже выводит нас из ущелья, погляди: — взволнованный своей догадкой, сказал Асо.

Придерживаясь за выступы скалы, он продолжал идти по узенькой тропке, обвившей склон, — в сущности, просто по глубокой трещине в горе. Животные шли здесь, наверное, легко, да и то цепляясь боками за камни, оставляя клочки шерсти. А ребятам было очень трудно. Но в трудностях ли дело, если есть надежда, что тропа может вывести их из ущелья!

Наконец они дошли до седловины. Барсово ущелье осталось позади.

Мальчики остановились как вкопанные. От волнения они даже лишились дара слова и жадным взглядом окидывали этот новый для них мир. Неужели и вправду они нашли дорогу, которая выведет их на «белый свет»?!

Но вскоре им пришлось жестоко разочароваться. Тропа привела их вовсе не к выходу из Барсова ущелья, а к другому, маленькому, со всех сторон закрытому ущелью. Сверху оно было все на виду, и искать выхода из него было пустым делом.

Сзади и с боков ущелье было окружено рыжими скалами, а спереди обрывалось пропастью — совсем так же, как и Барсово ущелье. А скалы, отвесные и даже наклоненные вперед, казались совсем недоступными. Ни одной тропки! Нет, отсюда никак не выйдешь.

Настроение у ребят упало. От недавно охватившего их воодушевления не осталось и следа. Сидя на камнях, они испытывали сейчас, вероятно, то же, что испытывает в пустыне путник, который, истомившись по воде, спешит к оазису и убеждается, что это был мираж.

Однако было в судьбе наших ребят и кое-что утешительное. В этом ущельице жили три овцы! А ведь мальчики не забыли еще те дни, когда вшестером с Бойнахом «садились за стол» и ели зорянку — птичку, которая чуть побольше воробья.

Найти бы этих овец, и тогда можно считать себя наполовину спасенными.

И оптимизм, покинувший было ребят, вновь вернулся к ним. Обнадеженные, они вошли в ущелье.

Ущелье было гораздо меньше, но красивее Барсова. Над лужками, поросшими высокой травой и реденькими кустарниками, с трех сторон нависли каменные стены. Кое-где чернели отверстия — входы в пещеры. Какие прекрасные пастбища! Какие замечательные укрытия! Неплохое же место выбрали для своего убежища овцы, Не так уж они глупы, как считают люди.

Теперь ребятам было понятно, как могут эти животные существовать в условиях суровой, полной опасностей природы.

На южных склонах, защищенных от буйных ветров, скалы так сильно отражали солнечные лучи, что снег здесь не залеживался. Это было замечательное зимнее пастбище!

По тропинке, скользившей по карнизу горы, ребята осторожно спустились вниз. Все говорило о том, что овцы живут здесь: и объеденная, местами примятая сухая трава и встречавшийся на каждом шагу помет.

Асо быстро определил, где приблизительно могут находиться овцы. Он шел впереди, Ашот — за ним: их роли переменились.

Мальчики пересекли лощину с пышной, доходившей им чуть не до плеч травой и на другом конце ее нашли вытоптанную овцами тропку. Она-то уж несомненно должна была привести к убежищу животных. И действительно, скоро ребята стояли у пещеры с круглым узким входом, из которого на них словно хлевом пахнуло.

Нерешительно потоптавшись, Ашот и Асо набрались наконец храбрости и вошли внутрь. Здесь царил сумрак и было пусто — ни одного живого существа. Пещера была глубокой, но низкой, и в дальнем конце ее виднелся выступ, прикрывавший круглую нишу. В этой нише, защищенной от холодного воздуха, тоже было пусто. Однако толстый слой помета на ее полу говорил о том, что тут-то овцы и ночуют.

— Теперь ясно, — сказал Асо.

— Что — ясно?

— Что курдюки на месте.

Белые зубы Ашота блеснули в полутьме:

— А куда им деваться?

— Куда? Ведь если зимой овцы остаются на морозе, у них может отмерзнуть курдюк. А в такой пещере и с человеком ничего не станется.

Они вышли на воздух и, щуря глаза, начали осматривать местность.

— Куда же все-таки могли деться овцы?

— Где-нибудь в траве прячутся, — предположил Асо. — Иди-ка сюда.

Они поднялись на высокий конусообразный выступ скалы. Весь луг был у них как на ладони.

— Вон, вон, погляди, как они там устроились! — горячо зашептал Асо, разглядев расположившихся в чертополохе, несколько ниже тропинки, овец.

Можно было и не обладая острым зрением разглядеть бурую спину овцы, четко выделявшуюся на желтом фоне травы. Рядом стояли две белые овцы — одна с кривыми рожками, другая безрогая, с маленькой головкой.

Животные несомненно заметили ребят и, подобно своим диким родичам, замерли на своих местах, инстинктивно рассчитывая, что так их не увидят. Но вот им стало ясно, что на них смотрят, и, шлепая жирными хвостами — курдюками, они кинулись влево, к единственному выходу из ущелья.

Значит, Асо еще там, у родника, правильно все определил. Действительно, тут была одна большая овца, семи-восьмимесячная овечка и молодой баран.

— Ох, да ведь это наша Чернуха! Чернуха, Чернуха! Гыди, гыди, гыди, Чернуха! — вдруг закричал пастушок.

И бежавшая позади всех бурая овца, услышав свое полузабытое имя, остановилась, оглянулась и жалобно заблеяла. Остановился и молодой баран, но — вдалеке, посреди каменистой тропинки, так, чтобы при необходимости пуститься наутек. А овечка несколькими легкими прыжками перескочила через ребро горы, отделявшую Овчарню от Барсова ущелья, и оттуда снова показала свою маленькую головку. Казалось, она удивлена поведением матери, которая не убегает от этих страшных двуногих существ.

Чернуха пошла к своим детям — не побежала, а именно пошла, медленно и спокойно.

— Что это за Чернуха? — недоумевал Ашот.

Он был очень взволнован: три овцы! Да ведь это спасение! Теперь они наверняка не погибнут от голода.

— Чернуха — это овца с нашей фермы. В прошлом году, в апреле, когда мы вели овец с муганских зимовий, она отбилась, а с нею и четырехмесячный ягненок. Когда овец гонят с равнин в горы, ягнят от матерей не отделяют. Мы с отцом взяли собак и пошли на поиски. Искали, искали — так и не нашли. Это было странно. Ведь если бы волк съел, хоть косточки остались бы… А она, оказывается, вот где! Кому бы в голову пришло искать ее тут! Брру, брру, гыди, гыди! — снова звал пастушок овцу и издавал такие звуки, от которых у непривычного человека мороз бы побежал по коже.

Но Чернухе эти звуки были знакомы, она истосковалась по ним, и, может быть, они вызывали в ее затуманенном мозгу сладкие воспоминания о веселой сумятице, царившей на ферме, о тысячах подруг, вместе с которыми она так спокойно, безмятежно паслась на горных лугах.

— Хорошо, но как же она попала сюда? И откуда же у нее снова появился детеныш? — спрашивал Ашот.

Пастушок только улыбнулся, таким наивным показался ему сейчас его «ученый» друг.

— Я расскажу тебе, как это произошло… Вероятно, когда Чернуха отстала от своих, она встретилась с дикими козами, не разобралась и пустилась вслед за ними. Овцы, сам ведь знаешь, глупы, случается — и за волком припустятся. Ну, а те бежали в Барсово ущелье. Пожила она с ними на богатых хлебах, попаслась вволюшку, а к зиме так одичала, что уже могла и сама о себе позаботиться.

— Молодец, Асо! — одобрил Ашот рассказ пастушка. — Сегодня вечером ты расскажешь обо всем этом ребятам.

Асо смущенно улыбнулся и переменил тему разговора.

— Вот удивятся-то на ферме, когда мы приведем обратно Чернуху, да еще с двумя детьми!

— Зачем мы их приведем? Что же мы есть будем?

Асо долго не отвечал.

— Нет, у меня рука не поднимется, — наконец сказал он.

— Что ж, ты не убьешь — я убью.

— И ты не сделаешь этого, — тихо сказал Асо.

— Почему?

— Разве не видишь? Ведь у нее не сегодня-завтра еще детеныш будет. Посмотри, она метет брюхом землю, едва ходит.

— Значит, и ягненок у нас будет?

Ашот так обрадовался, что, кажется, запрыгал бы, если бы не считал, что это несолидно.

«Хорошо, — думал он. — Чернуху оставим пока в покое — до тугих времен, а тех двух нам хватит на месяц. Молоко же…»

Он обрадовано делал в уме подсчеты и нетерпеливо ждал, к каким же способам прибегнет пастушок Асо, чтобы заполучить в руки такую замечательную добычу.

А пастушок медленно шел впереди и, издавая языком звуки, понятные одним только овцам, убеждал Чернуху не бояться, не уходить от него. Но овца-мать больше и не пыталась скрыться. Она шла медленно, неуверенно. Звуки, которыми зазывал ее Асо, взволновали Чернуху. Что ей делать теперь? Подчиниться приказам своего старого хозяина или идти к детям?

И все же инстинкт матери одержал верх. Чернуха решительно пошла вперед, и теперь уже никакие призывы Асо на нее не действовали.

Тогда пастушок решил прибегнуть к более сильному средству. Он сел на камень и, вынув из-за пояса свирель, заиграл волшебную пастушью мелодию — ту самую, которая заставляет останавливаться и замирать на месте целые стада. «Чабан-баяти» называют в горах эту нежную песню пастуха.

Свирель Асо запела, да так, что прослезились бы и камни, будь у них сердце.

Аи, овечки мои черно-бурые, Осиротевшее стадо мое…

Чернуха снова остановилась и жалобно заблеяла. Сделав несколько шагов назад, к Асо, она опять остановилась, а пастушок, продолжая играть, медленно двинулся ей навстречу. Заметив это, Чернуха вздрогнула, отпрянула и заторопилась к своим детенышам.

— Что же нам делать, Асо? — разволновался Ашот. — Ведь у нас нет другой дороги. Если мы уйдем по той же тропинке, по которой пришли, овцы сбегут в Барсово ущелье, а там опасно. Кто знает, что может случиться там с ними.

Ребята растерялись. Но за время, что они стояли, раздумывая, что же предпринять, вдруг появились два огромных орла и обрушились на овец, собираясь похитить ягненка. Баран и овечка стремглав кинулись назад.

Здесь, наткнувшись на ребят, они свернули и сторону и сбежали вниз, в ущелье. За ними поспешила и бурая овца.

— А если звери почуют их запах, придут ночью и съедят? Что делать? — с мольбой в голосе спросил Асо.

— Что?:. Что? — смущенно пробормотал Ашот. — A вот что, — быстро нашелся он: — разведем в самом узком месте тропинки огонь.

Ребята побежали домой за огнем, и Асо уговорил Ашота остаться в пещере.

— Я сам разожгу костер. Ты не ходи, отдыхай! — сказал он мягко, но настойчиво.

Вторичное путешествие было для пастушка тяжелым, зато яркое пламя вспыхнуло у входа в ущелье, где скрылась Чернуха.

Огонь очень обеспокоил и молодого барана и его сестренку, но на Чернуху он произвел совсем другое впечатление. Ночные костры пастухов издавна были близки ее сердцу. Она уже почти не боялась мальчика.

Но как же случилось, что барс, прожив несколько недель невдалеке от овец, не тронул их?

Кто знает! В природе, в виде исключения, бывают и такие случаи.

В Средней Азии, например, охотники нашли в развалинах утку-пеганку, жившую со всем своим потомством в лисьей норе, рядом с хозяйкой. Странное соседство! Однако здесь, видимо, было иное. Голодный барс, вероятно, просто не встречал их. Ведь Овчарня отделена от Барсова ущелья горной стеной, и, судя по всему, стены этой барс не переходил.

Правда, овцы сами каждый день приходили из-за этой стены в Барсово ущелье на водопой, но между ущельем, по которому они поднимались, и Барсовым ущельем лежал длинный кряж. Значит, путь их пролегал по впадине и барс вполне мог не заметить их.

Кроме того, хищные звери из семейства кошек, в частности барсы, обладают плохим обонянием. По-видимому, барс не почуял овец. Есть у них еще и обыкновение днем спать в своих убежищах. На охоту они выходят только ночью. Овцы же наоборот. В силу прежних навыков, приобретенных в содружестве с человеком.

Вечерами они забираются в свой «хлев» и дремлют там до рассвета. На заре, когда барс скрывается в своем логове, овцы выходят на пастьбу. Это, конечно, тоже помогло им избежать неприятной встречи.

И, наконец, как это ни покажется удивительным, барс мог не тронуть овец, даже встретив их. Да! да! Одно дело, если бы ему удалось подстеречь одичавших овец из своей засады, когда они пасутся или пьют воду, и совсем другое — гнаться за ними. Нет, даже Чернуху — и ту он мог бы не догнать а тем более ее ягнят, от рождения усвоивших повадки горных баранов.

Почему? Ведь известно, что барс может делать пяти-шестиметровые прыжки. Да, прыгает он отлично, но бегает плохо. Звери кошачьей породы — лев, тигр, барс, рысь, да и сама-то кошка — слабые бегуны. Не напрасно говорят в народе: «Не долог бег кошачий — от дома да к овину».

…Про льва говорят, что он великодушен. Бросится на намеченную жертву и если промахнется, то больше ее не преследует — «дарует жизнь». Ну какое уж тут великодушие! Ведь поймай он любое животное — немедленно разорвет и сожрет. Но если один-два прыжка ему приходится делать впустую, он, да и сородичи его — тигр и барс — попросту устают и «разочаровываются». Они ложатся на землю, жадно смотрят вслед ускользающей добыче и озлобленно бьют хвостами.

Вот и барс с течением веков привык совершать свои нападения из засады, а не бегать за добычей. Да и трудно ему: ведь у него нет таких крепких «башмаков, как у Чернухи. Барс бос, подошвы его лап мягки, ничем не защищены. Ему ли носиться по острым каменистым склонам ущелья?

А это еще одна причина того, что, живя рядом со страшным соседом, овцы остались целы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
О том, что еще произошло в тот богатый событиями день

Вчерашний день был богат большими неприятностями, зато сегодняшний приготовил ребятам такие подарки, что все огорчения, причиненные им грабителем медведем, вскоре почти забылись.

Основной их заботой стала теперь поимка одичавших овец.

— Ну и счастье же нам привалило — шашлыки сами, своими ножками, к нам пришли! — вело потирал руки Гагик, нетерпеливо ожидая того счастливого часа, когда находящийся под его ведением «склад» вновь пополнится продуктами.

— А куда убежал Асо? Куда он понес огонь? Почему ушел один? — волновалась Шушик.

Ашот лукаво улыбнулся:

— Асо понес огонь в хлев, нашим овцам. Он теперь будет пастухом нашей фермы.

— Никакой я фермы-мермы не знаю! Поймаем и зарежем, — запротестовал Гагик.

Все с нетерпением ожидали возвращения пастушка — только он и мог придумать, как поймать овец.

Наконец он вернулся. Лицо его сияло, черные глаза искрились.

— Если звери и водятся в ущелье, то туда, к Чернухе, они не пройдут. Вон, поглядите, — показал довольный своей работой Асо на верхушку скалы.

Там вился дым разложенного им костра.

— Ну, теперь, когда твои овцы, должно быть, успокоились, не попробовать ли нам поймать их? — спросил Ашот.

Асо улыбнулся.

— Нет, — сказал он, — так не годится. Их надо сначала приучить верить тебе, не бояться человека. А для этого нужно время.

У Ашота и Гагика настроение сразу упало.

— А я-то надеялся сегодня вечером хаш[38] из рожек и ножек сварить! — сознался Гагик. — Эх, Асо, разве голодному человеку читают проповеди о терпении?

Но что поделаешь! Если это необходимо — придется потерпеть, была бы только надежда поймать овец.

— Давайте, пока попробуем козу убить, — предложил Ашот. — Во время свадеб козы становятся неосторожными.

— Все равно не подпустят, — осмелился возразить Асо. Уж кто-кто, а он не раз был свидетелем этих свадеб. — Если мы и найдем коз, — добавил он, — то разве только в глубоких пещерах, где они прячутся днем.

— Да! А если застать их в пещерах, тогда они наши, — самоуверенно заявил Ашот и поднялся.

Ребята вышли из пещеры, а за ними — Шушик и Саркис. — Они сказали, что хотят поискать ягод.

— Ашот, ты только кидай копье так, чтобы в глаз не попасть: ослепнет, — серьезным тоном сказал Гагик.

— Кто? — поднял брови Ашот.

— Да коза же! И зачем ты наверх карабкаешься? Разве не знаешь, что вниз идти легче?

Да, спускаться было гораздо легче, Ашот это знал, но он знал также и то, что коз можно найти только в расщелинах скал и пещерах, находящихся на верхних склонах.

— Ашот, я боюсь: а вдруг медведь лежит там, за камнями? — шепотом сказала Шушик.

От этого ли предупреждения или оттого, что они вспомнили, что идут по свежим следам медведя, ребята, посерьезнели, а Ашот скомандовал соблюдать осторожность.

Поднявшись на вершину скалы над Пещерой отшельника, ребята легли на высохшую землю и, неслышно передвигаясь, доползли до места, откуда хорошо были видны и нижняя часть Барсова ущелья, где находился Виноградный сад, и восточные гребни хребта, где проходила Дьявольская тропа.

Необходимо было хорошо осмотреть с вершины все вокруг и только после этого идти вперед. Кто знает — вдруг и покажется зверь! Но совершенно неожиданно они увидели отсюда не зверя, а тех животных, для которых приготовили свои копья. С противоположного кряжа доносились четкие, сухие звуки. Там сражались, сшибаясь рогами, козлы, а в стороне от них паслись козы.

Асо, у которого было очень острое зрение, в тревоге потянул Ашота за полу:

— Шапка твоя!

Козлы то отступали, то снова бешено нападали друг на друга. Третий стоял в стороне и, казалось, наблюдал за дракой. И у этого козла болталась на рогах шапка Ашота.

Ашот, улыбаясь, покачал головой. Для кого ее сшили, эту шапку, и кто ее носит!

Ребята не шевелясь наблюдали за дракой козлов, и каждый из них страстно желал, чтобы один из противников был сокрушен и пал с разбитой головой. Но природа наградила этих животных такими чугунными головами, что они прекрасно выдерживали жестокие сражения, повторявшиеся каждую осень. Как ни сильны были удары, ни один из соперников не пострадал в бою.

Правду говорил охотник Арам, что Барсово ущелье — надежное место для козлов: никто их тут не тревожит. В недоступных людям расщелинах гор, в пещерах и гротах выводят и прячут козы своих чудесных козлят.

Но даже и в этих как будто бы недосягаемых местах идет безмолвная, страшная борьба за жизнь. И более сильный проникает сюда для того, чтобы уничтожить и пожрать того, кто слабее.

Вот и сейчас, когда козлы в пылу вражды сшибались головами, опасность неслышно проскользнула в Барсово ущелье и нависла над ними. На одном из верхних карнизов горы сверкнула на солнце пестрая спина гигантской кошки, блеснули белые клыки. Выбросив вперед тяжелые, с острыми когтями лапы, барс камнем упал на козлов, забывших обо всем на свете.

Козы в панике кинулись к выходу из ущелья, за ними козел с шапкой на рогах. Один, сбитый с ног барсом, упал.

Не выдержав этого, зрелища, Шушик слабо вскрикнула и попятилась. Саркис позеленел. Он хотел закричать, но Ашот мгновенно прикрыл ему рот рукой, потянул назад и заставил спрятаться за обломком скалы.

— Сиди тут, и ни звука! — сердито зашипел он, по опыту зная, что угрозы мгновенно обуздывают слабовольных и трусливых людей.

Тяжело дыша, Ашот вернулся, отвел в сторону Шушик и присоединился к товарищам.

Прижавшись к земле, втроем они наблюдали за разыгравшейся драмой.

Свалив козла, барс вонзил в горло животного острые клыки и, урча и тревожно ударяя о землю, длинным хвостом, пожирал его.

Спрятав головы за кустом, ребята наблюдали за трапезой хищника, втайне надеясь, что, насытившись, барс оставит и им часть своей добычи.

Напрасны были предосторожности ребят. Барс давно заметил их. Не глядя, он чувствовал присутствие людей, ощущал их запах, слышал шепот. Однако барс принадлежит к тем редким зверям, которые ни во что не ставят своих соперников. Изредка хищник искоса поглядывал на куст, за которым прятались ребята.

Гагик не мог оторвать глаз от челюстей барса, а в мечтах уже жарил шашлык из печени козла. Однако он ошибся в своих расчетах. И барс, и волк, и многие другие хищники прежде всего пожирают печень и сердце своей жертвы.

Но вот наконец зверь наелся, лениво поднялся и, облизывая усы, направился к одной, из складок гор — должно быть, в какую-нибудь пещеру, где после сытной еды он мог спокойно поспать.

Пораженные страхом, ребята замерли за кустами, никто не осмеливался шелохнуться.

День опять выдался теплый. Быстро таял снег, в который раз обнажая южные склоны. Ребята лежали на разогревшейся земле и, разморенные горячими солнечными лучами, могли бы, пожалуй, задремать, но только что пережитый страх мешал им, будоражил нервы.

Да и не только страх. Пожалуй, не меньше волновала их и добыча барса, лежавшая совсем рядом. Вот тебе и счастье! Они вышли на поиски коз без какой-либо надежды найти их, и вот перед ними — огромный козел! И всего в каких-нибудь двухстах шагах от их жилья!

Поди- ка, убеди теперь суеверного Асо, что никакой судьбы не существует, что все явления объяснимы и связаны между собой. Пастушок сошлется на пастуха-отца и скажет, что бывают дни злополучные и дни счастливые.

Долго лежали ребята за кустами, не говоря ни слова.

Наконец Гагик прошептал на ухо Асо:

— А ну, подними-ка голову, погляди: козел на месте или барс унес его? Погляди, не бойся! Я ведь с тобой.

Асо приподнялся и посмотрел:

— Да, на месте… Ой, Ашот, орел прилетел, хочет сожрать… Кш, кш!

Ассо бросил камень, и орел неохотно, медленно поднялся на вершину утеса.

— Не пойти ли нам за остатками козла? — расхрабрился Гагик.

Растерзанный козел, лежавший так близко, не давал ребятам покоя. Но Ашот опасался возвращения барса и потому колебался.

— А может, фаланг[39] — как волк? — спросил Асо. — Волк, когда насытится, заляжет где-нибудь и спит.

Ашот молчал. Он и так уже считал себя причиной многих бед и опасался, как бы по его вине не случилась новая.

Постепенно все осмелели и заговорили громче.

— Как хочешь, Ашот, а козла мы должны взять именно сейчас, — заявил Гагик. — Пойдите принесите, пока орлы не растащили, а остальное предоставьте мне.

Шушик не совсем еще оправилась от страха, но, услышав слова Гагика, не смогла не фыркнуть: она-то знала, что значит на его языке «остальное»!

Но, вероятно, так и не решились бы ребята подойти к туше козла, если бы Асо не вспомнил сейчас недавние слова Шушик. «Я так соскучилась по мясу, — по-детски просто сказала она, — а вы кормите меня этими отвратительными мышами».

Не говоря ни слова, пастушок встал. Взял свое копье и Ашот. Оба мальчика были серьезны, молчаливы — так всегда бывает в момент наибольшей опасности.

А Гагик, стараясь прогнать страх, наоборот, чувствовал потребность говорить.

Заметив трусливость Гагика, Ашот решил осторожно вывести его из неловкого положения. Он знал, что Гагику, как бы он ни боялся, самолюбие не позволит отстать от товарищей. Но нужно ли это?

— Ты, Гагик, иди в пещеру, — сказал он. — Раздуйте там огонь, приготовьте посуду и шампуры А когда мы придем, будем обед готовить. Ну? Что ты застыл?

— Но как же без меня? — взволновался Гагик.

— Как-нибудь управимся, — улыбнулся Ашот.

И Гагик охотнее, чем когда-либо, подчинился Ашоту.

Ашот и Асо поднялись на выступ, где только что пировал барс. Зверь пожрал печень, сердце и ляжки своей жертвы, а остальным, видимо, собирался поужинать.

Асо ухватился было за рога и потянул тушу животного вниз, но Ашот остановил его.

— Нельзя! Барс за нами по следу придет, — шепнул он.

И, взяв топор, он отсек обведенные хищником части, а нетронутые — голову, грудь и лопатки — взвалил себе на плечи. Потом он знаками показал Асо, чтобы тот заметал их следы огнем и дымом.

Они шли, с замиранием сердца оглядываясь назад: не спохватился ли барс. И в то же время оба были счастливы: ведь они несли домой половину туши! Ашот даже согнулся под тяжестью своей ноши. Асо тщательно заметал следы. В руке у него жарко пылала головешка. И эта предусмотрительность оказалась вовсе не лишней. Опасность пришла, хотя и не с той стороны, откуда ее ожидали.

Не дошли еще Ашот и Асо до своей пещеры, как откуда-то сверху до них донесся грозный рев, и какой-то бурый зверь, ломая кусты, сбрасывая снег и камни, скатился с крутизны вниз.

— Асо, подними головню! Размахивай! — закричал Ашот и сбросил ношу с плеч.

Но в этот же момент медведь оказался рядом с мальчиком. Ухватив Ашота за полу, он сбросил его в кучу снега и, не глядя ни на него, ни на мясо, с зычным ревом продолжал скатываться по склону. Иногда он поднимался на задние ноги, кувыркался, подпрыгивал, свертывался кольцом, просовывал голову меж задних ног и, превращаясь в шар, снова катился вниз. Он был пьян и добр, как иной раз бывает добр и пьяный человек… Кто-кто, а уж айгедзорцы-то хорошо знают, что у того, кто пьет много маджара да еще заедает его большим количеством винограда, сок его начинает бродить, кипеть в желудке.

— Что делать? — прошептал Асо, продолжая машинально размахивать головешкой.

Мальчик переменился в лице, ноги дрожали. Не меньше был испуган и Ашот. Однако по всему поведению медведя и по резкому запаху вина он сразу понял, что мишка «хватил» через край. Иначе мог ли он позабыть и об осторожности, свойственной медведям, и об опасности?

— Давай напугаем его. Зажги траву, — сказал Ашот.

Они собрали сухую траву, чертополох, головней подожгли их, и Ашот укрепил на своем копье пылающий сноп.

Медведь, устав, по-видимому, от своих кувырканий, сидел чуть пониже ребят и, покачивая головой, что-то бормотал.

Ашот заорал: «Го-гооого»! и бросил в него огненное копье. Тот отчаянно заревел и бросился бежать. Запах горящей шерсти донесся до мальчиков.

— Ну, беги, да не оглядывайся! — крикнул Ашот.

И, подхватив свою добычу, топор и факелы-головешки, ребята поспешили в свою пещеру.

… О, принесли! Козла принесли! — радостно воскликнула Шушик. — А кто это там ревел?

— Никто… Раздуй-ка лучше огонь.

У костра лежала половина туши козла — целая гора мяса. Счастье, казалось, наконец улыбнулось ребятам. Однако самый смелый из них почему-то был беспокоен, рассеян и, поминутно оглядываясь на дверь, словно прислушивался к чему-то.

Гагик, при виде мяса забывший обо всех своих страхах, быстро выстругивал шампуры, нарезал на мелкие кусочки козлятину.

— Не говорил ли я, что в конце концов все будет хорошо? — болтал он. — Ах, какой я вам хаш сварю из головы и ног! Пальчики оближете! Асо, отруби голову и подержи ее над огнем — опали. Ох-ох-ох! Не жизнь, а рай!

И снова под сводами пещеры зазвучал смех, а на бледные лицах ребят появилась улыбка; снова завязались оживленные беседы, прерываемые восторженными восклицаниями Гагика, снимавшего с шампуров подрумяненное мясо.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
О том, что удача и неудача, в сущности говоря, — родные сестры

Да, в этот день счастье явно улыбалось ребятам. Однако, когда волнения несколько утихли, они решили, что радость их — это «телячья» радость. Ведь если их положение улучшилось, то оно настолько же и ухудшилось. Правда, теперь они по крайней мере две недели будут сыты и могут терпеливо ожидать, когда Асо, играя на свирели, приведет за собой из овчарни покорное ему «стадо». И соли и воды у них тоже было в таком изобилии, что хватило бы на целое село. Обо всем этом они и мечтать не могли ни разу с тех самых пор, как попали в Барсово ущелье. Но в тоже время разве могли забыть они о том, что рядом с ними живут два страшных зверя? Правду говорят айгедзорцы, что удача и неудача — это родные сестры.

Удачи были у наших ребят в этот день, большие удачи! Но разве вблизи от их жилья не бродил барс?

Вот и сейчас: придет, увидит, что исчезла его добыча, разъярится и начнет охотиться за тем или другим из них.

Где он до сих пор был? Откуда появился? А медведь? Значит, они ошибочно считали, что он ушел из ущелья? Или, может быть, уходил искать себе пристанища на зиму и, не найдя ничего подходящего, вернулся?

Ребята слышали, что медведь не нападает на людей, но все-таки кто согласится идти за водой к роднику, у которого бродит медведь? Пожалуй, и пить не захочешь. А если в скалах притаился барс, с каким сердцем ты пойдешь туда приручать овец?

Обсуждая это, ребята пришли к заключению, что, в сущности, они лишены сейчас всего своего достояния — соли, воды, овец. Значит, рано они радовались, рано было думать, что теперь удастся спокойно дожить до весны. Звери запрут их в пещере, пища скоро иссякнет, а отсутствие соли сведет их с ума. Чтобы получить воду, им придется снова растапливать снег, а в этой «фильтрованной» воде нет и капли соли.

Да, как ни верти, а прежде всего надо подумать о том, как уничтожить или изгнать из ущелья зверей.

Ашот предложил разжечь побольше костров, а затем, вооружившись дымящимися головешками, с криком и шумом пройти цепью от правой стороны гор к левой. Это испугает зверей, погонит их к выходу из ущелья, заставит уйти.

План был интересный, но его разрушил Гагик, мягко объяснив, что принять участие в этом грандиозном шествии смогут всего три человека. Какая же это «цепь»?

В разговорах незаметно прошло время, и наконец шашлык из козлиного мяса был готов. Насытившись, ребята окончательно пришли в себя после пережитых волнений. Ашот поднял лежавший в одном из углов пещеры капкан и взволнованно сказал:

— Да ведь это приготовлено как раз для барса!

— Но зачем нужен был барс дяде отшельнику? Ведь мясо барса он не стал бы есть, а шкуру не смог бы продать, — возразил Гагик.

Шушик о чем-то напряженно думала, что-то, по-видимому, вспоминала и наконец сказала:

— Я где-то читала, что один отшельник, собравшись в путь, привязал к своим ногам бубенчики. Их звон должен был предупреждать всех муравьев и букашек о том, что они могут быть раздавлены. В общем, для того, чтобы они убегали с его пути.

— Это сказка, — засмеялся Гагик.

— Нет, Шушик, правда, — вступился за девочку Ашот. — Она хотела сказать, что отшельники были добрыми людьми, и это верно.

— Конечно! Но разве Гагик даст досказать! — рассердилась Шушик. — Если бы отшельник был злым человеком, он ловил бы коз, а не зверя, который проливает их кровь.

— Браво! — воскликнул Гагик. — Но я считаю, что дядя отшельник творил свои добрые дела в расчете на то, что его примут в рай. А?

Товарищи засмеялись, но мысли Ашота были заняты другим. «Если отшельник ловил барсов этим капканом, — думал он, — то почему бы и нам не попробовать? Ведь ни одного часа они не могут быть спокойны, если рядом такой коварный и сильный враг!»

Высказав эту мысль товарищам и получив их одобрение, он лихорадочно приступил к делу.

Что нужно для того, чтобы зарядить капкан? Кусок мяса и больше ничего. Мясо у них было, но капкан сильно заржавел и в таком состоянии не годился в дело.

— Зверь одного только запаха ржавчины испугается, не подойдет, — объяснил Ашот и вспомнил, что отец смазывал сталь жиром. Жир отбивал запах и металла и ржавчины. Но где взять жир? Ведь в пору свадеб и драк козлы тощают. Чуть-чуть жира остается лишь на почках и толстой кишке.

Смазав капкан, Ашот привел в действие стальную пружину и с сомнением покачал головой:

— Боюсь, не выдержит. У правого когтя ржавчина почти переела шейку.

К капкану была подвешена какая-то железка, похожая на якорь.

— Это чтобы зверь не мог далеко убежать. Этот крючок будет цепляться за кусты и камни и тормозить, выигрывая для охотника время, — объяснил Ашот.

— А нельзя ли привязать его к дереву, чтобы барс остался на месте и никуда не убежал? — серьезно заинтересовался Гагик.

— Что ты? Он вырвет лапу и убежит. Этот якорь потому и оставляют свободным, чтобы он тащился за зверем, — объяснил Ашот. Он был очень взволнован — ведь в первый раз в жизни пытался он поймать такого страшного зверя, как барс! Его воображение распалилось, и, считая, что все должно сложиться именно так, как он рассчитал, Ашот деловым тоном сказал: — А ну, Гагик, дай-ка кусок мяса!

— Нет уж! — воспротивился Гагик. — Сердцем моим заряжай капкан, а мяса не дам! Не до опытов нам.

— Там еще есть обглоданные куски, — сказал Асо, до сих пор скромно молчавший. — Возьмем оттуда.

В самом деле, могла ли быть приманка лучше?

На верхней терраске, которую назвали Террасой барса, собралось много орлов, и ребята с трудом разогнали камнями. Однако оказалось, что жадные птицы не оставили и куска мяса, разве только какие-то объедки вокруг суставов. Ребята отрубили один из них, зарядили капкан и зарыли его в землю, оставив снаружи лишь острые, раскрытые когти, засыпанные снегом, с зажатой в них открытой приманкой.

Затем, чтобы отвлечь орлов, они собрали и кинули им все остатки и вернулись в пещеру.

«Ох, если бы только поймать барса и освободиться из этой клетки! Счастливее нас не будет на свете людей! — думал Ашот. Лицо его покрылось румянцем, огонек вспыхнул в глазах.

— Часы барса сочтены, — сказал он. — Теперь остается только свести счеты с медведем. Я думаю, что мы должны…

Ашот не договорил. Раздался какой-то глухой рев; ветхая дверь пещеры распахнулась и внутрь ворвался… пьяный медведь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
О том, как развеялась легенда о бегстве детей на Дальний Восток

Можно сказать, что все происшедшее в этот день было действительно игрой судьбы. Если бы другие охотники не пришли на помощь Араму и он не был бы принужден ждать их и советоваться с ними, все могло сложиться по-иному. Скорее всего, Арам, идя по следам диких коз, вышел бы тогда к ребру, за которым лежит Барсово ущелье, и запертые там ребята могли бы увидеть его стоящим на вершине горного кряжа. А увидев человека, они бы, конечно, закричали и криками обнаружили свое местопребывание.

Но все сложилось по-иному. Встретив в Барсовом ущелье самого опасного врага их рода — барса, козы оставили в его когтях одного из своих товарищей и стремительно вернулись. Они вышли из ущелья еще до того, как преследовавшие их охотники успели добраться до Дьявольской тропы.

Но вот сейчас лежит бездыханным козел, носивший шапку Ашота, а убившие его охотники разожгли костер и собрались вокруг него. Только Арам, сидя в сторонке, смотрел на шапку своего сына и плакал, плакал, без слез.

Ну поди разгадай эту тайну. Ах, если бы животное могло говорить, Арам поставил бы тогда тысячи капканов в горах, придумал бы тысячи разных способов, чтобы поймать этого козла. А поймав, спросил бы: «Где хозяин этой шапки?» Но вот лежит бездыханным у костра козел, который видел Ашота, — лежит и ничего не может рассказать.

Дед Асатур мрачно курил свою трубочку. На него были направлены все взоры, от него ожидали решения. Но что он мог сказать? Многое видел старый охотник в ей жизни, он мог объяснить тысячи удивительных явлений природы, но понять, каким же образом на рогах у козла очутилась ушанка Ашота, это и ему было не по силам.

Старик был недоволен собой и чувствовал себя неловко в присутствии всех этих людей, ждущих его слова.

— Эх, львенок ты мой, видно, понапрасну мы сюда пришли! — огорченно сказал он своему внуку Камо, красивому высокому юноше с мужественным и строгим лицом.

— Нет, дядя Асатур, если бы не ты, этот козел не лежал бы тут и шапки. бы этой мы не узнали, — вмешался Арам. — У меня сердце черной кровью обливается, в глазах мутится разве я гожусь сейчас в стрелки? Сегодня утром я стрелял в этого козла и не попал. Только нацелился — сердце защемило, все перед глазами заволокло. Во всяком случае, твой выстрел открыл нам, что ребят не надо искать на Дальнем Востоке. Ну, холодно становится, пойдем в село. И вы все устали, отдохнуть надо.

Охотники поднялись и пошли в село. Деда Асатура с внуком пригласил к себе Арам, а Грикора увел Аршак.

Увидев племянника, жена Аршака расплакалась и излила на мальчика всю нежность своих материнских чувств. Все, что только нашлось в доме вкусного, поставила она на стол.

— Ешь, ешь, милый мой, и за себя и за Гагика моего ешь, пусть сердце мое успокоится, — говорила женщина и, отвернувшись, утирала концом передника слезы.

— Все хорошо будет, жена, не плачь. Где им потеряться? — говорил Аршак, стараясь подбодрить скорее себя, чем жену.

— Что сказать, что сказать? — волновалась жена. — Был бы тут Гагик, как бы он тебе обрадовался, Грикор-джан!

Появление Грикора еще больше разбередило рану в сердце бедной матери. Всю ночь она не сомкнула глаз и утром, после завтрака, услышав, как зазвонили в школе, снова горько расплакалась.

— Идут… Все в школу идут, все, кроме сынка моего! — зарыдала она. — Грикор-джан, каждый раз, как услышу звонок этот, сердце на куски разрывается. Каждый раз, как увижу его товарищей, слезы из глаз катятся. Как увижу учебники — вон там, на столе, — голова огнем горит.

— Ладно, жена, — мягко сказал Аршак и вышел из лому.

У Арама он застал деда Асатура и председателя Арута, неведомо как оказавшегося здесь. Как видно, его вызвал старик и сейчас жестоко распекал:

— Ну и хладнокровные же люди! Ребята пропали, а вы? Только тем и заняты, что, как белки, гнездо свое набиваете запасами!

— А что же мы должны делать? — обиженно спросил председатель.

— Что делать? В носу ковырять! — вспылил старик. — Каждый из пропавших ребят пяти таких, как ты да я, стоит. А ты, я слышал, больше о ереванской лавке думаешь, чем о людях!

Кровь прилила к лицу старого охотника, так он рассердился, а рука его инстинктивно тянулась к кинжалу. Так бывало всегда, когда что-нибудь слишком раздражало деда Асатура.

— Огонь-старик, прямо огонь! — прошептал кто-то.

— Да, железо раскаленное, а не человек.

Арут стоял, не поднимая головы, а дед Асатур, отдышавшись и немного успокоившись, сказал:

— Ну, поднимайтесь, Арам и Аршак, собирайте людей, идем в горы. В вашем селе мне дышать нечем — воздуха не хватает. А вон внук мой пионеров привел, — поглядел старик в окно, и морщины на его лице сразу разгладились, а суровый взгляд потеплел. — Да, Сиран-джан, — по-семейному обратился он к хозяйке, — дай мне мой дорожный паек, спать в горах буду, а оттуда прямо домой.

— Почему? Ты что же, не вернешься разве? — обеспокоилась Сиран.

— Нет, в село, где такой бессердечный председатель, нога мой больше не. ступит, — коротко отрезал дед и, взяв ружье, вышел из дому.

…Отряды колхозников и пионеров, разбрелись по горам. В надежде найти хоть какой-нибудь след исчезнувших ребят они обследовали все скалы, все расщелины и впадины, но напрасно. По вечерам они сходили в ложбины, ночевали у пастухов, а утром снова поднимались в горы. Они облазили все склоны гор Малого Кавказа, глядящие на Арарат, осмотрели все балки, все щели, все нагромождения камней, но никому и в голову не пришло заглянуть в Барсово ущелье. А ведь сколько раз подходили они к его границам, проходили вдоль них! Но можно ли было подумать, что Ашот с товарищами пошли туда, куда и летом не осмеливались заглядывать самые смелые люди?

Поиски были безнадежны. Арам предложил пионерам вернуться в село, а колхозникам и охотникам сказал:

— Благодарю вас всех, мой дорогие, благодарю и тебя, дед Асатур. Вы сделали для нас все, что могли, и дальнейшие ваши мучения бесполезны. Возвращайтесь в свои дома. Я один останусь на ферме, буду подниматься с пастухами на горные пастбища. Может и откроется где-нибудь дверь, за которой скрывается мое счастье.

— Нет, нет, Что ты говоришь, Арам! Я не так понимаю дружбу, — взволновался старик охотник.

Ни под каким видом не соглашался он вернуться в свое село, и все же Арам уговорил его, тем более что необходимо было проводить домой Грикора.

Поцеловав своего младшего собрата, старик философски сказал:

— Человек в этом мире всегда живет надеждой, Арам. И ты ни на минуту не теряй ее. Белый свет свидетель: дети живы.

— Да возблагодарит тебя небо за сердце твое, дядя Асатур! Доброго. тебе пути.

Он проводил деда и его юных спутников до самой Агриджа-горы, затерянной высоко среди облаков, и вернулся на ферму.

Арам, оставшийся у пастухов, не знал ни сна, ни покоя. Он, пожалуй, до весны не вернулся бы в село, если бы не неожиданный случай, положивший конец его метаниям.

Та часть Араратской долины, которая простирается напротив Барсова ущелья, как уже говорилось, была пустынной. Лишь вдоль левого берега Аракса тянулась узкая полоса кустарников и камышей. Да и этой зелени тут, пожалуй, не было бы, если бы каждой весной Араке не затоплял прибрежные пески. Но эта пока еще безжизненная земля — всего лишь малый участок той былой большой пустыни, которая в последние годы покрылась виноградниками и плантациями хлопка.

С двух сторон культурные земли обрамляют этот кусок пустыни, с нетерпением ожидающий жизни, но еще бесплодный. В летнюю жару на нем встретишь лишь верблюжью колючку да полынь с ее серебристыми волосками и опьяняющим ароматом.

Пышная растительность встречается здесь только вдоль русла загадочного потока. Начиная от нижнего края скал, окружающих ущелье, до кустарников на берегу Аракса тянутся три узкие полосы. Средняя, каменистая, серая, — это путь потока, а по его берегам — полосы пыльной желтой травы. Стебли ее, теперь сухие, жалобно посвистывают на холодном декабрьском ветру.

Едва только сходит снег, как к этим желтым полосам устремляются все копытные, а раньше всех — муфлоны.

Пастух Авдал разделил выпасы колхозной фермы на отдельные участки и, соблюдая очередность, перегонял скотину с одного на другой, пока не дошел до целины. Здесь он остановился.

Охотясь с Арамом за козами, Авдал набрел на обильные травы, выросшие на берегах потока, и решил привести колхозные стада сюда.

Овцы паслись, утопая в море рыжей травы, а Авдал сидел в стороне на камне, и свирель его в такт думам мягко звучала в чистом зимнем воздухе.

У курдов есть обычай водить за стадом одного-двух ослов. Ослики возят на себе немудреное походное имущество пастуха и хурджины с едой. А когда где-нибудь на лугах ягнятся овцы, новорожденных кладут в хурджины, и спокойное животное, мягко покачивая ягнят на своей спине, осторожно приносит их на ферму. Иногда осла нагружают собранным в лесу хворостом — незачем животному, привыкшему носить на себе грузы, возвращаться домой пустым.

В один из дней, перед заходом солнца, Авдал попросил своих товарищей, молодых пастухов, набрать в каменистом русле потока сушнику.

Когда пастухи набрали хворосту и начали грузить его на ослов, откуда-то снизу прибежала одна из собак. В зубах у нее было старенькое курдское аба. Собака принесла его прямо Авдалу. Умные глаза ее, казалось, говорили: «Погляди-ка, не нашего ли Асо это аба?»

Сердце пастуха затрепетало. Он вертел в руках грязную, затвердевшую одежду сына, и ему было так больно, что хотелось кричать, всему миру рассказать о. своей потере.

— Где нашел ты ее, Чало-джан, где? — глотая слезы, спрашивал он собаку.

Авдала окружили товарищи. Осмотрев аба, они похолодели: да, это одежда Асо.

— Пойдем, — сказали они собаке. — Пойдем, Чало-джан, покажи, где ты это нашел.

Собака поняла и повела их. Они прошли по следам пронесшегося потока, пересекли дорогу, ведшую из Айгедзора в Ереван, и остановились у изломанного водой куста. Чало глазами показал на него — здесь он нашел куртку.

— А это что такое?

Один из пастухов наклонился и извлек из ила какую-то книжку. Потом нашли и размокшую тетрадку, одним концом торчавшую из грязи.

— Эй, вах, эй, вах, унес ребят поток! — покачал головой потрясенный находками отец.

И, опустившись на край русла, закрыл лицо руками.

После долгих скитаний вернулся в село охотник Арам — вернулся с почерневшим от горя лицом, с болью в сердце. Предчувствуя неладное, он вошел в дом и, увидев исхудавшее, позеленевшее лицо жены, ее побелевшие от горя волосы и запавшие глаза, тяжело опустился на стул.

— Нет нашего Ашота, — с рыданием вымолвила жена.

Глаза ее были сухи — выплакала все слезы. Только худые плечи вздрагивали.

— Скажи так, чтобы я понял, — пробормотал Арам.

— Поток унес… унес ребят…

— Какой поток?

— Адом посланный.

И женщина рассказала о вещах, найденных пастухами.

— Вот все, что осталось от нашего Ашота. — И она притянула грязную тетрадь сына.

С трудом сдерживая себя, Арам, поднялся, пошел на — колхозную конюшню и, оседлав двух лошадей, отправился к Аршаку.

— Сядь, едем, — сказал он.

Аршак вышел ему навстречу с красными, опухшими глазами.

— Куда? — с трудом шевеля губами, спросил он.

За какой- нибудь час этот крупный, сильный человек словно стал меньше, мощные плечи его обвисли.

— Поедем туда. Там посмотрим. — Аршак безропотно сед на лошадь, и они направились в те дурной славы места, с которыми до сих пор у айгедзорцев не было связано ничего, кроме страха и несчастья.

Солнце уже заходило, когда они приехали на место. Привязав лошадей к одному из кустов, Арам и Аршак пошли по руслу вниз. На каждом шагу они останавливались, наклонялись. Вот из-под одного камня выглянул угол книжки. Учебник. Но чей? Как узнать, если книжка была вся в грязи, текст почти неразборчив. Они перелистали ее, нашли несколько уцелевших чистых листов. Книжка была русской. Попался отрывок из какого-то стихотворения Джамбула:

Пой от скорби и горя, Джамбул,
Пой печальней осенних рек…

— Что за книжка, Аршак?

— Постой-ка, Помню, это наш Гагик наизусть заучивал. Книжка для восьмого класса, русская книга. Аи, Гагик-джан, где же ты остался? — запричитал несчастный отец.

Так живо вспомнилось ему всегда веселое лицо сына, полные смеха черные глаза, шутки…

— Идем дальше, Аршак, посмотрим. Может быть, еще что-нибудь найдем.

Вслед за родителями своих товарищей примчались сюда сельские пионеры, колхозники, соседи Арама и Аршака. Они тоже прошли до самой реки Араке и тоже нашли несколько книг и тетрадей. Потом все собрались, сели и пришли к заключению, что ребята, проходя по дороге, внезапно попали в несшийся поток и он увлек их и реку.

— Но куда же они шли этим путем? — недоуменно спросил Аршак. — Ведь они писали, нам другое. Какой же, тут Дальний Восток?

Правда, невдалеке была железнодорожная станция. Может быть, вместо того чтобы сесть на полустанке, поблизости от фермы, дети решили пройти на эту станцию и на пути туда были унесены потоком.

Непонятным было только одно: почему они не убежали от него? Ведь вода всегда несется с гулом, с грохотом. Не могли же они не слышать этого!

Позднее всех явился сюда заведующий складом Паруйр и, как всегда, ни с кем не поздоровавшись, заговорил. Градом посыпались слова.

Удивительный человек этот Паруйр! Совсем не такой тяжеловесный и ленивый, как сын его Саркис. Говорит быстро, размахивая руками, быстро ходит, глаза бегают. И сосредоточиться ни на чем не может ни мыслью, ни взглядом. Разговаривая с кем-нибудь, постоянно подмигивает, словно в тайном сговоре каком-то с собеседником. «Не человек, а ветер», — сказал о нем как-то охотник Арам.

Вот и сейчас, горячась и все время моргая, он говорил:

— Кто знает, может, они устали и сели на траву отдохнуть. Поели, а потом прилегли, уснули. Что сонный, что мертвый — одно и то же. Ну, и говорить больше не о чем. Что есть, то есть.

Хотя Паруйр был явно под хмельком, высказанная им мысль многим показалась правдоподобной. Одно только все еще оставалось неразгаданным, странным: как попала на рога козлу шапка Ашота?

Печаль охватила все село в эти дни. Были отложены все празднества, свадьбы. В погребах стояли полные вином карасы, но ни у кого не было охоты до пирушек.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
О том, как в испытаниях укрепляется сердце человека

Когда ветхая дверь рухнула и в пещеру ворвался пьяный медведь, страшная паника овладела ребятами. Саркис дико вскрикнул и кинулся в дальний угол. Шушик ахнула.

— Огонь! Огонь! — закричал Ашот.

Асо бросил топор, который был у него в руках и, схватив из костра охапку горящих веток, кинул ею в медведя.

Медведь с ревом выбежал и, присев невдалеке в кустах, начал облизывать обожженную лапу. Он недовольно ворчал, возмущаясь, по-видимому, тем, что гостеприимная пещера сегодня встретила его так недружелюбно. Ашот, Асо и Гагик, вооружившись пылающими головнями, стояли входа и смотрели на мишку. Им казалось, что сейчас он уже не такой страшный. А Гагик, неожиданно осмелев, бросил в непрошенного гостя дымящую головешку.

— На, ешь! — крикнул он. — Шашлычка захотел?

Головешка упала в снег, зашипела и выпустила под самым носом у медведя клуб дыма. Мишка подскочил и пустился наутек.

— О, да он порядочный трус! И такого-то трусишку вы боялись? — обратился Гагик к Ашоту.

Он так обрадовался своему открытию, что его одолела неуемная охота шутить и смеяться. Это был переломный момент в жизни Гагика — момент, когда детская боязливость начинает уступать смелости, зарождающейся в груди мужающего юноши. И он с радостью чувствовал это.

— Поглядите-ка, я сейчас спалю его шубу! — все больше храбрился парень и, схватив пылающую смолистую ветку ели, кинулся вслед за медведем. — Я и один с ним управлюсь! Вы зачем за мной идете? — крикнул он, хотя товарищи и не думали никуда идти.

Но они поняли своего «отважного» друга (не сразу же человек становится смелым!) и присоединились к нему.

А пьяный медведь тем временем, ломая кусты, в полной растерянности убегал. Он был в таком смятении, что, впопыхах одолевая каменное заграждение, споткнулся и кувырком полетел вниз.

До слез смеялась Шушик, стоя в дверях пещеры, смеялись и мальчики. Послав по адресу медведя несколько нелестных замечаний и угроз, они вернулись в пещеру. Под «баррикадой» лежало пугало. По-видимому, медведь сбросил его, поняв обман, или же сшиб, приняв за человека, кто знает.

— Ну, оно нам больше и не нужно, отнесем в пещеру.

— Нет, Ашот, поставим на место, — возразил Гагик. — По-моему, барс глупее мишки, он не поймет, что это чучело.

И, поднявшись на «баррикаду», он снова укрепил на ней пугало.

Когда все снова собрались в пещере, на Гагика смотрели с таким любопытством, точно впервые видели его. Его худенькое лицо разрумянилось, глаза горели, как угли.

— Венок готов, моя дорогая? — обратился он к Шушик.

— Готов, сейчас принесу.

И она принесла из глубины пещеры ветку вечнозеленой хвои, согнула ее, соединив концы, и торжественно возложила на голову Гагика, а на грудь ему, смеясь, прикрепила сухой, отливавший золотом лист.

— Это тебе медаль «Победителя медведей».

— Ну, шутить не время! — сказал Ашот. — Надо разложить костры у входа в пещеру и ниже, у лестницы, не то медведь от нас не отвяжется. Ведь он чувствует запах мяса.

Ребята живо принялись за работу. Они разожгли костры даже на «баррикадах». Глядя на эти костры, Ашот снова дал волю своему воображению.

«Вот и крепость, — думал он. — Вот из ее башен поднимаются к небу языки пламени, и бдительные стражи стоят на ее стенах».

Яркая фантазия переносила мальчика в иные миры.

Медведь глядел на ленты дыма и то и дело закрывал свои маленькие глазки.

— Вы только поглядите: он совсем как наша Шушик носом клюет! — засмеялся Гагик.

И верно: голова мишки качалась.

В это время где-то в горах вдруг прозвучал выстрел, и эхо его прокатилось по Барсову ущелью. Ашот тяжело задышал, побледнел. Неужели отец? Охотится или ищет их?

В напряженном молчании прошло несколько минут, но выстрел не повторился. Тогда все ребята хором начали кричать:

— Здесь мы, здесь!

Эхо подхватило их крики, умножило и разнесло среди скал.

Снова затаив дыхание, ребята чутко прислушивались. Ответа не было.

Солнце зашло за Большой Арарат и зажгло за ним огни. Их отсветы заиграли в тучах, скопившихся на горизонте. Стало холодно, но ребята продолжали стоять на южной «баррикаде», подбрасывая в костер хворост. Им так хотелось верить в то, что безвестный охотник увидит длинные языки пламени их костра и попытается сойти в ущелье.

Ночь прошла неспокойно. Дневных впечатлений было так много и они были так сильны, что обитатели пещеры не смогли по-настоящему уснуть. Саркис иногда, кричал во сне и, разбуженный своим же криком, в панике вскакивал. Шушик, закрывая глаза, все время видела движущиеся огни, а Ашот и во сне продолжал звать: «Кто ты, кто? Здесь мы, здесь!»

Один только Асо, подложив руки под голову, спал здоровым, крепким сном.

Ночью Ашот раза два выглядывал из пещеры. Было темно. Костры погасли. Все вокруг было удивительно спокойно. Ни звука, ни шороха. «Где-то сейчас наши враги — звери, и что они готовят нам?» — думал он и нетерпеливо ждал рассвета. Ах, как долга декабрьская ночь!

Утром, сытно поев, ребята сидели вокруг костра. Все _были задумчивы. Вчера вечером их очень развлек пьяный медведь, но не всегда же он будет в таком состоянии — протрезвеет! И если вскоре снова проголодается… Да и барс! Ведь никакой уверенности в том, что он попадет в капкан, не было и не могло быть!

— Ашот, капкан твой уже прихватил барса за хвост — слышишь, на помощь зовет, — подмигнув Шушик, сказал Гагик.

— Ну тебя с твоими шутками! Ладно, сейчас пойдем поглядим. Помоги-ка мне лучше топор наточить.

— Если ты собираешься отрубить им голову барсу, помогу.

Но не успел Гагик договорить, как из ущелья донесся страшный рев. Ребятам показалось, что дрогнула их пещера.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
О том, как возникла ссора между теми, кто избегает не только ссор, но и встреч

Жадный барс собрался позавтракать раньше времени, еще не вполне переварив съеденное вчера огромное количество мяса.

Когда он вышел из своего временного логова, солнце, восходя, уже позолотило снежные вершины Арарата. Рослый и тяжелый барс шел легко и мягко. Первые лучи солнца играли на гладкой, блестящей оранжевой шкуре, по которой были густо рассыпаны глянцевито-черные пятна. Пятна придавали зверю особую красоту и в то же время делали его невидимым на фоне таких же пестрых горных склонов. Стройное и гибкое тело передвигалось так легко и быстро, словно это был какой-то, сказочный огненный дракон, скользящий меж камней.

Вытянув тонкий и длинный хвост и мягко мурлыча, барс вышел на выступ горы и посмотрел вниз, где вчера утром завтракал. Там ли остатки его охотничьей добычи, целы ли они?

Но от козла остались одни только косточки. Увидев это, хищник разъярился, гневно ударил хвостом о землю и взревел громко и гневно: «Уахх, уахх, уахх!..»

Лениво, нехотя, он подошел к полузакрытым снегом объедкам мяса и костям, но едва протянул к ним лапу, как из-под снега выскочила какая-то железка. Громко лязгнув, она так впилась острыми когтями в лапу барса, так зажала ее, что зверь взвыл от боли. Стараясь освободиться, он дернул лапу, но боль только усилилась, тиски сжимались.

Барс пришел в ярость. Со всей силой ударив железкой о камень, он сломал ее и, освободившись, налитыми кровью глазами посмотрел вокруг, словно разыскивая своего врага.

А внизу безмятежно спал все еще хмельной и потому совершенно беззаботный медведь.

Так вот он!

Барс приник к скале и сжался в комок, уподобясь стальной готовой развернуться пружине.

Бедный мишка! Сквозь туман, стоявший в его голове, он услышал зловещий рев врага, поглядел на барса мутными глазами и, будь у него руки, вероятно, махнул бы ими — чего, мол, ты вяжешься? Бездумно отвернувшись, медведь снова задремал и вдруг почувствовал, как что-то тяжелое навалилось ему на спину, а острые когти вонзились в шею, в бока…

От неожиданности и боли медведь взревел, и это был тот самый рев, который всполошил ребят, заставил их в панике выбежать из пещеры.

Сейчас на их глазах разыгрывалась ужасная схватка между двумя дикими зверями, один из которых был одарен большой силой, а другой — большой ловкостью.

Бешено кружась на месте, мишка пытался сбросить со своей спины и в клочки разорвать «наездника». Но — тщетно. Барс обладал вековым опытом своих предков, их мстительностью, злобностью, кровожадностью… Клыками и передними лапами он вцепился в загривок противника, а острыми, как ножи, ногтями задних лап разрывал ему бока.

Ревя от боли, медведь с барсом на спине ринулся к нижнему краю скал, окружающих ущелье, но, добежав, остановился: скалы обрывались в пропасть.

Он вернулся назад, перекувыркнулся в снегу, покрывавшем Виноградный сад, и наконец подмял барса под себя.

Тогда злобный враг изменил свою тактику и прибег к более страшным средствам. Обхватив медведя снизу, он клыками вонзился в его морду, а когтями в шею и снова пустил в ход острые «ланцеты» своих задних лап. Ими он мгновенно вспорол мишке брюхо, в лоскуты изорвал шкуру.

Шатаясь, заковылял медведь к выходу из ущелья, но, не пройдя и нескольких шагов, покачнулся и упал.

Барс не преследовал его. Тоже, видимо, пострадавший в борьбе, он, припадая, побрел к подножиям скал на правой стороне ущелья, нашел и с жадностью стал лакать скопившуюся в ямке воду. Затем, зализав раны, он, волоча задние ноги, уполз и скрылся среди камней.

Ребята не осмелились пойти по следам зверя. Потрясенные кровавой схваткой, они не пошли смотреть и на медведя, и в течение нескольких минут наблюдали за темневшей вдали на снегу тушей. Их сердца бились беспокойно. То, что сейчас произошло, было таким неожиданным и ужасным, что дети просто оцепенели.

Но в то же время оно было и радостным для них, это событие. Еще вчера утром они выискивали в кустах горстку ягод, чтобы хоть немного утолить голод, а сегодня перед ними лежит животное величиной чуть не с бычка…

Вот так счастье! Не менее важно и то, что одного из их ужасных врагов теперь вовсе нет! Другой же в самом жалком виде исчез в своем логове. Кто знает, как скоро он снова выйдет наружу!

Ведь в лапах у медведя и барсу не слишком-то было сладко.

Ребята были бесконечно рады и мысленно благодарили отшельника за подарок. Ведь если капкан и не сыграл своей прямой роли, то все же именно он привел барса в состояние безрассудной ярости. В «здравом уме» он никогда не бросился бы на медведя, постарался бы избежать встречи с ним.

В общем, капкан сильно удружил ребятам, и они оказались сейчас перед заманчивой и богатой перспективой — овладеть жирной, крупной тушей павшего в бою медведя.

Не произнося ни слова, а только обмениваясь знаками, мальчики взяли топор, копья, головешки и, словно заговорщики, осторожно двинулись к убитому животному. Топором и ножом Ашот и Асо отделили от туши лопатки и бедра. Мальчики были в испарине, тяжело дышали и все время с опаской поглядывали в ту сторону, куда ушел барс.

Они спешили так, как могут спешить только воры, забравшиеся в чужой дом. У них не было времени даже на то, чтобы освежевать животное. Поэтому, взвалив себе на спины большие куски мяса, мальчики поспешили к своему жилью. Когда они были у южной «баррикады», Ашот толкнул ее ногой и разрушил. Страж-пугало, стоявший на верхушке каменной груды, свалился на землю. Теперь-то он не был нужен!

Задыхаясь, ворвались мальчики в пещеру, скинули с плеч свой дорогой груз и только тогда улыбнулись друг; другу. Затем «заговорщики» в том же молчаливом согласии снова вышли, из пещеры, однако в коридоре Ашот остановился, прислушался и подал знак возвращаться.

— Остальное придется пока оставить, — почему-то шепотом сказал он.

— Почему? Голову свою оставлю там, мяса не оставлю, — взъерепенился Гагик. — Сами же будете требовать от меня каждый день мяса!

Но Ашот считал, что медвежья туша должна оставаться на месте до тех пор, пока не будет выяснено, что же сталось с барсом, жив он или нет? Если жив, то, проголодавшись, он придет за своей жертвой. Конечно же, установить это важнее всего! Этот вопрос был для них вопросом жизни в смерти.

— Пока мы будем ждать барса, орлы все сожрут, — продолжал протестовать Гагик.

— Днем мы будем их отгонять, а вечером они и сами улетят. Зато барс, если жив, ночью обязательно придет.

Гагик с недовольным видом пошел в угол пещеры и принес оттуда корзину собственного производства. Уложив в нее огромное бедро медведя, он, охая, отнес корзину назад и водрузил ее на горку дров.

— Это мясной склад, несите все мясо сюда, — объявил он холодно.

По- видимому, все мысли мальчика были с остававшейся «на дворе» медвежатиной.

На всякий случай ребята переместили своих «стражей» к останкам бедного мишки — пусть охраняют! И, надо сказать, пугала выполняли свою миссию с честью: орлы не осмеливались даже близко подлетать. В охране «пещерной крепости» эти «стражи» такой роли не сыграли.

— Вечером, когда орлы улетят, ты отнесешь эти чучела домой, — сказал Ашот пастушку. — Если барс еще жив, оставлять их около медвежатины нельзя, потому что он не рискнет приблизиться к человеку.

Затем мальчики принялись за починку двери, сломанной медведем, а Асо должен был уйти в Овчарню.

— Ты опять вдохновился и забыл об опасности! — возмутилась Шушик легкомыслием Ашота. — Когда мы все вместе — куда ни шло, но как же ты посылаешь Асо одного?

Пастушок, смутившись, потянулся к голове, чтобы натянуть колпак на глаза, но его там не оказалось.

Ребята дружно засмеялись. Улыбнулась и Шушик. Ей всегда нравилось смущение, в которое приводила пастушка ее забота о нем.

— Не думаешь ли ты, что я посылаю Асо в пасть барсу? — спросил Ашот. — .Барса, скорее всего, нет, не бойся. А если он и жив, то подняться к Овчарне не сможет. Но я-то считаю; что он погиб. Я еще тогда понял, что ему пришел конец. Спросите — почему, по каким признакам? А ну, подумайте сами.

— Ну скажи. Быть может, именно это твое сообщение и окажется наконец полезным! — насмешливо заметил Гагик.

— А другие, выходит, были бесполезны? — рассердился Ашот. — Впрочем, что с тобой говорить! Дело вот в чем. Барс был голоден, когда напал на медведя, но вы заметили, что он ничего не съел? Значит, не до еды ему было. Это одно. А потом барс сразу к воде пошел: так всегда делают тяжело раненные звери. И третье: когда он шел, то качался, а голова его была опушена. Он вовсе не был похож на победителя… Четвертое: напившись воды, он не вернулся на верхние скалы, в свое логово. Дикие звери всегда ищут убежища вверху, над ущельями и долинами, откуда можно незаметно следить за врагом и будущей жертвой. Все это отец мне показывал и объяснял. Вот и барс. Когда я увидел, что он, напившись, не поднялся наверх, то сразу сказал себе: не выживет. Ведь каждый охотник знает, что раненое животное уходит вниз, потому что у него нет силы подняться на гору. Согласны?

— Ничего, кое-что умное есть, — снова съязвил Гагик.

— Ну, а раз вы согласны, займемся делами. Оставайся, Асо, раз Шушик… — Ашот посмотрел на девочку, улыбнулся и не договорил.

То ли потому, что не стало медведя, то ли благодаря успокоительным заверениям Ашота, но напряжение несколько разрядилось, и в пещере снова наступили «мирные времена».

Но как долго могли они продолжаться и что ждало ребят в дальнейшем, этого, конечно, никто не знал.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
О том, что после бурных событий могут наступить времена скучные, полные мелких забот

Наступившее спокойствие было, казалось, не по вкусу Ашоту. События последних дней с их волнующими происшествиями так взбудоражили воображение мальчика, так потрясли все его существо, что он только бредил желанием совершать необычайно важные поступки.

Ашот вообще был уверен, что он создан для борьбы, а не для спокойной, монотонной жизни. Действительно, что за интерес, отложив оружие, таскать глину для посуды, месить ее, «как баба». Нет, прошли, видно, рыцарские времена. А до чего же было хорошо, когда медведь и барс кувыркались в снегу и ущелье гремело от их рева!

Блаженные дни. Кровь кипит от таких зрелищ, и человек невольно проникается героическим духом.

Единственное, что еще интересовало Ашота сейчас, — был барс. Что же все-таки с ним? Жив или подох? Если и осталось что-то, о чем еще можно помечтать, так это именно барс! Вот найти бы его, раненого, и — одним ударом… Да хоть бы, на худой конец, и мертвого найти. Снять бы с него шкуру и, подняв ее на копье, прийти в село. Плохо ли? Все село на такую тамашу,[40] весь народ соберется. А сейчас? Починил дверь — иди ищи глину, чтобы сделать кувшин для воды.

Впрочем, глина пригодилась и для другого, более неотложного дела.

Как ни удобна была пещера, которую избрал. для себя отшельник, а дым костра все же сгущался под ее сводами, и, чтобы он не ел глаза, ребятам приходилось все время сидеть или лежать.

Шушик не раз уже говорила о необходимости сложить печь, но что делать — руки не доходили. А сейчас, сидя у костра, девочка нетерпеливо переворачивала с боку на бок кирпичи, от которых поднимался едва заметный пар.

Терпение Шушик окончательно иссякло, и она потребовала, чтобы глину не употребляли ни на какую посуду, ни для какой другой цели, а немедленно приступили бы к сооружению печки.

— Кирпичи уже высохли, чего вы ждете? — торопила она товарищей.

Печку решили поставить недалеко от выхода, но какой она должна быть, никто из ребят не знал.

— Давайте сложим в три стенки, а спереди пусть будет открыто, — предложил Ашот.

— Почему в три? Довольно и двух. Третьей будет стена пещеры — вроде бухары.[41]

Предложение, которое внесла Шушик, показалось наиболее разумным, но никто не знал, прикрыть ли бухару сверху или сделать трубу для вывода.

— Ладно, вы пока ставьте стенки, а я скоро вернусь, — сказал Асо и вышел.

Он давно заметил поблизости тонкую, но довольно большую каменную плиту и теперь, кряхтя, притащил ее в пещеру.

— Замечательно! — воскликнул Ашот. — Это «крыша» нашей печки.

Не прошло и часа, как стенки бухары были сложены, каждая почти в метр высотой. Получилось действительно нечто вроде камина.

— Теперь осталось самое трудное, — сказал Гагик, — но это предоставьте мне.

Самым трудным были, конечно, трубы. Никто из ребят не знал, как их сделать. А в голове у Гагика бродила какая-то очередная идея.

Гагик обмазал глиной стенки бухары, а над нею построил что-то вроде неуклюжей трубы. Внизу она была широкой, как сама плита, а кверху сужалась. В общем, это была большая глиняная воронка, поставленная раструбом вниз. Она-то и должна была собирать весь дым и «провожать» его в предполагаемый дымоход.

— Ну, теперь мы будем делать трубы по полметра каждая, — объявил Гагик. — Что вас смущает? Вспомните, как колхоз отвел воду из горного родника, в село. Глиняные трубы проложил. И мы сделаем так же. Один конец — широкий, другой — поуже, и соединим одну с другой. Потом сделаем колено и выведем трубу из пещеры через отверстие над дверью. Ясно?

Все утро ребята провели за изготовлением труб, и, хотя Гагик славился своим гончарным мастерством, лучшие трубы сделала Шушик. Все выходило у нее складно, ловко, не как у ребят. Их трубы были неровные, хотя в дело, конечно, годились.

До обжига готовые трубы необходимо было высушить.

Сложив их у огня, ребята уселись отдохнуть, очень довольные собой. Хорошо! Теперь у них будет печка!

Воспользовавшись свободной минутой, Ашот стал подсчитывать сделанные им запасы мяса — хватит ли его до весны;

— Не твое это дело, — перебил его Гагик и начал считать сам. — В день на человека шестьсот граммов, на всех — три килограмма. Значит, на месяц надо девяносто килограммов, на два — сто восемьдесят. В медведе вряд ли столько будет. Да, надо еще кило двадцать козлятины посчитать — еще одна неделя. Какой сегодня день? Тринадцатое декабря, кажется? Значит, до Чернухи очередь дойдет только к восемнадцатому февраля.

— Нет, так не годится, — запротестовал Асо. — Нельзя столько мяса съедать.

Он мечтал, чтобы Чернуху не трогали, но не решался прямо сказать об этом.

— Почему, братец? — вскинулся Гагик. — Эскимосы едят в день по пять кило жира, а мы по кило мяса не съедим? Нет уж… Если ты приведешь свою многоуважаемую неприкосновенную Чернуху, мы вполне дотянем до весны.

Да, Асо с радостью пойдет за Чернухой, только вовсе не за тем, о чем думает Гагик. Асо пойдет для того, чтобы хоть денек провести со своими любимыми животными.

И, получив согласие, пастушок отправился в Овчарню.

У родника свежих следов овец не было. Ясно, что одичалые животные не осмеливались перескочить через костер и сегодня вовсе не ходили к воде.

Но Асо это не беспокоило. Он решил именно водой и заманить Чернуху с ее потомством.

Вернувшись в пещеру, мальчик взял глиняный горшок, с водой и поднялся по крутому склону к Овчарне.

На тропинке под золой все еще тлели угольки. Асо собрал их горкой и раздул огонь. Над камнями поднялся дым.

Вынув из- за пояса свирель, пастушок присел и, не отрывая глаз от входа в «овечий хлев», заиграл знакомые Чернухе мелодии. Вскоре ее голова высунулась из черного зева пещеры, а вслед за нею показались и изогнутые рога. Наконец все овцы вышли на тропинку.

Асо поднялся, тихонько пошел им навстречу и, не доходя, поставил горшок с водой на лежавший Посреди тропинки плоский камень.

Барашек и овечка испугались и, скрывшись за выступом скалы, с тревогой поглядывали оттуда на Асо. А Чернуха застыла…

Асо вернулся к костру и снова взял в руки послушную свирель.

Крутые завитки дыма, поднимавшегося от костра, и мягкие звуки пастушьей свирели с неотразимой силой притягивали овцу. Она словно окаменела, услышав звуки, какими овец сзывают на водопой. Затем по телу пробежала легкая дрожь — вероятно, вспомнилось, как вместе с огромным стадом спускалась она по горе вниз к ручью, сладко журчащему в ущелье.

«Ах, как хотелось ей пить! А свирель звала, звала… И под заманчивые звуки овца медленно, робко приближалась к воде.

Дойдя до горшка, Чернуха осторожно протянула к нему губы, но, точно испугавшись чего-то, отпрянула. Потом снова подошла и, убедившись, что ничто ей не грозит, прильнула к прохладной, прозрачной воде.

Жадно, досыта напившись, она обернулась и заблеяла — должно быть, звала детей. Впрочем, незачем было звать их. Старший уже сам подходил к матери, боязливо оглядываясь, каждое, мгновение готовый к бегству. Однако в последний момент он струсил. А маленькая овечка так и оставалась в своем укрытии.

Асо встал и начал медленно подходить к Чернухе, протянув вперед руку. «Прру, прру, прру», — издавал он губами звук, знакомый домашним овцам. Звук этот говорил о том, что в ладони пастуха есть соль — любимое овечье лакомство. Но соль не соблазняла Чернуху. Она каждый день получала ее вместе с родниковой водой и с течением времени утратила рефлексы, связанные с солью у всех травоядных.

Целый день просидел Асо у костра. Целый день пела его свирель, пел и сам Асо, говорил сам с собою. Так, постепенно, он приучил животных к своему присутствию, голосу, укрепил в них веру в безопасность. Они убедились в мирных побуждениях этого двуногого существа, в том, что от него им не будет никакого вреда.

Тем не менее опыт, вынесенный из суровой борьбы за существование, требовал от них осторожности и бдительности. Кто знает, какие предательские замыслы таятся за сладкими мелодиями волшебной свирели.

Под вечер Асо с пустим горшком в руках возвращался домой. По пути он решил осмотреть террасы и ущелья и, бродя по ним, в одном открытом солнцу месте наткнулся на густые заросли какой-то колосистой травы.

Растерев траву в ладонях, мальчик увидел какие-то синеватого цвета длинные, тоненькие и остроконечные зерна. Разжевав их, Асо что было сил закричал:

— Ашот, Гагик, сюда скорее. Пшеницу нашел, пшеницу!

Известие всполошило обитателей пещеры. Пшеница? Она была их мечтой. Ведь для человека, привыкшего к хлебу, не может быть ничего тяжелее одной только мясной пищи. «Мы стали настоящими эскимосами», — не раз говорил Ашот. Он хотел сказать, что, если эскимосы могут жить одним мясом — значит, смогут и они. Однако сильный, здоровый юноша сам очень страдал от отсутствия хлеба.

От полусырого шашлыка у ребят болели желудки. Немного выручала лишь мята, найденная под ивой, да дикие плоды, особенно шишки мушмулы, постоянно хранившиеся в «аптечке» у Шутник.

— Идем, идем! — донеслось снизу.

И вскоре Ашот, Гагик и Шушик, с трудом переводя дыхание, взобрались на гору. За ними медленно плелся Саркис.

Асо ждал товарищей, стоя в колосьях. Все с жадностью набросились на мелкие зернышки, едва успевая очищать их от шелухи.

— Милые мои, родненькие! — причитал Гагик. — Вот уже больше месяца умираем в тоске по вам.

— Нельзя, ребята! Сырые есть нельзя, — остановил их Ашот.

Уж этот, Ашот! Уморить может своими правилами и распорядками! Не дает людям жить так, как им хочется. Однако что поделаешь? Дали слово подчиняться — возражать не приходится!

Нарвав колосьев, ребята вернулись в пещеру и здесь, у костра, стали молотить их, вылущивая и провевая зерна. Потом, собрав их в глиняный горшок, поставили на огонь поджарить и вскоре с наслаждением грызли.

— Ну вот, теперь мы и достигли жизненного уровня нашего отшельника, светлая ему память, — с трудом открывая набитый рот, сказал Гагик. — Интересно, каков же был его конец?

Должно быть, умер в пещере и дед нашего медведя нашел его и выволок отсюда, — высказал предположение Ашот.

— Почему ты так думаешь?

— Там, в кустах, череп какой-то лежит.

— Ой, череп? — испуганно глянула на дверь Шушик.

— Ладно, поговорим о других делах, — поморщился Асо.

— А другие дела вот какие. Завтра нам надо будет весь день собирать дикую пшеницу, — объявил Ашот тоном, не терпящим возражений. — Мясо и соль у нас уже есть. Коренья малины соберет Асо, а по следам барса пойдем послезавтра.

Однако вскоре в пещере воцарилось молчание — все притихли, погрузившись в свои думы, Снова охватила детей тоска по близким, по родному селу. Или это была просто тоска по свободе?

…От зари до зари ребята были заняты поисками пищи, топлива и о близких своих почти не успевали думать.

А сейчас, в минуты отдыха, их сердца снова вернулись к тому, что было ближе и дороже всего. Каждый думал о том, какую радость вызвало бы в сердцах родных людей их возвращение из этой темницы.

— Почитаем что-нибудь, — заметив упавшее настроение товарищей, сказал Ашот. — Возьми-ка, Шушик, «Родную литературу».

Нежным, звенящим голоском Шушик читала отрывки из поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин».

Народ
разорвал
оковы царьи,
Россия в буре,
Россия в грозе —
читал
Владимир Ильич
в Швейцарии,
дрожа,
волнуясь
над кипой газет…

Шушик сначала читала, пересиливая себя, неохотно, но постепенно она вдохновилась, и голосок ее зазвенел серебром. Щеки у девочки разрумянились.

Ребята с напряженным вниманием вслушивались в огненные слова великого поэта. Эти слова уносили их юные сердца на берега Невы, на Финляндский вокзал, где бурно волновалось людское море и человек, стоявший на броневике, кидал с него пророческие слова:

— Товарищи! —
и над головами
первых сотен вперед
ведущую
руку
выставил… —
Мы —
голос
воли низа,
рабочего
низа
всего света.
Да здравствует партия,
строящая коммунизм…,

Чтение окончилось. Все сидели притихшие, точно вслушивались в крылатые слова, еще гремевшие под сводами пещеры.

Приближался час сна, а значит, и час, когда будет рассказана очередная сказка. И Асо — сегодня был его день, — не ожидая приглашения, начал народную сказку о Ленине.

— «…Ленин-паша оседлал своего огненного коня, взвалил на плечи тысячепудовую палицу и пошел против царя…»

Рассказывал пастушок эту сказку о «Ленине-паше» и, время от времени прижимая свирель к губам и поднимая кверху голову, пел:

Ло, ло, ло, ло…
Тает снег — остается гора,
Уходит вода — остается камень,
Умирает джигит — остается имя…
Ло, ло, ло, ло…
Ло, ло, ло, ло…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
О том, каковы были намерения медведя, когда он входил в Барсова ущелье

Когда Ашот думал о медведе, его все время преследовала мысль: почему косолапый, если он жил в ущелье, так долго ничем не проявлял себя? Даже следов его не было. Он не ломал кусты, Не рылся под деревьями в поисках орехов и желудей. Странно…

Но загадка была неожиданно разрешена утром сорок первого дня.

Солнце еще не вышло из-за окружающих Барсово ущелье гор, когда ребят всполошил панический крик Гагика:

— Орлы медведя слопали, будь они неладны!

Схватив свои копья, все, кроме Саркиса, не сдвинувшегося с места, кинулись в ущелье. Действительно, орлы и грифы, сколько их ни было в ущелье, собрались на трупе медведя. Своими острыми, похожими на кирки клювами они разрывали на куски жирное мясо мишки.

Ребята дубинками стали разгонять хищников, и, тяжело взмахивая крыльями, Орлы отлетели. Но недалеко. Они уселись на ближайших утесах и, счищая о камни окровавленные клювы, злобно поблескивали глазами.

Бока медведя были изодраны, брюхо пусто — внутренности вывалились. Большая голова мирно покоилась на кусте.

Гагик молча снял шапку и трагическим голосом начал:

— Скажи, зачем ты похищал наше добро? Разве не знал ты, что там, — Гагик показал на небо, — есть бог, что он увидит, накажет? И зачем ты так нализался вина, что потерял разум и не сумел даже постоять за себя?

«Проповедник» затряс плечами и притворно зарыдал.

Асо и Шушик весело смеялись, а Ашот, ничего не слыша, внимательно осматривался вокруг. Он искал следы барса и с радостью убедился, что никаких следов здесь не было.

— Ну, а теперь мы можем перенести медведя в пещеру, — с облегчением вздохнув, сказал он. — Ясно, что барса нет. Асо начинай свежевать, я сейчас приду.

Пока товарищи занимались разделкой туши, Ашот обследовал нависшие над ущельем. кряжи. Ого! Получалось, что медведь пришел сюда из внешнего мира по Дьявольской тропе. Надо же! Неуклюжий, неловкий, а по каким опасным карнизам путешествует, над какими пропастями! «Должно быть, он цеплялся лапами за камни», — подумал Ашот и сошел вниз.

Ребята все еще возились около туши. Нужно было разрезать мясо на куски и доставить в пещеру. А его было очень много — ведь в прошлый раз они спешили и успели отрубить лишь лопатки и бедра. Но Ашот уже горел нетерпением рассказать товарищам о том, почему (как думал он) и зачем появился тут этот медведь. И потому он сказал:

— Перерыв! Сядьте отдохните. Сейчас мы с вами разрешим один вопрос. — И с места в карьер начал: — Я думаю, что в нашей стране нет угла более безопасного для зимней спячки медведя, чем это ущелье. Медведи это знают и всегда приходят сюда зимой. Вот и этот: пришел, а тут вдруг дым из пещеры валит, человеком пахнет. Ведь если поблизости есть человек, медведь не уснет.

— Вот он и решил: давай оставлю их голодными, авось уберутся отсюда, — развил Гагик мысль Ашота и с таким умилением посмотрел на медвежьи почки, что Шушик, не удержавшись, прыснула.

— Ну, слушайте же, — продолжал Ашот. — Медведь увидел, что в ущелье есть люди, и нетерпеливо ждал, чтобы мы ушли. Думал, глупый, что мы тут по своей воле. Хорошо еще, что он встретился с барсом, иначе всю зиму не давал бы нам покоя.

— Нет, сколько я ни видал медведей — уходили, даже не трогали овец, — не согласился с Ашотом Асо.

— Да, медведь мирное животное. Этот даже Чернухи не тронул. Но спокоен медведь лишь тогда, когда в лесу много корма. А в этом ущелье ничего нет, поэтому, проголодавшись, он наверняка заинтересовался бы нами.

Когда мясо медведя было нарезано на куски, перенесено и спрятано в холодном углу пещеры, Гагик удовлетворенно объявил:

— Ну, а теперь не пойти ли нам за шкуркой барса? Возьмем и накинем на нашу Шушик Аветовну…

— Мы от медвежьего жира совсем сильными станем. Скоро вернемся домой, ты наденешь красивое платье, пойдешь в клуб и будешь танцевать с Асо, — закончил насмешливо Гагик.

На лице пастушка играла добрая, застенчивая улыбка.

— Ну, вы болтайте, а я пойду к своим овцам, — объявил он и поднялся.

— Ладно, — согласился Ашот. — Мы займемся пшеницей, а ты отправляйся в Овчарню. Хочешь, чтобы кто-нибудь пошел с тобой?

— Нет, нет, вы только спугнете овец.

Поручив Шушик приготовить обед, мальчики вышли.

Ашот шел молча. Мысли его по-прежнему были заняты пропавшим барсом. Хоть и заверял он товарищей, что барс погиб, но горький опыт приучил Ашота к осторожности и терпению. «Нет, переждем еще день-два, — думал он. — Соберем пшеницу, создадим «запасы хлеба», а там, если свежих следов зверя не появится, отправимся искать его».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
О том, как одно бедное животное стало жертвой своей материнской любви

С нетерпением и радостным чувством искал Асо свою Чернуху, с тем глубоким волнением, которое всегда охватывает пастуха-курда, когда он разыскивает пропавшее животное.

И отец у Асо пастух, и дед пастухом был, и прадед, и прапрадед. Таковы курды. Для них другой жизни, другого занятия не существует. У них даже пословица есть: «Если хочешь, чтобы сын твой стал человеком, сделай его пастухом».

Влюбленный в горы, курд расстается с ними только ради большой любви, любви, способной на жертву.

«Ради тебя я готов на все. Захочешь — брошу горы и стану пастухом в вашем душном селе», — поет курд армянской девушке в одной из песен.

Сойти с гор в жаркую Араратскую долину? Да, на это можно решиться только ради любимой. Если хочешь наказать курда, заставь его покинуть свои любимые горы, покрытые цветами дуга, росистые склоны.

Вот и Асо такой. Больше месяца живет он вдали от родных гор — это ведь целая вечность! Как может курд так долго не видеть ни овец, ни собак!

Асо истосковался по стадам фермы. Он знал, что сейчас овцы начали ягниться, в хлевах топчутся на слабых, неустойчивых ножках и тоненько блеют пестрые ягнята. Ах, хотя бы Чернуху поймать! Как бы стал он заботиться о ней, тоску бы свою утолил! А Ашот хоть и ученый, но людей не знает! Овцы наверху, на горе, а он его, пастуха, на другие работы посылает. Да пусть ему прикажут день и ночь в Овчарне оставаться, он будет доволен. Может, и не поймает одичавшую овцу с ягнятами, но хоть издали увидят их, услышит милые сердцу голоса.

На Овчарне Асо внимательно осмотрелся, оглядел издали все углы, все кусты и вынул из-за пояса свою свирель. Вскоре из-за кустов высохшего чертополоха высунулась пара рогов. Показалась и маленькая овечка. У нее, как у косули, ушки были навострены, каждое мгновение она могла вскинуться, убежать. Но где же сама Чернуха?

«Ло, ло, ло, ло», — запела свирель ту самую мелодию, которая зовет овец на водопой.

А Чернуха все не появлялась.

«О, да я знаю, в чем дело!» — догадался пастушок и, поднявшись, пошел прямо в убежище овец.

Едва он вошел в пещеру, как из сумрака навстречу ему выскочила Чернуха и начала тревожно блеять.

— Знаю, знаю, ягненочек у тебя, — ласково сказал ей Асо и на ощупь пошел вперед.

Вскоре глаза его привыкли к полутьме пещеры, стали различать ее неприютные, мрачные стены.

Мать- овца продолжала тревожно блеять. Не за себя, конечно, она боялась, а за то маленькое существо, которое сейчас лежало, вероятно, в каком-нибудь углу и дрожало от холода и инстинктивной тревоги. Эту тревогу ему внушало беспокойное блеяние матери, и ягненок отвечал ей тоненьким-тоненьким голоском.

Асо по слуху шел вперед, и вот наконец в его руках затрепетало крошечное, еще мокрое животное.

— Брру, бру, бу… — мягко, словно колыбельную песенку, напевал пастушок ягненку и согревал его, прижимая к своей груди.

Он вышел из пещеры и направился к костру, разожженному на тропинке, а за ним, жалобно блея, бежала Чернуха.

Медленно расплываясь, дым от костра кольцами поднимался вверх. Асо сидел у огня, обнимая беленького с черной мордочкой ягненка, а рядом стояла Чернуха и умиротворенно лизала своего детеныша. Правда, каждое движение Асо заставляло ее вздрагивать и испуганно отскакивать назад. Но могла ли она бросить ягненка? И могла ли не доверять человеку, который так любовно ласкал и согревал его?

Асо поставил перед Чернухой воду. Овца, только что оягнившаяся, торопливо утоляла томившую ее жажду. Потом она выхватила у мальчика из рук пучок травы, съела и. подставила голову под его пальцы, ожидая ласки… Мало-помалу в ней оживали старые привычки, восстанавливалась утерянная близость с людьми.

— Дай-ка я подою тебя, чернуха, жаль мне твоего ребеночка, — убеждал Асо овцу.

Но этого она не захотела: недостаточно еще доверяла. Ведь детей своих одичавшая овца защищала в борьбе. Правда, здесь, в ущелье, она не встречала злейшего врага овечьего рода — волка. Но зато порей из-за гребня горы до нее доносился и тревожил ее незнакомый неприятный запах. Вероятно, это бывало в то время, когда сюда приходил хозяин ущелья — барс. И еще орлы. Они приводили овцу просто в ужас! Молча, неподвижно сидели они на камнях и все выжидали момента, когда она отойдет от ягненка.

Осенью в Барсовом ущелье поселялся медведь. Впрочем, его Чернуха не так боялась. Он все свое время проводил под деревьями, собирая падалку.

«Ло, ло, ло, ло…» — продолжал наигрывать Асо, и тревога, настороженность постепенно оставляли животное, сменялись чувством доверия, покоя.

Уговорами и лаской Асо сумел привлечь к себе Чернуху Он поднес к ее сосцам ягненка, и тот жадно впился в них.

Когда ягненок насытился, Асо, как полагается, перевязал новорожденному пупок и прижег его золой. Креолина под рукой не было, но хорошо и это — никакая зараза не пристанет.

Потом, взяв ягненка на руки, мальчик стал медленно упускаться.

Вытянув вперед голову, Чернуха следовала за ним, Иногда она блеяла и оглядывалась. Чувства ее раздвоились. Здесь был самый маленький и самый беспомощный ее детеныш, а в Овчарне остались старшие. С удивлением смотрели они ей вслед, не понимая, конечно, почему мать покидает их и идет за каким-то незнакомым и подозрительным двуногим существом.

Очень осторожно, держась как можно дальше, они все же пошли за матерью.

С края тропинки, там, где она начинала спускаться вниз, они увидели, как мать остановилась перед какой-то пещерой. Тут она обернулась, заблеяла — то ли звала их за собой, то ли прощалась — и вслед за человеком вошла внутрь.

Высунув головы из-за скал, печальным взглядом провожали ее молодой баран и овечка.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
О том, как под сводами пещеры мирно беседовали маленький курд и девочка-армянка

Когда Асо привел в пещеру Чернуху, никого не было. Шушик нарезала в кустах прутья для корзин.

Вернувшись, девочка едва не выронила из рук охапки веток.

— Ой, милый ты мой, какой хороший! — в восторге закричала она, увидев ягненка.

Чернуха в тревоге вскочила с места, подбежала к ягненку и стала над ним. Так делают овцы-матери, завидев орла.

— Тише, Шушик, не пугай. Давай приготовим для маленького теплое и мягкое местечко.

Вскоре было готово уютное гнездо из сухой травы, и в него положили ягненка. Мать, которая сначала была очень встревожена, наконец как будто все поняла и успокоилась. Она, кажется, была довольна: ведь теперь ее детенышу не грозили ни холод, ни враг…

— Сейчас, сестричка, я тебя чем-то таким угощу, чего ты никогда в жизни не ела. На, вымой хорошенько. — И Асо протянул Шушик тонкий, прозрачный бараний пузырь.

— Ну, вымою. А потом?

— Потом — это, мое дело.

Чернуха сначала очень неохотно позволила Асо подоить себя, но сосцы ее были полны молока, и, освобождаясь от него, она чувствовала приятное облегчение.

— Ты ничего ягненку не оставил.

— Это молозиво — первое молоко. Его много не дают ягненку, может заболеть, — объяснил пастушок, показывая девочке собранную в пузыре желтоватую тяжелую массу. — Погляди теперь, что я буду делать.

Асо крепко перевязал отверстие пузыря. Вышло что-то вроде мяча.

— А ну, откинь теперь золу и вырой под ней ямку.

Шушик быстро сделала и это.

Асо опустил в ямку пузырь с молоком и засыпал сверху горячей золой.

— Ой, — испугалась Шушик, — сгорит пузырь, и молоко прольется!

— Нет, оно уже как сыр затвердело, — улыбаясь, успокоил девочку Асо.

Некоторое время они сидели молча, глядя на огонь.

— Асо, который годок пошел твоей племяннице? — наконец заговорила Шушик. — Я вспомнила о ней, глядя на этого милого ягненочка…

— Адлаи?… Ей уже два года, — оживился Асо. Глаза его потеплели.

— Бегает за овцами с прутиком в руках и, наверное, спрашивает: «Где же наш Асо?» — сказала Шушик и пожалела: на глазах у мальчика показались слезы.

— Да, соскучился я по этому ягненку. Если бы ты знала, какая она смешная и веселая девочка! Хорошей дояркой станет.

«Хорошей дояркой станет»… Это высшая похвала в устах курда.

— Подойдет к матери: «Дайе,[42] смешай молоко с мацуном, покорми меня». Смешают, дадут. А она: «А теперь отдели мацун от молока, не хочу смешанное».

Шушик смеялась, показывая ряд белых зубов. Они снова замолчали. Потом девочка спросила:

— А почему это вы так назвали ее — Адлаи? У курдов, кажется, такого имени нет.

— Такого имени нет, — подтвердил Асо. — Это имя новое. «Адлаи» значит «мир». Сейчас многие курды на Алагезе называют так своих дочерей.

— Хорошее имя. Красивое, умное, — одобрила Шушик и поглядела на костер.

«Не пора ли?…» — хотела спросить она, но сдержалась. Неудобно… Не такая же она обжора, как Гагик.

Но Асо и без того понимал ее состояние: кто может спокойно усидеть у огня, зная, какое там готовится блюдо!

— А как вы попали в наше село, Асо? Я давно хотела тебя спросить.

— Мы бежали сюда с армянами со склонов Арарата. Мы — курды-езиды, но есть и курды-мусульмане. Турки подняли курдов-мусульман против армян, а наши деды вступились — мы ведь всегда с армянами по-братски жили. Ну, турецкие паши начали бить и армян, и нас. Вот мы вместе и убежали. Перешли Аракс, а тут нас русские войска под свою защиту взяли. Так мы спаслись от турецких ятаганов. Сам я, конечно, ничего этого не видел, мне обо всем рассказывал отец. Теперь наши курды побратались с армянами, живут в армянских деревнях, пастушат на фермах. К ним хорошо относятся.

— Асо, а ты учись по-армянски, — сказала Шушик. — Ты уже хорошо говоришь по-армянски, тебе нетрудно будет. А я, если хочешь, помогу тебе.

— А разве я не учусь? Я так хочу учиться! Только не останемся же мы тут навсегда. Где ты меня учить будешь?

— Я каждое воскресенье буду приходить со своим звеном на ферму — мы ведь не оставим шефства над телятами. В течение недели с тобой будет заниматься моя мать, а в воскресенье я приду, проверю твои уроки, задам новые. Ладно?

— Хорошо, я буду стараться, — сказал Асо и в знак покорности коснулся рукой правого глаза.

Мальчику хотелось сказать, что он очень, очень благодарен Шушик за ее теплое отношение, но он постеснялся.

— И я буду рада, — так же, как Асо, тронув рукой глаз, сказала Шушик и засмеялась. — Ну как, по-курдски вышло или по-армянски?

— По-курдски, — улыбнулся Асо.

Они умолкли. Ну, о чем еще могли бы они поговорить, нетерпеливо дожидаясь еды?

— А откуда отец привез твою мать? Ведь у нас в селе курдов нет, — снова нарушила молчание Шушик.

— Привез? — засмеялся Асо. — Он ее купил в одной из алагезских деревень. Дал двадцать овец и лошадь…[43]

Шушик удивленно раскрыла и без того большие глаза.

Асо помешал в костре, вынул из ямки, покрытой золой, обожженный и ставший коричневым пузырь.

— Ну, пожалуй, уже время.

— Да разве это можно есть? Одна зола, копоть! — поморщилась Шушик.

Асо добродушно улыбнулся:

— Не едят же в таком виде! Погоди, сейчас я приготовлю. Увидишь, что это самое чистое кушанье.

Он тщательно стер золу и кусочки углей, налипшие на пузырь, снял корку и разрезал пополам похожую на облупленное яйцо массу.

— Вот теперь посоли и ешь. Мы это называем «сулуг» и всегда готовим на пастбищах. Попробуй. Разве может быть что-нибудь вкуснее?

И верно, замечательным было это простое пастушье кушанье. Шушик охотно съела бы его все, без остатка, но не одна же она тут была.

— Что же ты, Асо? Ешь! — уговаривала она пастушка.

— Э, я столько этого ел. Весной мы каждый день делаем сулуг. Ешь, ешь сама.

И, чтобы не смущать девочку своим присутствием, пастушок вышел из пещеры — якобы затем, чтобы нарезать прутьев.

Но Шушик не умела думать только о себе. Она разделила пастуший сыр на пять равных частей, свою посолила и съела.

Когда Асо с вязанкой прутьев вошел в пещеру, девочка, смеясь, спросила его:

— Ну, а остальные ягниться не будут? Какой вкусный этот сулуг!

— Нет, — улыбнулся Асо. — Одна из них еще молоденькая овечка, а другой — баран. Они ягниться не будут. Но я всегда буду присылать тебе сулуг с фермы, — добавил он и, низко поклонившись, снова прикоснулся рукой к правому глазу.

— Эге, вы что-то тут раскланиваетесь друг перед другом? — удивился, входя в пещеру, Гагик. — Ах, Чернуха! Милая моя! Навестить нас пришла?

Овца с тревожным фырканьем снова кинулась к своему детенышу.

— Тише, тише! — приложив руку к губам, предостерег Асо входивших вслед за Гагиком товарищей.

Сложив принесенные снопы дикой пшеницы в одном из узлов пещеры, ребята окружили новорожденного ягненка.

— Значит, у нас будет и молоко? Милый ты мой братец курд! — И Гагик, обняв Асо, закружился с ним по пещере.

— Нет, о молоке и не думайте. Молоко — только ягненку.

— Почему, брат милый Почему Робинзон мог доить какую-то чужую ламу, а мы не можем доить овцу с нашей родной фермы?

Асо ничего не понял, конечно: он не слышал о Робинзоне и не знал, что такое лама.

— Если хорошо будем кормить мать, то сможем брать у нее полстакана молока в день… для Шушик, — после короткой паузы добавил он.

— Вот те на! Вкусный кусок — Шушик, теплое местечко — Шушик! Жаль, что я не родился девочкой. Что это, сыр? Нет, вкус другой будто смола. Замечательная штука! Один у нее недостаток — мало! И до желудка, пожалуй, не дойдет.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
О том, что накануне великого боя человек должен укрепиться физически и морально

В эту ночь Гагик достал глины, слепил из нее пять грубых чашек и поставил их у огня.

— Не подумайте, что они только для чая, — объяснил он. — Из них мы и хаш будем есть.

Был ли Гагик на самом деле обжорой или его повышенный интерес к еде проявлялся больше в шутках, однако произошла неприятность.

Ашот собирался в этот вечер рассказать товарищам, как устроена голова козла. Но Гагику так захотелось хаша, что еще днем, воспользовавшись отсутствием Ашота, он опалил эту голову на костре, изрубил на мелкие куски и, сложив в горшок, поставил на огонь. Остались только рога и часть черепа. Пришлось ограничиться этими «наглядными пособиями».

— Как ты думаешь, зачем природа дала козлу такие громадные рога? — обратился Ашот к Гагику.

— Зачем? Да затем, чтобы вырывать из твоих рук шапку.

Шушик фыркнула.

— А еще зачем? — не реагируя на шутку, спросил Ашот.

— Для того, чтобы побеждать своих соперников козлов, — уже серьезно ответил Гагик.

— Еще?

Никто не отозвался. Тогда Ашот решил сам рассказать то, что знал.

— Как-то мой отец, охотясь, загнал козлов на вершину одной из скал, — начал он. — Бежать назад они не могли, боясь попасть под ружье, впереди была пропасть. И они кинулись в нее. Я было обрадовался, думал — разбились и лежат под скалами, а отец страшно рассердился: «Ушли из наших рук!» Мы со скалы посмотрели вниз — ни одного, все удрали! Спрашиваю я у отца: «Как же так? Как они ног не переломали?» — «Да ведь они не ногами, а иногда и головой вниз кидаются», — говорит он. Вот, поглядите-ка сюда, какие толстые и крепкие у них рога, — предложил ребятам Ашот. — Видите зарубки? Это от камней. Как только увидят козы, что другого выхода у них нет, так, случается, и бросаются головой вниз. А если бы они на ноги падали, конечно, не встали бы.

— А почему у домашнего козла не такие рога? — спросила Шушик.

— Но ведь наши козлы не дерутся и со скал не кидаются, — ответил Асо;

— А теперь, — продолжал Ашот, — попробуем узнать, сколько лет было этому козлу, Шушик, как ты думаешь?

Огромному животному с толстой шеей и почти метровыми рогами, по мнению Шушик, могло быть лет тридцать. Но на всякий случай она сбавила половину:

— Пятнадцать.

Асо рассмеялся:

— Да разве бывают козлы таких лет? Погоди-ка, я сосчитаю кольца на рогах. Один… два, три… семь, восемь… Восемь лет ему было, старый уже.

— Но почему эти кольца расположены неровно? Посмотрите. — Шушик смерила пальцами. — Вот это в два раза шире.

— Погоди-ка, прежде чем ответить, я пошевелю мозгами. — Приставив палец ко лбу, Гагик начал думать. — С питанием это связано? — спросил он у Ашота.

— Конечно.

Ребята осмотрели одно за другим все кольца на рогах козла, стараясь припомнить, какая растительность была на лугах в прошлые годы.

До годов младенчества козла они, конечно, не добрались — кто знает, какое лето было семь-восемь лет назад! Климатические изменения последних лет совпадали, однако, с «показаниями» козлиных рогов. Расстояния между кольцами в засушливые годы были короче, в урожайные — длиннее.

— Вот какое открытие мы сделали. Напишем о нем в газету, — воодушевился Ашот, — и наше сообщение будет основано на изучении этих рогов. Шушик, бери карандаш.

Костер мягко потрескивал, глиняный горшок слабо вздрагивал, и выходивший из него пар распространял мягкий, приятный аромат.

— Не пора ли попробовать? — смиренно спросил Гагик.

— Поздно, уже спать пора. Мы и так слишком много шашлыка съели, а перед сном наедаться вредно, — сказал Ашот.

— Поздно? В Лондоне в два часа ночи жареное мясо едят, честное слово! Я в одном журнале читал!

Но Ашот был непоколебим.

— Ну-ка, Асо, спой нам лучше хорошую курдскую песенку, — обратился он к пастушку.

И Асо, как обычно отвернув лицо в темный угол пещеры, звучным голосом начал:

Бериванэ, бериванэ!..
Кого зовет этой песни чистый звук?
Куда ведет та тропа через луг?
Кто у чинары стоит — с чинару сам?
Кто путь твой, джан, преградит, упав к ногам?

Долго и нежно пел пастушок. Когда он кончил, Гагик уже обжег в огне свои чашки и, перед тем как лечь спать, снова начал приставать к Ашоту:

— Наши деды всегда ели хаш рано утром, на рассвете.

— А что нам до дедов? Вот когда взойдет солнце, тогда и будем есть, — упрямился Ашот.

— Нет, недооцениваешь ты, парень, опыт наших предков, — сказал Гагик и, поняв, что толку не будет, снова занялся корзинкой, над которой начал работать накануне.

Разгоняя скуку, с увлечением плели корзины остальные ребята. Они словно соревновались: каждый старался закончить раньше другого и сделать лучше, красивее.

Раздался победный возглас Ашота:

— Ну, моя готова! — И он понес в угол пещеры большую тяжелую корзину.

Но никто не мог плести такие корзины, какие выходили из-под тоненьких, гибких пальчиков Шушик, которые умели и шить, и хорошо рисовать, и красивее всех в классе писать.

Из прутьев разной толщины и разного цвета Шушик сплела такую корзинку, что и самые требовательные мастера удивились бы. А о пастухе Асо и говорить нечего. Он стоял и, разинув рот, в немом удивлении созерцал работу девочки — корзинку с цветным кантом, с отделкой, с крышкой.

— Мы ее на выставку пошлем, — решил Ашот.

— Лучше бы подарить ее какому-нибудь достойному человеку, — подмигивая Шушик и исподтишка показывая на себя пальцем, сказал Гагик.

— Да, и я так думаю. Я подарю ее одному очень достойному и очень славному товарищу, — спокойно, торжественно произнесла Шушик.

Все с нетерпением ждали — кто же этот товарищ? Конечно, и Ашот и Гагик в равной мере могли рассчитывать на подарок. Разве не достойны они его?

Но девочка медлила. Она поднялась, поправила сбившиеся на лоб волосы и, протянув корзинку Асо, ласково сказала:

— В нее ты будешь собирать землянику. Будешь вспоминать наши трудные дни, нашу дружбу.

— Молодец, Шушик! Вот не ожидал! — захлопал в ладоши Гагик.

А пастушок, весь красный, смущенный этим неожиданным знаком уважения и дружбы, растерянно бормотал по-курдски:

— Заф, заф, разима!..[44] Ты моя сестричка, ты свет очей моих… — и прикладывал к сердцу свою смуглую худую руку.

Коротко сказал Асо. Но именно такими короткими словами курды выражают свою преданность, любовь, счастье — все то хорошее, что чувствуют они к девушке, которую называют сестрой.

За сестру курд и жизнь может отдать.

— И ты мой брат, — ответила Шушик, конфузясь, и с теплой улыбкой протянула Асо руку.

— Ура, ура! — снова заорал Гагик.

Но Асо мгновенно охладил его пыл. Взяв в руки дубинку и погрозив ею Гагику, он сказал:

— Чтоб теперь ты не смел дразнить Шушик!

Гагик знал, что это шутка, однако посерьезнел.

— Курд-горец и впрямь может хлопнуть, — сказал он, и ребята весело рассмеялись.

Настроение у них было хорошее, голод не мучил, все были довольны и друг другом и своей работой, в глиняных кувшинах поблескивала вода, рыжие снопы дикой пшеницы были сложены почти до потолка у одной из стен пещеры. Посмотришь на них — и на душе становится радостно. Главное же заключалось в том, что почти миновала опасность…

Однако Ашот был задумчив. Он давно уже решил подготовить ребят к одному важному делу и только ожидал удобного случая. Сегодня такой случай представился.

Когда все утомились и отложили в сторону свои корзины, Гагик сказал:

— Ну, Ашот, сегодня твой черед заливать.

В самом деле, что другое им оставалось, если не «заливать» (у шутника Гагика это означало — рассказывать сказки). Бесконечные истории, преимущественно с веселым концом, смягчали тяжесть выпавших на долю ребят испытаний, сокращали зимние ночи, а с ними — и время неволи.

— Ну ладно, — быстро согласился Ашот. — Я расскажу вам одну историю, которая учит находчивости. Эту историю я вычитал у Себеоса, армянского историка средних веков. Слушайте.

В седьмом веке одна часть Армении находилась под властью персов, а другая подчинялась Византии.

Армянский князь Смбат Багратуни обратился к народу с призывом восстать против захватчиков и насильников — византийцев. Узнав об этом, их император приказал схватить Багратуни. Его повезли в Византию и, закованного в цепи, заключили в темницу, перед тем как отдать на растерзание зверям, — так решил император.

Раздетый донага Смбат стоял на арене цирка и, скрестив на груди жилистые руки, с презрением оглядывал зрителей. Тысячи их собрались посмотреть на его мучения. Высокий, красивый человек, широкоплечий, мощный. Старый, опытный воин. Во многих сражениях он показал свою силу и отвагу.

Открылась дверца клетки для зверей, и на Смбата выпустили огромного бурого медведя. Ну скажите, если мы встретимся с медведем, как будем с ним сражаться?

— Храбро! — воскликнул Гагик.

— Дело не только в храбрости. Тут нужен и ум. Смбат знал, — знайте же и не забывайте этого и вы: медведь пугается, если на него неожиданно и громко крикнуть. Вот и тогда так было. Медведь выбежал — и на Смбата. А тот кинулся на медведя да как крикнет ему в ухо — и кулаком по самому чувствительному месту: сонной артерии. Зверь качнулся попятился и упал. Упал и не встал больше.

Тогда на Смбата выпустили дикого быка. Бешеный бык вырвался на арену и кинулся на свою жертву. Но Смбат и здесь не растерялся. Он спокойно ждал быка, протянув вперед руки, и схватил его за рога. Началась напряженная борьба.

Зрители, среди которых был и император Маврикий с женой, затаив дыхание ожидали исхода схватки.

Бык старался вырваться и посадить человека на рога или опрокинуть его, но это ему не удалось. А человек, напрягая мышцы, пытался свернуть быку шею.

Неожиданно дикий, жалобный рев быка всполошил собравшихся. Потрясая окровавленной головой, животное в панике убегало. Багратуни вырвал у него рога. Но и этого было мало. Нагнав убегавшего быка, он схватил его за хвост и за одну из ног. В руках Смбата осталось копыто, и «босой на одну ногу» бык позорно бежал.

Зрители облегченно вздохнули, а император от страха лишился дара речи.

Что же это было? Чем взял Смбат? Силой или умом? И силой и умом. А больше всего умом. Он видел, что бык стар, а у старых быков и рога и копыта слабы.

Да, прежде чем не узнаешь слабое место врага, бороться с ним; нельзя.

Все ожидали, что Маврикий прикажет освободить храброго армянина, но напрасно. Император был мрачен и жаждал мести.

По его знаку на арену выпустили льва — огненно-рыжего, подвижного, свирепого зверя. Смбат почувствовал, что ему грозит неминуемая смерть, но он хладнокровно следил за движениями врага. Он знал, что лев, нападая, нацеливается на свою жертву метров за семь-восемь, а затем кидается на нее. Так делают и барс, и тигр, и дикая кошка. Тому, кто знает это, нетрудно избежать нападения. Как только лев соберется пружиной — отскочи в сторону. Он не бросится на тебя, не побежит, а прижмется к земле и снова начнет готовиться к прыжку. Если не растеряешься, уцелеешь. Так Смбат и сделал. Когда лев выскочил, он отпрянул в сторону, затем мгновенно схватил льва за гриву, вскочил ему на спину и начал со страшной силой сжимать зверю горло. Лев задыхался, тряс головой, телом, носился по арене, но вскоре дыхание его прервалось, так впились в шею твердые, как сталь, пальцы мужественного человека. Лев упал, и из его полураскрытой пасти вывалился язык.

Толпа, обезумевшая от восторга, стала бурно аплодировать Смбату. Раздались крики:

— Свободу, свободу ему!

Император Маврикий был вынужден подать знак, и Смбата освободили.

Ашот на мгновение умолк, помешал палкой в огне и уже другим тоном продолжал:

— Барс еще у нас в ущелье, мы еще можем встретиться с ним. Кто знает, может быть, он и не подох еще. Завтра мы пойдем по его следам. Вы знаете теперь, как такие хищники нападают на человека? Знаете. Так вот, если не растеряетесь, он не сможет причинить вам никакого вреда. Медведь, должно быть, первый раз в жизни имел дело с таким зверем, иначе и он, конечно, отскочил бы в сторону, пока барс был еще в воздухе.

— Ашот, твой рассказ переродил меня! — патетически произнес Гагик. — Я готов сейчас же, сию минуту встретиться с каким-нибудь львом, схватить его за гриву и вскочить на спину. Честное слово! Кровь моя так и кипит. Идем на барса! — И, схватив головню, Гагик пошел к выходу.

— Думаете, назад позову? Пусть пойдет, поупражняется, сердце укрепит, — смеясь, сказал Ашот.

А Гагик, выйдя из пещеры, растерянно остановился. Тяжелая мгла опустилась на ущелье.

«Придется идти, иначе подумают, что испугался», — решил он и сделал еще несколько шагов вперед. Головня трещала, сыпала искры, и они, словно падающие звезды, освещали на мгновение все вокруг.

— Пойдем поглядим, может быть, барс пришел вечером за останками нашего медведя, — сказал Ашот.

Но намерение у него было другое. Собираясь повести товарищей на поиски барса, он хотел заранее закалить их сердца и волю.

Взяв факелы, все вышли из пещеры. У костра остался один Саркис.

— Ох, и вы сюда? — воскликнул Гагик. — Будто одного меня для барса было мало! — Но тут же он устрашился своих слов: «А вдруг в самом деле назад уйдут?»

Размахивая пылающими головнями, ребята спустились в ущелье с таким шумом и гамом, что, кажется, встреть их целая стая тигров, и те бы испугались и в ужасе бежали.

Зрелище это снова воспламенило воображение Ашота и возродило его сумасбродные мечты.

Размахивая копьями, ребята дошли до «поля боя» и, по команде Ашота, метнули свое оружие прямо в брюхо медведю.

Затем при свете головешек они обследовали все вокруг, но не нашли никаких новых следов. Только старые, оставленные барсом, еще видневшиеся на снегу следы говорили о том, что зверь не шел, а почти полз, так он был слаб.

— Ну, теперь совсем ясно. Завтра мы с вами пойдем по этим следам. А сейчас вернемся домой.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
О том, что человек мужает в борьбе

Однако ночь эта была для Ашота беспокойной. Так, вероятно, проводит ее полководец накануне решительного сражения. Да Ашот и воображал себя маленьким полководцем. То и дело поднимая с лежанки голову, он осматривал свое «войско» — ласково и гордо. Ну чем не Георг Марзпетуни[45] в канун битвы под Гарни!

Взбудораженный своими воинственными мыслями, Ашот несколько раз вскакивал и выглядывал из пещеры. Но до рассвета было еще далеко.

Но вот ребята начали просыпаться. Первым встал Гагик. Подмигнув Ашоту, он тоном заговорщика спросил:

— Что, хаш не готов еще? Нет? Так чего же ты так рано поднялся?

Ашот фыркнул и покачал головой.

Гагик пошел в угол пещеры, где стоял кувшин с водой, которой они пользовались вместо соли Известняк, растворенный в ней, оседал на дне, а соль, как более легкая, насыщала верхний слой воды. Гагик «посолил» хаш и умильно посмотрел на Ашота:

— Не начнем ли, Ашот-джан?

Ашот открыл дверь пещеры:

— Э, да на дворе-то еще ночь!

— Ну какая там ночь! Вон петух куропачий уже два раза пропел! Асо, выйди-ка наружу, погляди по звездам — не пора ли?

Асо, поеживаясь, вышел. Пожалуй, не так уж было холодно, но истощенному мальчику казалось, что стоят январские морозы.

— Утренняя звезда еще не взошла, — объявил он вернувшись.

— Ах, наивный пастух! Не можешь даже соврать ради такого случая! — досадливо поморщился Гагик.

Но кому была охота считаться со звездами, когда от костра тянуло кружащим голову запахом хаша?

— Ладно, начнем. И кушайте посытнее. Мы пойдем искать зверя, и неизвестно, когда вернемся.

— А нельзя ли не ходить? — неуверенно спросил Саркис. — Кто знает, что может случиться.

— Нельзя! Пока мы не нашли барса живым или мертвым, мы не можем жить спокойно. Разве это не ясно?

Гагик с Асо промолчали, хотя в душе оба были против этого опасного предприятия.

Когда наконец рассвело и из-за гор вышло солнце, Ашот поднялся, взял свое оружие и взволнованно сказал:

— Идем, все идем! — И, чтобы как-то зажечь ребят, добавил: — Мы должны вернуться в село со шкурой барса, развернутой, как знамя!

И действительно, воодушевленные этой красивой перспективой, ребята оживились. Вооружившись всем, что только у них было — копьями, дубинками, каменными молотами, топором отшельника, они вышли из пещеры.

Шествие замыкали Шушик и Саркис, и нельзя сказать, чтобы в сердцах у них вовсе не было страха. Почему же на этот раз Ашот не предложил им остаться дома? «Должно быть, хочет и нас научить быть смелыми», — подумала Шушик.

Гагик походил на петуха, вступающего в драку. Товарищи понимали, что таким способом он подстегивает себя, храбрится. А сам Гагик думал: «Надо же и мне хоть раз быть впереди!.. Дело чести!» И, обгоняя товарищей, еще и покрикивал на них:

— Чего ползете? Смелей, смелей за мной. Риск — благородное дело.

Шушик удивленно и вопросительно смотрела на Асо. «Тот ли, мол, это Гагик?…» Часто оставаясь в пещере в роли домашней хозяйки, она и не заметила, как, встречаясь с опасностями, мальчик закалился и возмужал.

Ребята подошли к площадке, где находился Виноградный сад, и остановились: они увидели на снегу следы барса, ведшие к скалам.

Все молчали, всем было страшно.

— Давайте-ка сначала попрактикуемся в метании копья. Быть может, пригодится, — громким шепотом предложил Ашот.

— Значит, мы будем сражаться с барсом? — с ужасом спросила Шушик. — Почему же Ашот сто раз говорил нам, что барс уже мертв?

— Да, он, наверное, подох, — подтвердил Ашот. — Видите следы крови на снегу? Но… кто знает? На всякий случай. Пусть нашей мишенью будет тот куст. Будем метать на пятнадцать шагов.

И он приготовился было метнуть свое копье, но Гагик схватил его за руку:

— Эх ты, голова! Ведь острие копья разобьется!

— Ой, верно! Но какую же другую цель избрать?

— В снежную бабу. Нет, зачем? В снежного барса. Вот это умно!

В несколько минут ребята слепили из снега какое-то четвероногое, скорее похожее на барана, чем на барса, и начали метать в него копьями.

Вот так штука! Из пяти бросков только один был удачным. Такого печального результата никто не ожидал.

— Выше, Гагик, выше! Кидай так, чтобы копье описывало в воздухе дугу и вонзалось в мишень. А у тебя оно пролетает над нею, — учил товарища Ашот.

Асо молчал, никому не делал замечаний, хотя метал лучше всех, очень точно. Ну, да ему не привыкать: всегда палками да камешками в отбившихся коз кидал.

Шушик наблюдала за четкими движениями Асо и молча восторгалась. Она знала, что Ашоту неприятно всякое над ним превосходство, и не хотела перед столь серьезным сражением огорчать его.

Впрочем, и он делал успехи. Уже через полчаса-час его копье не каждый раз, но все же попадало в «барса». Что же до Гагика и Саркиса, то они так и не одолели этого искусства и если изредка и попадали в цель, то удар был очень слабым — копье даже не протыкало снежной фигуры.

Однако Гагика это обстоятельство ничуть не охлаждало. Он все так же петушился и суетился. В последние дни мальчик заметно покруглел от обильной пищи, снова заблестели его глаза, прибавилось энергии…

— Ах, Ашот-джан, я просто богатырем себя чувствую! Брось копье, давай поборемся.

— Не время, — сухо отозвался Ашот. — Пойдем.

По следам крови ребята спустились вниз и, дойдя до нижней кромки окружающих ущелье скалистых гребней, свернули направо. Там, в камнях, полузакрытое реденькими кустами шиповника, чернело отверстие пещеры. В нее, по-видимому, зверь и вошел. На колючих ветках шиповника виднелись клочки пестрой шерсти.

Ребята остановились и выжидающе смотрели на своего вожака. Они были убеждены в его отваге и находчивости и верили, что затеянное им дело увенчается успехом. Но все же черная пасть пещеры и царившая вокруг таинственная тишина не способствовали бодрому настроению.

По знаку Ашота, мальчики подрубили у входа в пещеру кусты. Шиповник и добавленный к нему сухой валежник с треском загорелись, и от них повалил густой, горький, одуряющий дым.

— Уйдите подальше от входа, — распорядился Ашот, а сам, взяв топор, стал сбоку от отверстия в позе убийцы, подстерегающего жертву.

План был ясен. Не выдержав дыма, зверь, если он жив, должен будет или покинуть пещеру, или задохнуться в ней. Во всяком случае, кашель они услышат.

Шушик спряталась за выступом скалы и, сильно труся, стояла там с головешкой в руках. Отошел подальше и Саркис. На плече у него покоился тяжелый каменный молот. Мальчика точно мороз пробирал, так тряслась его большая круглая голова. А Гагик по-прежнему храбрился, подмигивал товарищам, неестественно улыбался. Глаза его лихорадочно горели. Только Ашот, хотя и он побаивался, был внешне, как ему и подобало, вполне хладнокровен и спокоен.

Прижавшись к скалам справа и слева от входа в пещеру, ребята около получаса простояли в напряженных, окаменевших позах. Дым в изобилии тянулся в пещеру, но оттуда не доносилось ни звука.

Постепенно ребята расхрабрились, напряженное состояние прошло. Стал затухать и костер.

— Значит, подох, — объявил Ашот.

— Что ж, — не двигаясь с места, сказал Гагик, — прикажи — и я войду внутрь, сдеру с него шкуру.

— Ну-ну, не хвастай! — улыбнулся Ашот. — Знали мы одного такого Храброго Назара.

— Ах, так?

Гагик сунул в отверстие пещеры дубинку, застучал ею о стены и крикнул:

— Эй, ты! Выходи-ка, я по твою душу пришел!

Ободренные выкриками Гагика, Шушик и Саркис тоже приблизились.

— Асо, наломай веток! — крикнул Ашот.

Через несколько минут, вооруженные пылающими смолистыми ветвями ели, ребята вошли в пещеру.

— Идите, не бойтесь, — подбадривал товарищей Ашот. — Огня ни один зверь не выносит.

Узкий вход в пещеру вел в коридор, который довольно круто поднимался вверх. Он то расширялся, образуя просторные, высокие площадки, то сужался так, что ребята с трудом протискивались.

Иногда ход разветвлялся, и часть ответвлений завершалась тупичками. На полу и среди камней кое-где виднелись полоски желтоватой глины, а с потолка свешивались известняковые образования — сталактиты.

По всей длине прохода, в боковых ветках и особенно во впадинах стен валялись кости разных животных.

С первой площадки, где костей было больше всего, боковой ход вел куда-то в глубину, но проникнуть туда ребята не смогли — он был слишком узок. А между тем там виднелись целые остовы животных.

Когда Ашот осветил своим факелом внутренность этого грота, изумление, смешанное с ужасом, охватило ребят: столько тут было белых костей, черепов, скелетов, необычайно длинных рогов порой совершенно незнакомых, должно быть, давно вымерших животных. Настоящее кладбище!

Но вот ветви ели, треща и шипя, потухли, и ребята остались во мраке. Лишь далеко позади виднелась тусклая полоска света, пробивавшегося во входное отверстие.

Ребята умолкли.

— Вернемся, — сказал Ашот.

Спотыкаясь, они кое-как выбрались наружу, и Ашот тотчас же послал Асо за лучинами из смолистых корней ели. Эти лучины ребята заготовили, чтобы освещать пещеру в длинные темные вечера.

Когда Асо вернулся, Ашот начал связывать лучинки по две и по три — так они лучше горят. В это время из-за высокого камня невдалеке высунулась голова Гагика. От нечего делать он искал в кустах ягоды.

— Асо, погляди, что я нашел! — позвал он, показывая ветку, отягощенную красными ягодами рябины.

Асо пошел к Гагику. Ашот по-прежнему возился с факелами, а Шушик о чем-то тихо беседовала с Саркисом.

Вскоре Саркис поднялся и подошел к Ашоту. Ему хотелось попробовать еще раз отговорить товарища от явно опасного предприятия.

— Брось, Ашот, — сказал он, — зачем это тебе? Не лучше ли завалить вход в пещеру камнями и спокойно заняться нашими делами?

Совет был умный. В самом деле: стоит заделать вход, и барс оттуда уже не выйдет — подохнет от голода, если, конечно, он еще жив.

Но разве можно убедить Ашота? Как охотник, возбужденный близостью добычи, он совершенно утратил способность рассуждать хладнокровно. Перспектива завладеть чудесной шкурой барса не давала ему покоя. Когда же и Шушик присоединилась к предложению Саркиса, Ашот с раздражением кинул им:

— Боитесь? Ну и уходите, не мешайте мне! Завалить вход в пещеру? Вы только поглядите на этого умника! Чтобы такая шкура там сгнила?

Шушик возмутилась:

— Опять тебя разобрало? Только и думаешь чем-нибудь мир удивить! Все равно далеко тебе до Камо! — кольнула она мальчика и тут же пожалела.

Слова эти, как острый нож, вонзились в сердце Ашота. Словно кровь вскипела в его жилах. Левая щека дрогнула, родинки на ней стали почти незаметны, так он вспыхнул.

Бросив на Шушик огненный взгляд, Ашот резко сказал:

— Раз так, я иду один. Я один пойду против барса и всем докажу, что…

— Ох, поглядите-ка, до чего же он самолюбив! — лукаво поблескивая глазами, воскликнула Шушик. — Да ты успокойся!

Но Ашот уже исчез в глубине пещеры.

— Вернись! Что ты делаешь? — в испуге крикнул Саркис.

Обеспокоилась и Шушик, хотя смелость Ашота, его сильная воля были ей по сердцу.

— Пусть пойдет, — сказала она, но тут же задумалась. — Звери боятся огня, правда, Саркис? Ну, он там долго не останется. Потухнет огонь — выйдет.

Шушик ошиблась. Она не учла того огня, который никогда не иссякал в сердце отважного мальчика.

Когда он был еще близко от входа, до него донеслись крики Шушик:

— Ашот, Ашот, вернись! Я пошутила!

Сердце у мальчика дрогнуло. «А, боишься! Жалеешь меня!» — с радостью подумал он, и счастливая улыбка вдруг озарила его приятное круглое лицо, обычно суровое и немного мрачное.

— Ты еще поплачешь. Думаешь, вернусь? — бормотал он, пробираясь по узкому ходу.

Лучинок, заткнутых за поясом, у Ашота было много, и он шел сейчас почти без страха. Дойдя до места, где коридор, полный костей, раздваивался, Ашот, не раздумывая, свернул налево, в мрачный, сырой, с острыми камнями и низким потолком туннель.

Мальчик шел быстро, не останавливаясь, не оглядываясь, не думая об опасности.

Потолок пещеры стал еще ниже. Коридор начал петлять вправо, влево, сужался.

Ашот пригнулся, потом опустился на четвереньки и пробирался почти ползком. Лучинка в его руках трещала и каждое мгновение могла погаснуть. Но он и не думал возвращаться. Не о трупе барса думал сейчас Ашот — следов зверя здесь вовсе не было. Парня звал вперед интерес к новому, к неисследованным мирам, тот интерес, который так свойствен юности.

Когда наконец, ободрав колени об острые выступы скал, Ашот вышел из узкого прохода и очутился в обширной пещере, он был уже так далеко от входа, что снаружи до него не доносилось ни звука. И тут неопределенное, похожее на страх чувство охватило его.

— Пустяки! — сказал он громко, чтобы успокоить себя, но, словно в ответ ему, из дальнего темного угла пещеры донесся дикий хохот.

Сердце у Ашота дрогнуло и, показалось ему, остановилось. А эхо подхватило этот хохот — холодный, сухой, страшный, и он зловеще гремел под сводами пещеры.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
О том, как пропавшие ищут пропавшего

Сначала Шушик звала Ашота, но он не отзывался, и девочка решила, что кричать бесполезно. «Думает напугать меня, мстит».

Однако вскоре ее беспокойство усилилось.

— Что же делать, Саркис? Не пойти ли и нам за ним? — дрожащим голосом спросила она.

Саркис тоже был обеспокоен. Прежде он бесстрастно сказал бы: «А какое мне дело? Как пошел, так пусть и вернется». Но теперь… Нет, теперь, после всех злоключений, слово товарищ совсем по-иному звучало в сердце Саркиса. Конечно, определенную роль играл и страх перед новой неведомой бедой. Он, этот страх, подсказы вал: поддержи товарища, чтобы завтра и он мог тебя поддержать, помочь тебе. Но это не было уже одной только корыстью, одним эгоистическим расчетом. Это было и понимание того, что один в поле не воин. Наконец-то сын Паруйра постиг эту глубокую истину. И именно это новое сознание подсказало Саркису поступок на который раньше он никогда не решился бы.

Взяв две смолистые ветки, Саркис зажег их и вошел в пещеру. Ему было боязно, и, чтобы подбодрить себя, он все время кричал:

— Ашот! Ашот!

Прижимая к груди охапку веток, за Саркисом пробиралась и Шушик, все время спотыкаясь о белеющие на полу кости.

Неровный свет факелов плясал на стенах и отбрасывал от Саркиса длинную-предлинную тень. Да и сам он, худой и длинный, был похож на тень.

«Каким он стал смелым!» — удивлялась Шушик, не понимая, что не смелость вела Саркиса вперед, а властная потребность отплатить добром за добро. Это стремление он испытывал впервые в жизни.

Там, где путь разветвлялся, Саркис в нерешительности остановился. Куда пошел Ашот — налево или направо?

— У тебя гаснет огонь. На, возьми новую ветку, — шепнула ему Шушик. Она почему-то боялась говорить громко и вздрагивала всякий раз, как Саркис кричал «Ашот».

Саркис взял у Шушик ветку, попытался разжечь ею свою, но сделал это неловко, и обе погасли.

Сначала ребята не могли даже разглядеть друг друга. Однако постепенно глаза их привыкли к темноте, да она как будто и рассеялась, сменившись сумраком, в котором можно было кое-как пробираться.

— Пойдем назад, — испуганно прошептала Шушик.

Но Саркис, как мужчина, не мог на это согласиться.

— Нет, пока мы не нашли товарища, мы не имеем права уйти отсюда. Пойдем вправо, по этому широкому проходу, — сказал он и пошел вперед.

Чем дальше они шли, тем темнее становилось вокруг. Было ясно, что без огня здесь делать нечего. Саркис упрямо сделал еще несколько шагов в глубь пещеры, и вдруг какой-то звук заставил его замереть. Кошка! Жалобно мяукала кошка!

Они прислушались. Звук повторился — самое настоящее мяуканье, — а за ним последовал другой, тоже очень знакомый: кошачье урчание и… отчаянный писк мыши.

Но может ли быть кошка в этом подземном мире?

Шушик инстинктивно ухватилась за Саркиса и почувствовала, что он дрожит.

Снова раздался писк, откуда-то с потолка пещеры.

Ребята подняли голову и увидели… Нет, не кошку и не мышь увидели они там, а большую круглую голову, круглые, светящиеся фосфором во тьме глаза.

— Ай, ай! — не своим голосом заорал Саркис.

И тут произошло нечто удивительное. Кошка внезапно обрела крылья и, мягко взмахивая ими, пронеслась у ребят над головами.

— Сова! — пробормотал Саркис и попятился. Спотыкаясь о камни, натыкаясь на кости, они бежали к выходу, и им казалось, что из темноты хищно смотрят им вслед страшные существа.

На воздухе они набрали лучин и даже зажгли их, но вернуться в пещеру не решились. Саркис, правда, снова вспомнив о чувстве чести, сделал несколько шагов ко входу в пещеру, но ему было ясно, что Шушик начнет кричать, отговаривать его от опасного предприятия. Именно так и произошло. Шушик закричала, и он вернулся.

— Нехорошо! Нехорошо, Шушик, что не даешь мне идти на поиски Ашота. — В его голосе звучала обида.

— А не лучше ли найти нам Асо и Гагика и сказать им? Не лучше ли пойти в пещеру всем вместе?

— Ладно, — неохотно согласился Саркис.

Поднявшись на верхушку скалы, откуда как на ладони были видны все расщелины скал и балки, он крикнул, сложив ладони рупором:

— Э-гей! Гагик, Асо!

Ребята услышали его зов.

— Идите, идите! — кричал Саркис.

— Ашот пошел за зверем и не вернулся. Идите! — плачущим голоском объяснила Шушик, когда мальчики приблизились.

Тяжелым молотом обрушилось это известие на сердца ребят. Как не вернулся? Значит, зверь…

Но нет, им даже страшно было додумать до конца эту ужасную мысль.

Схватив лучины, ребята кинулись в пещеру. Торопливо добрались они до разветвления ходов и, не задумываясь, свернули вправо. Разве не ясно было, что Ашот не мог пойти влево, в этот непроглядный, мрачный, узкий ход?

Они и дальше выбирали самые чистые и широкие разветвления, не подозревая того, что все больше отдаляются от Ашота.

Их путь, по-видимому, шел вдоль правой стены горы, потому что кое-где сквозь ее расщелины пробивался дневной свет. Но идти было трудно, так как ход неуклонно вел круто вверх.

— Ашот, Ашо-от! — время от времени кричали ребята, потом, напрягая слух, останавливались и снова разочарованно шли вперед.

Тесный ход привел их в освещенное дневным светом подземное помещение. Это была просторная и очень высокая пещера, аккуратная, словно выложенная руками человека. Серые камни ее стен, казалось, были сначала вытесаны и лишь затем один на другой уложены от пола до самого потолка. А в углах возвышались колонны, тоже ровные, даже красивые. Наверху они изгибались, соединялись концами и образовывали величественные своды.

Это был великолепный подземный, храм.

Ребята остановились, в изумлении раскрыв рот. Кто и зачем обтесал в глубине гор тысячи каменных глыб, сложил из них эти массивные стены? Какого напряжения сил это стоило, какого труда!

Откуда было знать этим детям, так мало еще видевшим и знающим, что они попали в нерукотворный храм, созданный самой природой. И мощные колонны, поддерживающие на своих плечах глубокий купол залы, и гладкие камни стен — все это было сложено из кристаллического базальта, и только те, кто незнаком с историей Земли, кто не знает, какие этапы проходит вулканическая лава после того, как она вырывается на поверхность, могли наивно полагать, что это дело рук человека.

— Ой, кто это там стонет? — внезапно побледнев, спросила Шушик.

И верно: откуда-то из дальнего угла пещеры до них ясно, донеслись вздохи, болезненные стоны.

— Ашот, Ашот! — закричали ребята. Но ответа не последовало.

Прошло несколько томительных мгновений, и вдруг оттуда же, откуда только что доносились стоны, послышался детский плач.

Ребята в ужасе замерли.

Снова крикнул и заплакал ребенок, снова кто-то застонал, потом громко и тяжело вздохнул несколько раз. Точно там, в углу пещеры, лежала больная женщина, а рядом с ней кричал и плакал голодный ребенок.

Это было так страшно, что ребята убежали. Тяжело дыша, они остановились на небольшой площадке — там, где ход немного расширялся — и посмотрели друг на друга. Глаза у всех были полны страха. Казалось, их преследовали какие-то невидимые духи.

Асо достал свой нож и, направляя в разные стороны его открытое лезвие, что-то бормотал по-курдски; вероятно, какие-нибудь подслушанные у бабушки заклинания. Уверенность в том, что человеку с острой сталью в руках черти не могут причинить вред, настолько приободрила мальчика, что он сказал:

— Пойдем, ничего не бойтесь!

Со страхом двинулись они обратно в пещеру, размахивая своими факелами. В особом освещении дорога не нуждалась, но обилие огня, казалось, оберегало их от возможной опасности. А впереди, выставив нож, шел Асо. Лучины освещали сталь, она блестела, и это придавало смелости маленькому курду.

Едва они вошли, снова послышалось рыдание.

— Кто вы? — крикнул Гагик. Сейчас, в отсутствие Ашота, он считал себя «ведущим». — Кто вы? Отзовитесь!

Снова глухой стон.

Подбадривая друг друга, ребята обошли всю пещеру, осветили все ее углы — нигде никого не было. Только с одной из высоких колонн слетели и скрылись в белевшем отверстии потолка две совы.

Ребята с изумлением смотрели друг на друга.

— Не показалось ли это нам? — пожала плечами Шушик.

— В-в-все л-ли в-вы слышали одно и то же? — спросил Гагик.

— Все одно и то же!

— Стоны больной и плач ребенка?

— Да, да…

— Значит, не могло показаться.

Не час и не два проплутав по темным ходам, гротам и пещерам этого мрачного подземного лабиринта, ребята из какой-то щели выбрались наконец на белый свет. Очутившись на вершине горы, они с изумлением огляделись.

— Э, да ведь это наша Овчарня! — воскликнул Асо. — Вон, смотрите, и дикая овечка нашей Чернухи!

Действительно, из-за зубчатого выступа скалы высовывалась головка овечки, настороженно следившей за движениями людей.

А ребята сели на камни и мрачно задумались. Что было делать? Куда идти? Ясно одно: они избрали не тот путь, по которому ушел Ашот, иначе нашли бы его.

— А может, он уже вышел оттуда… через эту же щель. Может, он уже дома и ждет нас? — обрадовался собственному предположению Саркис.

— Пойдем. Но по дороге все-таки покричим, может, он отзовется, — воодушевилась Шушик.

Они вышли на гребень скалы и начали спускаться по тропинке, ведшей в Барсово ущелье.

— Ашот! Эй, Ашот! — подхваченные эхом, разносились по ущелью молодые голоса.

Они вернулись в Пещеру отшельника, бросились к костру — не спит ли Ашот?

Но пещера была пуста. Исчезла последняя надежда.

Все были измучены до крайности, но ужасная мысль, что Ашот пропал, не давала покоя. Они не стали отдыхать. Надо было продолжать поиски.

Спускались сумерки, сырые и мрачные. Ребята дрожали от усталости и холода.

— У нас и факелов больше нет. Как мы пойдем без факелов? — печально развел руками Гагик.

Исхода не было. Поневоле пришлось отложить поход на утро.

Они решили принести в пещеру сучья срубленного утром смолистого дерева, за ночь просушить их у костра и, запасшись лучинами, снова двинуться в Пещеру барса.

— Надо искать следы Ашота. Без этого мы снова заблудимся, снова будем ходить без толку, — сказал Саркис.

— Да, но разве на сухих камнях увидишь следы? В этих ходах и земли-то нет и пыли нет, на которой мог бы остаться след.

Устремив глаза на колеблющееся пламя костра, они умолкли и глубоко задумались. Ах, если бы появился сейчас на пороге пещеры их дорогой товарищ! Больше, кажется, не осталось бы у них и забот на свете!

Эта ночь показалась им длинной, как целый год.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
О том, как огоньки, мелькавшие во мраке, испугала суеверного Паруйра

Вы помните, наверное, что из Виноградного сада и с порога Пещеры отшельника был виден клочок Араратской долины, по которому пролегает шоссе Нахичевань-Ереван.

Сквозь узкий просвет между высокими скалами можно разглядеть лишь маленький участок этого шоссе — такой маленький, что проезжающая по нему машина остается в поле зрения не более одного мгновения.

Вот почему юные пленники Барсова ущелья и не могли сообщить никому о том, где они находятся.

Правда, они разжигали жаркие костры на гребнях гор у Овчарни и на «баррикадах» перед Пещерой отшельника, надеясь, что их заметят с шоссе. И действительно, люди, проезжавшие там ночью, видели огни, горевшие на далеких вершинах. Но кому могло прийти в голову, что это сигналы пропавших ребят? «Охотники разложили костер, доброго им здоровья», — думали люди и спешили дальше.

— Что поделаешь, нет в нашей среде Горлан-Ована![46] — сокрушался Гагик. — Стянул бы он себе брюхо медвежьей шкурой да так зарычал, что голос его загрохотал бы и донесся до берегов Араза… Эй, эй, здесь мы! — кричал Гагик, замечая машину, мчавшуюся по шоссе. Но только горы и отзывались многоголосым эхом на его тоненький голосок.

В ту ночь, когда, размахивая горящими смолистыми факелами, ребята спускались в балку посмотреть, не приходил ли какой-нибудь зверь полакомиться потрохами медведя, заведующий колхозным складом Паруйр возвращался из очередной поездки в Ереван.

Он сидел в кабине шофера, закутавшись в шубу, и молча курил. Мрачные мысли одолевали Паруйра. Чувствовал он, что тучи скопляются над его головой и что даже всемогущие деньги не в силах их разогнать.

И это было удивительно. Ведь до сих пор только в деньги и верил Паруйр. В минуты, когда винные пары кружили голову, он, не стесняясь, говорил: «Деньги все темные места освещают», «Деньги — что обнаженный меч», «Деньги человека и в рай и в ад ведут», «На небе — бог, на земле — деньги».

Паруйр забывал при этом одно «незначительное» обстоятельство: народ сложил эти пословицы совсем в других условиях и при других порядках. А теперь и люди другие стали, и роль денег иная.

И только в последнее время Паруйр начинал понимать, что не от всего можно откупиться деньгами.

Что делать? К кому обратиться? Не поколебалось бы положение председателя Арута, можно бы на него опереться, но дни Арута сочтены, только общего собрания и ждут… Пропал тогда Паруйр.

Вот какие горькие мысли одолевали заведующего складом, когда машина проезжала против Барсова ущелья. И вдруг он заметил двигающиеся во мгле огни.

«Что за чудеса?» — со страхом подумал он и, вероятно, перекрестился бы, не сиди с ним рядом шофер.

— Сероб, что это за огни там, в горах, бегают? А? — спросил он испуганно.

Шофер засмеялся:

— Какие еще огни? Показалось тебе.

Но машину остановил. Они вышли и долго вглядывались в темноту, однако больше ничего не увидели.

— Говорю — померещилось тебе. Прочти молитву, отгоняющую злых духов, и глазам твоим больше ничего казаться не будет, — пошутил шофер и полез в кабину.

«С ума схожу, должно быть. Слишком много думаю», — сказал себе Паруйр.

Машина тронулась.

До самого села Паруйр не проронил ни слова, но огоньки, мелькавшие на склонах гор, не давали ему покоя, темные мысли смущали его.

В селе Паруйр никому не рассказал о виденном — побоялся насмешек. И только спустя неделю поведал о своих страхах жене.

Та поделилась с соседкой, соседка шепнула приятельнице. Так сельский «беспроволочный телефон» в течение дня разнес слух об огоньках на склонах Барсова ущелья по всему колхозу.

Услышал о них и Арам.

— Эх, кто знает, что ему от страху померещилось! — безнадежно махнул рукой охотник. — Трусоват он.

Огни, промелькнувшие ночью в горах, могли бы указать людям истинный путь. Однако в селе не нашлось никого, кто поверил бы Паруйру. Вещи, найденные в русле потока, казалось, неопровержимо говорили о том, что ребят унесла вода. Только родители ребят не верили, не хотели верить в то, что надежды уже не осталось. И все с тем же душевным трепетом поджидали они у своих осиротевших жилищ старика Мурада.

Тяжело было Мураду каждый день встречаться с матерями ребят, говорить им слова надежды, в которые он и сам уже не верил. «До каких же пор я буду их обманывать?» До каких пор буду притворяться? — думал он. — Нет уж, пускай кто-то другой приносит почту, пускай у другого спрашивают».

И Мурад попросил сельсовет освободить его от должности письмоносца.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
О том, как многие простые явления природы могут показаться чудом, если не умеешь их объяснить

По сравнению с новой бедой все пережитое прежде казалось ребятам пустяком. Они потеряли товарища. Что перед этим голод, холод, угроза гибели? Без Ашота они словно осиротели.

— А как я из-за всякой ерунды дразнил его, как старался осмеять самый мелкий его недостаток! — всем сердцем сокрушался Гагик. — Был бы он сейчас тут, пусть хотя бы до свету речи говорил, пусть с утра до вечера делал бы замечания!

И — удивительное дело! — как ни старался Гагик припомнить у Ашота хоть какой-нибудь серьезный недостаток, он не находил его.

Шушик сидела, охватив руками колени, и тихо плакала. Пастушок Асо мягко уговаривал ее:

— Усни, хушкэ Шушик, поздно.

Но могли ли они уснуть?

Едва взошло солнце, ребята были у Пещеры барса и зажигали свои факелы.

— Саркис, не лучше ли тебе с Шушик остаться здесь и поддерживать огонь? — посоветовал Гагик.

— Нет, я в долгу перед Ашотом. Я должен пойти во что бы то ни стало, — твердо заявил Саркис.

И товарищи не смогли пройти мимо высокого чувства, родившегося в сердце этого мальчика.

А Шушик? Она предпочитала идти с товарищами навстречу любой опасности, чем в томительном ожидании оставаться у входа в пещеру. Однако, вновь увидев мрачные, со впадинами и выбоинами стены, девочка испугалась. Ей показалось, что это ниши — жилища сказочных драконов или логова неведомых зверей. Пропустив товарищей вперед, она робко плелась в хвосте.

Держа над головами пылающие лучины, ребята, как и накануне, пошли вперед по мрачным ходам. «Эй, Ашот! Эгей, эй, эй!» — гулко разносилось под сводами ходов и гротов.

Когда они пришли к месту, где ходы разветвлялись, Гагик сказал:

— Вчера мы пошли направо, по широкому ходу, сегодня придется исследовать левый.

Товарищи согласились, хотя по-прежнему считали, что Ашот не мог выбрать этот узкий и мрачный туннель. Не знали же они, что их самолюбивый друг не остановится ни перед чем.

Почти ползком, часто спотыкаясь и обдирая о камни колени, пробирались они по этому трудному ходу, осматривали его стены, но никаких следов Ашота не находили.

— Стойте! Вот мысль так мысль! — вдруг ударил себя по лбу Гагик. — Ашот не делал пометок на стенах, забыл, но ведь должен же он был бросать на землю догоравшие лучины, а?

— Конечно… Как начинали жечь пальцы, должен был бросать, — согласился Асо.

— Ни одной лучинки больше чем на сто шагов не хватит. Хорошенько глядите себе под ноги…

Теперь ребята шли, низко согнувшись даже там, где в этом не было необходимости. Они освещали каждую ямку, каждый выступ, но остатков обгоревших лучинок видно не было.

— Вернемся, — распорядился Гагик. — Ход сужается так, что мы не пройдем.

Но Саркис так горячо желал напасть на след Ашота, что, не слушая Гагика, продолжал идти вперед.

— Вернись, Саркис!

— Ишь, как разгорячился! — улыбнулся Асо.

— Человеком становится, — прошептал Гагик.

Он только было открыл рот, чтобы снова позвать Саркиса, как услышал его крик:

— Нашел, нашел! Идите сюда!

Товарищи кинулись вперед. В руках у Саркиса была маленькая, с мизинец, обожженная щепочка.

— Идем! След нашелся, идем! — взволнованно повторял Саркис. Он так покраснел, так обрадовался, точно не огарок, а самого Ашота нашел.

— Ашот, эй, Ашот! — загудели высоко под сводами звонкие голоса.

— Глядите, целая лучинка! — воскликнул Гагик. — Из-за пояса, должно быть, выпала. Асо, ты помогаешь Шушик? Помогаешь? Взял у нее лучины? Ну, молодец. Идите же за мной.

…Но где же был в это время наш храбрый и гордый Ашот?

Когда, пройдя через узкий проход, он вошел в большую и светлую пещеру, то, как помнит читатель, услышал хохот, который испугал его и заставил остановиться. От ужаса волосы у мальчика встали дыбом, колени ослабели. «Кто это? Не сошедший ли с ума старый отшельник?»

Это было первой мыслью, промелькнувшей в его голове, но серьезно, конечно, он не мог этому поверить. Мальчик повернулся и хотел было убежать назад, в узкий ход, из которого только что вышел, но побоялся. Здесь, подумал он, его могли легко бы схватить. Не повернешься, не выскользнешь! Поди, защищайся огнем или топором!

В противоположной стороне пещеры виднелся вход в широкий коридор, конец которого озарялся светом, падавшим, по-видимому, из какой-то расщелины. Вот где можно спастись. И, размахивая топором и высоко над головой держа свой факел — пук горящих лучин, — Ашот бегом пересек пещеру.

В коридоре он остановился и оглянулся. Его никто не преследовал. Он крикнул и, затаив дыхание, прислушался. Только эхо…

Ашот немного успокоился, но страх, такой страх, какого он еще никогда не испытывал, не покидал его.

В коридоре было светло, но свет падал сверху, из какой-то щели, находившейся очень высоко в своде. Ах, если бы добраться до нее и еще разок взглянуть на белый свет! Как мало ценил он до сих пор ослепительный солнечный свет, который все вокруг озаряет радостью!

Надо вернуться, надо выйти из этой подземной темницы на свободу, в… Барсово ущелье.

При этой мысли мальчик горько улыбнулся. Каким пустяковым казалось теперь то бедственное положение, В котором они очутились, попав в Барсово ущелье! До сих пор они считали его тюрьмою. Но вот она, настоящая тюрьма!.. Они все время стремились выйти из Барсова ущелья на свободу, но теперь ему казалось свободой именно Барсово ущелье, с его чистым воздухом, звенящими ветрами, освещенными солнцем рыжими скалами.

Ашот пошел назад, но едва сделал несколько шагов, как снова раздался страшный хохот, и снова все мечты мальчика разлетелись.

Дорогу он, однако, не потерял. Удивительно легко ориентируясь во всякой обстановке, Ашот мог бы безошибочно найти выход из пещеры, несмотря на бесчисленные разветвления и лабиринты.

Но дело было в том, что страх, охвативший мальчика, сковал его решимость, и пойти в ту сторону, откуда доносился хохот, он не решался. А значит, и не мог вернуться.

Оставалось одно: идти в обратную сторону, не зная, куда ведет эта дорога.

Большим, мрачным зеркалом блеснул в свете факела водоем. Черным драконом-вишаиом лежал он у таких же черных стен пещеры.

Увидев воду, Ашот вздрогнул и отступил. Но идти назад было невозможно: там ждал его созданный больным-воображением сошедший с ума отшельник…

Осветив водоем, Ашот остановился как вкопанный: здесь, образовав тупик, ход замыкался.

Что было делать?

Найдя нишу в одной из стен, он присел в ней. Здесь не было холодно, но какое-то неприятное чуство давило, словно со всех сторон подходила и грозила неведомая опасность. Пожалуй, взрослый, мужественный человек и тот не выдержал бы.

Ашот поднялся и вернулся к концу широкого коридора, куда проникал свет. Но и здесь уже таилась мгла. Значит, за стенами пещеры наступает вечер?

Мальчик жалобно вскрикнул. Было так жутко, что он, пожалуй, потерял бы разум, если бы не призвал на помощь сознание и волю. Надо встряхнуться, взять себя в руки!

Да и чего он, в самом деле, боится? Ведь знает, что никаких чертей и духов нет и не может быть нигде, даже в таких мрачных подземных мирах. Чего же тут страшного? А если и бродит здесь какой-нибудь сумасшедший старик, то в этом нет ничего ужасного. Огонь и топор имеются. Нет, пустяки, надо пойти назад — не каждый же сумасшедший нападает на людей.

Так рассуждал Ашот, стараясь успокоить и подбодрить себя, когда вдруг заметил, что факел в руках у него догорает, а за поясом лучин больше нет. Вероятно, потерял по дороге, а может незаметно и израсходовал.

И страх, смешанный с безнадежностью, снова овладел им. Ашот сразу ослабел, руки опустились.

Сев на камень, он тяжело задумался. Оставалось одно: провести здесь ночь, а завтра днем попытаться уйти по знакомому ходу. Днем-то хорошо! То тут, то там сквозь вдели в горе в пещеру проникает свет. Даже в самых темных участка пути часто мелькают полоски света, и они придают силы. Свет — это жизнь, надежда.

Он вернулся в знакомую сухую нишу и устроился в ней, свернувшись калачиком. Последняя лучинка догорела и с треском потухла. Темно, ни зги не видно. Где-то однотонно и тоскливо капает вода: цылт, цылт, цылт…

Этот монотонный плеск так подействовал на Ашота, что веки мало-помалу отяжелели, закрылись, и вскоре он уже спал крепким сном. И хорошо, что спал — это избавило его от многих переживаний и ужасов.

То ли устал Ашот чрезмерно, то ли ослабел от пережитого, но он долго не просыпался. Сон был тяжелый, и иногда мальчик вскрикивал, вскакивал, но, не вполне проснувшись, засыпал снова.

Какой- то шорох разбудил Ашота. Он вскочил, и совсем еще сонный, потрясая топором, закричал:

— Прочь, не то голову расшибу!

Оказалось, однако, что «расшибать голову» некому.

Стряхнув сон, Ашот вспомнил все, что с ним произошло, и ужасное, томящее чувство охватило его. Он сделал несколько шагов к озерцу, слабо поблескивавшему в сумраке, хотел умыться, но черная вода выглядела так мрачно, что не хватило духу подойти к ней.

Вдали виднелись блики света, падавшего из недосягаемой щели в своде коридора. Вероятно, солнце поднялось уже довольно высоко.

«Что- то делается сейчас с товарищами? Должно быть, перепугались, растерялись… Шушик плачет», — взволнованно подумал он и почувствовал угрызения совести.

Далеким воспоминанием казалось ему сейчас все, что осталось за стенами пещеры, даже товарищи. Только беленькое бледное лицо Шушик с рассыпавшимися по нему веснушками, с глазами, в которых словно горело солнце, с мягкой улыбкой, вставало перед ним все ярче. И теплее становилось от этого на душе.

«Ну, пойду, жаль их, — окончательно решил он. — Интересно, чем занят сейчас мой сумасшедший старик отшельник? Да ну его, пойду».

Но он не сделал еще и нескольких шагов к пещере, откуда доносились те странные звуки, как наверху возле щели в своде мелькнула какая-то тень и кто-то сказал ясно и четко: «Сплю, сплю», а затем крикнул что-то резко, неразборчиво.

Ашот в ужасе отбежал назад, споткнулся о камень и упал плашмя. С трудом приподнявшись, он увидел, что лежит над темным отверстием в полу пещеры. Из отверстия остро пахло угаром.

От этого запаха голова у Ашота стала такой тяжелой, что он с большим трудом поднялся и, отойдя немного в сторону, сел на камень. Все поплыло перед его глазами, смешалось, помутилось в голове. Он потерял сознание.

В это время ребята прошли наконец через самый узкий коридор и, вступив в большую светлую пещеру, внимательно осматривали ее, надеясь найти следы Ашота. И вдруг в сумраке, царящем под сводами, фосфорически блеснули два больших глаза, послышался хриплый, напоминающий кашель звук.

Все в ужасе попятились, только Асо спокойно улыбнулся.

— Не бойтесь, это филин, — сказал он и, подняв камешек, кинул им в птицу.

Филин бесшумно расправил крылья и вылетел в широкий коридор.

По этому коридору ребята вышли в тот светлый угол пещеры, где Ашот услышал слова «сплю, сплю». Здесь, высоко под сводами, виднелась масса каких-то темных точек.

— Гагик, твои старые знакомые! — засмеялся Асо, распознав летучих мышей, приютившихся тут целой колонией.

Голос пастушка разбудил нескольких маленьких сов. Они сорвались с места и вылетели в щель, белевшую вверху.

В нескольких шагах от этого угла пещеры ребята увидели небольшое темное озеро, а когда подошли к нему и подняли факелы, в глаза бросилась какая-то темная фигура, сидевшая в сторонке у стены.

— Ашот! — вскрикнула Шушик и, увидев, что он не движется, опустилась, ослабев, на землю.

— Ашот, Ашот! — трясли его за плечи товарищи. Но он не обнаруживал никаких признаков жизни.

— Давай отнесем его в тот светлый угол, — сказал Гагик и вместе с Асо приподнял Ашота.

— Шушик, Шушик без памяти! — в тревоге крикнул Саркис.

Асо вернулся и, наклонившись над девочкой, хотел осветить ее лицо лучинкой, но огонь сразу погас.

— Дай сюда! — Он вырвал из рук Саркиса другую лучину, но и она точно так же вспыхнула и погасла, едва Асо приблизил ее к земле.

Из какой- то дыры выходил одуряющий запах угара, от которого кружилась голова, стесняло дыхание.

Подняв Шушик, мальчики перенесли ее в тот же угол широкого коридора, куда из щели падал свет и где уже лежал Ашот.

Над ним склонился взволнованный Гагик. Глаза его тревожно сверкали.

— Жив, жив, дышит! — крикнул он товарищам.

— В самом деле жив? — пришла в себя Шушик.

— Погодите, я его разбужу. — И Гагик начал растирать Ашоту уши и даже бить его по щекам.

— Что ты делаешь? — возмутилась Шушик.

Она наклонилась над Ашотом и коснулась пальцами его широкого белого лба.

Мальчик наконец открыл глаза но, посмотрев на Шушик невидящим взглядом, снова опустил веки.

— Я это, я, Шушик,! — трясла его за плечи девочка.

Ашот очнулся, с трудом приподнялся и тихо сказал:

— Вы нашли меня? Не во сне ли я? Голова болит.

Не прошло и часа, как ребята уже сидели вокруг жарко пылавшего костра и мирно беседовали.

Ашот смотрел на рыжие, золотом горевшие на солнце скалы, на покрытую легкой дымкой Араратскую долину, и сердце его сжималось от радости. Как светел, как хорош мир!

— Ну, вот ты и догнал теперь Kaмo из Личка, — лукаво блеснув глазами, сказала Шушик и подмигнула товарищам.

— Не называй этого имени, не то снова вскочит и уйдет в темные миры, — погрозил ей Гагик.

— И в самом деле темные, — мягким и усталым голосом подтвердил Ашот.

То, что произошло с ним за эти несколько часов, казалось далеким-далеким воспоминанием. А сейчас мальчик был счастлив, что в этом чудесном мире он опять не один, а рядом со своими верными друзьями.

— Знаете, как тяжело было! — признался он. — Такой страх запал в сердце, какого я никогда не испытывал.

Вид у Ашота был немного виноватый и смущенный, но на губах у него играла улыбка, а глаза были мягкими и добрыми.

«Такой он гораздо приятнее. Не люблю, когда кричит и приказывает», — подумала Шушик.

— Почему же ты не вернулся? Заблудился? — спросил Саркис. Он впервые с такой любовью и уважением смотрел на Ашота.

— Я хотел вернуться, но отшельник стал у меня на пути, — смеясь, ответил. Ашот.

— Какой отшельник? Наш домохозяин? — обеспокоилась Шушик, испуганно вскинув на Ашота голубые глаза.

— Да, наш домохозяин. Должно быть, свихнулся от одиночества. Он рычал и хохотал в той светлой пещере.

— Ты его своими глазами видел? — спросил Асо.

— Нет, только голос слышал.

Пастушок улыбнулся.

— Филин это был, — спокойно сказал он и, поднявшись, пошел за хворостом.

— Вот те на! Да разве филин может смеяться, как человек?

— Асо и в самом деле спугнул филина, — подтвердила Шушик.

Ашот растерянно молчал.

— Ну, ты чего опешил? — засмеялся, глядя на него, Гагик.

— Эти звуки меня очень напугали, — признался Ашот, покраснел и искоса взглянул на Шушик. — Нет, Асо ошибается, там были люди, в этой пещере. Один даже, ясно сказал: «Сплю, сплю».

Асо, вернувшийся с охапкой веток в руках, тихонько смеялся. В свете костра ярко выделялся ряд ровных, красивых зубов да блестели белки глаз.

— И это был филин. Я их наслушался в лесах. Сначала тоже боялся, думал — черти. Смеются, свистят, скрипят, бормочут что-то. Обмануть хотят: «Сплю, сплю», а сами вот-вот накинутся. Отец мне потом объяснил и показал. Так что зря ты боялся.

Ашот нахмурился. Филины? Хорошо, что товарищи не видели, в каком он был состоянии, в какой пришел ужас. Стыдно было ему своей слабости, но и обидно, что он, сын охотника и сам немного охотник, не знал такой простой вещи — не знал, как кричат филины.

Даже испарина выступила на лбу у Ашота, так неловко он себя почувствовал. «Ну да, конечно, Асо всегда ночует в горах, в пещерах и слышит, как кричат филины. А мы с отцом по вечерам возвращаемся с охоты. Мы можем не знать», — утешал он себя.

— Ладно, не вешай носа! — сказал Гагик. — Мы не меньше твоего напугались. Попали в одну пещеру — не пещера, а больница: кто-то плачет, кто-то вздыхает, стонет. Ужасно было, не правда ли, Шушик? Я, например, парень вовсе не из пугливых, но прямо и страх и жалость брали, когда слышал, как люди мучаются. Сердце так и разрывалось. А ведь Асо опять скажет, что это филины да совы были.

— Нет, я никогда не слышал, чтобы совы плакали и стонали. Это были черти. — И пастушок со страхом посмотрел на вход в Пещеру барса.

Теперь рассмеялся Ашот:

— Вот это-то и были настоящие совы! Они плачут, как дети, пищат, как мыши, вздыхают…

— В самом деле? — так и подскочила Шушик. — Значит… значит, и мы…

— И вы! — подхватил Ашот. — Вы тоже вообразили, что пещеры полны духов. Вот что значит плохо знать природу! Получается, что, если бы вы были на моем месте, а я на вашем, никто из нас не испытал бы страха.

— А в общем, раз в этих пещерах нет никаких чудес, идем туда снова! Пора содрать с барса шкуру! Готовь факелы, Асо, а эти расколи ножом — тонкие не гаснут.

— Все равно гаснут. Когда мы хотели поднять Шушик, у меня лучина погасла и у Саркиса, — сказал Асо.

— Как же так? Почему? — удивился Ашот. — Погоди, где это было?

— Там, где ты потерял сознание.

— Там, где я… — задумался Ашот. — Да, да, я наткнулся на какую-то дыру в полу, и оттуда шел угарный воздух.

— И я нагнулся, и огонь у меня потух, — вмешался в разговор Саркис.

Ашот начал понимать что-то очень важное.

— Ты говоришь, Шушик в обморок упала? А я? Вот это загадка! Я ведь не лежал над этой дырой?

— Нет, ты сидел выше, у стены.

— Вот это-то и спасло меня, — сказал Ашот. — Углекислый газ тяжелее воздуха, он скопляется внизу, помните? Значит, мне грозила смерть, а вы спасли меня, да? И Саркис тоже?

— Как это — «Саркис тоже»? Когда бы не он, мы бы тебя совсем не нашли. Он напал на твой след, — сказала Шушик и обвела всех победоносным взглядом: «Что я вам говорила о Саркисе!»

Ашот не мог прийти в себя. Не мог разобраться толком во всем происшедшем. Просто чудо какое-то! Думал ли он, что когда-нибудь его будут спасать — да еще в подземных галереях — Саркис, которого он когда-то считал шкурником, Гагик с его давно всем знакомой трусливостью, эта слабенькая девочка, которую он вообще не принимал в расчет! Ведь по сравнению с ним все они были слабовольными и бессильными существами — так, по крайней мере, он до сих пор считал. Нет, тут какое-то недоразумение. По-видимому, он плохо знал своих товарищей, неверно оценивал их возможности. Легкое ли дело было войти в этот подземный ад? А они вошли. Где обрели они силы? Или, объединенные общей целью, его товарищи стали более мужественными, более стойкими, упорными? Бывает же, что, когда соединяешь слабые и гибкие прутики, они все вместе становятся стойкими и несгибаемыми, словно ствол дуба.

Некоторое время Ашот молчал, и товарищи чувствовали, что в душе его происходит что-то значительное. Да и сам он понял, что за эти несколько минут в нем многое переменилось.

Впрочем, нельзя сказать, что все это произошло именно сейчас. Характер Ашота менялся медленно и незаметно — каждый день, каждый час, а последние минуты были лишь завершением тех сорока дней, которые ребята провели в плену. Так подпочвенные воды Барсова ущелья, каждый час, Каждое мгновение накопляясь в глубине земли, достигают своего наивысшего уровня и вдруг вырываются наружу.

Все наставления, которые Ашот делал товарищам, особенно Саркису, он, оказывается, должен был сделать и себе. Он воображал себя бесстрашным и сильным, но жизнь показала, что без коллектива и он ничто.

И, словно подслушав эти мысли, Гагик осторожно, мягко сказал:

— А ведь верно, ребята: друг без друга мы бы давно пропали. Даже самый отважный из нас. Правда, Ашот? — И Гагик испытующе взглянул на товарища.

— Да, — тихо откликнулся Ашот. — Ну, что было, то прошло, — сказал он уже совсем другим тоном. Зажигайте факелы, берите оружие — идем на барса.

Он снова стал прежним Ашотом — отважным, мужественным, самоотверженным. В его глазах снова пылало воодушевление.

Видя, что товарищи колеблются, Ашот насмешливо спросил:

— Совы, видно, здорово вас напугали?

— Нашел боязливых! — выпятив грудь, вскинулся Гагик. — Зря ты нас тащишь, вот что! Два дня мы по всем дырам и щелям лазили: нету твоего барса, ушел!

Саркис и Шушик поддержали Гагика, но Ашот с ними не согласился. Он считал, что после стольких мучений и тревог нельзя отказаться от поисков. Это значило бы уподобиться войску, которое, осадив крепость и понеся много жертв, в самый решительный момент вдруг теряется и отступает. Нет, АШОТ не из тех полководцев, которые так быстро отчаиваются. Но надо же прежде всего уговорить «войско»!

Он опустился на колени у входа в пещеру и показал товарищам круглый след на песке. Отпечатки когтей зверя были четкие и вели в глубь пещеры. Назад барс не выходил.

— Ну, поняли? Убедились, что он там? — спросил Ашот. В голосе его звучал упрек.

— А может быть, он прошел через пещеру и вышел через Овчарню? — привел свой последний довод Саркис.

Ашот язвительно усмехнулся. Ну как объяснишь этим людям, что раненое животное не сможет одолеть такой крутой и длинный путь!

— Барс не мог далеко уйти, он где-нибудь совсем близко, в одном из темных углов. Должно быть, протянул ноги, — убеждал товарищей Ашот. — Когда вы шли там, разве коридоры не разветвлялись?

— Разветвлялись, — признался Саркис.

— Зачем же вы тогда говорите, что осмотрели все дыры и щели? Ну, идите за мной! Не будь я Ашот, если мы не принесем с собой в село шкуру барса.

Слова Ашота показались ребятам убедительными. Его воодушевление заразило их, и вслед за своим маленьким полководцем они снова вошли в пещеру.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
О том, как опасность рождает в людях решительность и отвагу

Ребята захватили с собой легкие и длинные копья, Ашот взял еще «палицу доисторического человека», Гaгик — топор отшельника, а пастушок — свой неразлучный посох. Шушик несла маслянистые еловые лучины.

Когда они остановились на разветвлении подземных ходов, Ашот спросил у товарищей:

— Вы проходили по правому коридору. От него отходят в сторону другие?

— Да, он вскоре разделяется на два.

— Ясно. Значит, барс не пошел ни направо, ни налево — оба коридора мы уже изучили: один я, другой вы.

Ребята пошли направо. Шагов через двадцать ход ответвлялся влево, и, не колеблясь, Ашот повел всех по этому новому для них пути.

Как много опыта ни приобрели они в своих путешествиях по подземным ходам, но безотчетный страх все-таки невольно сковывал сердца.

Да и не шуткой, в самом деле, был этот поход на барса. А ведь сейчас они почти наверняка могли его встретить. Все остальные гроты были уже осмотрены.

Гагик был очень серьезен, Саркис шел медленно, немного отставал, а Шушик, вглядываясь в лица товарищей, старалась понять, насколько же велика ожидающая их опасность.

Один только Ашот беззаботно насвистывал, всем своим видом показывая, что вся эта экспедиция для него дело пустяковое.

Вскоре на земле появились следы крови, и ребятам стало еще более жутко. Сосредоточенно, молчаливо пошли они по этим следам.

Ашот осветил стены пещеры, пол, направил пламя факела вправо и вдруг, вздрогнув, попятился. В одной из ниш блеснула пестрая шкура зверя.

Ребята прижались к стене пещеры. В красноватом свете факелов шкура барса заискрилась, засверкала, словно королевская мантия из златотканой парчи, небрежно брошенная на черную землю.

Барс поднял голову и тяжелым взглядом мутных глаз посмотрел на незваных гостей. Он постепенно выходил из забытья. Еще таившиеся в нем силы заговорили, стали пробуждаться. Вот он пошевелил усами, поднял вдруг вздрогнувшую верхнюю губу, обнажив клыки.

По спинам ребят пробежала холодная дрожь.

Пещера в этом месте была довольно широкая, и они могли отойти подальше от зверя.

Дрожащими руками мальчики сжимали свои копья, а Шушик инстинктивно подняла с земли камень. Все напряженно ждали, что скажет Ашот.

— Не бойтесь, — прошептал он, но, снова взглянув на зверя, побледнел.

Расправляя когти и ударяя длинным хвостом о камень, барс готовился к прыжку. Сжавшись, как пружина, он всем телом припал к земле. Глаза ожили. В свете факелов они загорелись яркими огнями и выискивали жертву. Из пяти стоявших перед ним ребят он должен был выбрать кого-то и, согласно привычкам своего кошачьего рода, кинуться именно на него.

Вот тут- то и понадобилось ребятам то, что Ашот прочитал об охотниках и животных. Мальчик вдруг вспомнил, как на Малайских островах охотятся на тигра. Найдя зверя, туземцы окружают его и, размахивая копьями, начинают общий танец. Тигр смотрит и не может решить, на кого же напасть. А они с криком, шумом все теснее сжимают круг и кидают в тигра копьями.

И Ашот тотчас же принял решение воспользоваться этой тактикой малайцев.

— Двигайтесь! Двигайтесь, чтобы он не мог выбрать цель! — крикнул он. — Танцуйте «кочари»!

Потеряв от страха голову, ребята бессознательно повторяли за Ашотом все его движения, а Асо, выхватив свою неразлучную свирель, заиграл бурный танец.

Сумасшествием могло бы это показаться в такой критический момент. Но барс действительно смутился. Он не мог выбрать цель — двуногие скакали, как козы.

Способ самозащиты оказался правильным.

— Сжимайте круг, сжимайте! — командовал Ашот.

Зверь так растерялся от музыки и прыгающих огней что только головой мотал.

— Кидайте копья!

Четыре копья сразу взлетели в воздух, а камень из дрожащей руки Шушик упал на землю.

Зверь встал на дыбы и взревел. Одно копье вонзилось ему в бок. Древко наклонилось к земле и качалось при каждом движении зверя.

Ребята остались без оружия, только Ашот держал в руках тяжелую дубину, к концу которой был привязан большой камень.

— Берите камни, не бойтесь. И, главное, не переставайте двигаться.

Ашот был словно в лихорадке. Кровь отца, охотника, кипела в нем в эти минуты. Горящими глазами он следил за каждым движением барса и в то же время внимательно наблюдал за товарищами, не позволяя никому ни на мгновение задерживаться на месте.

— Сунь ему в пасть конец дубинки, отвлеки его! — крикнул он Асо.

Пастушок изловчился и воткнул в зубы зверю конец своего посоха. Барс схватил его и начал бешено грызть. А Ашот в это время скользнул в темный угол пещеры, подобрался к зверю сбоку и с размаху ударил его по голове своим тяжелым «молотом».

Барс сразу сник, ноги его судорожно дернулись, он безжизненно вытянулся.

— Видали, что сделал этот парень? — в восторге закричал Гагик, кулаком стукнув себя по груди. — Погодите, а может, он еще не добит? Дайте-ка я его…

Он вытащил из-за пояса топор отшельника, замахнулся им, но тотчас опустил, не коснувшись зверя.

— Еще, чего доброго, поднимется да выпустит мне кишки, — сказал он и, отойдя в сторону, прислонился к стене пещеры.

Барс и мертвый был так страшен, что долго никто не решался подойти к нему.

Только спустя много времени ребята отважились. Они приблизились к зверю, потянули его за хвост, потрогали остывающие лапы и затем осторожно, чтобы ни обо что не зацепить великолепную шкуру, стали выносить тушу из пещеры.

С трудом выйдя со своей тяжелой ношей на солнечный свет, ребята с восторгом посмотрели друг на друга. Вот так удача!

— Сейчас, Ашот, я награжу тебя медалью «За победу над барсом», — смеясь, сказала Шушик и прицепила к его куртке красивый листок инжира. — Теперь у нас уже двое награжденных.

Ашот запротестовал:

— Всем, всем! Почему это мне одному? — И, смущенный этой шуточной церемонией, поспешил переменить тему разговора. — Хвастаться нечем, — сказал он. — Барса медведь убил, а мы им лишь завладели.

— И вовсе нет! — возразила Шушик. — Ни медведь, ни барс не дались нам в руки сами — оба добыты нашими трудами.

— Как это так? — осведомился Гагик.

— А очень просто! Если бы Ашот не поставил капкана, то ни этот зверь не лежал бы тут, ни мясо медведя не висело бы у нас в пещере.

А ведь верно! Об этом даже сам Ашот не подумал. Капкан сыграл, пожалуй, большую роль, чем думали наши ребята. Ведь барс разъярился от боли, которую причинила ему впившаяся в лапу железка. В нормальном состоянии он не бросился бы на медведя, не пострадал бы так сильно в борьбе с ним и продолжал бы странствовать по скалам.

Опять товарищи хвалят Ашота, опять выдвигают на первое место. В первый раз с тех пор, как они попали в Барсово ущелье, Ашот покраснел от смущения. Нет, справедливые у него товарищи.

Он вспомнил о том злополучном тайном голосовании и… улыбнулся. А ведь всегда он вспоминал тот день с содроганием. «Горяч был, товарищей ни во что не ставил», — с искренним раскаянием подумал он. За несколько дней парень, казалось, вырос.

Да, эти перемены свершились быстро, очень быстро.

Но разве события, происходившие в Барсовом ущелье, не сменялись с такой же быстротой? И не этим ли можно объяснить, что с часу на час крепли, взрослели ребята?

— Асо, поаккуратнее снимай шкуру, смотри не порви… Саркис и Шушик тебе помогут, — сказал Ашот, очнувшись от своих мыслей. — Мы набьем ее травой, и у нас будет настоящий барс. Поставим в школьном музее. А я пока пойду за копьями.

И Ашот снова вошел в пещеру.

— «Нигде не порви!» — повторил Асо. — О, да ведь она уже порвана! Погляди, Шушик.

— Как думаете, чьим это копьем? — спросил Гагик, вглядываясь в дырочку в шкуре.

— Судя по силе удара, твоим, — улыбнулась Шушик. — А эта царапинка, вероятно, от копья Ашота. Асо, погляди-ка внимательно: два других копья, кажется, вовсе не попали в зверя. Вот так молодцы!

Но Асо обнаружил на шкуре еще одну небольшую дырку, значит, трое из четверых попали.

— Ладно, сейчас Ашот принесет копья, и все выяснится, — сказал Асо, продолжая умелыми движениями ножа снимать шкуру.

Саркис помогал ему, как всегда угрюмо нахмурив брови.

— Ох, и много же у него жира! Жаль только, что поганого, — покачал головой Асо, а потом, поглядев на Саркиса, многозначительно добавил: — Пусть и волк лесной не живет одиноко… Да, товарищу цены нет! С хорошим товарищем не пропадешь.

Ашот вышел из пещеры с топором и каменным молотком на плече, со связкой копий в руках. Ослепленный солнечным светом, он щурил глаза и долго не мог прийти в себя. Ему хотелось как можно скорее осмотреть копья и выяснить, чье же именно вонзилось барсу в бок. Но Асо, заметив кровь, застывшую на острие своего копья, быстро выхватил из рук Ашота все копья и одно за другим воткнул их остриями в землю.

— Что ты делаешь? — схватил его за руку Ашот.

— Ничего, чищу… Опоганились, — с невинным видом ответил пастушок.

Земля стерла следы крови, и таким образом так и осталось загадкой, чьим же копьем был нанесен барсу смертельный удар.

— Ведь мы же должны были решить, — смущенно пробормотал Ашот.

— Зачем? Разве не ясно, что… — И, широко улыбнувшись, Асо протянул Ашоту его копье: — Вот! Кровь была на этом копье. Держи!

У Ашота восторженно забилось сердце.

— Да? — вспыхнул он.

А Шушик смотрела на пастушка и думала радостно: «Поглядите-ка только, какое у него сердце».

Асо перехватил ее взгляд и смущенно опустил голову.

— Кровь в самом деле была на моем копье? — взволнованно переспросил Ашот.,

Он искренне поверил в это и был обрадован и горд. Когда он с Гагиком снова пошел в пещеру за костями, Шушик тихо спросила у Асо:

— Зачем ты это сделал?

Пастушок смутился так, точно его уличили в чем-то нехорошем. Сначала он попытался уверить девочку, что сказал правду, но, поняв, что она все знает, сознался.

— Унижать товарища нельзя, — сказал он серьезно и торжественно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
О том, что это была за пещера и что нашли наши ребята в ее темных глубинах

Асо еще не окончил своей работы, когда из пещеры выбежал Гагик, приставив к голове гигантские рога. Шушик даже отскочила:

— Ой, какие рога! Чьи они?

— Глава натуралистов считает, что когда-то они украшали голову гигантского кавказского оленя. Таких оленей больше нет. Вы поглядите — словно ветви дуба! И как только этот олень прошел по такому узкому ходу?.Удивительно!

Вышел из пещеры и Ашот. В одной его руке была школьная сумка Шушик, набитая мелкими костями, в другой — череп с витыми рогами. Какому животному он принадлежал? Конечно, не муфлону-самцу, не козлу. Но кому же?

— И на что столько костей? — удивилась Шушик.

— Что? — возмутился Ашот. — Ни одной не оставлю! Понимаешь, мы кладбище животных нашли. Увидите, сколько ученых займется этими костями. Ну, скорее, Гагик, Шушик, пойдем…

И они без конца ходили в пещеру и обратно, вытаскивая оттуда кости всех размеров, всех видов. Столько разных животных! Когда и зачем входили они в эту пещеру? И травоядные, и грызуны, и хищники.

Было за полдень, когда ребята, устав, уселись возле пещеры.

— Мы тут и пообедаем, — объявил Ашот. — Гагик, сбегай домой за мясом. Поедим и попробуем разобраться, понять, что это были за животные и зачем они сюда забрались.

Вскоре на огне зашипела наколотая на вертел медвежатина.

Асо целиком, не разрезая, снял наконец с барса шкуру и накинул на плечи Шушик.

Гладкая, блестящая шкура так и сверкала на солнце, червонное золото меха переливалось, играло. Трудно было представить себе, что такая красота еще недавно принадлежала коварному и кровожадному хищнику.

В шкуре было метра полтора, да и в хвосте не меньше метра.

— А вот я сейчас стану барсом и погляжу, выдержит ли сердце Саркиса. — И Гагик влез в шкуру зверя и зловеще заурчал: «Уахк, уахк, уахк!»

Все рассмеялись, снисходительная улыбка появилась и на лице Саркиса.

— Слава небесам, наконец-то солнце из-за туч вышло! — поклонился Саркису Гагик. — Ну, расстелите-ка шкуру. На ней пообедаем. Полюбуйтесь, дела-то какие! Несколько дней назад он нас в ужас вгонял, а сегодня это наша скатерть.

Пообедав, ребята занялись костями, найденными в пещере. Одну за другой они осматривали их, строили разные предположения.

И здесь Ашот еще раз удивил всех своими знаниями. Оказалось, что он серьезно занимался зоологией, перечитал много книг. Его интересовали все мелочи, связанные с животным миром: и строение тела животного, и его привычки, и повадки.

Каких только костей не нашли ребята в пещере! От крошечной косточки из хвоста лисы до огромных костей давно вымершего оленя. Ашот любовался этими бесформенными, выпачканными в глине грудами останков.

— Это — лодыжка козла. Это — кусок клешни рака, — говорил он, — а это — клюв куропатки.

— Постой, постой! — прервал Ашота Гагик. — Ты мне, как дядя отшельник, евангелия не читай… Какое отношение имеет куропатка к этой пещере?

— Куропатка? Она попала в пещеру в брюхе филина, — не растерялся Ашот. — А филины, как ты уже знаешь, в этой пещере живут. Днем они прячутся в пещере, а ночью охотятся.

— Да, может быть, — неохотно согласился Гагик. — Но если даже ты и прав, что из этого? Кому это нужно?

— Почему? — удивился Ашот. — Ведь каждая из этих косточек о чем-нибудь рассказывает.

— Э! Не это нам сейчас важно, — пробормотал Гагик.

Но Ашот решил не обращать на него внимания.

— Вот эти рога, — упрямо продолжал он, — о многом говорят. Гигантские олени, которые носили их, жили в лесах. Значит, раньше здесь были большие и густые леса. Вот череп осла, вот копыто лошади, — перебирал Ашот свое богатство.[47]

— Ну уж и сказал! — снова с сомнением покачал головой Гагик. — Лиса — верно, барсук — верно, ну, а лошади-то с ослом что тут было делить? Нет, брат, заливаешь ты.

— Да это же так понятно! — до корней волос вспыхнул Ашот. — Звери разорвали лошадь или осла и по кускам притащили в это укромное место.

— Умнейшие вещи говорит, а? — вынужден был признать Гагик. — Но вот самого главного ты все-таки не сказал: зачем наш милый барс забрался в эту пещеру?

Юный натуралист на мгновение задумался, но потом, словно вспомнив что-то, оживился.

— Эта пещера была кладбищем животных, — ответил он. — Сюда они приходили, когда чувствовали приближение смерти, забирались в самые темные углы и ниши и там подыхали. Отец говорит, что умирающие животные всегда пытаются уйти подальше от глаз, скрыться.

— Вот теперь я верю, что ты охотник. Ну, а поскольку я на две недели старше, подойди, я по-отцовски поцелую тебя. И можешь говорить теперь сколько тебе угодно!

Гагик встал и, взяв из костра кусок угля, большими буквами написал на скале над входом в Пещеру барса:

КЛАДБИЩЕ ЖИВОТНЫХ

открыли под руководством Ашота Сарояна юные натуралисты средней школы имени Степана Шаумяна в селе Айгедзор 17 декабря 1953 года

Сделав эту надпись, он отступил на несколько шагов и, подбоченясь, с гордостью разглядывал свое произведение.

— Вот и памятная доска! Не говорил ли я, что в конце концов все будет хорошо!

Ашот слепил снежок и тщательно стер им с «памятной доски» слова «под руководством Ашота Сарояна».

«Раньше он никогда бы не сделал этого», — невольно промелькнуло в уме у Шушик. Она ничего не сказала и только улыбнулась Ашоту, а он, довольный своим поступком, тихо, как бы самому себе, сказал:

— Вот так-то лучше. Ну, вставайте, пора возвращаться.

Солнце зашло, и отблески его лучей уже затухали позади горных хребтов, когда, нагруженные своими трофеями, ребята пришли домой, в Пещеру отшельника.

Их сердца были спокойны. Враг уничтожен, и теперь они уже не погибнут. Наоборот, быть может, даже принесут какую-то пользу своей стране и ее науке.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
О том, что не единым хлебом сыт человек

Так, ценой великих испытаний и усилий, ребята достигли спокойствия и некоторой обеспеченности. Погода была хорошая, они во всеоружии готовы были встретить и дурную. Топливо было, пища — тоже. Было и жилье, теплое, удобное. Пусть горы Малого Кавказа посылают в ущелье сколько угодно метелей и вьюг — теперь они не страшны.

Набив травой шкуру барса, Ашот поставил чучело в одном из углов пещеры. Дико пофыркивая, сторонилась его Чернуха и с такой опаской загораживала собой своего детеныша, словно это бездыханное чучело могло вдруг ожить и разорвать ягненка.

Шушик разостлала на полу пещеры широкое пальто Ашота и, высыпав на него зерна пшеницы, начала очищать их от сора. Она собиралась варить кашу. Гагик с интересом наблюдал за работой девочки.

— Плов с мясом будешь делать, Шушик? — с необычайной для него скромностью спрашивал он.

— «Плов, плов»! У тебя одно на уме — как бы поесть! — И, подняв голову, Шушик сказала с упреком: — Вы все только о еде и беспокоитесь. А чистота? Мы совсем одичали. Гагик и Саркис даже не умываются.

И правда, теперь, когда они были сыты, новые требования предъявляла к ним жизнь. Еще десять дней назад Шушик хотела поднять этот вопрос, но побоялась, что мальчишки посмеются над ней. А сейчас ее слова достигли Цели.

— А как же умываться без мыла? — спросил Гагик.

— Мыло я нашла.

— В Барсовом ущелье — мыло?

— Да, то, что может заменить мыло. Пойду сейчас принесу, тогда и узнаете.

Пониже Глиняных копей Шушик остановилась и долго возилась здесь, что-то выкапывая из земли.

Вскоре она вернулась в пещеру с комком серой крепкой массы в руках.

— Что это?

— Дикое мыло, кил. В нем есть растительные жиры. Во время войны мама стирала этим мылом. А если сюда прибавить еще немного жира, совсем хорошо получится. Давайте делать мыло! Нарежем жир, вытопим… А, Гагик?

Гагик отнюдь не был чистюлей и неохотно принял участие в производстве мыла, тем более что на это дело потребовался еще и ценный медвежий жир.

Но работа все же началась. Когда ребята смешали расплавленный жир с массой, принесенной Шушик, хорошо ее вымесили и, разделив на кусочки, придали им форму мыла, Шушик сказала:

— Ну, берите теперь каждый по куску и мойтесь, а я буду поливать. Ах, неряхи, только о еде и думаете!

Кил и горячая вода действительно прекрасно смывали грязь с лица и рук. Шушик с помощью Гагика вымыла даже голову и от этого сразу повеселела, оживилась.

— Согрейте еще воды и вымойте ноги, — распорядилась она, и ей никто не возразил: все понимали, что в этой области она хозяйка. — И вообще, объявляю сегодняшний день санитарным. Наберем воду во все посудины, согреем, и я буду стирать белье — свое и ваше.

— Эге, это дело трудное!

— Ничего трудного. Ну, пошли за водой.

— Пойдем. Но зачем ты будешь стирать? Свое белье мы и сами постирать можем, — сказал Ашот.

Гагику такая деликатность вовсе не пришлась по вкусу.

— Эх, не даешь ты человеку возможности послужить коллективу! — с досадой сказал он.

— Вы подумайте, как хорошо: теперь у нас будет чистое белье, а ведь это очень важно, очень! Какая жизнь в грязи, — продолжала Шушик.

Она так вдохновилась своей маленькой победой, что предложила устроить даже баню.

— Это так просто! Стоит только заделать щели в двери, раскалить камни и облить их водой. Поднимется такой пар, что пещера станет настоящей баней. Вода горячая — купайся вволю!

Гагик открыл было рот, чтобы возразить, но Ашот не дал ему сказать и слова:

— Шушик права. День сегодня теплый, настоящий банный день. Будем купаться. Шушик, ты набери мелких камней около пещеры, Асо нарежет веток и сделает для каждого по венику — по русскому обычаю будем мыться. А мы с Гагиком пойдем за водой.

— Что-нибудь и мне поручи, — сказал Саркис.

— Тогда веники будешь готовить ты, а Асо пусть вместе с Шушик собирает камни.

Приготовления к бане не отняли много времени. Часа через два вода была нагрета, камни накалены, и от жаркого огня в пещере стало совсем тепло.

— Ну, вы пока раздевайтесь, а я сбегаю принесу еще немного мыла, — сказал Гагик и выбежал из пещеры.

Шушик в это время пасла на освещенном солнцем лужку Чернуху, а ягненка держала на руках. Она должна была купаться во вторую очередь. Но ждать пришлось долго. «Видно, что-то произошло в пещере», — начала тревожиться девочка.

А произошло вот что.

Ребята давно уже почти искупались, но ждали Гагика, а его все не было.

Ашот решил сходить за ним.

Он нашел товарища дремлющим, спрятавшимся за камнем в ивняке.

— Как тебе не стыдно! Куда ты пропал?

— Не могу, — коротко ответил Гагик.

— Чего не можешь? Заболел ты, что ли?

— Не могу… не могу, — тупо твердил Гагик. — Дома вымоюсь.

Ашот не знал, то ли смеяться ему, то ли злиться, но натура взяла верх, и он стал выговаривать Гагику:

— А еще о недостатках Саркиса говорил, о том, что его трудно исправить! На себя-то посмотри! Сбежал! И от чего сбежал? От мытья!

— Переменюсь я, братец… На какой образец хочешь, на тот и переменюсь. Только о бане лучше со мной не разговаривай, я в такой холод раздеваться не могу.

— «Не могу, не могу»! Заладил одно и то же! — разозлился Анют. — Ты бы о коллективе-то подумал! Нельзя же нарушать правила общежития!

— Опять лекция! Ах, Ашот-джан, речи твои — услада моя. Трудно оторваться от них!

И, словно приговоренный к казни, поплелся Гаги домой, а Ашот, все еще опасаясь, что товарищ снова сбежит, конвоировал его вплоть до самой пещеры.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
О том, что нет худа без добра

В борьбе за существование ребята случайно сделали ряд важных, суливших стране большую пользу открытий. Они и не помышляли об этом, им и в голову не приходило, что опыт их пребывания в пещере может многое подсказать не только их селу, но и всей стране.

Один Ашот делал из своих раздумий некоторые выводы и считал их такими важными, что ожидал лишь подходящего момента, чтобы поведать о них товарищам.

И этот момент наступил.

После купания ребята сидели у костра, посвежевшие, повеселевшие. Только Шушик, уединившись с Асо, что-то терпеливо объясняла ему, — кажется, грамматические правила.

— Нам надо обсудить несколько новых событий, происшедших за последние дни, — официально объявил Ашот. — Прежде всего — Чернуха.

— Ну, что тут обсуждать? Чернуха есть овца. Она родила и пришла вслед за ягненком, — зевнув, сказал Гагик. — Давайте-ка лучше подумаем, как нам сберечь медвежье мясо, чтобы оно до весны не испортилось.

— Не испортится, не бойся. Пусть себе лежит в том холодном углу, уцелеет. А ты вот скажи, почему Чернуха родила именно сейчас.

— Э, не все ли мне равно?

— Нет, не все равно, — ведь ягнята Чернухи принесут нашей ферме большую пользу. Это, — Ашот указал на новорожденного, — уже новая порода овец. Они не станут погибать зимой от холода, а корм будут искать под снегом.

Асо так обрадовался, как радуются только простодушные люди.

— Верно! — воскликнул он. — Новая, выносящая холод порода! Мой отец с ума сойдет от радости!

— Радоваться можно, — рассудительно сказал Гагик, — но сходить с ума не следует. Не пора ли нам обедать, Ашот? Ведь мясо…

— Потерпи, Гагик, мы ведь только что начали… Ашоту дай только волю — до света будет говорить о животных, о природе. Разговор о «морозоустойчивом» ягненке навел его на новую мысль.

— А кто знает, какой вред принес колхозу нынешний ранний снег? — неожиданно спросил он.

— Часть хлопка осталась под снегом.

— Нет, Шушик, хлопок можно будет собрать и весной, хотя качество его будет не то. Но вот виноградные лозы мы, конечно, не успели прикрыть землей, они оказались на холоде и замерзнут. Пойдем, пока день впереди, в Виноградный сад, там все и выясним.

В саду они вскопали снег, подняли лежавшие под ним лозы и нашли под ними опавшие ягоды винограда. Ночной мороз прихватил их и сделал твердыми, как орешки.

— Ах, прошли те счастливые денечки, когда мы ели свежий виноград! — вздохнул Гагик. — И зачем ты нас сюда привел? Чтобы напомнить о счастливом прошлом?

— Нет, — сказал Ашот. — Мы должны обрезать лозу и прикрыть землей. Асо, дай сюда ножик, а вы возьмите топор и прорубите в земле канавку.

Когда достаточное количество черенков было собрано и зарыто в землю, Ашот присел на камень.

— Да, — торжественно сказал он, — немало горя мы здесь хлебнули, но ради одних этих черенков стоило пострадать. Ведь они дадут возможность колхозу разбить новый сад, и в этом саду не нужно будет зарывать лозу осенью и весной отрывать: здешняя лоза привыкла к морозам.

Асо с удивлением увидел, что слова Ашота необычайно обрадовали и Гагика, и Шушик, и даже Саркиса. Проводя все дни свои с овечьими стадами, он не мог понять всего значения этого открытия так, как поняли его дети виноградарей. Они-то знали, с какими трудами и расходами связаны ежегодные осенние и весенние работы в виноградных садах. Тем более, что эту работу и механизировать-то очень трудно. Каждую осень после сбора урожая не только все колхозники были заняты тем, что укрывали лозу, но приглашали для этого людей из горных районов, лишь бы успеть. А если зима, как в этом, 1953 году, наступала внезапно, лоза гибла, и целых три года надо было ждать, пока начнут плодоносить новые кусты.

Дикий виноградник Барсова ущелья мог многое подсказать виноградарям — ведь и эту лозу посадил человек. Часть ее в зимние холода погибла, другая приспособилась к суровым природным условиям, к холоду, к засухе, и давала урожай. Она одичала, так как не было человека, который ухаживал бы за ней, зато с годами приобрела особую жизнестойкость, сопротивляемость невзгодам, болезням.

Все это ребята прекрасно поняли и потому с воодушевлением принялись за работу. Они прорыли канавы — траншеи и заботливо укрыли в них большое количество черенков.

— Вот это дело! Из-за этой нашей лозы сюда, может, и ученые приедут, — сказал Ашот.

Пока ребята работали, к ущелью незаметно подкрались сумерки, в расщелинах скал сгустился туман.

— Будь он неладен, этот поток! — подмигнув товарищам, сказал Гагик. — Не унеси он моего аба, я бы сейчас Шушик прикрыл.

Асо понял намек и погрозил Гагику дубинкой.

— А ведь верно: в полдень в бане парились, а сейчас тоже как из бани — все мокрые. Идем-ка, — распорядился Ашот, — не заболеть бы.

С еще большим нетерпением ожидали теперь ребята того дня, когда вернутся в село. Ведь не с пустыми руками они придут, а с ценными, полезными находками. И люди смогут сказать, что даже запертые в скалах, оторванные от жизни пионеры села Айгедзор думали о своей стране, сделали для нее кое-что хорошее.

Все дышало в этот вечер миром. Певуче гудела новая печка, распространяя приятное тепло. Ни дыма, ни копоти не было теперь в пещере, воздух был чистый и свежий.

Чернуха, кажется, уже убедилась в том, что барс не может ожить. Она спокойно лежала у него под боком и мирно пережевывала жвачку.

Асо снова вынул свою волшебную свирель, и ее сладкие, мелодичные переливы переносили ребят на зеленые луга Кавказских. гор, в мир чистых душою пастухов-кочевников.

Асо играл, а Чернуха, жуя травинку, чутко вслушивалась в звуки свирели. Так, слегка склонив голову, слушал своего хозяина и друг его Бойнах. Ягненок уютно пристроился на своем обычном месте — на коленях у Шушик. Даже ночью девочка не расставалась со своим любимцем и засыпала, обняв его. Вероятно, в благодарность за это с особенной нежностью относилась к Шушик Чернуха.

Она тоже ложилась поближе к девочке и, не спуская глаз с ягненка, до самого рассвета не переставая жевала жвачку.

В этот вечер другой питомец Шушик, ежик, почему-то вовсе не вышел из своего убежища, и это было странно.

Шушик пошла за ним, принесла к печке, но ежик был необычно скучный, вялый, ни на что не реагировал.

— Заболел мой ежик… — расстроилась девочка. — Посмотри, Ашот: он не бегает, не ест.

— Засыпает. В зимнюю спячку впадает, не буди, — объяснил Ашот. — Давай отнесем его в гнездо.

Они наполнили впадину в стене сухими листьями и травами и уложили на них ежика.

— Пусть никто его не беспокоит, он уже уснул… до марта месяца, — сказал Ашот.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
О том, что было бы, если бы…

На сорок пятый день своего плена, сытно поужинав, ребята уселись вокруг печки и долго молчали, думая каждый о своем.

Саркис сидел, мрачно опустив свою большую голову. Чем больше он сближался с ребятами, тем все более задумчивым и молчаливым становился. Большая внутренняя борьба происходила, по-видимому, в сердце мальчика.

Подняв глаза на Ашота, он вдруг спросил:

— Когда мы вернемся в село, как мне жить?

Его томил вопрос об отношениях с отцом, но прямо сказать об этом мальчик не смог.

— Как жить? Так, как подскажет тебе твоя совесть.

— Моя совесть? Моя совесть говорит мне… — Он помолчал и, словно отважившись, взволнованно добавил: — Но тяжело, ведь он отец мой!

В самом деле, трудную задачу задал товарищам Саркис. Что сказать ему, что посоветовать? Все молчали, и только Ашот, как наиболее решительный и, к слову сказать, наиболее прямолинейный, глядя в глаза Саркису, сказал:

— Что, по-твоему, важнее для пионера: личные интересы или интересы колхоза?

Снова воцарилось молчание, но оно о многом сказало Саркису. Значит, все думают так же. Значит, настало время решать.

— Хорошо, — только и смог он сказать, но взгляд его, выражение лица, высоко поднятая голова — все свидетельствовало о победе, которую мальчик одержал над самим собой.

Прошло еще несколько минут, и Саркис сказал:

— В селе мне никто не говорил об отце. Почему вы молчали? Чем раньше я узнал бы правду, тем лучше было бы для меня. Ведь о его поступках я многого не знал.

Вопрос был поставлен разумно, и Ашот раздумывал, как ответить на него, когда вмешался Гагик:

— Ты слышал поговорку: «У того, кто говорит правду, должен конь под седлом стоять, чтобы, сказав, можно было сесть и удрать».

Ребята засмеялись, а Гагик серьезно продолжал:

— Да, тот, кто говорил правду, должен был бы сейчас же унести ноги в Барсове ущелье, чтобы голову спасти. Ну, а раз мы и так оказались в этом ущелье, чего же молчать?

— Это, конечно, ответ несерьезный, — возразил Ашот. — Дело в том, Саркис, что, если бы мы в селе обо всем этом тебе сказали, не подействовало бы. А здесь — другое. Условия другие. Тут мы все вместе открыли тебе глаза, и обстоятельства. помогли этому:… Сам знаешь, какие. А потом, ты думаешь, что мы в селе умалчиваем о несправедливых делах? Говорим! Но там часто услышишь: «Вы еще дети, не вашего ума дело». Нет, нашего! — Левая щека его нервно дрогнула, а глаза заискрились всем знакомым огнем. — Пусть не думают, что мы ничего не смыслим. Мы все видим и понимаем! — повысил он голос. — Вот вырастем — докажем.

— Ашот, а ты, когда вырастешь, будешь нашим председателем? — простодушно спросил Асо.

Все засмеялись, а Ашот так прямо и ответил:

— Да, буду! Я себе целью поставил стать председателем нашего колхоза. Как хотите это назовите — честолюбием или еще чем. Я стану агрономом. Думаете, к славе стремлюсь? Нет, я хочу помочь нашим колхозникам, хочу, чтобы им лучше жилось и чтобы не было несправедливостей.

— Интересно! Расскажи, как же ты будешь править селом? — с лукавой усмешкой попросила Шушик.

Ашот открыл было рот, чтобы ответить, но Саркис перебил его.

— Погоди, Ашот, — сказал он. — Вот вы тут много говорили о колхозном складе и о лавке в Ереване. Даже Гагик как-то сказал, что склад и лавка портят людей. Это верно. Я с этим делом знаком. А ты скажи, что надо сделать, чтобы наша лавка не портила продавца. Ведь там продукты, деньги. Какого бы честного человека ни приставил, все равно постепенно испортится. И склад тоже. Что хочешь говори, но склад — соблазнительное дело. — Саркис покраснел, словно уличенный в чем-то нехорошем.

— Неверно! — возразил Ашот. — Вот я расскажу вам одну историю, и ты, Саркис, увидишь, что склад может соблазнить только очень слабовольного, малодушного и, прости, жадного человека. Эту историю я слышал от отца.

Ашот остановился, смущенно посмотрел на Саркиса, но потом» махнув рукой, начал:

— Может, то, что я скажу, и обидит кого-нибудь, но все равно… Когда советская власть только что установилась в Ереване, отца назначили в охрану центрального ереванского склада. С тем же оружием, какое у него было, в той же походной шинели он и пошел туда. В Армении тогда свирепствовал голод, люди болели тифом и другими болезнями. Все получали в день по полфунта селедки и по четверти фунта хлеба. В дни военного коммунизма, говорил отец, зарплаты не было. Но работали все с большим воодушевлением.

В эти дни с севера пришел поезд и остановился у ереванского вокзала Вагоны до потолка были набиты мукой и шоколадом. Когда складские рабочие выгрузили продукты и разошлись по домам, они, конечно, надеялись, что им тоже кое-что достанется, и эту радостную весть принесли своим семьям.

Целый день люди работали на складе, и запах шоколада кружил им головы. Некоторые, может, и думали хоть по кусочку взять детям. Разве заметят? Ведь его было очень много! Но даже в этих еще неграмотных людях революция воспитала высокую сознательность. «Как можно? С какой совестью ты понесешь своим детям шоколад, когда другие дети умирают от голода?»

В сердцах работников склада происходила жестокая борьба, и борьбе этой положил конец приехавший в склад народный комиссар продовольствия Александр Бекзадян.

Он обошел все помещения и остался доволен. Запах шоколада и его раздражал, мучил — ведь комиссар получал тогда паек не больший, чем рядовой рабочий.

«Товарищ комиссар, вы хоть бы кусочек съели», — предложил ему заведующий складом.

Но комиссар отказался. Он попросил собрать служащих склада и сказал им:

«Товарищи, сейчас наша страна — это страна сирот. Я приехал, чтобы лично попросить вас не дотрагиваться до шоколада: советская Россия прислала его для наших сирот».

Сказал и уехал. И никто из сорока семи человек не прикоснулся к шоколаду.

Видите теперь, что честного человека не испортит никакая должность.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
О том, что пишет знатный охотник Борода Асатур своим друзьям в Айгедзоре

Огоньки среди скал, которые увидел Паруйр, проезжая ночью мимо Барсова ущелья, все время не давали ему покоя. Они неотступно возникали перед ним, то ярко загораясь, то теряясь во мгле, словно падающие звезды.

Инстинкт подсказывал Паруйру, что тут что-то кроется, но мысли были затуманены, путались, и разрешить загадку ему было не по силам. И все же однажды ночью, когда он беспокойно ворочался в постели, его вдруг осенило: «Когда пропали ребята? Седьмого ноября. А поток? Поток пронесся двадцать пятого. — Паруйр хорошо запомнил этот день. — А раз так, — рассуждал он, — то как могли попасть в него ребята восемнадцать дней спустя после того, как они пропали?»

От этой мысли сердце Паруйра забилось так сильно, что он вскочил с кровати и зажег свет:

— Жена, вставай!

— Ты что, рехнулся? — рассердилась она.

— Конечно, рехнулся. Вот скажу сейчас — рехнешься и ты. Сын наш не утонул!

И Паруйр взволнованно поделился с женой пришедшей ему на ум мыслью. Утраченные было надежды вновь воскресли в сердцах супругов, и всю ночь они провели без сна, увлеченно строя разные догадки. А утром, чуть свет, Паруйр поднял на ноги всех матерей и отцов пропавших ребят, и они спешно собрались на совещание. Не любил Арам Паруйра, не считал его серьезным человеком, а потому и сказал в ответ на его слова:

— Вот еще тоже! А может, быть, поток и седьмого проносился? Откуда ты знаешь?

И, махнув рукой, ушел. Беспокойно бегавшие глаза Паруйра действовали ему на нервы.

Начались споры, расспросы, однако никто не мог сказать точно, вытекал ли седьмого ноября из Барсова ущелья поток. Это ведь далеко от села, да и место пустынное.

И так же быстро, как возникли, увяли новые надежды родителей. Слишком неоспоримы были факты: ведь что ни говори, а вещи детей были найдены в русле потока.

Не успел Арам задуматься как следует над услышанным, как пришло письмо от старого, охотника — Бороды Асатура.

«От севанского села Личк моему приятелю Араму, всем близким пропавших ребят, всем большим и малым Айгедзора привет! — так начиналось это письмо. — Примите уважение очагам вашим, и да будет обилен ваш хлеб.

Арам- джан! Небо свидетель, сна и покоя не знаю с того дня, как оставил вас с мокрыми глазами и вернулся в наше село. Много ночей с того дня не спал я до свету, думая о пропавших детях. А когда мать нашего Грикора получила письмо о том, что ребят унес поток, сердца наши и совсем заныли. Вот и подумал я тогда о делах мира сего. Но, Арам-джан, со вчерашнего дня и еще одна мысль вошла мне в голову и не дает покоя. Думал я над нею всю эту ночь и решил, что не могли ребята утонуть в потоке… Спросишь, почему?

Первое, Пятеро ребят не могли уснуть одинаково глубоко — так, чтобы ни один не услышал приближения воды. Этому я не верю. Не забывай, что человек в лесу и в поле спит всегда настороженно. Такова природа. Сам того не понимая, он остерегается всего — животных, разных случайностей. Значит, хоть один из пяти должен был спать так чутко, что поток не мог бы застать его врасплох. Он бы и товарищей поднял и сам отбежал бы в сторону. Это одно.

Второе. Быстрые горные реки и потоки всегда выбрасывают утопленника на берег.

Третье. Как мог поток унести всех? Хоть один уцепился бы за куст или за камень — так подсказывает мой разум.

Четвертое. Поток не мог снять с пастушка-курда аба. Понял? А уж собака-то и вовсе не могла утонуть. Ты ведь должен знать, что собака, если она с хозяином в лесу, никогда возле него не заснет. Она может притвориться спящей, но и с закрытыми глазами все видит, все слышит. Собака еще издали почует приближение опасности и всегда предупредит хозяина. Значит, заслышав шум потока, собака должна была вскочить, залаять, дать знать… А если бы она сама попала в поток, то спаслась бы, выплыла.

Понял, Арам-джан? Мы с тобою всю жизнь на природе, и потому я спокоен — ты меня поймешь. Послушайте меня: идите вверх по руслу потока. Поднимитесь по этому пути и поглядите, не оставил ли поток там, наверху, какие-нибудь следы ребят. Если, найдете, надо будет пробраться в Барсова ущелье, раз воды вырываются оттуда.

Вот, Арам-джан, мой добрый совет вам, и да посмотрит на вас ласково глаз неба, и да найдет каждый свою дорогую потерю.

Остаюсь, желая вам добра,

охотник Асатур.

1953 года, декабря 17-го.

Под диктовку деда Асатура написал его внук Камо».

Письмо деда Асатура придало некоторый смысл слухам, распространяемым Паруйром, и кровь в жилах Арама закипела, сердце забилось чаще, сильнее.

Выйдя из дому, он тотчас же побрел к Аршаку.

— Аршак, мы ведь не искали ребят выше главного шоссе?

— Нет. Зачем было искать? Все ясно, — подавленно сказал Аршак.

— Ясно-то ясно, но было бы неплохо и наверху поглядеть. Мы ведь ни одного тела не нашли, значит, есть еще надежда…

— Эх! — махнул рукой Аршак. — Были бы живы, откуда-нибудь да подали бы голос. Нет, понапрасну это. Нашли же мы одежду.

— Одежду? Разве мог поток снять с них одежду? — повторил Арам слова деда Асатура. — Пойдем, говорю… Послушай меня.

Аршак уступил. Оседлав лошадей, они спустились к руслу потока.

Здесь, привязав лошадей к кусту, они снова пошли по следам, оставленным потоком, но — теперь уже не вниз, а вверх от дороги, к краям кряжей, за которыми вдали виднелись рыжие скалы Барсова ущелья. По дороге им попадались ветки, вынесенные из ущелья водой.

— Откуда бы им взяться, этим веткам? Ведь вода через лес не пробегает. Раньше мы их тут никогда не видали, — вслух размышлял Арам.

И чем выше по течению потока поднимались они, выискивая в его сухом русле признаки жизни, тем сильнее одолевало Арама какое-то странное, беспокойное чувство.

Но вот наконец он нашел то, что, казалось, искал. Это была еловая ветка, оставленная потоком на одном из его берегов.

Арам взволновался.

— Они в Барсовом ущелье были, наши ребята! — воскликнул он.

— Откуда ты знаешь?

— Ветка обрезана ножом.

Однако Аршак снова безнадежно махнул рукой.

— Что мне ветка! — грустно сказал он.

Но, закаленный в охотничьих походах, Арам не принадлежал к числу тех, кто быстро разочаровывается. Увлекаемый какой-то смутной надеждой, зародившейся в его сердце, он упорно продолжал поиски.

Арам верил в счастье не так, конечно, как верят в него суеверные люди. Он называл счастьем неожиданное открытие, находку, неожиданно подвернувшуюся дичь. «Охота — дело счастья», «Повезет — пустым с охоты не вернусь». И такое счастье часто улыбалось ему в лесах и полях, часто вызволяло его из самых, казалось, безнадежных положений. Вот и сейчас он на него полагался.

— Опять ты не так понял, Аршак. Дело не только в ноже, а в том, что ветка-то из Барсова ущелья сюда попала.

— Почем ты знаешь? — с недоверием спросил Аршак.

— Подумай сам! Где же ты еще елку видел на пути потока? Нигде их нет!

Аршак посмотрел вверх, туда, откуда вытекал поток. Там в лучах заходившего солнца переливались окружавшие ущелье красно-рыжие скалы. Издали они были похожи на великолепные дворцы, окруженные крепостными стенами, башнями. И на этих красных скалах кое-где зеленели небольшие разлапистые елочки.

— Ладно… Скажем, что ветка эта и верно из Барсова ущелья.

— А значит, что и книжка из Барсова ущелья сюда попала и аба Асо.

— Э, брат Арам, не все ли равно, где погибли наши дети — в поле или в горах? — мрачно сказал Аршак. — Темнеет, едем-ка домой.

— Нет, нам нужно проникнуть в ущелье, — жестко возразил Арам. — Кто знает! На свете бывает много случайностей. — И вдруг радостная улыбка озарила его смуглое похудевшее лицо. — А вдруг они живы? Вдруг они и книжку и одежду нарочно бросили в поток, чтобы хоть так дать знать, где находятся? Ах, где же ты, счастье охотничье? — И Арам так вздохнул, что, казалось, вся душа его вырвалась с этим вздохом наружу. — Ну, что ты задумался? Идем!

— Что ж, идем, — вяло отозвался Аршак.

Они подошли к скалам, закрывавшим ущелье со стороны Арарата, и остановились у русла потока, там, где он низвергается со страшной высоты, унося с собой все, что лежит на пути. У самого подножия поток вырыл глубокую яму, и в этой-то яме Арам нашел скрюченный от воды и солнца детский башмак.

— Смотри, Аршак! — радостно воскликнул он. — Смотри! Говорю я тебе, что они в Барсовом ущелье были! Мудрец этот дед Асатур, прямо мудрец! Ведь это, наверное, ботинок Шушик, дочери Ашхен. — Несколько секунд он горестно молчал, раздумывал. — Бедная девочка! Нет, Аршак, видать, погибли наши ребята. Впустую Я надеялся на что-то. Когда люди дают о себе знать, они кидают бумаги, книги, ну, на худой конец, какую-нибудь лишнюю куртку. Но не станут же они снимать башмаки и ходить босыми по снегу?

И, ослабев, Арам сел на камень. Сердце его сжималось так, что, казалось, вот-вот разорвется. Нет, пропал, погиб его красавец сын, его надежда. Какого охотника он из него готовил! Как учил быть бесстрашным, не бояться даже барса, быть ловким и увертливым, как рысь, и, как лев, великодушным. Да… Большое будущее ждало его умного и чистого сердцем сына.

— Пойдем, — пришел он в себя и поднялся. — Впрочем, нет, Аршак. Ты пойди возьми лошадей и вернись в село.

— А ты?

— А я поднимусь наверх, приду позже.

— Некуда тебе подниматься! Пойдем…

— Нет, нет. Ночь будет лунной, поброжу немного, погляжу, что там, за скалами. Да и не могу дома сидеть, сердце разрывается. Иди, иди.

Аршак подчинился и пошел к лошадям, а Арам, свернув вдоль подножия скал вправо, стал подниматься вверх по их склонам.

С сердцем, в котором все еще теплилась надежда, поднимался он на вершину гор, примыкавших к Барсову ущелью с востока. «Эх, где ты, судьбина? Обернулись бы слова охотника Асатура правдой, ничего бы мне больше от мира не надо», — думал Арам, поднимаясь, тяжело дыша, на выступы рыжих скал.

Прежде чем выйти на место, откуда, как он понимал, к солончакам Араратской долины сбегали козы, ему пришлось обогнуть почти половину горы.

Это был уже знакомый нам верхний край той Дьявольской тропы, по которой ребята ушли, покинув ферму.

Арам сел на выступ и окинул взглядом расстилавшееся внизу Барсово ущелье.

Стояла последняя ноль осени.

Луна еще только поднималась на побледневший небесный свод. Ее неяркий свет озарил глядящие на запад хребты по ту сторону ущелья. На восточных же, по которым спустились ребята, еще царила мгла. Внизу мрачно разевала свой черный зев глубокая пропасть.

Арам сидел на камне, напряженно вслушиваясь в голоса природы. Но в царившей вокруг тишине он, казалось, слышал только, как пульсирует кровь в его жилах.

Но вот луна ярко осветила ивы и карагачи.

«Что это? — удивился Арам, — Ведь там, рядом с ивами, всегда были карагачи. У карагача темная кора. Почему они стали белыми? Кто мог так, догола, раздеть эти деревья?»

Странное дерево с раскинутыми в стороны обнаженными белыми ветвями встревожило Арама. Однако он сдерживал себя. Он был похож на человека, который, стоя на берегу узенькой, но быстро несущейся речки, не может решить, перепрыгнуть на другой берег или не рисковать.

Ему хотелось крикнуть, подать отсюда, с вершины скал, голос — для того ведь и поднялся он сюда, едва переводя дыхание. Но он боялся. Ведь если одни только горы и отзовутся ему своим гулким эхом, рухнет его последняя надежда.

Долго сидел он так и, наконец решившись, сказал самому себе:

— Ну, испытаем же тебя, мое счастье!

Он поднялся с места и открыл было рот, чтобы громко, как можно громче крикнуть, но так и не сумел. Словно какая-то сила сдавила ему горло, сердце страшно билось. Казалось, что от крика этого будет зависеть вся его жизнь — быть ему или не быть.

Арам переждал, заставил себя немного успокоиться, откашлялся и, наполнив легкие холодным, свежим воздухом гор, изо всех сил крикнул:

— Ашот, эй, Ашо-от!

«Ашот, эй, Ашо-от!» — загремело в горах.

Арам умолк. Он весь превратился в слух, замер и, стараясь не дышать, склонился над ущельем.

Прошло всего несколько секунд, но они ему показались вечностью.

И, когда он, теряя последние крупицы надежды, собирался повторить свой призыв, вдруг сверкнуло во мгле сумасшедшее охотничье счастье… С противоположных кряжей вдруг донесся до него тоненький голос:

— Ге-эй!

А затем тот же голос тревожно крикнул:

— Эй, Ашот, Гагик! Вставайте скорее, нас зовут!

Так чист был ночной воздух, что до чутких ушей Арама ясно долетел не только голос, но и слова.

Услышав имя сына, которого он любил больше жизни, Арам, этот крепкий, как скала человек, обессилено опустился на камень И зарыдал. Горячие слезы закапали из глаз, потекли по обожженному солнцем и ветрами лицу. С сердца спадал томивший его в течение полутора месяцев тяжелый груз.

А со скал напротив доносилось:

— Здесь мы, здесь!

— Помогите, освободите нас!

Долетел до Арама и плач. Громко рыдала девочка- вероятно, от счастья, как, и он, взрослый, закаленный жизнью человек.

Арам поднялся, хотел ответить, но не смог — голос не подчинялся ему, что-то сжимало горло.

Он схватил ружье, и один за другим прогремели в горах два выстрела. Два огонька вспыхнули, вырвавшись из стальных трубок охотничьей двустволки Арама.

— Джан! Отец мой, отец!

Ашоту знакомы были эти выстрелы. Всегда на охоте, когда они теряли друг друга в горах, отец звал его к себе двумя выстрелами. Это был их условный сигнал.

— Дядя Арам, дядя Арам! — прозвучал тоненький голос Гагика.

— Отец, отец! — возбужденно кричал Ашот.

Навзрыд плакала Шушик.

Ночью в горах кричать не надо. Достаточно просто говорить четко и ясно, и, если между говорящими лежит ущелье, а от одного склона до другого очень далеко, воздух, наполняющий ущелье, донесет каждое слово, так, он чист и спокоен.

Это хорошо знал Арам, и, стараясь унять свое сердце, заставить успокоиться, он начал говорить обычным своим голосом, почти так, как говорил дома.

— Эй, сынок, живы? Все?

— Живы, живы! — во все горло закричал Ашот, и от этого разобрать его слова было трудно.

— Говори тихо, так, как я. Здоровы? Больных нет?

— Здоровы, дядя Арам. Ведь мы прямо на даче! Воздух чистый, прохладный, — не давая говорить Ашоту, отозвался Гагик.

Арам звонко, радостно рассмеялся:

— Эй, парень! Ты все таксой же балагур? Ну, как вы? Как жили?

— Не видно тебя, отец, выйди на свет, — попросил Ашот.

Арам поднялся на выступ, освещенный луной, и ребята увидели четкий силуэт гигантского мужчины с ружьем в руках.

— Ох, когда же ты успел стать таким большим, дядя Арам? — изумленно спросил Гагик.

Он, конечно, шутил. Ведь на фоне неба и орел, сидящий на вершине горы, кажется огромным-преогромным. Что же говорить о человеке!

Завязалась долгая беседа. Взволнованные сердца понемногу успокаивались.

— Где мама моя? Как сестренки? — расспрашивала Шушик.

— Ашхен сейчас, наверное, над башмаком твоим плачет. Башмак твой мы нашли в русле потока. Книжки нашли ваши. А твое аба, Асо, в селе тебя ждет. Ну ладно! Я сейчас к вам спущусь.

— Не надо, отец! Тропа закрыта! Вернись в село, а завтра утром придете за нами, — сказал Ашот.

— Иду, иду к тебе, львенок мой! Что мне сейчас в селе делать?

— Тропа обледенела, не ходи! — в тревоге закричал Ашот. — Вернись домой, маму успокой, всех успокой.

— Да, да, сын мой! Человек не должен в одиночку радоваться! Ждите, мы скоро придем за вами.

И Арам зашагал так легко, словно ноги не касались земли, словно на облаке он несся.

Луна озаряла молочным светом долину Арарата, белоснежные седые главы Арарата, окрестные хребты. Так тихо было вокруг, так величественно, словно сама вселенная была полна какой-то радостной тайны. Или это отдаленное дыхание весны доносилось сюда? А может быть, просто в сердце счастливого отца рождались и звучали радостные звуки, сверкали весенние краски?

Легко- легко шел Арам. Иногда он останавливался, оглядывая мир, расстилавшийся внизу. Он чувствовал себя гордым и сильным, ему казалось, что никакие силы в мире не могут его, победить.

На холме, гордо возвышавшемся над селом, Арам остановился. Горы, нисходившие к полям, здесь кончались, и от подножия холма расстилалась равнина.

У холма обрывалась и балка, отходившая от гор. У ее нижнего конца лежало село. Сейчас оно крепко спало. Спали под белым снежным покрывалом и сады, окружавшие Айгедзор. Только светлые огни электрических фонарей, цепочками тянувшиеся по его улочкам, говорили о том, что жизнь не остановилась.

Арам присел на краю дороги, посмотрел на родное село, потом встал и голосом, в котором звенела неудержимая радость, крикнул что было мочи:

— Эй, земляки! Вставайте! Вставайте, ребят нашел!

Потом он вскинул к небу ружье, и, возвещая радостную весть, из двух стволов вырвались пламя и гром.

— Эй, люди! Нашел ребят, нашел, вставайте! Разбуженные выстрелами, айгедзорцы вскакивали с постели, зажигали огни. Заскрипели двери, полуодетые люди выбегали на улицу.

— Арам! Это Арам! Дети нашлись! Вставайте! — неслось по всему селу.

Еще не рассвело, когда природные стены, окружавшие Барсово ущелье, наполнились народом. У всех в руках были факелы, и в их свете силуэты и движения людей приобретали фантастический характер. Тени разрастались, множились и так причудливо двигались по скалам, что ребятам, смотревшим на них снизу, начинало казаться, будто там, в скалах, идет жаркий бой с врагами, напавшими на какую-то средневековую крепость.

На Дьявольской тропе, освобождая ее ото льда и снега, работали колхозники. Сотни людей толпились вверху, на скалах, ярко горели гигантские факелы. Сквозь шум, царивший на горе, до детей то и дело доносились хватающие за сердце крики:

— Дети, дети наши нашлись! Дорогие наши!

ЭПИЛОГ

Жарко в Араратской долине — так жарко, что к полудню воздух становится плотным, как туман. Сухая мгла окутывает землю. Все живое укрывается от палящего солнца. Птицы улетают в далекие прохладные края, а бескрылые прячутся в складках земли. Змеи и те уползают в горы — «на дачу».

И вот в эту ужасную жару, когда на небе нет ни облачка, с рыжих гор, нависших слева над равниной, вдруг скатывается бурный мутный поток. С грохотом и гулом несется он вниз, к Араксу, вливается в реку и, замутив ее прозрачные воды, исчезает. Будто его и не было!

Что же это за поток? Где он родился и откуда бежит?

Целые века ломали голову люди над этой загадкой, и загадка эта, верно, так и осталась бы неразрешенной, если бы в один прекрасный осенний день группа пионеров не вышла из села Айгедзор на стоящую в горах ферму, чтобы навестить своих подшефных телят. На обратном пути они попали в Барсово ущелье и полтора месяца провели у него в плену.

Грозные стихии горной зимы обрушили на детей морозы, метели, заставили голодать, испытывать тяжелые лишения, грозили погубить. Но пионеры не погибли и не пали духом. Наоборот, из этой тяжелой борьбы они вышли победителями.

Миновали те трудные дни, морозы, пурга, голод.

Снова весна в Араратской долине, снова вздулись и помутнели воды Аракса.

Книзу от Барсова ущелья, на невозделанных частях Араратской долины, гремя и дымя, наступают на целину мощные бульдозеры и тракторы. Они взрывают еще никем не тронутые земли и широкими рядами выкладывают гряды желтой глинистой почвы.

Садовод Аршак вынимает из корзинки черенки одичавшей виноградной лозы и связочками вручает их окружившим его школьникам.

— Ну, дорогие мои, сажайте, да поаккуратнее — так, чтобы все проросли! — наставляет он юных помощников.

И черенки винограда, выращенного когда-то в Барсовом ущелье, заботливо опускаются в траншейки.

Председателя Арута в колхозе больше нет. Теперь другие люди управляют коллективным хозяйством Айгедзора, и под их руководством рождается этот сад. Это будет единственный в Араратской долине сад, который на зиму не придется накрывать землей, а весною откапывать. Осуществится мечта Артэма Сароянца, завещавшего людям плоды своей долголетней жизни.

Со стороны Еревана прикатила и свернула вправо, на сухое русло таинственного потока, машина. Из нее вышли люди в брезентовых сапогах, с папками в руках.

— А ну, кто тут есть из «пленников Барсова ущелья»? — спросил один из приезжих. — Не покажут ли они нам, где был Виноградный сад?

Это были работники Академии наук. Они приехали за черенками для опытной станции.

Потом из Еревана приехали е Айгедзор и геологи. Они обследовали пещеру и разгадали тайну потока.

Взорвав скалы, геологи обнаружили подземный бассейн с мрачными и холодными ходами. Устье этого водоема замыкал движущийся камень. Когда бассейн наполнялся водой, то под ее напором камень поворачивался и поток вырывался наружу. Уйдет вода — камень вновь становится на свое место.

Вот каким простым оказалось происхождение этого таинственного потока.

Колхоз привел в порядок подземный бассейн. С осени а до конца весны вода собирается в нем, но не выливается уже, когда ей заблагорассудится. Нет. Едва молодые посадки начинают требовать влаги, охотник Арам спускается по Дьявольской тропе в Барсово ущелье и открывает устроенный здесь шлюз.

Однажды на вершине горы Арам заметил одинокого барана, с изумлением наблюдавшего за спокойным течением воды. Это был сын Чернухи. Мать его давно уже жила на ферме, а он все еще вел дикую жизнь, и ни приманки Асо, ни уловки Арама не действовали — на него. Рожденный среди свободной природы, выросший на свободе, он не пожелал расстаться, с любимыми горами.

Сегодня пятница. Через два дня Шушик придет на ферму, а у Асо еще не все уроки сделаны. Ничего! Он успеет. Ни разу еще не пришлось краснеть пастушку перед своей маленькой учительницей.

С теплым чувством достает Асо из-за пояса свою любимую дудочку.

«Ло- ло-ло-ло…» — разносится над лугами.

Асо поднимает камешек и кидает им в расшалившуюся козу, затем снимает с себя войлочный колпак, обвитый шелковым шарфом, и, приложив правую руку к уху, начинает петь. Нежная курдская мелодия оглашает горы.

Бериванэ, бериванэ…
Как прекрасен весенний звон
Ручейка, что бежит с горы,
Но не может сравниться он
С нежным пеньем моей сестры.
Как прекрасны весной цветы,
Украшающие поля,
Но еще прекраснее ты,
Шушик- джан, сестричка моя…

Шушик любуется рядами молодых побегов лозы, а ветерок, дующий с гор, доносит до нее звуки знакомой, любимой мелодии. Приложив к глазам смуглую руку, девочка пытается разглядеть на вершине горы маленькую фигурку пастушка. И, обращаясь к работающему рядом с ней товарищу, она теплым голосом говорит:

— Слушай, Ашот, это Асо поет. Наш Асо.

Примечания

  1. Раздан — географическое название реки Зангу
  2. Лаваш — тонкий, как бумага, хлеб
  3. Камо — один из героев книги В. Ананяна «На берегу Севана».
  4. Речь идет об американских «туристах», которые поднимались на Арарат якобы для поисков «Ноева ковчега»
  5. Действительно, однажды главнокомандующий американскими оккупационными войсками в Европе генерал Риджуэй, стоя на склонах Арарата, рассматривал в бинокль левый берег Аракса, по которому проходит граница СССР с Турцией. Риджуэя окружали высшие чины турецкой армии.
  6. Марал-Бахан — «наблюдательный пункт» горных баранов.
  7. Мацуи — кислое молоко
  8. Чертов палец — так называют камень обсидиан
  9. Гата — сладкое печенье.
  10. Яр — милый, любимый.
  11. Айгедзор — садовое ущелье
  12. Карас — огромный, в рост человека, глиняный кувшин
  13. Унаби — растение из семейства крушинных
  14. Банга — растение, родственное белене.
  15. По-армянски шиповник — масур
  16. Саз — музыкальный щипковый инструмент.
  17. Яйлаг — летнее пастбище в горах
  18. Герой сказки «Храбрый Назар», родственный «Храброму портняжке» Андерсена
  19. Куро (курдск.) — парень.
  20. Торк-Анкех — герой армянских народных сказок и легенд.
  21. Алмаст — героиня поэмы О. Туманяна «Взятие Тмкаберта».
  22. Борода Асатур, его внук Камо, друг Камо Грикор и собака деда Асатура Чамбар — герои повести В. Ананяна «На берегу Севана». Примеч. переводчика.
  23. Кюфтa — род тефтелей.
  24. Япунджа — бурка.
  25. Цамакаберд — мысок на озере Севан, на котором раньше была подземная рыбацкая деревушка.
  26. Моси и Саро — герои поэмы О. Туманяна «Ануш».
  27. Xаким — восточный лекарь, врач.
  28. В Араратской долине люди занимались виноградарством еще задолго до новой эры. Об этом говорят находки археологов — громадные кувшины для вина, виноградные косточки и следы в течение веков истлевшего жома. Две тысячи четыреста лет назад пили вино Араратской. долины проходившие здесь вo главе со своим полководцем Ксенофонтом греческие армии, отступавшие из Персии к Черному морю. Об этом рассказал в «Анабазисе» сам Ксенофонт, бывший не только полководцем, но и знаменитым историком Древней Греции.
  29. Маджаp — молодое вино.
  30. Cтихи Ованеса Туманяна, перевод В. Державина.
  31. Маран — погреб, где хранятся вино и фрукты.
  32. Шира — сладкий виноградный сок.
  33. Езиды — религиозная секта народности, родственной курдам. Езиды поклоняются и огню и солнцу.
  34. Тарлан — соколик.
  35. Синам — сказочная птица.
  36. Xаурма — кусочки жареной в сале баранины.
  37. Кирво — (курд.) — друг, приятель.
  38. Хаш — суп из потрохов и сухожилий
  39. Фалнг — барс
  40. Тамаша — занимательное зрелище
  41. Бухаpа — род камина
  42. Дайе — (курд.) — мать
  43. До установления советской власти в курдских деревнях существовал обычай, по которому жених должен был уплатить отцу невесты выкуп. Этот обычай и теперь кое-где еще уцелел.
  44. Очень, очень благодарен
  45. Георг Марзпетуни — армянский полководец средних веков. G двадцатью воинами он напал под Гарни на целую армию арабов.
  46. Один из героев эпоса «Давид Сасунский», отличавшийся необыкновенно зычным голосом. Прежде чем закричать, он оборачивал свой живот семью буйволиными шкурами, чтобы он не лопнул.
  47. Я ничего здесь не прибавил. Я только перечислил некоторые из 1798 костей 659 разных животных, которые действительно наши ученые нашли в пещере на одном из южных склонов Малого Кавказа, как раз напротив Малого Арарата. Среди них можно увидеть и остатки скелета дикого осла, пасшегося в Араратской долине в средние века. Все эти кости хранятся сейчас в музее Зоологического институт Армянской Академии наук — В. А.