Пироскаф «Дед Мазай». Владислав Крапивин

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Вторая часть
Встречи и приключения

Горести госпожи Контробубовой

Сусанна Самойловна бежала вдоль воды за пароходом. Перепрыгивала через брошенные на плоский песок старые шины, дырявые ящики, рваные спасательные круги и прочий береговой хлам. Бежать и прыгать было затруднительно. Невзирая на скорость, приходилось сохранять строго вертикальное положение, чтобы не сместились позвонки. К тому же Сусанна Самойловна отличалась крупным телосложением и полнотой. Да и одежда её не была приспособлена к спортивным занятием. Даму облегало чёрное потрескивающее платье, усыпанное стеклянным бисером. Бисер сыпался с платья и оставался на песке, словно застывшая роса…

Такие же бусинки украшали чёрную шляпку Сусанны Самойловны. Впрочем, шляпка бегу не мешала. А вот блестящий от бусинок ридикюль (сумка, похожая на круглый чемодан) и две мелкие сумочки — мешали. Сусанна Самойловна поочерёдно роняла их и поэтому снижала скорость. Она протягивала вслед пироскафу руки и вскрикивала:

— Господин капитан! Подождите! Вы забыли меня!.. Поликарп Поликарпович! Возьмите меня на пароход!.. Господин Поддувало! Вы не имеете права оставлять меня!

Капитан Поль стоял на высоте у поручней и отвечал в электронный рупор:

— Но мадам! Почему вы при отходе судна оказались на берегу?! Это нарушение правил! Что я теперь могу сделать?!

— Меня срочно вызвали на пристань! По делам!

— Какие дела?! После второго гудка запрещено сходить на берег!

— Мне нужно было решить срочный вопрос. По делам ИИ.

Сушкин, стоявший рядом с капитаном, сумрачно хмыкнул.

— Господин капитан, вы обязаны бросить якорь и взять меня на пароход!

— Сударыня! Якорь не бросают, это не сумочка! Якорь отдают. И если я сейчас отдам его, судно развернёт поперёк фарватера. Возникнет затор, грозящий авариями!

— Но я настаиваю! Вы обязаны! Наш ИИ — международное ведомство! Он подчиняется Организации Объединённых Наций!

— Но сударыня! Я не подчинён Объединённым Нациям! Я подчиняюсь диспетчерской службе данного отрезка речной дистанции и владельцу парохода «Дед Мазай», у которого состою на службе! Господину Сушкину!

— Господин Сушкин! Прикажите капитану Поддувало остановиться и посадить меня на пароход! — вопила Сусанна Самойловна, вертикально прыгая через разбитую бочку.

Сушкин взял у капитана рупор.

— Госпожа инспектор, извините! Я не могу приказывать капитану! Во время плавания он полный командир на судне. У него диплом, а у меня нет!

— Но я же… Ай! — Инспектор Контробубова хотела перескочить через перевёрнутую лодку, но замерла в воздухе и опустилась на песок. Потому что на горбатом лодочном днище умывалась крупная портовая крыса Изольда. Она была здешней старожительницей, прекрасно ладила с людьми и удивилась украшенной бисером даме. Села на задние лапы и сделала движение, словно хотела пожать плечами (если такое можно сказать про крысу). Затем на всякий случай прыгнула вниз и ушла под лодку.

Пахло влажным песком и бочками из-под селёдок «Пых-пых», — дышал, удаляясь, «Дед Мазай». Сусанна Самойловна видела над килевым брусом лодки его дымящую трубу и мачту.

— Что же мне делать? — жалобно спросила она вслед пироскафу. Вопрос через мобильник долетел до капитана.

— Самое лучшее, — вежливо посоветовал капитан Поль, — это добраться вам, сударыня, до автобусной станции, взять билет до села Мокроусова и там дождаться нас на местной пристани. Мы придём в Мокроусово рано утром и будем рады встретить вас на борту… — После этого он потянул шнур пароходного гудка, и «Дед Мазай» трубным сигналом приветствовал встречный лесовоз под названием «Откуда дровишки».

Сусанна Самойловна явилась на «Деда Мазая» совершенно неожиданно, перед самым началом рейса. Вернее, даже во время рейса.

…Плавание началось строго в назначенный день и час, через неделю после знакомства капитана Поля и Сушкина.

До этого компаньоны капитана готовили судно в путь. Сушкин в ту пору несколько раз бывал с капитаном на «Деде Мазае», но, по правде говоря, почти не разбирался, что делается. Грузили продукты, тянули по стенам разноцветные провода, устанавливали, большущий компьютер, который назывался БЭН (Большой Электронный Навигатор). Капитан сказал Сушкину:

— По правде говоря, лучше бы его назвать КГГ.

— Это что значит?

— Значит «Куда глаза глядят»…

Сушкин развеселился. И спохватился наконец:

— Дядя Поль, а куда мы поплывём?

— По разным рекам. В педагогической конторе, где я уговаривал отпустить тебя, этот рейс называется «Экскурсия по водным путям региона с целью ознакомления учащихся с географией родного края». Нужно же было что-то написать в документах… Пытались навьючить нам целую группу экскурсантов-школьников, но я объяснил, что рейс пробный, экс-пе-ри-мен- тальный…

— Это как? — У Сушкина недавно появилась привычка выяснять, что значат непонятные слова.

— Опытный то есть. И по флотской инструкции, мол, в нем разрешается участвовать лишь капитану, владельцу судна и одному члену экипажа…

— Донби, да?!

— Именно…

— А правда, есть такая инструкция?

— Я её выдумал. Но тётушки в конторе не разбираются… А может быть, ты хотел плыть в ребячьей компании?

— Нет, — вздохнул Сушкин. Компаний хватило ему в детдомовской жизни. — Я хочу с вами… с тобой и Донби… — Он уже представлял уютный безлюдный пароход, тишину, плывущие мимо бортов берега и белые облака в очень высоком небе…

— Только я немного боюсь…

— Чего ты боишься, дорогой мой Том?

— Как мы тут управимся втроём, без экипажа? Кто-то ведь должен уборку делать, еду готовить, на вахте стоять…

— О, не волнуйся! Донби справится с хозяйством, он мастер на все руки. То есть на оба клюва. А наш Ка Гэ Гэ сам будет следить за навигационной обстановкой и прокладывать курс! Мы живём в век новейшей электроники. Наша задача — лишь изредка поглядывать с мостика, и махать капитанам встречных судов. Да ещё поднимать и опускать флаг утром и при заходе солнца…

Сушкин уже знал, что «Дед Мазай» будет нести на корме флаг Воробьёвского пароходства — разделённый по диагонали на белую и синюю части и с жёлтым якорем посередине. А на мачту поднимут зелёный вымпел с жёлтой фигуркой зайчонка. Эту эмблему придумал Сушкин. «Потому что дед Мазай возил зайцев, ну и наш пироскаф… у него имя в честь деда…»

— Здравое суждение, — согласился капитан Поль. И заказал вымпел в мастерской пароходства. Потом объяснил:

— Этого «зайчика» мы спускать на ночь не станем. Вымпел остаётся поднятым на все время плавания. Такова традиция…

Кажется, он ждал вопроса: что такое традиция? Но Сушкин это слово знал. И сказал о другом:

— А вот такой традиции, наверно, нигде на свете нет: новейшая электроника на старейшем пироскафе…

Капитан покивал:

— Да, в этом видится некоторая парадоксальность.

— Некоторая… что?

— Необычность и противоречивость….

— Но она ведь не вредная, да?

— Ни в малейшей степени! Наоборот, украшает жизнь… Без неё было бы ужасно скучно… Такова уж человеческая натура. Казалось бы, человек должен стремиться к безмятежному существованию и необременительным развлечениям… а нас тянет к дальним плаваниям и неизвестности… Ну, тебя — это понятно: в юности хочется остроты ощущений. А меня-то чего на старости лет понесло в дальний путь?..

Донби, который был рядом, непонятно хмыкнул двумя ртами.

Бамбало пропел девчоночьим голосом:

Ветер странствий дует в уши
И щекочет нашу душу.
Сладок запах корабля,
Тра-ля-ля…

А Дон картаво сказал:

— Дяде Полю опять захотелось пр-л-риключений.

— А они будут? — азартно спросил Сушкин.

— Ха-ха… — Сказал Донби обоими гортанями.

Капитан Поль ответил умудрённо:

— В плавании как без них?.. Остаётся надеяться, что без большого риска и в разумных пределах… — А потом крякнул так, что можно было принять его слова за шутку. Но Сушкин принял всерьёз И потёр локти, на которых высыпали мурашки…

Провожать «Деда Мазая» и его владельца отправилось множество народа. Ну не все население «Фонариков», однако человек тридцать. Сушкин по совету капитана всех пригласил на палубу. Было решено, что провожающие прокатятся до пригородной пристани Малые Воробьи, а с неё вернутся автобусом в детдом.

«Дед Мазай» трубно погудел, выпустил чёрные кольца дыма, захлопал громадными колёсами и вышел на середину Томзы. Ребята толпились у поручней верхней палубы. Венера Мироновна смотрела, чтобы никто не сыграл в воду. К Сушкину подошла Капка Бутырина. Сказала, не пряча зависти:

— Счастливый…

Он не стал отпираться:

— Ага…

Рядом оказался Огурец. Протянул зелёную бумажку.

— На. Я же обещал…

— Да ну! Не надо…

— Бери, Сушкин. Долг есть долг…

Сушкин не первый раз уже подумал, что Огурца стоило, пожалуй, взять в плавание. Но тот окончил девятый класс, должен был поступать в механический колледж, какие уж тут путешествия…

До Малых Воробьёв шли недолго. Ошвартовались у дебаркадера. Все по очереди стали подходить к Сушкину, пожимать руки, хлопать по спине и говорить «Ну, давай» и «Ни пуха, ни пера…»

За тысячу километров, с дальнего тепловоза позвонил по мобильнику помощник машиниста Феликс, посоветовал:

— Ни пера тебе, ни пуха, не теряй кольца из уха!

— Ага! Я не потеряю! — и Сушкин потрогал затеплевшее колечко.

Соседи по спальне Илюшка и Толик с полминутки повисели у Сушкина на плечах (у того даже малость защекотало в горле).

— Дети, пора! — торопила Венера Мироновна. Все сошли на пристань, а она почему-то вздохнула и погладила Сушкина по белобрысым прядкам. — Обещай, что будешь умницей.

— Ага, я буду, — искренне пообещал Сушкин. — Счастье сидело в нем рядышком с лёгкой печалью расставания.

Ребята теперь махали уже с пристани. Донби кивал им обеими головами с высоты трёхметрового роста и кажется, что-то неразборчиво пел. Из провожавших осталась у трапа только Венера Мироновна. Она торопилась что-то сказать капитану и нервно оглядывалась…

Вот тут-то и возникла госпожа из важного ведомства.

Крупная дама в усыпанном бисером чёрном платье решительно раздвинула детей и пошла по сходням. На полпути сходни прогнулись, дама ойкнула, но не сбавила скорости. Ступив на палубу, она вскинула голову.

— Господин капитан! Господин капита-ан!

Тот поправил сверкающую фуражку и шагнул навстречу.

— Слушаю, сударыня. Что вам угодно и с кем имею честь?

— Вы имеете честь с Контробубовой Сусанной Самойловной, уполномоченным инспектором ИИ, независимого педагогического ведомства ООН, которое командировало меня на ваш пароход.

— А позвольте узнать… с какой целью? — Похоже, он хотел сказать «а на кой черт», но помешало воспитание.

— С целью наблюдения, — отрезала госпожа Контробубова. И почему-то подозрительно глянула на Донби маленькими блестящими очками.

У Сушкина стало холодно и скользко в желудке.

— Простите, наблюдения за чем? И за кем? — оч-чень сдержанно спросил капитан.

— За всем! И прежде всего за тем, как станет вести себя мальчик и как здесь к нему будут относиться.

— Прекрасно будут относиться! — не выдержал Сушкин.

— Мальчик, не перебивай старших!.. Кстати, почему ты босой?!

Сушкин лишь полминуты назад стряхнул сандалетки, чтобы ощутить подошвами тёплые доски палубы. И вообще почувствовать себя настоящим Томом Сушкиным, хозяином славного пироскафа. И он не выдержал. Понял, что пришло время войны. Он дерзко сообщил:

— Потому что я хозяин судна!

Эти слова как бы отскочили от дамы с бисером, как горох от танка.

— Ты, может быть, и хозяин судна, но ведомство ИИ — хозяин всех детей на планете. И тебе придётся выполнять его требования, иначе будешь изъят и перемещён!

— Че-во-о? — Сушкин испугался, но ещё больше разозлился. И глянул на капитана. А капитан — на Венеру Мироновну. А та — на госпожу Контробубову.

— Но Сусанна Самойловна… Ведь все было согласовано. Есть решение гороно и разрешение облоно…

— Они не действительны! Вчера президиум ИИ рассмотрел вопрос и постановил, что ребёнка нельзя отпускать в такую поездку без нашего представителя. Мальчик в сопровождении постороннего мужчины — это потенциальная опасность…

— Съем я его, что ли?! — не выдержал капитан Поль.

— Всякое бывало, — невозмутимо отозвалась инспекторша непонятного ИИ. — Капитан, где будет моя каюта?.. Кстати, вот мои документы… — Она достала из блестящего саквояжа пачку бумаг. Капитан посмотрел на них так, что сразу стало ясно: куда госпожа Контробубова должна их засунуть.

А потом снова посмотрел на Венеру Мироновну.

Та пожала плечами: от меня, мол, ничего не зависит.

— Позвольте вас на два слова, — попросил её Капитан Поль.

Они отошли и заговорили о чем-то — сбивчиво и очень тихо. Однако Сушкин левым настороженным ухом (которое с кольцом) различал некоторые фразы:

«Но Поликарп Поликарпович… как я могу?» — «Это же пустяк. Всего минута…» — «Это против правил…» — «Какие здесь правила? Вы будете ни при чем…» — «Но я…» — «Благодарю вас, дорогая Венера Мироновна. Вы мне сразу показались замечательной женщиной…» — «Однако же…» — «Ну и что… При новой встрече я расскажу вам о герцогине Ваффенбургской, которую вёз однажды на свадьбу дочери по Дунаю. Она…» — «Но Поликарп Поликарпович…» — «Вот и чудесно…»

Венера Мироновна вернулась к госпоже Контробубовой.

— Сусанна Самойловна, обнаружилось некоторое обстоятельство. Могут возникнуть служебные трения между облоно и президиумом ИИ. Надо уточнить… Сойдём на пристань, это всего минута.

— А почему не здесь?

Венера Мироновна выразительно глянула в сторону капитана: лучше, мол, когда его нет поблизости. Сусанна Самойловна поджала губы, но пошла (очень прямая) по трапу. Вместе с бумагами, сумочками и ридикюлем. Венера Мироновна — за ней.

Капитан посмотрел на Донби, который рядом постукивал по доскам костяными пальцами.

— У нас минута…

— Да, капитан, — с непривычной строгостью отозвался Донби голосом Дона. А Бамбало прямо с нижней палубы протянул голову в окошко рулевой рубки. Кажется, за что-то уцепился там клювом. Капитан пошёл на мостик. Сушкин за ним. И шёпотом спросил:

— Ой, а что сейчас будет?

— То, что полагается, — невозмутимо отозвался капитан Поль. И громко скомандовал:

— Донби, время!

«Дед Мазай» коротко гукнул. Колёса осторожно шлёпнули по воде, два могучих пристанских матроса молча налегли на шесты, которыми упирались в борт пироскафа. Между круглым кожухом колеса и пристанью открылся просвет чистой воды. Он спешно расширялся. Колёса зашлёпали энергичнее. Дебаркадер заскользил назад.

— Господин капитан! — долетело с берега. — Господин капитан, остановитесь!..

Ну, у а что было дальше — известно.

Вечерняя беседа со стихами и прозой

Пили чай…

На верхней палубе, впереди рулевой рубки, поставили круглый стол с похожим на медный глобус самоваром. Капитан и Сушкин устроились за столом, а Донби прилёг на падубе, сложив суставчатые ноги под пернатое туловище. Перед ним стояло ведёрко с чаем и плошка с кубиками рафинада.

На самоваре пыхтел и попискивал фарфоровый чайник. Пироскаф «Дед Мазай» тоже пыхтел, но не попискивал — это было бы для него не солидно.

Кстати, «Деда Мазая» теперь называли только пироскафом, слово «пароход» было почти забыто. Капитан Поль объяснил Сушкину и Донби, что в старину «пироскаф» был обычным термином. У поэта Баратынского, который жил в одно время с Пушкиным, есть даже стихи с таким названием…

— Слышали про стихотворца Баратынского? — спросил дядя Поль.

Сушкин честно сказал «не-а…». А Донби, который (по капитанским словам) «нахватался верхушек», сообщил, что про Баратынского слышал, но стихов о пироскафе не помнит.

Дядя Поль, отвалившись к спинке скрипучего стула и помахивая плюшкой, процитировал:

Дикою, грозною ласкою полны,
Бьют в наш корабль средиземные волны.
Вот над кормою стал капитан.
Визгнул свисток его. Братствуя с паром,
Ветру наш парус раздался недаром:
Пенясь, глубоко вздохнул океан! —

Ну, каково?.. Чего молчите?

Донби картавым голосом Дона заметил, что стихи малость «стар-л-ромодные». И неточные.

— Где здесь ср-л-редиземные волны?..

— И паруса нету, — осторожно добавил Сушкин. Ему не хотелось обижать капитана, однако отступать от правды тоже не хотелось. — Разве на пироскафах ставили паруса?

— Конечно, ставили! Сколько угодно! И мы поставим, если появится необходимость! У нас есть подходящий брезент для накрывания палубного груза!..

— Ну, все равно… — не сдался Донби (теперь уже голосом Бамбало). — Ты, Поликарп, для точности картины встань над кормой и возьми свисток. Баратынскому понравилось бы.

Но капитан Поль сказал, что важна не точность картины, а красота и сила поэтических образов, в которых его собеседники ничего не понимают («Я, судари мои, был о вас лучшего мнения»).

А торчать над кормой и дуть в свисток ему было неохота. Электронный судоводитель БЭН (или КГГ) и без него великолепно управлял пироскафом. Вёл его не «Куда Глаза Глядят», а строго по курсу, заложенному в компьютерной памяти. Отмечал в ней все бакены и береговые вехи с треугольными и квадратными знаками. Поэтому капитан вольготно устроился на стуле, вытянув тощие, как у Донби, ноги. Он возложил на край стола ступни в дырявых парусиновых туфлях. Объяснил, что это не признак невоспитанности, а поза, которую позволяют себе на Миссисипи и Миссури многие заслуженные капитаны. Он был сейчас в полосатых красно-белых шортах, будто сшитых из американского флага, и в просторном рваном свитере.

— Любимый, — сказал он про свитер Сушкину. — Я много лет в нем стоял ночные вахты, если поблизости не было посторонних глаз. Привык… У Пушкина сказано:

Привычка свыше нам дана.
Замена счастию она…

Похоже, что оказавшись в привычной обстановке, на речном просторе, капитан Поль отдыхал душой и радовался жизни. Он и раньше был словоохотлив, а нынче говорил особенно много. Прозой и стихами.

Привыкнув к небу вместо крыши
И к ветру вместо тесных стен,
Ты снова этим ветром дышишь,
Речной внимая красоте…

— Это тоже Пушкин сочинил? — спросил Сушкин, отдуваясь (он выпил уже четыре стакана час с брусничным вареньем).

— Это сочинил я, — скромно признался капитан.

— Не хуже, чем у Пушкина! — честно похвалил Сушкин. Однако Донби (который Бамбало) сказал, что хуже.

— Нельзя внимать красоте. Внимать можно тишине или звукам…

— Придира, — огрызнулся капитан. — Жалкий педант.

— А что такое «педант»? — оживился Сушкин. Капитан с удовольствием разъяснил:

— Мелочная личность, которая стремится выполнять все, даже самые пустяковые, правила и этим портить жизнь себе и другим. В общем, в точности наш Донби… Впрочем, я привык…

Зацепившись за последнее слово, Сушкин стал думать о привычках. Они в самом деле могут заменять счастье? Вот, например, он привык трогать у левого уха колечко. Это добавляет в жизни счастья?.. Потрогал. Мочка уха затеплела. И Сушкин подумал, что самую капельку (чуть-чуть, но все-таки!) добавляет… И вдруг сразу сочинилось:

Грейся ты, моё колечко,
Потому что наша речка
Обтекает нам бока.
Нет не речка, а река —
Широка и глубока…

Ура, получилось! Конечно не как у Пушкина (и даже не как у этого… у Баратынского), но все равно складно.

Сперва он хотел похвастаться своим сочинением, но застеснялся. Вдруг педант Донби скажет, что здесь неточная картина. Мол, не «нам» она обтекает, а пироскафу и не бока, а борта… Но все равно было хорошо на душе, и Сушкин подумал: а что надо для ещё большей радости жизни? И спросил:

— Дядя Поль, а можно мне тоже положить пятки на стол?

— Конечно, можно! Ты же на своём судне!

— Но я ведь ещё не заслуженный капитан… И пятки не в туфлях, а голые…

— Не будем педантами, — сказал дядя Поль. — Верно, Донби?

Донби пошевелил пернатым телом и высказался голосом Бамбало:

— Можно… если пятки не совсем немытые.

— Я их днем ополаскивал под шлангом…

— Тогда разр-л-решается, — изрёк своё мнение Дон.

Сушкин отодвинулся на стуле и водрузил пятки на край столешницы. Встречный ветерок восхитительно защекотал ступни.

«Видела бы меня сейчас Венера Мироновна», — мелькнуло у Сушкина. Это была забавная мысль, он хихикнул. Но… следом пришла другая мысль, уже не забавная: «Видела бы Сусанна Самойловна Контробубова…» Сразу испортилось настроение. Так, что это сразу отметил капитан Поль:

— Том, что с тобой? Ты как-то сразу обмяк, будто проткнутый шарик…

— Да. Потому что вспомнил. Эта… Контробубиха… она ведь завтра догонит нас в Мокроусове.

Наступило молчание. Потом Дон сказал:

— Пр-л-роклятье…

— Ме-ерзкая ситуация, — поддержал его Бамбало с интонацией капризной козы.

Лишь капитан Поль остался невозмутимым.

— Это будет лишь завтра утром. А, как известно, утро вечера мудренее…

Такие слова всех успокоили. Если не совсем, то больше, чем на половину. Не хотелось портить хороший вечер… Но все же через несколько минут Дон вернулся к этой теме:

— Отвр-л-ратительная особа. И ведомство её отвр-л-ратительное…

— Да. И название к него противное, — согласился капитан, выпуская из трубки густой дым. — Кха… Кстати, знает ли кто-нибудь, что означает эта поросячья аббревиатура ИИ?

Сушкин от любопытства сдёрнул ноги со стола.

— А что такое эта… аб… ап… брикатура?

— Аббревиатура, — повторил капитан. — Это название, которое складывается из начальных букв разных слов. Например, ВРП — Воробьёвское Речное Пароходство. ГПС — грузо-пассажирское судно… ООН — Организация Объединённых наций… А что такое это ИИ?

— Я знаю, — сообщил Дон, который часто смотрел телевизор и был в курсе многих событий. — Это Изымательная Инспекция. Про неё теперь все время говорят в разных передачах. Эти тётушки ищут причины, чтобы изымать из семей и отправлять в приюты ребятишек…

Бамбало его поддержал:

— Да! Вы же слышали, как она сказала: «Будешь изъят и перемещён».

«Ну, меня-то некуда перемещать, — подумал Сушкин. — я и так в приюте». — Но тут же сообразил, что и его смогут изъять. С «Деда Мазая», который стал уже родным… А ещё он вспомнил Владика Горохова…

— Да, у нас было такое! Эти тётки, они называются «иишницы», ходили по школам и говорили ребятам, чтобы те звонили в эту контору, если к ним плохо относятся дома. «Мы придём и защитим вас от несправедливости»… Ну вот, один третьеклассник, Владик Горохов, дома поспорил с мамой. Не захотел мыть посуду после завтрака, а она сказала, что поставит его в угол. Он разозлился и звякнул с мобильника иишницам, что его угнетают. Те примчались с полицией, с сиренами и даже с телекамерами. Ухватили Владика под мышки — и к нам в детдом. Он через полчаса опомнился, давай реветь: «Хочу к маме». А тётки ему: «Не-ет, будешь теперь жить здесь, потому что мама тебя воспитывает несправедливо!» А тут ему ещё ребята напинали. Не сильно, а чтобы не ябедничал на маму… Он ревел, ревел, а потом с разбега выбил собой окно и бегом домой. Тётушки за ним…

Сушкин передохнул.

— А дальше? — спросил Донби двумя клювами.

— Ну, добежал, успел… А на дворе у них было хозяйство: гуси, куры и петух Маршал. Говорят, боевой мексиканской породы… Иишницы подбежали, а Владик сказал Маршалу: «Фас!»… Теперь они туда близко не подходят…

Капитан посмеялся. Но Донби (голосом Дона) заметил насуплено:

— Не всегда бывают такие бр-лаго-получные финалы…

Капитан завозился и тоже убрал ноги со стола.

— Что-то я не пойму. Зачем забирать детей из родного дома?

— Этого никто не понимает, — печально отозвался Бамбало. — Но так теперь делается в разных странах. Один профессор выступал в передаче «Парадоксы нашего времени» и…

— А что такое парадоксы?

— Ох, Том… — сказал терпеливый Бамбало. Это значит несуразности… Профессор говорил, что скорее всего ИИ — это диверсия злобных инопланетян. Они хотят захватить нашу планету, а для этого надо безболезненно искоренить землян. И проще всего это сделать, если оставить детей без родителей. И те, и другие в конце концов вымрут от тоски. Дети не могут жить, если им некого любить. Если у них нет семьи…

Сушкин не сдержался, вздохнул.

— Том, — быстро сказал капитан Поль. — Семья это не обязательно мама и папа. У тебя есть дружный экипаж «Деда Мазая». И в случае чего храбрый Донби сумеет показать себя не хуже мексиканского петуха Маршала… Да и я ещё не совсем стар… Иди сюда, садись поближе.

Сушкин подошёл со своим стулом и сел вплотную к капитану. Щекой прижался к его плечу. От ветхого свитера пахло табаком и ещё чем-то таким… капитанским.

— Мы тебя не отдадим никаким иишницам, — пообещал капитан Поль. — А название у них действительно свинское… мне даже вспомнились подходящие стихи. Том, ты слышал про поэта Маршака?

— Ага! «Дама сдавала багаж…»

— Да… Но я про другие стихи. Они о том, как опытный хряк учит жизни маленького поросёнка Тот огорчается, что не умеет хрюкать, а боров утешает:

Дружок мой, послушай, что я говорю,
Рассчитывай силы свои,
И если сказать не умеешь «Хрю-хрю»,
Визжи без стесненья: «И-и!»

Сушкин развеселился. Ему представился жизнерадостный Нуф-Нуф, которому щекочут голый тугой живот. И удивило Сушкина, что капитан слегка загрустил.

— Дядя Поль, ты чего? Это же смешные стихи. И даже совсем не про то «ИИ».

— Ты прав, мой друг. Но… все-таки немного и про то… Меня скребёт, что по отношению к мадам Контробубовой мы тоже допустили некоторое свинство… То есть, я допустил…

— Какое?! — Сушкин от возмущения взлягнул голыми пятками.

— Ведь это же из-за меня она застряла на берегу…

— Она сама виновата!

— Как сказать… Должен признаться, что это я уговорил милейшую Венеру Мироновну отвлечь её разговором… по вымышленной причине. Она сперва не хотела, но потом сказала, что делает это ради тебя… Видишь, ты недолюбливаешь Венеру Мироновну и даже называешь её Афродитой Нероновной, а она…

— Её все так называют! Это не со зла!

— …А она ради тебя «пошла на сделку с совестью». Так она выразилась…

— И ты пошёл, — напомнил Бамбало с ласковым ехидством.

— И я…

— Ну и не шли бы… — набычился Сушкин и отодвинулся. Не нравился ему этот разговор.

— Тогда было бы ещё хуже… — Капитан взялся снова разжигать трубку. — Если бы мадам ИИ осталась с нами, получилось бы ещё больше свинства. Не на два, а на двадцать «И».

— Вот видишь. У тебя, дядя Поль, не было выхода… — Сушкин придвинулся опять и покашлял от дыма. — И нечего грустить…

— Я грущу из-за несовершенства мира…

— Из-за чего?

— Плохо все устроено. Хочешь совершить доброе дело, и обязательно возникает свинская альтернатива…

— Что возникает? — Сушкин азартно растопырил локти. — Какая аль… трен…

— Аль-тер-на-тива… То есть необходимость выбора. Причём такого, когда и так скверно, и этак ещё хуже…

— От несовершенства мира Поликарп страдает всю жизнь, — ясным голосом сообщил Бамбало. — Он такой…

— Да, я такой! — взвинтился капитан Поль. — Если бы я был другой, то двадцать лет назад пинком вышвырнул бы с «Апполины» чёрного мальчишку со страусёнком, у которого на тощих шеях болтались две полудохлые головы. И теперь это двухголовое чудище не ехидничало бы по адресу старого Поликарпа…

— Да ладно тебе, Поль, — быстро сказал Дон. — Чего ты… Мы же шутя… Том подумает, что ты и пр-л-равда такой обидчивый…

— А я и есть такой, — сообщил капитан сквозь дым. — И, между прочим, не терплю, когда хихикают над моим отношением к женщинам. Я всегда к ним относился по-джентльменски. Ко всем… Даже к моей второй жене Паулине-Эквивалетте, которая была родом с реки Укаяли и отличалась нравом анаконды… Даже к герцогине Ваффенбургской (я о ней уже упоминал)… Даже к моей двоюродной сестрице Ермиле Евсеевне. Кстати, Том, она шлёт тебе привет, говорит, что ты ей понравился…

— Спасибо, — буркнул Сушкин.

— Да… — продолжал капитан. — И мне горько вспоминать, как пожилая дама Сусанна Самойловна, роняя сумочки и прыгая через ящики и коряги, пыталась угнаться за моим судном. Том, ты помнишь это?..

— Помню, — насуплено отозвался Сушкин. — Но ведь никто её не заставлял… А ещё я помню про другое.

— Про что же? — суховато спросил капитан.

— Про Владика Горохова. Как он бежал от детдома, весь в порезах от разбитых стёкол…

После этого все молчали. И может быть, вечер оказался бы испорчен размолвкой, но на поясе капитана, под свитером, запищал мобильник. Дядя Поль прижал его к уху. Заулыбался и сообщил:

— Это звонит Венера Мироновна. Она желает нам спокойной ночи и сообщает, что Сушкину пора спать.

— Даже здесь нет покоя, — проворчал Сушкин. И сразу почувствовал, что его в самом деле отчаянно клонит в сон.

Солнце ушло за береговую кромку с чёрным гребешком леса. От воды запахло камышами. В береговых заводях мелодично кричали лягушки.

— Мы послушно укладываемся, Венера Мироновна, — сообщил капитан в микрофон. — Только совершим ещё один ритуал. Спустим флаг… Донби, размотай флагофал. А мы с Томом поднимемся. При спуске флага полагается стоять…

Плавание…

Утром Сушкина не будили. До десяти часов. Он проспал бы и дольше, но в его персональную каюту сунул голову Дон.

— Том, иди к тер-левизору! Сейчас будут вчер-лашние новости! Пр-ло нас!

Сушкин выскочил на палубу, под тёплое солнышко. У рулевой рубки, под парусиновым навесом, был привинчен к стенке плоский телевизор. Бодрый улыбчивый дядя с лысинкой рассказывал:

— …пароход, который, как уже сообщалось, выиграл в лотерее фирмы «Мир антиквариата» воспитанник детского дома «Фонарики» Фома Сушкин… — (Сушкин поморщился). — Вчера это уникальное судно «Дед Мазай» вместе со своим юным владельцем, под командой опытного капитана Поликарпа Поликарповича Поддувало и в сопровождении их удивительного спутника Донби отправилось в летнее плавание по… — Голос поперхнулся и смолк.

— Паршивый аппарат, — сказал капитан. — Идём в салон, там экран лучше…

Но Сушкин замотал головой. То, что скажет ведущий, он и так знал. Главное, это увидеть пироскаф на воде — полностью, во всей красе…

Дело в том, что Сушкин никогда ещё (как это ни странно!) не видел «Деда Мазая» со стороны. У причала пироскаф казался слишком большим. Его можно было разглядывать лишь по частям: корму, кожухи и лопасти колёс, корму с задними каютами, носовую оконечность с якорной лебёдкой, ограждения палуб, рубку, трубу, мачту… Вместе все это одним глазом было не охватить. Издалека стоявший у Воробьёвской пристани «Дед Мазай» целиком тоже был неразличим. Его загораживали всякие будки, цистерны, вышки… Была фотография, где «Трудовая слава» отпечатана во всю длину и высоту — от кормы до носа и от ватерлинии до клотика. Но на ней пароход казался каким-то ненастоящим, как модель. К тому же, перед отплытием пароходство попросило снимок назад. Это, мол, его, пароходства, имущество…

А сейчас можно будет наконец-то увидеть «Деда Мазая» во всей красе, на широкой воде, в движении!..

И Сушкин увидел! Как пироскаф отвалил от дебаркадера, вышел на середину реки, бодро захлопал красными лопастями, засверкал белым лаком колёсного кожуха, на котором красовались крупные зелёные буквы:

Дѣдъ Мазай

Снятый с отдаления, пироскаф казался не очень большим, но удивительно красивым. Той старинной красотой, которой отличаются автомобили столетней давности, первые самолёты и паровозы с похожими на бочки топками, высоченными трубами и медными рычагами. Казалось бы, совершенно устаревшие машины, а смотреть на них радостно… И был «Дед Мазай» удивительно уютным, своим.

«Мой…» — вздохнул про себя Сушкин. И понял, что не променял бы пироскаф ни на какие великанские яхты с бассейнами и вертолётными площадками, которые строят себе нынешние олигархи.

Сушкину захотелось пройтись колесом по тёплой, пахнущей старым деревом палубе. И он прошёлся. И получилось так, что остановился перед капитаном вверх ногами. Дядя Поль взял его за щиколотку, перевернул, поставил вверх макушкой.

— Доброе утро, Том…

— Ага. Доброе… Ой! У меня идея!

— Излагай, — велел капитан.

— Дядя Поль, мы ведь будем останавливаться у каких-нибудь городов?

— Безусловно. Для заправки и знакомства с окрестностями…

— А там есть мастерские, где шьют всякие фуражки и шляпы?

— Гм… полагаю, что да…

— А можно будет мне заказать бескозырку с ленточкой и надписью? У меня есть пять долларов…

— Гм… — опять сказал капитан. А стоявший рядом Донби непонятно крякнул двумя клювами.

— Дон, давай, — велел капитан.

Дон изогнул двухметровую шею, сунул голову в открытое окно рубки и достал из него…

Бескозырку!

Не какую-то детскую, как из магазина «Кот Леопольд», а настоящую, флотскую. Белую, с чёрной лентой, которая опоясывала околыш и спускалась от него двумя вымпелами. По околышу шла золотая надпись: «Дѣдъ Мазай». Кончики лент были украшены блестящими якорями — той же формы, что на белой водолазке Сушкина.

Сушкин тихонько взвизгнул. Нахлобучил бескозырку, потом надел набекрень. Глянул, как в зеркало, в экран телевизора, который только что выключился сам собой.

— Ух ты-ы…

— Годится? — спросил капитан?

Сушкин ткнулся носом в его «табачный» свитер (бескозырка чуть не упала).

— Дядя Поль! Ты… это… самый лучший на свете дядя Поль…

— Я всегда это знал, — с достоинством сообщил капитан

— Дон, Бамбало! Вы тоже самые лучшие! — спохватился Сушкин.

Те, кажется, застеснялись. А Сушкин увидел (уже не первый раз), какие они симпатичные. С улыбчивыми розовыми ртами, с удивительно пушистыми ресницами вокруг большущих коричневых глаз. С почти человеческими «лицами». Лицо Дона было более серьёзным, чем у «лирического» Бамбало, однако оба — очень похожие, как близнецы. Впрочем, близнецы и есть…

Капитан притворился строгим:

— …Теперь вот что. Раз вы, господин судовладелец, бессовестно проспали подъём флага, то хотя бы приготовьтесь к завтраку. Надевать штаны и рубашку не обязательно, а умыться необходимо. Это должны делать все, даже всякие там «владельцы заводов, газет, пароходов». То есть пироскафов. Донби, протяните-ка сюда шланг…

И в тощего Сушкина ударила упругая струя. Весьма даже прохладная.

— Ай! Спасите!

Донби загородил путь к бегству вытянутой, как шлагбаум, ногой.

— Не на-адо! — вопил Сушкин, танцуя среди радужных брызг. — Бескозырка размокнет!

— Не беда, — рассудил дядя Поль. — Это же флотский головной убор, а не дамская шляпка…

И при этих словах Сушкина резанул страх. Он был гораздо холоднее струи. Мигом вспомнилась чёрная шляпка с бисером.

— Ой, подождите! А эта… Сусанна! Она где? Она догнала нас в Мокроусове?

Капитан потёр свежевыбритый подбородок.

— Видишь ли… В Мокроусове оказался занят причал. Там неожиданно ошвартовалась угольная баржа, и никак было не подойти… Я объяснил госпоже Контробубовой, что теперь у неё единственный выход: сесть на поезд и догнать нас на станции Старые Барабанщики через двое суток.

— Ругалась? — радостно хихикнул Сушкин.

— Она стенала, как донна Роза-Мануэлла в сериале «Заложники Рио-Эскамбреро», — печально объяснил Бамбало.

— А капитан Поль снова стр-л-радал от угрызений джентльменской совести, — вставил Дон. — «Ах, у несчастной пожилой госпожи ИИ опять из-за меня возникли тр-л-рудности»…

— Но ведь никто не виноват, что там оказалась баржа! — воскликнул Сушкин.

— Конечно, никто, — ласково подтвердил Бамбало. — И никто на свете не узнает, о чем наш добрый капитан беседовал по радио со шкипером этой баржи, которая сперва шла у нас в кильватере, а потом вдруг оказалась впереди… Хи-хи…

— Клевета! Ни о чем я с ним не беседовал!.. И вообще, хватит издеваться над старым Поликарпом! Вечные шуточки… Ещё немного, и я уйду в отставку!..

— Дядя Поль, не надо! — почти всерьёз испугался Сушкин.

— Тогда иди чистить зубы…

— Ты совсем как наша Афродита… — проворчал Сушкин.

— Это не самое плохое сравнение, — хмыкнул капитан. — Кстати, она уже звонила и желала «семь футов под килем». А какие там «семь», когда нет и двух. Того и гляди, сядем на мель…

На мель не сели. Наоборот, глубина стала больше, и «Дед Мазай» бодро шлёпал вдоль правого берега. Приветствовал гудками встречные теплоходы и баржи. Капитан отключил на полчаса электронную систему КГГ и разрешил Сушкину самостоятельно поуправлять пироскафом. Это было не-о-бык-но-вен-ное ощущение! Душа замирала от восторга, когда «Дед Мазай», послушный поворотам большущего рулевого колеса, направлял плоский тяжёлый нос то вправо, то влево. На носу, подвешенный к специальной опоре, сверкал колокол с названием пироскафа (кстати, такой же, только поменьше, висел и на рулевой рубке)… Конечно, капитан позволял Сушкину стоять на руле, когда поблизости не было встречных судов, опасного берега или отмелей. И сам на всякий случай был поблизости от штурвала.

А на носу, рядом с колоколом, нёс наружную вахту Донби. Между его расставленных ног стояло ведро с песком. Донби втыкал в него то одну, то другую голову.

— Дядя Поль, а почему он так? Боится чего-то?

— Вовсе нет! Это глупые выдумки, что страусы прячут голову в песок, если чего-то пугаются! На самом деле они просто ищут уединения, когда устают от окружающей суеты…

— А Донби-то от чего устаёт?

Кругом была тишина, солнечный простор, безлюдье…

— Бамбало и Дон просто отдыхают по очереди. Если они станут наблюдать за рекой и берегами вдвоём, у вахты станет раздваиваться внимание.

Капитан снова включил КГГ и устроился в парусиновом кресле. Сушкин — напротив, верхом на стуле. За окнами рубки тянулись низкие, поросшие ивняком берега. Кстати, довольно однообразные. Сонно гудел неподалёку шмель. Шмели все эти дни то и дело крутились рядом с Сушкиным. Но они были добродушные, и Сушкин сносил их терпеливо…

В окна влетал прохладный ветерок и качал старинные занавески с бомбошками.

— Том, дитя моё, — тоном тёти Полли спросил дядюшка Поль, — тебе ещё не надоело наше плавание? Путь не кажется однообразным?

Сушкин от возмущения дрыгнул босыми, успевшими изрядно загореть ногами.

— Мне?! Однообразным?! Да я готов так плыть сто дней подряд! Целый год подряд!

В самом деле, он впитывал в себя речной простор и синеву. Растворялся в теплом солнце. И… да, он чувствовал себя частичкой пироскафа, который сам был частью удивительного летнего мира…

Капитан покивал (кустики волос на его висках покачались, как пушистые хвостики).

— Целый год подряд?.. В необозримо далёкие времена, когда я учился в начальной школе, октябрятская вожатая Соня разучивала с нами песню… Дай-ка, голубчик, мне музыкальный инструмент…

Сушкин вместе со стулом поскакал в угол и вернулся с обшарпанной гитарой, про которую капитан Поль говорил, что она испанская, из города Сомбро Негро. Капитан взял, тронул струны. Донби выдернул голову Бамбало из ведра, и обе головы повернулись к рубке.

— Значит, так… — сказал стародавний октябрёнок Поль и хрипловато запел:

Сто двенадцать дней подряд
Марширует наш отряд
Очень храбрых октябрят.

Мы шагаем день и ночь,
Отдохнуть мы все не прочь,
Лопать хочется — невмочь.

Но в мешках у всей толпы —
Ни картошки, ни крупы,
И нельзя сойти с тропы.

А вожатый говорит:
«В нас геройский дух горит,
И отвага победит!

Эй, друзья, не вешать нос!
Вижу рощу из кокос,
Там орехов целый воз».

Пищи хватит там на всех,
Наедимся тех орех
И в пути нас ждёт успех.

Ну и так далее… — Дядя Поль прихлопнул струны. — Глуповатая, конечно, песенка, а вот помнится до сих пор…

— Не такая уж глуповатая, — рассудил Сушкин. — Весёлая… Только там не везде правильно. «Роща из кокос», «Наедимся тех орех»… Или это такой поэтический образ, да?

— Да. Точнее, поэтический приём… Ты умница, Том, чувствуешь поэзию… А какие песни ты знаешь? Кроме «Девушки с острова Пасхи»?

— Ну, всякие… Например, «Жил отважный капитан»… «Потому что мы пилоты»… «Прощайте, Скалистые горы…».

— Давай про пилотов, вместе. Не стесняйся!

Сушкин и не стеснялся. Спели про пилотов, про Скалистые горы, про отважного капитана. А потом ещё «Весёлый ветер», «Ты ждёшь, Лизавета…» и «Отзвенели песни нашего полка…» — этому печальному маршу научил Сушкина Феликс.

У Сушкина получалось неплохо (недаром все-таки четвёрка по пению). Капитан пел хрипловато, но, как говорится, «душевно» (особенно про Лизавету). Донби пристроился снаружи рубки и подпевал двумя голосами: Дон сдержанно, с мужественными нотками, Бамбало же — лирично.

— А кто будет следить за фарватером? — сказал капитан Поль.

— Да чего там следить? Впереди — никого… — беспечно отозвался Бамбало. — Давайте «Как провожают пароходы»…

Но оказалось, что впереди «кого». Из-за поворота вылезла низко сидящая наливная баржа и стала делать белым флагом отмашку: возьмите, мол, вправо. Электронный КГГ послушно взял. Разошлись левыми бортами. На борту баржи канителились со швабрами два толстых парня в драных тельняшках. Дурные какие-то, не как на других судах. Загоготали, заорали:

— Эй, на «Мазае»! Вы кто такие? Плавучий музей? Вы на выставку речных редкостей или на пароходное кладбище?

Сушкин от досады взялся за колечко, стал думать: как ответить? Капитан Поль ответил раньше, через мегафон:

Языком не мели,
Скоро будешь на мели!

— Ай, испугал! — захохотал один парень и стал отбирать у другого банку с пивом.

Надо сказать, что капитан оказался прав. Через полчаса из диспетчерской радиосводки стало известно, что баржа Т-62 с грузом керосина с ходу въехала на мель у деревни Кастрюлино…

— К вопросу о кастрюлях, — встряхнулся дядя Поль. — Донби, не пора ли подумать про обед?

— Тогда пускай Том будет вперёдсмотрящим, — решил Дон.

— Ура! — подскочил Сушкин и надел бескозырку.

А Донби пошёл на камбуз готовить борщ из свежих овощей и гречневую кашу из концентрата…

Изольда

Так прошла неделя. Даже больше недели. Мимо пироскафа тянулись берега — то высокие, то низкие, то лесистые, то луговые. По-прежнему встречались пассажирские и грузовые теплоходы. Все радостно приветствовали «Деда Мазая». Такие вредные посудины, как Т-62, больше не попадались.

Иногда швартовались к пристаням небольших городков — если было известно, что там их не ждёт опасность в лице Сусанны Самойловны Контробубовой. Неудачливая инспекторша ИИ по-прежнему гналась за «Дедом Мазаем» — от станции до станции железной дороги, которая тянулась неподалёку от реки. Всякий раз «иишнице» не везло. Диспетчеры говорили ей, что «пароход ждал, ждал вас и вынужден был уйти» или «к сожалению, он не будет здесь останавливаться, потому что не позволяет навигационная обстановка»… Сусанна Самойловна многократно звонила капитану и плаксивым голосом обещала обратиться во множество управлений и контор. А капитан с неизменной вежливостью отвечал:

— Что я могу поделать, сударыня? Обстановка неблагоприятная, графики швартовок напряжённые, времени в обрез. Вы знаете, на флоте есть такое выражение «форс-мажор»? Это когда обстоятельства сильнее судоводителя…

— Я пожалуюсь в Международный комитет ИИ в Нью-Йорке!

Неизвестно, дозвонилась ли туда госпожа Контробубова, но капитана пока из Нью-Йорка не беспокоили. К тому же у дяди Поля был готов прежний ответ: «Я подчиняюсь не международным комитетам, а судовладельцу Сушкину». Судовладелец же раз и навсегда заявил, что не будет отвечать ни на какие звонки.

— Только я боюсь, что однажды она догонит нас, — вздыхал иногда Сушкин.

— Выше нос, Том! — утешал его капитан Поль. — Скоро придём на пристань Столбы. И за ними нас никто не догонит…

— Почему?

— За Столбами иные края. Там разветвлённая дельта, в которой трудно отыскать ушедшее в неё судно.

— Скорее бы!

— И плавание там будет гораздо интереснее…

Но Сушкину и сейчас было интересно. Казалось бы, каждый день одно и то же. Одна и та же река, одно и то же небо, похожие берега… Но ведь города и деревни на берегах были разные! Белые и разноцветные, маленькие и крупные, то со всякими заводами, то со старинными, как сказочные крепости, монастырями (вот бы однажды побывать в таком и полазать по колокольням!)…

Иногда вместе садились в рубке или на палубе и пели песни — всякие, какие вспоминались. А иногда сочиняли свои. Например:

Вот плывёт наш «Дед Мазай»,
Ты на берег не слезай,
Там коварная Сусанна
Пялит из кустов глаза.

Прыгнет, будто кенгуру,
Сунет нас в свою «нутру»
И начнёт перемещать нас
По ночам и поутру…

А когда переместит,
Будет за душу трясти,
Чтобы нас пе-да-го-гич-но
Научить себя вести.

Однажды Сушкин осмелел так, что по мобильнику спел это Венере Мироновне.

— Сушкин! — ахнула она. — Кто этому тебя научил? Неужели Поликарп Поликарпович?

— Это я придумал сам, один, — с удовольствием соврал он.

— Ох, доберусь я до тебя!

Ха, поди доберись…

Но порой на экипаж пироскафа снисходило этакое задумчиво-грустное настроение. Может быть, от монотонного хлюпанья воды. Донби, если был не на вахте, спал, сунув обе головы в ведро с песком. Потом объяснял, что он «уходит сознанием в свои африканские миры».

— Просто ему пива хочется, — язвительно говорил дядя Поль. — а до ближайшей пристани с киоском далеко.

Пиво Донби и в самом деле очень любил. Мог за один присест выцедить двумя клювами содержимое пятилитровой банки. Капитан к пиву тоже был неравнодушен. Иногда они с Донби устраивались на баке, у якорной лебёдки, и глотали шипучий напиток часа два подряд. Сушкину дядя Поль говорил:

— Том, наливай себе «Воробьёвский» квас. Ты же понимаешь: пиво тебе рановато…

— Я и не хочу, — огрызался Сушкин. И ядовито добавлял: — Кто-то же должен быть трезвым на судне, когда оно в рейсе…

— Умница! — восклицали две страусиные головы. А капитан разъяснял, что вечно трезвым и бдительным на пироскафе является электронный навигатор по имени Куда Глаза Глядят. Они, эти навигаторы, такие безотказные, что им разрешается даже водить суда, на которых нет людей.

— А когда мы впилим во встречную баржу, кто будет отвечать? КГГ или человеческий капитан? — с подковыркой спрашивал Сушкин. Дядя Поль уверенно заявлял:

— Отвечать будет шкипер встречной баржи. Потому что капитан Поддувало ни разу в жизни не был виноват в нарушении «Правил расхождения речных судов».

Иногда Дядя Поль объявлял, что у него «меланхолический синдром», и насвистывал старинные романсы. Или устраивался у палубного ограждения с толстенной книгой. Это была «Война и мир». «Бессмертное творение», — говорил капитан.

У Сушкина тоже были кое-какие книги. Прежде всего, конечно, «Том Сойер», а ещё «Сказки» Пушкина, «Волшебник Изумрудного города», «Водители фрегатов», «Приключения Карика и Вали», «Страна багровых туч», ну и так далее. Но все это уже читано-перечитано. А ведь всегда хочется того, чего ты ещё не знаешь. Сушкин спросил:

— Дядя Поль, можно я почитаю твою книгу?

— М-м… вообще-то можно, но надо ли?

— А почему не надо?

— Все хорошо в своё время. Сейчас она покажется тебе длинной и занудной, а когда придёт нужный возраст, читать её тебе не захочется…

— А почему — занудной?

— Потому что в ней рассуждается о сложных проблемах бытия…

— Это как?

— Это — по всякому. Например: зачем живёт человек?

— Чего тут сложного?

— А ты знаешь — зачем?

— Конечно! Чтобы ему было хорошо…

— М-м… Но это слишком упрощённая трактовка проблемы…

— Упрощённая — что?

— Трактовка. То есть объяснение…

— Жалко книжку-то, да? — в упор спросил Сушкин.

— Да ради Бога! Читай, сколько влезет. Она всегда лежит здесь, в рубке…

В давние времена, когда пароход закладывали на Воробьёвской верфи, было задумано, что он станет возить и грузы, и пассажиров. Поэтому в нем устроили шесть двухместных кают — с широкими кроватями, шкафами, бархатными занавесками и медными лампами на столиках. Кстати, были в каютах красивые вешалки — с бронзовыми крючками в виде морских коньков. В реках морские коньки не водятся, но все равно Сушкину казалось, что такие крючки здесь очень уместны.

Капитан выбрал себе каюту на верхней палубе, рядом с рубкой. Донби поселился в салоне — здесь ему было удобно спать на полу с вытянутыми вдоль половиц шеями. Впрочем, чаще Донби проводил ночи на носу пироскафа: одна голова спала в песке, другая несла вахту… Сушкину капитан предложил поселиться с ним вместе. Кажется, он думал, что мальчишка будет побаиваться ночевать один в просторных пароходных апартаментах. Но Сушкин сказал, что он не младенец из дошкольной группы. Никогда в жизни у Сушкина не было ни своей комнаты, ни каюты, ни даже маленького закутка, и теперь он отводил душу. Причём, он спал не в одной какой-то каюте, а в разных, по очереди. И ничуть не боялся. Он как бы сросся с пироскафом. Ему казалось, что «Дед Мазай» — частичка его самого, Тома Сушкина, а разве можно бояться себя самого? Глупо даже…

Пироскаф казался живым. По ночам он поскрипывал, кряхтел тихонько, хлопал гребными плицами, как великанскими ладонями. Позванивал двумя колоколами, если качало на волне от встречных теплоходов. Полоскал шторками, когда в открытые окна залетал ветер. По стенам и потолкам пробегали отблески от береговых огней. Иногда казалось, что по каюте и коридору ходит «кто-то непонятный» (может быть призраки давних пассажиров и матросов?) Но и это было не страшно, только чуть-чуть «замирательно».

Страшно сделалось лишь однажды. В каюте раздался шум, который не чудился, а был по правде. На полу возился кто-то живой. Под столом упало плетёное ведёрко для мусора. Самое время было взвыть «Дядя По-оль!» и вылететь в коридор. Сушкин так и сделал. То есть ему показалось, что он это сделал, в первую секунду. А на самом дел он лишь натянул до глаз одеяло. А потом оттянул обратно до груди. Сердце прыгало, как бельчонок в клетке, но… в конце концов, это его судно, и кто посмел явиться сюда без спроса?!

Сушкин заглотал страх поглубже и несгибаемым тоном Венеры Мироновны сказал:

— Ты кто? А ну, иди сюда! — (А колёса за окнами — плюх-плюх…)

Опять раздалась возня. Выползла на свет крупная серая крыса. С длинным хвостом, усами и чёрными глазками. Грузно прыгнула на старинный, обтянутый бархатом табурет. Села на задние лапки, а передние, похожие на ручки, прижала к груди. И похоже, что смотрела с виноватинкой. Сушкин задышал с новым страхом, но и с облегчением. Надо сказать, он не очень боялся крыс (если они не ближе, чем за два метра). А эта была, к тому же, слегка знакомая. Сушкин для пущей храбрости сосчитал до трёх и встал с кровати. Мужественно поддёрнул красные с белыми горошками трусики и спросил:

— Ты Изольда?

Кажется, крыса утвердительно шевельнула усами.

— А! — осмелел Сушкин. — Ты в Малых Воробьях, когда был скандал с иишницей, незаметно сиганула с пристани на борт. Да?

Похоже, что Изольда кивнула остромордой головкой.

— Ну, понятно, — рассудил Сушкин. — Быть корабельной крысой интереснее, чем портовой, да?

Изольда кивнула снова. Она по-прежнему сидела на задних лапках и, видимо, ждала: что ещё скажет хозяин судна?

А что он мог сказать? Изольда не казалась ему симпатичной, но и противной она тоже не была. Все-таки живое существо, не выбрасывать же за борт.

— Ты как тут жила-то? — спросил Сушкин. — Небось, объедки подбирала?

Она по-человечьи развела передними лапками: мол, всякое бывало.

— Ладно, живи, — разрешил Сушкин. — Только ночью не прыгай ко мне на постель. Ты все же не кошка…

Изольда движениями тела показала, что никогда не осмелится на такой бесцеремонный поступок. Потом она скакнула с табурета и, постукивая коготками, пошла к приоткрытой двери. Оглянулась на полпути и ускользнула из каюты.

Сушкин снова сказал ей вслед: «Да, ты не кошка…». Лёг и стал думать о рыжем томсойеровском Питере. Будто он пришёл и улёгся в ногах…

Сушкину давно хотелось подружиться с кошкой или котом. Но в детдоме об этом нечего было и мечтать — там всякие санитарные комиссии. А теперь появилась такая возможность, и Сушкин, когда бывал на берегу, приглядывался ко всяким усатым-полосатым. Встречались довольно симпатичные. Но такого «зверя», который полностью пришёлся бы по сердцу, не попадалось. Хотелось, чтобы он был именно, как Питер из города Сент-Питерсборо…

Утром Сушкин сказал дяде Полю:

— Между прочим, у нас тут есть заяц. Только не с ушами, а с длинным хвостом. Портовая Изольда.

— А я знаю, — отозвался капитан. И Дон с Бамбало сообщили, что знают.

— Мы ей оставляем кормёжку в уголке за пожарным ящиком, — ласковым голосом объяснил Бамбало.

— И мне ничего не говорили! — возмутился Сушкин.

— Мы боялись, что ты испугаешься, — объяснил дядя Поль. — Хотели сначала подготовить…

— И готовили десять дней! Я с вами не играю… — заявил Сушкин почти всерьёз.

Но полностью ссориться не хотелось, потому что дядюшка Поль сообщил:

— Братцы, у меня есть восхитительный план! Том, слышишь?

— Ну… чего? Какой план?

— Мы должны приносить пользу людям! Не так ли?

— Как это? — буркнул Сушкин.

— Когда бываем на причалах, мы можем давать для пассажиров и местного населения концерты! А? Людям удовольствие, а нам кой-какой заработок: на свежий хлеб и молоко. У нас с Донби есть опыт. Я могу не только петь всякие стансы-романсы, но и декламировать стихи. И Донби тоже не только вокалист, он умеет танцевать и бить в два бубна. Они, кстати, есть у нас багаже… А Том — он вообще солист из детского хора Всероссийского радио! Как вспомнишь его: «У девушки с о-о-острова Пасхи…» — Капитан явно подлизывался.

— Лучше я буду бить в бубны, — угрюмо известил Сушкин. — А петь — это фигушки.

— Почему?! — изумились капитан и Донби в три голоса. А капитан даже прижал к драной фуфайке ладони: — У нас же получалось прекрасное трио! То есть квартет!

Сушкин даже закашлялся от досады:

— Ну так это же у нас! А при посторонних у меня не получается! Что-то застревает внутри. Из-за этого и четвёрка по пению! Музыкантша говорит: слух и голос на пятёрку, а исполнительского мастерства никакого…

— Ну и не пой, раз не получается, — рассудил Дон (который иногда был слегка насмешлив). — Бей в бубны. Делать надо то, что можешь. «И если сказать не умеешь „хрю-хрю“, визжи без сомненья „и-и“».

Сушкин тогда изрядно обиделся на Дона и решил, что петь не будет ни за что на свете.

Стихия

Но вскоре позабылись все мелкие обиды и споры. Потому что случилось настоящее приключение — опасное и страшное.

Потом капитан Поддувало умудрено говорил:

«Какое же плавание без риска и разных экстремальностей?»

«Что такое экстремальности?» — конечно же спросил Сушкин.

«Неприятные неожиданности и форс-мажор».

Что такое форс-мажор, Сушкин уже знал. Но пока что на словах. А теперь пришлось испытать, как говорится, «в натуре».

Навалилась глухая духота, придавила воду и берега. Небо стало тусклым.

— Господа! Барометр обещает нам крепкую трёпку, — сообщил капитан Поль. Он говорил бодро, но в голосе была явная тревога. — Закрепляйте все подвижные предметы.

Поставили в гнезда посуду, привязали покрепче ведра, заперли на задвижки двери (обычно они хлопали, как хотели). Проверили на палубе якорные скобы.

Перестали кричать чайки.

В коридоре скользнула серой тенью и скрылась в какой-то норе Изольда.

Стало темно. Сушкин не сразу понял, что это все пространство заслонили в один миг выросшие тучи. Сверкнуло, зарокотало. Крепко дунуло.

— Дядя Поль, может, нам уйти вон за тот мыс? — предложил Сушкин. Он старался говорить деловито, но от страха несколько раз икнулось.

— Там нас раздолбает об отмели и камни, — сквозь зубы сказал капитан Поль. — Машина не выгребет. Надо уходить на глубину, подальше от земли… Бэн, держи правее!

— Я держу, — отозвался электронный навигатор Куда Глаза Глядят. — Только топлива осталось на пять минут…

— Что-то похожее у нас было в низовьях Рио-Каталупо, — азартно сообщил Дон, а Бамбало добавил:

— Тоже не хватало горючки. Чуть не грохнулись…

И в этот момент сверкнуло и грянуло так, будто рядом рванула авиабомба. Сушкин раньше видел такое в кино, а сейчас — как по правде. Ударило воздушной волной. Сушкин брякнулся спиной о переборку и завопил:

— Дядя Поль!!

А что мог сделать капитан Поль? Он еле удерживал ручной штурвал, включенный в помощь Бэну. Сушкин увидел, как Донби сел на палубу и одной шеей ухватился за вертикальную стойку. Другой шеей он обнял Сушкина и прижал его к тумбе с магнитным компасом (называется «нактоуз»).

В этот миг опять грохнуло, ослепило вспышкой, взорвался ливень. Палуба рубки встала дыбом, капитан еле удержался на ногах, цепляясь за рулевое колесо…

Сушкин решил, что ничего уже не может быть страшнее. Но оказалось, что может. Навигатор КГГ сказал в прикреплённом у потолка аварийном динамике:

— Ребята, энергии больше нет, я отключаюсь. Простите, но… — крякнул и умолк.

Вздыбились и накатили с левого борта волны. Сквозь бурю часто звонил носовой колокол, у которого забыли закрепить язык.

Донби плотнее обхватил Сушкина и сообщил голосом Дона:

— Поль, клянусь Афр-л-рикой, теперь вся надежда на пар-л-рус…

— Сам знаю! — рявкнул капитан. — Привяжите Тома к нактоузу и пошли ставить брифок!

Сушкин не дал привязать себя к нактоузу, хотя, вроде бы, оставалось зажмуриться и вот так, ничего не видя, ждать конца света. Он не стал его ждать. Потому что это был его пироскаф и были друзья, которых не бросают даже при самой-самой погибели. Он вместе с ними толкнул себя под ветер и тугую воду. Он рядом с железными пятернями капитана и крепкими клювами Дона и Бамбало вцепил в скрученную парусину свои пальцы…

Намотанный на толстенную жердь брезент лежал у поручней верхней палубы — на всякий случай. И вот, пригодился…

Потом Сушкин, когда вспоминал эту бурю, не мог понять, как они втроём (или вчетвером) справились с парусиной. Ведь она была похожа на взбесившееся листовое железо. Она несколько раз сбивала с ног ругавшегося по-африкански Донби, швырнуло на поручни и оглушило капитана, замотало в свою сырую твёрдость Сушкина.

Как он вырвался?..

И как они сумели поднять на продёрнутых в мачтовые блоки тросах большущий брезентовый квадрат, как закрепили на стойках поручней шкоты?..

Но они это сделали. Капитан кинулся в рубку, к штурвалу.

— Донби, держи Тома, чтобы не сдуло! — и налёг на рукояти.

«Дед Мазай» нехотя повернулся спиной к шторму. Тонкая мачта перед рубкой изгибалась, но держала парус. Ветер по-прежнему ревел, струи дождя, как и раньше, были похожи на резиновые жгуты, но гром взрывался уже в некотором отдалении. А в движении судна появилась осмысленность. Оно шло по прямой, послушное рулю, хотя волны ещё захлёстывали корму.

К счастью, все это случилось на широком разводье, вдали от берегов. И впереди тоже открывался простор. Над ним сквозь ослабевший дождь осторожно проглянула солнечная щель. Сушкин понял, что на этот раз стихия пощадила его. «Дед Мазай» выдержал штормовой напор.

«Хороший ты мой», — сказал Сушкин пироскафу (впрочем, сейчас это был не пироскаф, а парусник).

Дядя Поль окликнул из рубки:

— Том помоги старому Поддувале на руле…

Том подскочил, вцепился в рукояти.

— Что-то спина застонала после встряски, — пожаловался капитан.

— А я перепугался, как зайчонок, — честно сказал Сушкин. — Даже заорал с перепугу… Дядя Поль, ты слышал?

— Что можно было слышать в такой свистодуй? Да и заорал ты, скорее всего, не с перепугу, а для разрядки нервов. Такое бывает даже с опытными матросами…

— Может быть, — охотно согласился Сушкин. — А ещё, наверно, оттого, что брякнулся плечом о нактоуз. Вон какой синячище…

— Изрядный… Ну, ничего, заживёт Поздравляю тебя, Том, с морским крещением. Правда, здесь не море, но переделка была, почти как в Бискайском заливе. Хорошо, что стихает…

— Наш Поликарп любит драматические сравнения, — ласково сообщил Бамбало. Две страусиные головы торчали в распахнувшемся окне рубки. Дон спросил: — Поль, пивка не осталось?

— Сгиньте, изверги, — велел капитан. — Том, смотри, там за мысом, кажется, скрытая от ветра бухта. Давай, свернём туда. Станем на якорь и будем зализывать раны…

— Лево руля, — скомандовал себе Сушкин. И налёг на рукоять плечом (не тем, где синяк, а другим).

Повернули у самого мыса, сбросили парус, по инерции прошли вплотную к берегу. Отдали якорь, потравили канат и закачались на мелкой ряби — метрах в двадцати от песчаной полосы.

— Уф, — сказал капитан Поль. Похоже, что остальные сказали так же.

Здесь совсем не дуло. Пахло сырым песком и береговой травой.

Капитан осторожно проговорил:

— Я, конечно, не смею настаивать, но если бы у нашего самоотверженного Донби нашлись силы приготовить хотя бы маленький обед.

— Что вы делали бы без Дона и Бамбало, — с горделивой ноткой сказал Дон. — Том, ты сможешь помыть морковку для супа?..

— Смогу! Ура!..

Наследник Юга

Гроза ушла, будто её и не было.

После обеда потянуло в сон, однако капитан Поль заявил:

— Тихий час отменяется. Нам пора позаботиться о топливе…

— А куда оно девалось? — наконец спохватился Сушкин. — Ведь в Воробьёвске погрузили уголь…

— Том! Ты хозяин судна, а рассуждаешь, как пассажир! Ты видел сколько погрузили? Полтора мешка! Это для печки, для бани и для аварийного запаса. Ты думаешь, двух лопат угля, которые ты ради интереса раз в день кидаешь в топку, достаточно для котлов? Им нужен кашеварий!

Сушкин обиделся на пассажира, и у него даже улетучилась сонливость. Он сердито спросил:

— Что за кашеварий? Почему не котлетожарий?

— Потому что кашеварий. Разве я не объяснял? Такой элемент. Похожий на алюминий, только содержащий в себе большущую энергию. Вроде урана. Однако без всяких вредных излучений. Знающие люди используют его для хозяйственных целей. Его полным полно в красной глине на здешних берегах.

Сушкин не то чтобы не поверил, но он всё ещё обижался на «пассажира» и сварливо сказал:

— Фигня это. Если бы он был на свете, его бы использовали на электростанциях вместо урана.

— Его не используют, потому что учёные ничего про него не знают. Они в детстве мало играли глиной, не лепили из неё солдатиков и динозавров. А я и мои приятели, когда были мальчишками, лепили. И строили из кашевария зимние вигвамы, в которых было жарко в лютый мороз. И кипятили на нем чай…

— Мы в «Фонариках» никогда про такое не слыхали…

— Потому что нынешние дети ленивы и нелюбопытны… А мы не были избалованы электроникой и телевизорами…

— И дождики были мокрее, — насуплено сказал Сушкин. — И эскимо в сто раз… эскимоснее …

— Том, не дуйся на старого Поля. Мы же у самого берега, и вы с Донби наведайтесь на сушу. Маленькая прогулочка. Возьмите с собой два ведёрка, наберите в них на откосах красной глины. Я пошёл бы с вами, да (й-ёлки палки мохнатые!) опять разболелась поясница…

— Как тебя отпустила в плавание медкомиссия… — проворчал Сушкин. Он уже не сердился.

— У меня там свои люди…

— Давай потопчусь, — предложил Сушкин.

Такое случалось уже не раз. Когда Поликарпа Поликарпыча одолевала хворь под противным названием «остеохондроз», капитан, охая, ложился на лавку, а Сушкин твёрдыми пятками ходил по его спине и пояснице. Становилось легче.

— Том, в твоих пятках целебная сила, — постанывая говорил дядюшка Поль.

Но сейчас он сказал:

— Сначала — дело. Медицина — после…

Нос «Деда Мазая» касался отмели, за ней желтела плоская сухая полоса, а дальше курчавилась зелень откосов. Донби и Сушкин сбросили с бака (так называется носовая палуба) в воду конец гибкого трапа. Звякая маленькими вёдрами, вброд сошли на песок. Стали подниматься по откосу среди полыни и бурьяна. Одуряющее пахло летом. Гудели шмели. Сушкин с ведёрками шёл впереди, Донби подталкивал его сзади двумя клювами… ну, понятно, в какое место. Наконец поднялись на высокую кромку. «Дед Мазай» на синей воде казался с высоты маленьким, как модель в музее. Капитан Поль — тоже маленький — махал с бака фуражкой. На его лысине сиял блик. Сушкин пожалел, что не взял бескозырку, было бы так здорово помахать ей с откоса — дядюшке Полю, пироскафу и умытому грозой простору. Он помахал ведёрком

И пошли добывать кашеварий.

Пекло солнце, горели вокруг жёлтые цветы осота и львиного зева, носились бабочки. Всюду громоздились круглые бугры. У подножья одного бугра Донби остановился.

— Вот здесь подходящее место, — сказал Дон.

— Откуда ты знаешь? — не поверил Сушкин. Всюду была густая трава.

— Чутье, — объяснил Бамбало. Донби крепкими когтями начал раздирать и разбрасывать травяные плети. Скоро открылась красноватая проплешина.

— Вот, — сказал Дон голосом удачливого кладоискателя.

— Ой! А лопату никакую не взяли! — спохватился Сушкин.

— Обойдёмся, — решил Дон.

Донби заработал могучими лапами, как экскаватором. Скоро перед Сушкиным выросла глинистая груда. Правда, была она не красного, а коричнево-бурого цвета («Кажется, называется „терракота“», — вспомнил Сушкин)…

— Вот. Поль будет доволен, — бархатным голосом сообщил Бамбало. — Том, загружай ведра…

— А где кашеварий-то?

— В глине, конечно. Он будет выделяться в пр-л-роцессе р-л-расхода топлива, — учёным тоном объяснил Дон. — Теперь хватит на все лето.

«Чудеса», — подумал Сушкин. И горстями навалил глину в оба ведёрка. Вытер ладони о живот — почти такой же терракотовый от загара, как глина.

— А что, друзья мои, неплохо бы поразмяться на твёрдой земле, — мечтательно предложил Бамбало. — Устроить прогулочку. А?

Сушкин понял, что это было бы замечательно. А ещё лучше, если…

— Донби, прокатишь?

Донби и раньше не раз катал на себе Сушкина. И по земле, и по палубам пироскафа. Это было просто восхитительно — ехать на громадном птичьем туловище, зарывшись ногами в пушистое оперенье, покачиваться, и поглядывать вокруг с двухметровой высоты. Или рассекать грудью воздух, когда Донби набирает скорость. Сушкин раскидывал руки, и казалось, что он летит вместе с Донби, который сам по себе летать не умел…

— Садись уж, кавар-лерист, — ворчливо сказал Дон. Страусиные ноги подогнулись, похожее на скирду птичье тело опустилось в траву. Сушкин мигом вскарабкался к Донби на спину. Хихикнул от щекотки перьями (надо полминуты, чтобы притерпеться). Обнял себя за плечи. Донби легко вскочил, взметнул на себе лёгонького седока. Что ему был какой-то Сушкин весом с рисовый веник! Известно, что страусы легко возят на себе взрослых мужчин!

Двинулись шагом, потом рысью (трюх-трюх!). И наконец галопом. Сушкин — руки в стороны! Их тут же обхватил встречный ветер. Стал подталкивать вверх растопыренные ладошки.

— Ура! Летим! — завопил Сушкин.

Они «летали» минут десять. Донби прыгал через кусты, выписывал на травянистых пустошах восьмёрки, а иногда мчался по прямой дистанции, словно хотел поставить рекорд скорости. И Сушкин ощущал себя выстреленным из рогатки. Хотя это не точно, потому что он вообще-то сидел внутри рогатки. Великанской рогаткой были две шеи Донби, которые торчали над его туловищем, как громадная буква Y. Серые пёрышки трепетали на этой букве от встречного ветра и взъерошивались на страусиных головках. А пониже головок, на двух горлах, ярко белели пушистые колечки-ожерелья (у обычных страусов их не бывает)…

Донби выскочил на лужайку с приземистой травой. Из неё торчали высокие камни, похожие на идолов острова Пасхи (того, где съели чиновника). Донби притормозил.

— Уф… — выдохнул Бамбало. — Пора передохнуть.

— Да, — выговорил Дон с бульканьем водопроводного шланга: — Пор-л-ра. В нас ведь нет кашевар-л-рия…

Сушкин качнулся вперёд, потёрся левой щекой о шею Дона, правой о шею Бамбало.

— Спасибо… Накатался, как на самолёте…

И в этот момент он увидел удивительного мальчика.

Мальчик небрежной походкой вышел из-за камня. Он был ростом как Сушкин, худенький, гибкий такой, с тёмными локонами до плеч. Но в этом (даже в локонах) ничего удивительного не было. Странным казался наряд: большой лимонный берет с изогнутым чёрным пером, белые колготки…

Мальчишки в наше время редко ходят в колготках. Разве что натягивают под брюки, для тепла, а вот так, открыто, — почти никогда. Считают, что похожи в этой одежде на девчонок. Если порой и обряжаются так, то для каких-нибудь театральных выступлений… Впрочем, наряд мальчика, похоже, и был театральным: как у придворного пажа или принца. Тем более, что на ногах красовались апельсиновые мушкетёрские полусапожки с отворотами и пряжками. Только верхняя часть костюма не выглядела придворной — балахонистая тельняшка с дырами на разных местах и рваным подолом-бахромой.

Мальчик, слегка изогнувшись, опёрся плечом о каменного идола и глянул на путешественников. У него были блестящие, как чёрные бусины, глаза, вздёрнутый поцарапанный нос, круглые щеки и толстые, будто у негритёнка губы. Он растянул их в улыбке и сказал без всякой дворцовой важности, по-хорошему:

— Я про вас знаю. Вы Том и Донби с парохода «Дед Мазай»… — голос был тонкий, как у свирели, и весёлый

Видимо, негритянские губы мальчишки понравились Донби, напомнили родину. Он светски шаркнул правой ногой (полетели пучки травы). А Сушкин почему-то застеснялся, помигал и сбивчиво выговорил:

— Ага… А ты кто?

— Я наследник Юга…

— Какого Юга? — Сушкину стало неловко от своей непонятливости. Наследник переливчато засмеялся:

— Имя такое — Юга. Сокращённое от «Юхан». У нас в династии западная кровь, Юханом звали прадедушку, герцога Бочкотарского. А меня — в его честь.

До Сушкина в конце концов дошло:

— А! Здесь кино снимается, да?

— Что? — весело удивился юный герцог. — Может быть, и снимается, не знаю. А я не из кино, я настоящий наследник!

Ясно, что Юге нравилась его роль. И Сушкин охотно подыграл:

— Значит тебе… вам надо говорить «ваше сиятельство»?

Наследник Юга засмеялся опять:

— «Высочество»… Но не надо, я не люблю. Просто «Юга»… — Он вдруг прислушался. — Ну, опять за мной гоняются. Мне пора. Мы ещё увидимся!..

Юга вздёрнул на боку тельняшку. Под ней оказались пышные коротенькие штаны из оранжевых и серебристых полосок. С карманом. Из кармана Юга выхватил блестящий свисток, дунул. Сигнал был как у футбольного судьи. И тут же примчался… трёхколёсный велосипед. С медным изогнутым рулём и похожим на кофеварку моторчиком под рамой.

— Прадедушкин, — объяснил наследник Юга. — Только двигатель новый, на кашеварии. — Похлопал по бархатному седлу, прыгнул на него, лягнул воздух полусапожками. Велосипедик встал на задние колёса, как резвая лошадка на дыбы. Брякнул звонком. Юга вскинул руку в полосатом обшлаге.

— Я поскакал! Пока! — И прадедушкин конь мигом унёс его за кусты и камни.

Сушкину был и весело, и немного печально: так быстро расстались. Конечно, Сушкин обещал себе не заводить близких друзей, но… «Но он ведь пообещал, что ещё увидимся», — вспомнил Сушкин.

Третья часть
Дельта

Столбы и за Столбами

Получив порцию кашевария, «Дед Мазай» вновь обрёл бодрость. Кормой вперёд выбрался из бухты и направил нос к дальним горизонтам. Зелёный вымпел с жёлтым зайчонком жизнерадостно полоскал на мачте. А на корме вздымался под ветром сине-белый флаг Воробьёвского пароходства. Трепетали в потоках встречного воздуха ленты Сушкинской бескозырки.

Внизу, в машинном отделении, бодро ходили туда-сюда шатуны с полированными штоками поршней Сушкину нравилось глядеть на них. Он поглядел и снова выбрался наверх.

— Жизнь прекрасна, — заявил капитан Поддувало, потягиваясь в дверях рубки. Сушкин был с ним согласен. Однако подумал, что она будет ещё лучше, если в ней больше не случится таких, как вчера, бурь.

Донби, кажется, угадал его мысли.

— Конечно, бури ещё будут не раз… — мягким голосом сообщил Бамбало. А Донби мужественно добавил: — Однако мы их пр-лер-одолеем… Не так ли, наш храбрый Том?

— Козе понятно, — ответил Сушкин привычной детдомовской поговоркой (и проглотил холодный комок).

Откуда-то появилась Изольда. Села у трапа на задние лапы, стала умываться, будто кошка.

— Судя по всему, наша пассажирка великолепно перенесла непогоду, — заметил капитан.

— Она уже не пассажирка, а член команды, — заметил Сушкин. — Заслуженная корабельная крыса. — И не удержался, небрежно спросил: — А что показывает барометр? Какая будет погода в ближайшие дни?

— И в ближайшие, и в дальнейшие она будет прекрасная, — сообщил капитан Поль. — На просторах Дельты дни всегда отличаются ровным атмосферным давлением и спокойными ветрами. Так что, если нашему Тому хочется новых шквалов и гроз, придётся подождать до осени.

— Жаль, — нахально сказал Том и потрогал колечко (чтобы судьба не дала ему новую взбучку за вранье). — А скоро будет Дельта?

Капитан с удовольствием объяснил:

— За Столбами. А Столбы вот они, впереди.

Река Томза делалась уже, берега выше. На них возник одноэтажный городок. Тому подумалось, что он похож на Сент-Питерсборо из книжки Марка Твена. За городком поднимались две высоченные скалы. Видимо, это и были Столбы. Но им больше подошло бы название Клыки. Они походили на два острых зуба в пасти великанского зверя (Том поёжился). Между водой и домиками с двух сторон тянулись дощатые причалы. По ним бежали мальчишки с разноцветными шарами и вертушками, махали руками. Но они быстро отставали, потому что течение нарастало и резво увлекало «Деда Мазая» в проход между скалами. И вдруг Том увидел, что каменные столбы соединяются чёрным кружевным мостом. Таким низким, что он обязательно должен был зацепить мачту и трубу, а возможно, и крышу рубки. И остальные это увидели. Электронный навигатор Куда Глаза Глядят завопил не своим голосом:

— Полундра! Впереди препятствие! Даю задний ход! — И он дал его со всей энергией, которую получил после недавней порции кашевария. То есть попытался дать. Пироскаф содрогнулся — это гребные колёса завертелись в обратную сторону. Однако, «Дед Мазай», хотя и тихо, но продолжал двигаться к скалам. Течение было сильнее старинной машины пироскафа.

— Клянусь Африкой, дело пахнет форс-мажором, — озабоченно сказал Бамбало. А капитан Поль высунулся из окна рубки по пояс и тонким голосом завопил в мегафон:

— Эй, в диспетчерской! Вы что, дрыхнете там?! Разводите мост! (Он прокричал и другие слова, но автор не считает возможным их здесь приводить.)

У подножья скалы стоял двухэтажный домик с балконом. На балкон выскочил грузный дядька в капитанской фуражке. Радостно замахал руками:

— О-о! Да это Поль Поддувало?! Привет, старина!

— Привет, Кузьма! Разводи мост, бездельник, пока не наделали дров! — Мост приближался.

— Развожу, развожу!.. — Решетчатые половинки моста поехали вверх. И вовремя! Мачта и крыша рубки лихо проскользили между ними. Сушкин даже пригнулся. На миг скалистые зубцы нависли над пироскафом и быстро ушли назад.

— Уф… — незнакомым голосом сказал навигатор КГГ.

Пузатый диспетчер выскочил на балкон с другой стороны скалы.

— Эй, Поль! А как вы вернётесь с Дельты? Ведь мост разводится только один раз в навигацию! Вы израсходовали лимит!

— Приделаем крылышки! — сердито пообещал капитан. — Ладно, будь здоров!..

Колёса всё ещё работали на задний ход, и скорость была невелика.

— Подожди! — голосил вслед диспетчер! — Поль, я забыл сказать! Тут вас ждёт пассажирка! Дама!.. — Рядом с ним выскочила на балкон обширная тётенька в чёрном, словно обрызганном дождиком платье. Замахала сумочкой.

— Господин капитан! Поликарп Поликарпович! Господин Поддувало! Возьмите меня! У меня срывается командировка!

— Но сударыня! — заголосил в рупор капитан. — Мы не можем подойти к пирсу, нас разобьёт о сваи! Вы же видите, какое течение!.. Мы будем ждать вас на очередной пристани!

Течение было здесь уже не очень сильное, а обратный ход колёс теперь вообще гасил скорость. Можно было бы прижаться к причалу. Но капитан деловито скомандовал:

— Бэн, давай вперёд!

— Но господин капита-ан!.. — растаяло вдали.

Капитан Поддувало выключил мегафон и теперь беседовал с диспетчером по мобильнику.

— Что? Почему заранее не сообщил, чтобы развели мост? Да ты проболтался бы этой особе, и она уговорила бы тебя доставить её на «Мазай»…

— Что? Где взяли такой замечательный пароход? Это подарок судьбы!

— Что? Куда идём дальше? «Куда глаза глядят», как говорит наш неутомимый Бэн… Ха-ха! Просторы Дельты необозримы!..

Что такое Дельта, Сушкин, конечно, знал. Дельтами называю разветвления больших рек перед их впадениями в моря, большие озера или заливы. Русло реки разбивается на протоки, каналы, рукава. Некоторые сами по себе бывают шириной в реку. Они то сливаются, то разъединяются, образуют заводи, проточные озера и болотистые низины…

Интересно, что Дельта реки Томзы изучена довольно мало. В речных лоциях сведения неточные, на картах водных путей тоже много путаницы. И даже на снимках, сделанных со спутников, нет ясности, потому что снимки эти бликуют от множества разбитых на осколки водных поверхностей.

Теплоходы и катера не раз подолгу плутали здесь, прежде чем выбраться к нужной пристани. Понятно, что у инспекторши ИИ Контробубовой не было никакой надежды отыскать ушедший в заросшие протоки пироскаф.

— Все-таки я боюсь, — признался однажды Сушкин. — Она такая настырная тётка…

Капитан покивал:

— Она мне даже чем-то симпатична. Своей целеустремлённостью…

— Ага. Вот выловит нас однажды и это… изымет и переместит, — сумрачно пообещал Сушкин.

— Том, не надо о страшном, — попросил Бамбало. А Дон пообещал:

— Пр-л-реодолеем…

— Кстати, по-испански это звучит «venceremos!» — уточнил капитан Поль. — Клич революционеров… Я в школьное время даже сочинил песенку. Когда ещё только поступил в училище плавсостава…

— Спой! — потребовали три голоса: мальчишкин и два страусиных.

Капитан спел:

Венсеремос, друзья!
Не страшны нам враги,
С нами наша машина и парус.
Кто полезет на нас,
Заработает в глаз
И получит горчичного пару.

Однокурсникам песня нравилась, а начальству пришлась не по вкусу. Как и сам я… При первой возможности меня выперли из училища, за излишнюю задиристость… Теперь-то понимаю, что и правда я был не сахар, а тогда разобиделся ужасно. Хотел ехать с жалобой в столицу. Но тут объявился на горизонте мой дальний родственник, дядюшка Паоло Крус, он жил в Аргентине, в городке Кастилья Бланка де Карамаза. Пригласил в гости. Я и отправился. А там тоже было речное училище. Меня туда с ходу приняли без экзаменов. Потому что я перевёл свою песню на испанский язык… Ну, почти на испанский.

Если нам прямо в нос
Вдруг задует норд-ост,
Всё муй бьен, венсеремос, амигос!
Нас беде не найти,
Не собьёмся с пути,
И врагам мы покажем лос фигос!..

Ну, los figos это скорее по-португальски, а не по-испански, но друзьям нравилось… Кстати, свою первую практику я провёл как раз там, в Латинской Америке. Теперь никто не помнит приключений в руслах тех дальних рек. Хихикают, когда слышат мои рассказы про них. Даже нахально упоминают капитана Врунгеля. Но Врунгель — это книжный персонаж, а я вот он, живой. По крайней мере, пока… — И капитан слегка загрустил…

Чтобы прогнать его печаль, Сушкин потребовал:

— Дядя Поль, спой ещё раз! А потом вместе!

Так и сделали. По-русски и по-испански.

— Очень чувствительно, — подвёл итог Бамбало. — Этой песней мы можем начинать наши выступления на берегу.

— И пусть Том тоже поёт, а не валяет дур-л-рака, — предложил Дон. — У него получатся, как у Р-л-роберол-тино Лор-л-терл… тьфу… тёти.

— Лоретти, — уточнил Сушкин. — Я же сказал, что буду играть на бубнах. А петь — лос фигос…

Никто не стал спорить. Не хотелось. Тёплый июньский воздух дрожал над рекой и притоками. Всюду виднелись островки с одиноко торчащими на них ясенями, тополями и осокорями. Летали цапли. Пахло болотистой водой и камышами. Облака были похожи на ватные острова. Разумеется, жужжали шмели…

Первый концерт дали в городке Калачи.

Сушкину понравилось название: напоминало о колечке в ухе (Сушкин потрогал его). Ну, а вообще-то городок как городок. Баржи и теплоходы с туристами, широкий пляж на берегу излучины, белые церкви со сверкающими маковками, шумный рынок, городской сад с гипсовыми девицами и летней эстрадой.

На эту эстраду и «положил глаз» дядюшка Поль. Договорился с городским начальством о концерте. Начальство обрадовалось:

«Мы всегда стремимся повышать культурный уровень наших жителей…»

Мэр Калачей даже выделил для концертной бригады художника — чтобы тот написал афишу. И художник цветными масляными красками вывел на фанерном щите:

Единственное выступление в сезоне!

Гастроль концертной группы

«Дед Мазай»

из города Воробьёвска!

Вокальные номера, хореография,

декламация классики

и современных поэтов.

Уникальный актёр из Африки

Донби Донбамбало Зимбабве-Родезийский.

Ритмический аккомпанемент

на бубнах-тамбуринах —

Том Сушкин.

Песни по заказу слушателей!

Художника звали Платоша Римский. По правде говоря, это был скорее не художник, а местный бомж. В разбитых сандалетах, обтрёпанных штанах и рваной тельняшке (Сушкин вспомнил наследника Югу). С растрёпанными пепельными волосами и щетиной на худом лице. Однако были ещё толстенные очки, которые придавали Платоше некоторую интеллигентность.

Зашла речь о том, что на время концерта пироскафу понадобится сторож. Не оставлять же у причала судно без присмотра! Разговор шёл в кабинете калачёвского мэра, когда Платоша ушёл рисовать плакат. Мэр (человек оживлённый и жизнерадостный) воскликнул, глядя художнику вслед:

— Да вот же замечательный сторож для вас! Наш Платоша готов браться за любую работу!

Сушкин за время плавания приучился к откровенности суждений. Очки Платоши не внушили ему доверия.

— Ещё сопрёт чего, — мрачновато заметил он.

Мэр прижал кулаки к пиджаку с гербом Калачей (два кренделя и восходящее солнышко).

— Что вы, господа! Живописец Римский порядочный человек! Он никогда ничего не берет без спроса. Только то, что дают!.. Вот если вы поделитесь с ним какой-то долей вашего гонорара, он будет признателен. Потому что мы заплатить ему за афишу не можем, в бюджете нет лишнего гроша.

— Да какая там доля? — удивился капитан. У нас выступление бесплатное, на общественных началах, «искусство для искусства».

— А вы оставьте ваши фуражки у краешка сцены. Глядишь, зрители что-нибудь накидают…

Сушкин потрогал бескозырку. А когда вышли, пообещал:

— Ага, накидают они. Только не в фуражки, а ниже спины…

— Том, почему ты так сумр-л-рачен? — спросил Дон.

— Потому что вспомнил книжку про Гека Финна. Там жуликов — Короля и Герцога — после концерта вымазали дёгтем и вываляли в перьях. И верхом на шестах отнесли за город…

— То-ом! Разве мы жулики? — певуче удивился Бамбало. А дядя Поль уточнил:

— К тому же, там случилось это после третьего концерта, а у нас в планах только один…

Сушкин пообещал:

— Догонят и после первого…

Дядя Поль подёргал себя за пучки на висках.

— М-да… какой-то риск, наверно, есть. Не исключён вариант как с Остапом Бендером в городе Васюки после шахматного матча…

— С кем? — надув губы, спросил Сушкин.

— Да ты что? — удивился дядя Поль. — Читаешь «Войну и мир», а про бессмертных Ильфа и Петрова не слыхал?

— А лос фигос с ними, — буркнул Сушкин.

— Может, пер-л-реходный возраст? — предположил Дон.

— Сам ты «переходный»! Мне десяти лет нету…

Они беседовали, шагая по Пристанской улице. На них оглядывались — в основном, конечно, на Донби. Даже потянулась следом пёстрая цепочка пацанят старше-дошкольного возраста. Но Сушкин ни на кого не обращал внимания, смотрел на свои сандалетки (уже переставшие выглядеть новыми).

Капитан опасливо подёргал пучки снова:

— Том, дитя моё… В чем причина твоей меланхолии?

А Сушкин и сам не знал. Просто в последние дни иногда приходила сердитая печаль. Почему-то вспоминался детский дом «Фонарики». То есть не сам дом, а ребята. Казалось бы, не такие уж друзья, а вот надо же. Вспоминались Илюшка Туркин, Толик Патрушев, шахматист Антон и весёлые футболисты из второй группы. И Огурец. И даже Капка Бутырина…

Наверно, Сушкин просто соскучился по ребячьей жизни Капитан — он самый добрый на свете дядюшка Поль. Донби, он… они — самые замечательные Дон и Бамбало. Жизнь на пироскафе — самая прекрасная жизнь на планете. Но… все чаще, когда проходили вдоль оживлённых берегов, Сушкин подолгу смотрел на мальчишек-велосипедистов, на прыгавших через верёвки девочек и даже на малышей, кидавших друг другу мячики. Наверно, потому, что сам он по природе своей был из этого же племени…

А ещё он вспоминал наследника Югу. Его быстрые весёлые глаза, в которых, кажется, пряталась капелька грусти…

И теперь, когда капитан и Донби начали допытываться о причине Сушкинской насупленности, у него намокли ресницы. Он ушёл вперёд и на ходу сунул кулаки в боковые кармашки. Так, что парусиновые шортики (подарок Афродиты) чуть не съехали за опасную черту…

Песня из фильма «Кораблик»

Боялись напрасно. Концерт прошёл великолепно.

Все места перед эстрадой оказались забиты, а кое-кто сидел даже на ограждении площадки и в развилках клёнов

Артисты вышли. Капитан в ослепительном кителе сдержанно поклонился. Дон и Бамбало тоже покивали — казалось, что на длинных стеблях качаются головки незнакомых пушистых растений. Сушкин с двумя бубнами малодушно устроился позади страусиных ног, съёжился на табурете. Но все же ему пришлось встать и поклониться (жуть какая!), когда капитан рассказал историю пироскафа «Дед Мазай» — про выигрыш и про все остальное. Хлопали так, будто Сушкин — Алла Пугачёва в расцвете своей известности…

Потом капитан прочитал стихи поэта Баратынского. Про пироскаф («в развитие темы и в доказательство пользы классической поэзии», как он выразился).

…Мчимся. Колёса могучей машины
Роют волнистое лоно пучины.
Парус надулся. Берег исчез.
Наедине мы с морскими волнами;
Только что чайка вьётся за нами
Белая, рея меж вод и небес…

Сушкину эти строчки напоминали недавнюю грозу и парус из брезента. К тому же он побаивался, что зрители не станут слушать стихотворение, написанное слишком торжественно и «по-старинному». Но слушали с замиранием. Длинноволосые «тинейджеры» забыли про банки с тоником и приоткрыли рты…

Хлопали так, что один тинейджер даже упал с акации (но не пострадал).

И уж совсем полный восторг вызвала песня «Венсеремос». Капитан с гитарой и Донби спели её с воодушевлением. Взглядами и кивками они приглашали петь и Сушкина, однако тот лишь аккомпанировал, ударяя друг о дружку два бубна. Впрочем, бил от души…

Потом была «Девушка с острова Пасхи». Вот где не хватало Сушкина. Но он только сжимал зубы и мотал головой — в горле у него по-прежнему сидел стыдливый комок. Впрочем, и без мальчишки песня прозвучала неплохо. Под конец её пели уже все зрители. А потом были и другие хоровые номера — это вышло само собой. Капитан и Донби что-то начинали, а собравшийся народ подхватывал. Спели и «Потому что мы пилоты», и «Как провожают пароходы», и «Да здравствует сюрприз», и «В Кейптаунском порту», и «На осеннем карнавале» и ещё много всего… В перерывах между песнями Донби танцевал «Аргентинский пасадобль», «Ламбаду» и какие-то африканские выкрутасы, при которых страусиные ноги и шеи так переплетались, что капитану и Сушкину приходилось распутывать их, отложив гитару и тамбурины…

После концерта Донби катал местных ребятишек — тех, кто желал, даже тинейджеров. Желали все, но, к счастью, не всех отпускали мамы. Несмотря на это Донби вымотался так, что по дороге к пристани еле тащил ноги. Провожавшие артистов зрители подбадривали героя…

На палубе Донби уселся на хвост, вытянул когтистые лапы и простонал двумя голосами:

— Пи-ить…

Сторож Платоша побежал на пристань, к ближнему киоску, и вернулся с двумя пятилитровыми банками. Дон и Бамбало с маху окунули головы в посудину.

— О, благодать, — выдохнул дядюшка Поль, прижимая банку к сердцу.

Сушкин отошёл и пробубнил в сторонке:

— Пьяницы…

Капитан виновато поставил банку на палубу.

Платоша шагнул к Сушкину.

— Мальчик, оно же совершенно безалкогольное и безвредное. Я же понимаю… Клянусь своим предком Римским, который к тому же ещё и Корсаков.

Капитан недоверчиво пригубил банку.

— Надо же… А по вкусу вполне…

— Все равно гадость, — непримиримо заявил Сушкин.

— А мальчику я принёс лимонную шипучку, — заявил живописец Римский-Корсаков и достал из-под тельняшки жёлтую бутылочку. Это слегка поправило Сушкину настроение…

Платошу оставили ночевать на пироскафе.

Строгого распорядка дня на «Деде Мазае» не было — ведь не военный же крейсер! Поэтому наутро после концерта все спали допоздна. Только сторож Платоша «слинял» с пироскафа пораньше (при этом ничего не спёр, зря Сушкин опасался). К десяти утра Платоша вновь появился на судне, разбудил капитана:

— Поликарп Поликарпыч, такое дело, там делегация. Даже две…

Оказалась, что одна делегация — спортивная. Местная молодёжь пришла звать Донби принять участие в футбольном матче:

— У вас, Донбамбало, вон какие ноги! Как вляпаете, никакой вратарь не устоит! И никто вас не обведёт на поле… А то в команде «Футтенбобль» из Нижней Хвостовки играет в нападающих жираф Гога. Они им хвастаются, говорят, что непобедимы…

— Донби, рискни, — подзудил его капитан. — Помнишь, как пятнадцать лет назад на берегу Янцзы ты напинал команде «Жёлтые трепанги»?

— Гм… — вспомнил Донби и азартно потоптался на палубе. — Только подзаправиться бы… («Гм», — это Дон, а насчёт подзаправки — Бамбало).

В судовом холодильнике нашли четыре банана. Дон и Бамбало склевали по паре (хотя мог и кто-то один — желудок-то общий).

Потом Донби отправился на стадион в окружении болельщиков.

— Только извините, — предупредил один, — хвостовские требуют, чтобы вы у нас заменили сразу двух игроков. Потому что, говорят, у вас две головы. Мы им: «Ног-то ведь тоже две, а не четыре», а они: «Голова в футболе важнее, чем ноги…»

— Спор-л-рный вопр-л-рос, — заметил Дон.

— Ничего, венсеромос, — пообещал Бамбало. Тинейджер с побритой головой весело подскочил:

— А противник получит лос фигос!..

Вторая делегация пришла с приглашением. Звали гостей в детский клуб «Орешки», на выступление ребячьих коллективов. В благодарность за вчерашний концерт.

— Неприлично отказываться, — шепнул капитан Сушкину. Тот вздохнул.

Ну, концерт был как концерт, Сушкин не раз видел такие в своей детдомовской жизни. Всякие старательные танцы и давно известные песни о радостной детской жизни («Вместе весело шагать…» и так далее). Иногда интересно, иногда скучновато, но все же смотреть и слушать можно. Сушкин, когда надо, аплодировал, а порой позёвывал, пряча лицо за снятой бескозыркой…

Так было до объявления про кино «Кораблик».

Энергичная девушка в алой блузке — та, что вела концерт, — объяснила:

— Это любительский фильм. Его три года назад сняли ребята из школьной студии «Левый глаз» в недалёком от нас городе Бобровске. Сказочная история, как несколько мальчиков и девочек в летнем лагере очень подружились, а потом разъехались в разные города, но не могли забыть друг друга. Очень хотели встретиться. Один мальчик построил волшебный кораблик, чтобы облететь и собрать всех… Мы хотели сегодня показать вам это кино, однако испортился проектор. Тогда мы попросили нашу гостью Катю Елькину спеть песню из фильма. Это девочка из Бобровска, она здесь проездом… Пригласим Катю на сцену!

Все, конечно, захлопали. И Сушкин захлопал, машинально. А в памяти толкнулось: «Кораблик»… Коротенький фильм с таким названием года два назад показывали в «Фонариках», на смотре детского искусства. Фильм был какой-то суетливый, ребята в нем что-то доказывали друг другу, куда-то спешили, мастерили картонную лодку, рисовали большую карту… Почти ничего не запомнилось. Однако песня Сушкину понравилась. Несколько дней он мурлыкал её под нос. Но постепенно она стёрлась из головы. Иногда он хотел вспомнить мотив и не мог… Интересно, неужели та самая?

Вышла на сцену Катя Елькина…

Ну, Катя как Катя. Щуплая, с кудряшками песочного цвета, чуть курносая. Наверно, лет девяти «с хвостом», как Сушкин. Лицо такое, что глянешь и забудешь через полминуты. Разве что ресницы — слишком длинные и пушистые, как у Дона и Бамбало. А в них — что-то вроде крохотных жёлтых бабочек. Бабочки вздрогнули, Катя потёрла острые локотки, поправила серое, совсем не концертное платьице, посмотрела на девушку в алой кофточке. Девушка кивнула. И тут же из динамика разнеслась мелодия вступления.

Сушкин вспомнил этот мотив! И лишь теперь он понял, какая это музыка! Потому что раньше, на давнем киносеансе он был просто зритель и слушатель, а теперь — человек, знающий радость и тревогу путешествий…

Девочка куснула нижнюю губу, глянула выше голов и запела. Негромко так, будто прислушиваясь к себе:

Пенно бурлит за кормою вода,
Тросы на мачтах, как струны, звенят…

Но почти сразу тонкий голосок окреп, как у мальчишки, зазвенел:

Мальчики, где вы, в каких городах?
Девочка, ты ещё помнишь меня?
Если ошибся в пути — то не плачь:
Есть пять минут, чтоб скрутить новый галс…
Слышишь — играет далёкий трубач?
Голос Дороги ещё не угас…

Капитан Поль встревоженно положил Сушкину руку на колено: что с тобой, Том? А он подался вперёд. Потому что песня стремительно пропитала его непонятной тоской. И радостью. Каждую клетку, каждый нерв!..

Далёкий трубач играл. А пяти минут, чтобы сменить галс — чтобы поменять вяжущую робость на отчаянную храбрость — не было. Были, может быть, пять секунд…

— Том, ты что?

А он — что? Он рывком нахлобучил бескозырку. Ему отчаянно было надо оказаться рядом с этой девочкой! Чтобы вместе с ней допеть песню, у которой он теперь помнил все слова.

Катя пела:

Надо смотреть на маячный огонь,
Пусть он не гаснет за гребнем волны
Надо вцепиться ладонью в ладонь,
Чтоб на Дороге найти остальных…

Надо было вцепиться ладонью в ладонь! Пока не поздно. Потому что именно о ней, об этой девочке, была его печаль недавних дней… Сушкин думал это уже в прыжке. Он сидел на втором ряду, с краю, совсем недалеко от сцены, и рванулся на неё, как пущенный из рогатки.

Катя Елькина не удивилась Да, кажется, она ничуть не удивилась, когда мальчик в бескозырке оказался с ней рядом и схватил её за ладонь. Она коротко сжала его пальцы и тут же обняла за плечо. Будто ждала!

И песня не прервалась ни на миг. Мальчишкин и девочкин голоса сплелись и полетели вместе.

Если есть правда у песни в словах,
Старый маяк не погасит огня.
Мальчики, вы на каких островах?
Девочка, ты ещё помнишь меня?

И было Тому Сушкину ничуть не страшно, только тревожно. И радостно, что Катина рука — вот она, крылышко пальцев на плече.

Мы никогда не забудем друзей —
Станем искать их, пока не найдём.
В снежной метели и жаркой грозе
Вовсе не страшно, когда мы вдвоём.
Голос Дороги звучит в тишине,
Будем мы плыть среди ночи и дня.
Мальчики, вы на какой из планет?
Девочка, ты ещё помнишь меня?

Сушкин не удержался и пропел ещё раз:

Девочка, ты ещё помнишь меня?..

И задохнулся оттого, что отчаянно колотилось сердце.

В зале захлопали. Сильнее, сильнее. Все, конечно же, думали, что это был специально подготовленный номер. Только девушка-распорядитель смотрела с удивлением, но и она, кажется, была довольна.

Сушкин запоздало обмирал. Катя сняла пальцы с его плеча и легонько надавила ими на его затылок: поклонись мол. Сушкин деревянно нагнул голову. Скорее бы со сцены! Он… и она…

Песня всё ещё звучала в нем…

Однако бывают же случаи, которые все комкают и ставят вверх тормашками!

Преступление Дона и Бамбало

В аплодисменты ворвался другой шум — уличный гвалт! В распахнутых окнах видно было, как мимо клуба пронеслась пёстрая ватага. И впереди всех мчался на своих великанских ногах двухголовый страус. За ним явно гнались…

Первым среагировал капитан Поль. Он совершенно по-мальчишечьи сиганул через низкий подоконник и пустился за бегущими.

Сушкину — что делать? Друзей не бросают в беде. Никогда. Если даже рядом девочка Катя… Он быстро сказал ей «я сейчас» и кинулся за капитаном.

Догнать бегущего страуса — дело непростое. И никто не догнал бы, но Донби мешало одно обстоятельство. Сразу в двух клювах он держал сетку-авоську, в ней лежало что-то светло-коричневое и круглое. Тяжёлое. Донби по Торговому переулку выскочил к реке, там тянулся пляж с деревянными грибками и киосками. За Донби мчались мальчишки, девчонки и взрослые. Многие кричали и улюлюкали. Позади всех скачками двигался толстый полицейский и дул в свисток.

Дядюшка Поль и Сушкин разглядели эту картину издалека. Натренированный во всяких приключениях капитан сообразил, что бежать надо наперерез.

— Том, за мной.

Скоро они оказались на пути у Донби и тех, кто за ним гнался.

Увидев друзей, Донби обежал их со спины и встал позади капитана. Авоська с круглым грузом закачалась над головой Поликарпа Поликарповича.

Полицейский чин дунул в свисток ещё раз и остановился, колышась круглым животом с форменным поясом. Толпа обступила капитана, Сушкина, Донби и представителя правопорядка. Все тяжело дышали и молчали. Капитан Поль поморщился и спросил:

— В чем дело… э-э… — он пригляделся, — господин младший лейтенант?

Тот сунул свисток в нагрудный карман, взял под козырёк и с выдохом сообщил:

— Налицо рыночная кража. Совершена этим вот… существом… — он подбородком указал на несчастного страуса.

Капитан поморщился опять:

— Бред какой-то… Что украло существо?

— Похитило с прилавка страусиное яйцо…

— Господи, откуда на здешнем рынке страусиные яйца? — изумился капитан. — Так не бывает!

— Бывает, гражданин, — возразил младший лейтенант казённым голосом. — Здешний бизнесмен господин Подколодный завёл в этом регионе страусиную ферму и успешно реализует продукцию.

Стоящие вокруг зрители зашумели, что так оно и есть.

— Вот видите! — обрадовался полицейский. — Граждане подтверждают… Яйца лежат на прилавке в сетках, очень удобно для транспортировки, а этот… похититель ухватил авоську клювом… клювами… и кинулся бежать… вместо того, чтобы расплатиться…

Голова Бамбало освободила клюв от авоськи и сообщила скандально-обиженным тоном:

— Он врёт! Я хотел расплатиться! Я… мы… предлагали перо из моего хвоста. Экзотический дорогой предмет, украшение для шляпы. А никто не стал слушать. Сразу свистеть и хватать…

В дальнейшем выяснилось, почему у жителей Калачей так охладело отношение к Донби. Команда при его участии бездарно продула матч с командой «Футтенбобль». Жираф Гога ходил гоголем. А калачёвские болельщики освистали Донби и перестали его уважать. Какой-то невоспитанный мальчишка даже сочинил песенку:

Мы продули в один мигос,
Вместо выигрыша — фигос…
Для забития голов
Очень мало двух голов…

Эти глупые строчки повторяли бездельники, которые увязались за Донби, когда тот в расстроенных чувствах пошёл бродить про Калачам. Он гордо держал обе головы и делал вид, что на дураков не обращает внимания. Скоро он забрёл на городской рынок. Ну, а что было дальше, мы знаем.

— В некоторых странах Африки перья страусов ценят, как валюту, — поддержал Бамбало капитан.

— Бизнесмену Подколодному нужны наличные, а не перья, — возразил младший лейтенант.

— Да! Куда он их вставит? — спросил ехидный голос. Судя по всему, Подколодного здесь не очень любили.

— Именно туда, — возразил другой, тоже ехидный.

— Граждане, расходитесь, — велел младший лейтенант. — Ничего интересного. А вы… э-э… господин птица, следуйте за мной. Для составления протокола.

Донби поднял согнутую ногу, но явно не для того, чтобы следовать, а для оборонного удара.

— Да подождите же… — с досадой сказал капитан Поль. — Давайте разберёмся Донби, зачем тебе это яйцо!

— В нем же зародыш! — заверещала голова Бамбало голосом жутко обиженного мальчишки. — А мы давно хотели детёныша! Наследника! Не понимаете, да? Мы хотели высидеть!..

— Но это не ваше яйцо, — возразил полицейский.

— Как это не наше?! Оно страусиное! Может быть, внутри наш родственник! Живое существо! А вы его на яичницу!

— Живое оно тогда, когда вылупилось, — возразил полицейский (он был сообразительнее, чем казался). — А пока и на самом деле яичница…

— Сам ты!.. — возмутилась голова Бамбало.

— Граждане, вы слышали?! Оскорбление стража порядка при исполнении служебных обязанностей!.. Вы задержаны!

— Фиг тебе! Я гражданин Зимбабве!

— Да хоть кто! Никому не позволено!.. А птица не может быть гражданином…

— Это простая птица не может, а говорящая — вполне! — разъяснил капитан.

Лицо младшего лейтенанта скривилось.

— Это, значит, любой говорящий попугай имеет права гражданства?

— Примеров сколько угодно. Возьмите губернскую думу, — подала из толпы голос девица в ковбойской шляпе.

— Гражданка, поостерегитесь, — предупредил полицейский.

— Не всякий попугай, а только двухголовый, — вмешался Сушкин. Капитан погрозил пальцем. И предложил:

— Господа, решим всё мирным путём, а? Мы заплатим за яйцо, принесём господину лейтенанту свои извинения, а он передаст деньги яичному торговцу… тоже с нашими извинениями… Сколько стоит яйцо, лейтенант?

— Ну… в переводе на валюту, кажется, три бакса… — Видимо, ему не хотелось возиться с протоколом.

— Одну минуту… — капитан полез во внутренний карман кителя. — Ох, досада! Оставил бумажник на пароходе…

Младший лейтенант посуровел:

— Тогда придётся пройти …

— Подождите! У меня есть! — подпрыгнул Сушкин. В карманчике у пояса лежала пятидолларовая бумажка, которую отдал Сушкину Огурец. — Вот…

— М-м… У меня нет сдачи, — насупился полицейский.

— И не надо! — решил капитан. — Мы разменяем бумажку Тома вон там, у торговцев на пляже, и на оставшиеся два доллара выпьем с офицером по банке здешнего замечательного пива. А, господин лейтенант?

— Ну… вообще-то я на службе…

— Безалкогольное же… — капитан покосился на Сушкина. — Разве баночка холодного напитка помеха службе в жаркий день?

Так они и поступили. Разменяли бумажку, купили две банки «Кольцовского б/а». Донби сунул было свободный от авоськи клюв к банке капитана, однако тот показал ему фигу…

Но всего этого Сушкин уже не видел и не слышал. Едва стало ясно, что Донби не посадят в тюрьму, Сушкин бросился назад, в клуб «Орешек». Там народу было немного. Сушкин обежал весь клуб, но Катю не нашёл Расспрашивал, но никто ничего про неё не знал. Наконец увидел он девушку в алой кофточке. Уж она-то должна была знать! И девушка (её звали Инесса) объяснила, что Катя Елькина совсем недавно уехала со своей мамой на машине в посёлок Подсолнухи, она ведь была здесь проездом, у знакомых.

— Одна знакомая работает в нашем клубе и уговорила Катю выступить, чтобы скрасить наш репертуар.

Ну вот и все. Стало ясно, что бесполезно расспрашивать дальше. Ну, если даже узнает он адрес или телефон — что делать потом? Да и зачем Кате Елькиной незнакомый мальчишка, с которым они случайно спели одну песенку?

«А она тебе зачем?» — словно спросил Сушкина кто-то посторонний. Сушкин мысленно дал этому постороннему пинка. Похлопал по коленкам бескозыркой, поднял на Инессу глаза.

— А она… ничего не сказала?

Понятно, что он хотел спросить: «Она ничего не сказала для меня?» Но не посмел.

— Да, она сказала! «Мы хорошо спели, правда?» А потом добавила: «Я знаю, это был Том Сушкин с парохода „Дед Мазай“»…

И Сушкин пошёл на пароход.

То, что Катя знает, кто он и откуда, слегка радовало. Но большой надежды, что она захочет найти Сушкина, не было. И с каждым шагом становилось все меньше. И у сходней, ведущих с пристани на пироскаф, не осталось совсем.

Сушкина встретил капитан.

— Все уже на месте, а ты гуляешь. Я звоню, звоню, а ответа нет…

— Разрядился… — буркнул Сушкин.

Дядя Поль глянул внимательно:

— Телефон или ты?

— Я…

— Том, что случилось-то?

Сушкин знал, что, когда паршиво на душе, бесполезно огрызаться на вопросы: «Ничего не случилось… Да отвяжитесь вы…» Когда сразу скажешь правду, делается легче. Если, конечно, тот, кто спрашивает, не чужой человек.

И Сушкин сказал, моргая от слепящей глаза воды за бортом:

— Я опоздал. Катя уехала. Та, с которой мы пели в клубе…

Капитан взялся за пучки на висках.

— Вот незадача! И неизвестно, куда?

— Известно. Да толку-то…

— Сочувствую, — покивал капитан. — Такая вот она жизнь. У кого-то радость, а у кого-то наоборот…

— А у кого радость? — невесело поинтересовался Сушкин.

— Ну, Донби-то завладел яйцом. Теперь будут ждать ребёнка

Сушкин опять поморгал.

— А получится?

— Что?

— Ребёнок Ведь высиживать надо…

— Они говорят, что будут… А вообще-то страусиные яйца неприхотливы. Могут подолгу лежать просто так. Надо лишь изредка садиться на них или поглаживать. Пусть малыш в яйце чувствует, что про него помнят…

— Надо положить его на самовар. Туда, где обычно чайник. Там всегда тепло…

— Это идея, — сказал капитан.

Золотой муравейник

Ушли из Калачей в тот же час. Капитан виновато объяснил:

— Раз Кати нет, делать здесь нечего, не так ли? А известность в этом городе мы обрели излишне шумную, лучше побыстрее смазывать лопасти. Не так ли?

Сушкин пожал плечами, ему было все равно. Донби тоже было все равно. Его интересовало только яйцо. Оно лежало на самоваре, на круглом столе посреди салона. Гладкое, светло-бежевого цвета, величиной с крупную дыню. Донби сидел перед самоваром, вытянув под стол суставчатые ноги. С двух сторон прижимался к яйцу головами. Пушистые ресницы были опущены. Видимо, Дон и Бамбало прислушивались: не просыпается ли под толстой скорлупой жизнь?

Платоша остался на пироскафе. Напросился в матросы «за без всяких денег, только чтобы давали поесть». Его взяли охотно: парень дружелюбный, мастер на все руки и добросовестный сторож во время стоянок. К тому же выяснилось, что он великолепно готовит жареную картошку с рыбными фрикадельками…

Капитан посоветовался с навигатором Куда Глаза Глядят, и тот сообщил, что его фотоэлементы глядят в сторону острова Зелёная Лошадь, который обмывают две полноводные протоки: Большая и Малая Томзы.

— Это наиболее адекватно разработанным планам, — сообщил безотказный Бэн.

Что такое «адекватно», Сушкин знал, а какие там планы и кем разработаны, его не интересовало. Он по-прежнему грустил.

Девочка, ты ещё помнишь меня?

Иногда в грусти ощущался сладковатый привкус. Но не часто и не сильный. Горечи было больше. Сушкин рассеянно смотрел на скользившие за корму болотистые берега. Платоша установил на баке треногу с мольбертом и занялся живописью. Заявил, что «наконец-то моя натура свободного художника ощутила простор творчества».

— Том, хочешь, я напишу твой портрет на фоне зелёной воды и цветущего разнотравья?

Сушкин не хотел и сел к живописцу спиной. Платоша не обиделся. Стал писать разнотравье без Сушкина — с облаками и торчащими на островках деревьями…

Печаль коснулась каждого, хотя, казалось бы, и не было общей причины. Песен теперь не пели. По вечерам убирали с самовара яйцо, ставили заварку, садились пить чай. Капитан, чтобы развеять меланхолию, рассказывал иногда про свои приключения. Сушкин слушал рассеянно, он уже был сыт историями о крокодилах на отмелях, зимовках в полярных устьях, карнавалах в портовых городах и коварных боевиках разных мятежных армий… Но одна история все же показалась ему интересной. Как бы легла поверх всего, что он слышал раньше. Показалось, что в ней обошлось без привычных капитанских фантазий…

Капитан ровным голосом излагал, как он с приятелями (а точнее выражаясь — сообщниками) искал сокровища какого-то индейского племени в джунглях у притоков реки Укаяли. Был он тогда не капитаном, а старшим помощником на пароходе «Боливар» («Боливар», — говорил капитан Поль).

— Об этих сокровищах там ходило много слухов. И немало лихих компаний пыталось их отыскать. Говорили, что жрецы племени Гуайя Рохо укрыли священные сосуды из червонного золота под гигантским жилищем жёлтых муравьёв Только, где этот муравейник — пойди, отыщи… Ну, я и три моих товарища пошли другим путём: сначала стали искать не муравейник, а знающего человека — проводника. И нашли. Это был житель тех мест, Хуан Педро Сагреш. Чем-то похожий на индейца Джо из книжки про Тома Сойера, — дядя Поль мельком взглянул на Сушкина, — только более порядочный по натуре — злой, отчаянный, но честный… Он утверждал, что знает, где расположен муравейник, от своей бабки, немой колдуньи. Она ему однажды начертила на песке дорогу к нужному месту… Хуан взялся проводить нас к муравейнику, если обещаем ему, что поделимся добычей и поможем добраться до Европы. Что этому парню надо в Европе, мы не знали — может, заметал следы после каких-то нехороших приключений в родных краях. Да и какое нам было дело? У других ребят тоже не все было чисто за кормой… Мы поклялись Хуану, что выполним его условия, и он повёл через джунгли. Пароход встал в городке Сан-Розарио де Кастаньетто, на берегу одной из проток, ему нужен был ремонт. Командиром остался второй помощник, а мы, пятеро, двинулись через тропический лес перешейка к другой протоке…

Ну, сколько всего было в пути, это отдельная история. Все уцелели, и за это хвала Деве Марии… Шли четыре дня, а наутро пятого Хуан Педро Сагреш вывел нас к Паласио де Оро — так он называл таинственное жилище муравьёв…

Оро — по-испански золото. И муравейник в самом деле сиял, как золотая гора.

Он стоял среди зарослей, в окружении вековых деревьев, названия которых мы не знали. В двух сотнях шагов от протоки Аква Негра. Почему его раньше никто не увидел? Ну, во-первых, место было дикое. А во-вторых, муравейник так отражал солнце, что большее время суток оставался незаметным. Какой-то закон оптики. Но в тот час, когда мы вышли на поляну, муравейник сиял, как золотая вселенная…

Почему вселенная? Сейчас объясню. Это была гора высотой метров двадцать… Но «гора» — слово не точное. Во всякой горе есть неровности, а это был конус удивительно точной формы. Словно его возводили лучшие инженеры. Может быть, даже инопланетяне какие-то… Казалось бы, «вселенная» — слово слишком великанское даже для большого конуса, но дело не в его высоте, а в совершенстве. Ну да, есть такое понятие — «совершенство». Или ещё говорят «гармония». Это когда в строении нет никаких нарушений и оно просто берет за душу точностью формы и красотой. Неземное что-то…

Вот некоторые люди, кто видели египетские пирамиды, тоже сравнивают их со вселенной. Почему? Конечно, пирамиды, они — великаны, да только по сравнению с галактиками все равно пылинки. Однако душа замирает. Не от величины, а от того, что в их простоте и точности есть неразгаданная идея. Мне самому довелось видеть это…Непонятно говорю, да?

— Очень даже понятно, капитан, — сказал Платоша.

И Сушкин подумал, что понятно. Только ничего не сказал.

— Но пирамиды, — продолжал капитан, — они ведь мертвы тысячи лет. А муравейник был живой. Он как бы состоял из миллиардов маленьких существ янтарного цвета. Они были ростом в сантиметр, каждое отливало золотом… И все они занимались делом — не суетой, не мельтешеньем, а какой-то очень важной для них работой…

Муравейник жил по тем же законом, по каким живёт в космосе какая-нибудь громадная галактика. Мне показалось даже, что его от подножья до острой вершины опоясывает чуть заметная выпуклая спираль…

В общем, это был целый мир, космос живущий по программам своей природы…

А золотые сосуды исчезнувшего племени пришлось бы искать в глубине этой громады. Сверкающей и живой. Чтобы добраться до клада, надо было муравейник изрыть лопатами или сжечь…

Мы стояли, опираясь на лопаты и карабины…

Мы все были тёртые парни, без всякой поэтичности и нежности в душах. Особенно Хуан Педро Сагреш. Однако именно он первый сказал:

— Но, чикос… То есть «не надо, парни…» И мы все поняли, что «но». И ушли, не очень даже сожалея об оставленном кладе… Понимаете, было ощущение, что мы сохранили какой-то очень важный для вселенной мир. Конечно, мы не говорили ни о чем таком, только виновато поглядывали друг на друга…

Помолчали. Потом Сушкин спросил:

— А этого… Хуана Педро… взяли в Европу?

— Разумеется! Слово есть слово… Мы потом даже плавали с ним на одном пароходе по Темзе, правда недолго… А то, что эта история — сущая истина, может подтвердить Донби. В Африке я оказался вскоре после возвращения из Амазонских краёв и как раз тогда нашёл этого пернатого друга. Он в ту пору только-только обретал рост и зачатки мышления. И вот однажды у меня в каюте мы увидели тремя парами глаз янтарно-золотого муравья. Он шёл по краю моего гамака. Явно житель того муравейника. В каких карманах он у меня сохранился и как сумел выжить, уму непостижимо! Возможно, такие муравьи умеют впадать в спячку… Прожорливый Дон тут же нацелился клювом на добычу, но я оттащил его за шею, а муравья посадил в носовой платок и отнёс на берег, в заросли африканской мимозы. Подумал: может быть, эти красавцы разведутся и в тех краях?

— Не развелись? — спросил Платоша.

— Не знаю, чикос. В тех краях я больше не бывал.

— Я помню эту истор-л-рию, хотя был птенцом, — сказал Дон. — Ты чуть не сломал мне шею. А я ведь хотел склюнуть муравья не со зла, а по детскому недомыслию… Кажется, с той поры я и стал картавить….

— Ты стал картавить из-за любви к холодному пиву, — возразил капитан.

— Спокойной ночи, — сказал Сушкин. — Пойду спать.

Он ушёл в тесную каютку на носу, где не было лампы и постели, и улёгся под пахнувшей плесенью парусиной.

Приснились жёлтые муравьи. Сушкин и Катя шли по твёрдому песку, а муравьи выбирались из круглых норок и прыгали им на ноги. Катя ойкала.

— Не бойся, — успокаивал Сушкин, — они не кусаются.

— Но щекочутся… Ай! — Она подпрыгнула и пустилась наутёк Сушкин бросился следом. Катя убегала очень быстро и вдруг растаяла в жарком струящемся воздухе. Сушкин даже не успел окликнуть её, проснулся в тот же миг. И сразу резанула песенная строчка:

Девочка, ты ещё помнишь меня?

Сушкин укрылся с головой и заплакал.

И уснул.

Проснулся утром, потому что кто-то вошёл Сушкин по шагам и дыханию догадался, что дядя Поль.

— Том… — он через парусину тронул его за плечо.

Сушкин не стал прятаться. Откинул жёсткую материю, бесстрашно глянул мокрыми глазами.

Капитан был в парадном кителе и фуражке. Он спросил:

— Том, ты — из-за девочки?

— Да, — дерзко сказал Сушкин.

Капитан Поль встал очень прямо.

— Том… Я, может быть, порой чересчур фантазирую, но сейчас говорю совершеннейшую правду. Том, я даю капитанское слово… — он поднёс пальцы к козырьку. — Вы с Катей обязательно увидитесь…

Слезы высохли в один миг.

— Да?! А скоро?!

— Не могу сказать, скоро ли. Но этим летом — точно…

Была ещё тысяча вопросов. И Сушкин собрался залпом выпалить их в дядю Поля. Но другой залп, снаружи, потряс пироскаф «Дед Мазай». Капитан и Сушкин рванулись на палубу.

Адмирал Дудка

Всё, что угодно ожидали увидеть они, только не такое.

Зажимая пироскаф с двух бортов, его догоняли два парусника. Вид у парусников был старинный, неуклюжий и такой, про который говорят «расхристанный». Грязные паруса — не только белые, но и рыжие и даже чёрные — пестрели заплатами. И раздувались пузырями. На реях и на вантах махали руками и болтали ногами свирепые дядьки во всяком рванье. По сравнению с ними щетинистый и ободранный Платоша выглядел джентльменом. Кстати, он был на палубе и сообщил, что «эти придурки только что вывернули из-за вон того мыса и сразу шарахнули из пушки».

— Р-л-романтика, — хладнокровно высказался Дон. Бамбало выразился точнее:

— Хулиганство. — Страусиные головы торчали из рубки

— Дядя Поль, неужели пираты?! — Сушкин не знал, пугаться или радоваться.

— Да ну, чушь какая, — поморщился капитан. — Дешёвый трюк. Аттракцион для туристов… Хотя откуда здесь туристы?

— А откуда пир-л-раты? — сказал Дон.

Капитан помрачнел:

— Пираты бывают откуда угодно…

То, что это не трюк и не аттракцион, подтвердилось в ту же минуту. На парусной посудине, которая шла слева и сзади, снова грохнула пушка. Ядро пробило верх широкой чёрно-зелёной трубы выше нарисованного зайчонка. Железная кружевная корона покривилась. Пироскаф густо задымил — видно, от неожиданности. Сушкин присел и, кажется, даже прижал к ушам ладони (колечко было горячим). Ободранные мужики на парусниках радостно завопили и засвистели, махая тесаками музейного вида.

— Ребята, рупор! — приказал капитан. Страусиный клюв протянул из окна рубки мегафон.

— Эй, на корытах! Вы что, спятили?! — заорал капитан. И добавил несколько слов — наверно, от сильного раздражения (мы их не приводим).

К этому времени правый парусник слегка обогнал «Деда Мазая», и его высокая корма с балкончиками находилась сбоку от рубки пироскафа. Как говорят, «на траверзе». У кривой балюстрады появился тип в лиловом камзоле и треуголке с галунами. Он был длинный и тощий, но с большущим животом, и походил на удава, проглотившего украденный со школьного подоконника глобус. Явно предводитель. Над ним колыхался поднятый у кромки заднего паруса флаг. Размером с театральный занавес. Разумеется, чёрный и с костлявой рожей. Под рожей были намалёваны скрещённые сабля и сигнальная труба.

У предводителя над широким ртом торчали рыжие тараканьи усы. Он скрестил руки над животом-глобусом и закричал неожиданно тонким голосом:

— Я адмирал каперской эскадры Кувшинного залива Уно Бальтазавр Дудка. Предлагаю спустить флаг и сдаться!

Капитан Поль тоже скрестил руки. Расстояние сократилось до десятка метров и можно было обойтись без мегафона.

— Я капитан коммерческого грузо-пассажирского судна «Дед Мазай» Поликарп Поддувало! У нас мирные цели, но если ты, Бальтазавр, не прекратишь пиратство, я поддую в твою дудку такую музыку, что она будет играть до заката!

Адмирал Уно Бальтазавр Дудка отвечал с ноткой учтивости:

— Капитан Поддувало, я слышал про вас и знаю, что вы храбрый человек! И готов оказать уважение! Сдавайтесь по-хорошему, тогда мы сохраним вам жизнь и карманные деньги, чтобы вы могли добраться домой с ближайшей станции!

Второй корабль двигался слева и сзади, на расстоянии примерно пяти пароходных корпусов. На нем снова бабахнула пушка. Ядро свистнуло над рубкой, у локатора. Сушкин сдержался, не присел.

— Спускайте флаг и сдавайтесь! — опять завопил адмирал Дудка. — Не вздумайте оказывать сопротивление!

— Что делать капитан? Сдадимся или окажем? — громко спросил Платоша.

— Сперва окажем, — решил капитан Поддувало. — Сдаться никогда не поздно. Дон, возьми с полки ракетницу и дай мне… — Он покачал в ладони ракетницу, похожую на тяжёлый пистолет, и заметил: — Хорошо, что я в парадной форме…

«Ой, а я!..» — ахнул Сушкин. Кинулся в каютку, где ночевал, натянул недавно поглаженные шорты и водолазку с якорем. Насадил на голову бескозырку и поскорее выскочил на палубу — чтобы не подумали, будто он дезертировал. Теперь можно было воевать в достойном виде или, по крайней мере, так же достойно погибнуть (впрочем, о таком варианте Сушкин подумал лишь мельком).

Кипел бой. Капитан несколько раз выпалил из ракетницы, и на плывущем за кормой корабле теперь пылал передний парус. Там громко ругались. Платоша метал снаряды. Он успел сбегать на камбуз, притащил корзину с картошкой, выдернул из джинсов ремень и, как пращой, пускал картофелины во врагов. Надо сказать, что праща — серьёзное оружие. В древности пущенным из неё камнем угробил злодея-великана Голиафа мальчишка-пастух Давид. Известная история. Правда, там была не картошка, а камень, но и клубни — подходящие ядра. Одна картофелина угодила точно в пасть Бальтазавра. Застряла. Он мычал, мотал головой и не мог отдавать команды. Его пираты действовали на свой страх и риск — пытались забросить на пироскаф привязанные к верёвкам крючья. Донби умело отшвыривал их когтистыми лапами.

Сушкин, чтобы не оказаться без дела, начал хватать картофелины и метать вручную. У него ведь был опыт швыряния мячиков по мишеням. Первый же бросок оказался удачным. Клубень вляпался под глаз лысому бородатому дядьке. Тот завопил и уронил соседу на босую лапу абордажный крюк…

Капитан ругался с электронным Куда Глаза Глядят:

— Почему ты прозевал появление этих бандитов?!

КГГ огрызался через динамик на мачте:

— Я навигатор, а не военспец! Откуда я знал, что они пираты?

— А теперь что? Я тебе велел: полный ход!

— Я и даю полный! Кто виноват, что кашеварий третьего сорта?

— Бездельник!

— Уволюсь!..

Дон и Бамбало дружно пели:

Венсеремос, друзья!
Не страшны нам враги,
С нами наша машина и парус.
Кто полезет на нас,
Заработает в глаз
И получит горчичного пару.

Паруса не было, зато хватало боевого азарта. А горчичного пару нахальные флибустьеры получили полную дозу. Хотя, может быть, и не горчичного, но достаточно вонючего и горячего.

Пироскаф наконец прибавил ходу. Парусник с горящим кливером лёг в дрейф, адмиральский парусник начал понемногу отставать. Пираты уже не решались на абордаж. Зато, когда их корма оказалась рядом с кормой пироскафа, с неё на брезентовый навес пароходного трюма метнулся кто-то лёгонький и гибкий. С тонкими белыми ногами, с летящими по ветру локонами. Он подлетел на упругой парусине, вскочил, прыгнул на палубу.

— То-ом!!

— Юга!

Они радостно вцепились друг в дружку. Сушкин не стал кричать: «Откуда ты здесь?» Это потом. Главное, что Юга — вот он!

Юга издалека крикнул капитану:

— Не бойтесь, у них нет больше пороха! А сами они сейчас получат!

И получили! У средней мачты парусного флагмана взметнулся зелёный дым. От него ядовито воняло. Даже на пироскафе пришлось зажать носы, а экипаж парусника ничком полёг на палубный настил.

— Я подложил им бомбу «драконья пукалка»! Будут кашлять до вечера! — отмахиваясь от запаха, радостно сообщил наследник Юга. — Капитан! Поворачивайте вон за тот мыс!

— И что за тем мысом? — поинтересовался не потерявший хладнокровия капитан Поддувало.

— Там Большая Кувшинная бухта! Они туда не сунутся!

— Почему же, юноша?

— Там для них запретная акватория! Это же остров Зелёная Лошадь!

Друзья детства

Парусник со сгоревшим кливером больше не пытался преследовать «Деда Мазая». Но адмиральский корабль, несмотря на взрыв «драконьей пукалки», всё ещё надеялся на победу. Скорость его упала, экипаж кашлял и задыхался от дыма, но адмирал Дудка посылал вслед пироскафу грозные ругательства. Сушкин и Юга, обняв друг друга за плечи, стояли на корме, смотрели на Дудку и смеялись. Вдвоём было им ни капельки не страшно.

Дудка вдруг заорал:

— А вы, господин Юга, совершенно… кха… бессовестное высочество! Ты нарушил обычаи пиратской солидарности! Записался во флотилию, а теперь переметнулся к врагу! За это вешают на рее!.. Кха!.. За левую пятку!

— Во-первых, я не сам записался! Меня записали! — чистым своим голосом кричал в ответ Юга! — А во-вторых, я предупреждал: не трогайте «Деда Мазая», там мои друзья!

— Мало ли где чьи друзья! — по-бабьи голосил адмирал. — У нас пиратская флотилия, а не бла… кха… твори… кха, тьфу!.. тельное общество! Если мы не будем трогать ничьих друзей, останемся без добычи! Куда ни сунься, везде друзья!

— А вы как думали, адмирал! — радовался Юга.

— В следующий раз, когда вы попадёте к нам, я… кха!.. прикажу тебя выдрать линьками, как юнгу-новобранца!

— Ага, один уже пробовал! До сих пор в гипсе!

— Я, кха… фу… пожалуюсь вашему папе!

— Давай! Он опять сделает вам детский мат в полтора хода!

— Вы… тьфу, ой… невоспитанный мальчишка!

— А вы дырявая дудка!.. Ой, капитан! Держите левее, посреди бухты мель!

Дело в том, что пироскаф уже обогнул плоский мыс и бодро шлёпал через бухту с гладкой зелёной водой. Парусник повернул за ним и двигался с боковым ветром. Этот ветер унёс от него зелёный дым.

— Лево руля! — снова закричал Юга. Уже с отчаянной ноткой.

Но было поздно. «Дед Мазай» своим плоским днищем с ходу въехал на песчаную мель. Ещё немного, и он проскользил бы по ней до другого края, но не хватило инерции. Украшенный завитушечным узором нос замер в нескольких метрах от глубокой воды. В ней туда-сюда сновали длинные рыбёшки

Донби перепрыгнул через поручни и с невозмутимым видом начал ходить вокруг пироскафа. Наверно, смотрел, как можно освободить днище.

Наконец Дон сообщил:

— Кр-л-репко пр-липечатались…

— Эй ты, который Куда Глаза Глядят! — закричал капитан Поль, обращаясь к динамику на мачте. — Куда глядели твои глаза?!

— Глядели вперёд, — хладнокровно сообщил электронный навигатор. — Этой мели нет на схеме. Засуньте голову в рубку и посмотрите на экран…

Капитан засунул и чертыхнулся.

— Здесь-то они нас и накроют. Платон, готовь свой картошкомёт.

— Не-а, не накроют, — сказал Юга. — Смотрите сами…

Корабль адмирала Дудки развернулся носом к ветру и убирал паруса. На нем загремела цепь — в воду ушёл тяжёлый якорь. Адмирал грозил кулаком и кричал что-то вроде «мы… кха!.. ещё встретимся!»

Наследник Юга совсем не по-придворному показал Уно Бальтазавру Дудке язык.

— Похоже, что временная передышка, — заметил Платоша и стал продёргивать в джинсы ремень. — Это вовремя, а то я чуть не потерял штаны… Изя, ты ещё не собираешься драпать? Известно, кто судовые крысы перед гибелью судна бегут с корабля…

Крыса Изольда бежать не собиралась. Она сидела на брашпиле и спокойно наблюдала за происходящим.

— Поведение животного вселяет надежду… — заметил капитан. — Э, а что там за кавалькада?

Вдали, на заросшем ивами берегу, рысью двигался десяток всадников с перьями над головами. Четвёрка лошадей влекла за собой экипаж непонятной конструкции (над ним тоже трепетали перья).

— Ой, папа… — Юга присел с такой быстротой, что тугие колготки чуть не лопнули на коленках. Так, на корточках, он убежал за высокий трюмный люк.

— Том, не выдавайте меня! Папочка не знает, что я драпанул из флотилии, и подымет крик…

Сушкин мало что понимал, но выдавать Югу, конечно, не собирался. Наоборот, готов был заслонить его самим собой.

Всадники, между тем, подъехали к воде. Сооружение оказалось каретой, как во времена всяких там Людовиков. На дверце красовался пышный полосатый герб. Дверца отлетела в сторону, показались ноги в сапогах с раструбами, а за ними грузный краснощёкий мужчина в большой шляпе. Перья на ней были в точности, как в хвосте Донби. Хозяин шляпы встал во весь рост, вытянул к воде руки в кружевных манжетах. Трубно закричал:

— Привет! Великий герцог Генрих Виктуар Евро-Азиатский Одиннадцатый рад видеть у своих берегов доблестный корабль, который рискнул войти в эти полные рифов и мелей воды! Нужна ли вам помощь, господа?

Капитан Поликарп Поддувало — весь белый и блестящий — светски отвечал в мегафон:

— Мы будем благодарны вашему высочеству, если ваши люди и лошади стянут наше судно с мели. Нам не повезло…

— Люди и лошади! За работу! — голосом радиодинамика приказал великий герцог. В тот же миг разноцветные кавалеры прыгнули из седел и бросились к воде, разматывая всякие арканы, тросы и постромки…

От пироскафа до берега было метров пятьдесят. Герцог сбросил шляпу и козырьком прислонил ко лбу ладонь.

— Э! Да это «Дед Мазай»! Капитан Поддувало! Привет, Полли! Вот не ждал!..

— М-м… да. Привет, ваше высочество. Но…

— Ты что, старик, не узнаешь? Мы учились вместе до седьмого класса, пока я не остался на второй год! И занимались в судомодельном…

— Витька-а!! — И капитан замахал фуражкой так, словно хотел разогнать метавшихся над бухтой чаек.

Пироскаф зацепили, потянули, и он съехал с мели.

Бывшие одноклассники продолжали громогласную беседу:

— Я знал, что здесь есть герцогство, но и подумать не мог, что оно твоё! С ума сойти! Как ты стал монархом, Витёк?!

— Тут была ничейная, нигде не отмеченная земля. Картографы ошиблись, когда составляли описи. Я отспорил эту территорию у местных чиновников через международный суд!

— С ума сойти!

— Да! Когда-то тут стояло имение моего пра-прадедушки, Юхана Колосовского-Забодайко… Поль, сделаться герцогом не так уж трудно, если захочешь… Надо только побольше мишуры для камзолов!

— А почему ты Евро-Азиатский?

— Для важности! Говорят, где-то здесь проходит граница между частями света!

— Вить, вроде бы не здесь…

— Да фиг с ней! Никто не придирается, и ладно! Видишь, у меня даже герб полосатый, как пограничный столб!.. Эй, кучера! Правее берите, у вас на пути рифы! То есть старые шины самосвалов! Эти паразиты из сельхозартели «Новая заря» побросали их тут не глядя…

Пироскаф неспешно приближался к береговому ивняку. А Донби шёл к берегу вброд. Сначала по брюхо в воде, потом по колено. Он опередил пироскаф. Сушкин ехал у Донби на спине. С важным видом. Его появление на территории Колосовско-Забодайского герцогства напоминало вступление Колумба на берег только что открытой Америки. (Правда, едва ли Колумб съезжал с каравеллы на двухголовом страусе, но не будем придираться к мелочам.) Стоявшие на берегу кавалеры взметнули шляпы. Сушкин приложил два пальца к околышу бескозырки. Он чувствовал себя славно. Только тревожила судьба Юги, оставшегося на пироскафе.

В этот момент «Дед Мазай» осторожно воткнул в ивняки чёрный с золотым узором нос. Застрял в них висящим под бушпритом якорем. Упали на берег сходни. Капитан Поддувало спустился по ним быстрым шагом. Герцог заключил его в объятья. Они хлопали друг друга по спинам. Потом отодвинулись и оглядели друг друга с ног до головы.

— Витёк! Ваше высочество! Ну кто бы мог подумать!..

— Я балдею от счастья…

— Ваше высочество, позвольте представить моих спутников. Том Сушкин, владелец нашего пироскафа… Том, сойди с птицы, неприлично говорить с герцогом верхом…

Сушкин скатился с Донби, сдёрнул бескозырку.

— Извините, ваше высочество…

— Ничего, ничего. Весьма рад. — Генрих Виктурар толстыми пальцами подержал Сушкинскую ладошку. — Читал про вашу историю в газетах…

— А это Донби, родом из Африки. Мой давний друг. Несмотря на экзотическую внешность, крайне мудрое существо и незаменимый помощник.

Донби и герцог раскланялись.

Не забыл капитан и Платошу.

— Платон Римский-Корсаков. Потомок моряков и музыкантов. Свободный живописец. Оказался неоценим во время нашего рейса. Проявил немалый героизм при недавних боевых событиях.

Платоша одёрнул драный полосатый подол и шаркнул босыми ступнями, будто бальными туфлями.

— Дюк, примите мои извинения за неприглядный вид. Я не ждал, что окажусь при дворе вашего высочества…

— Пустяки, маэстро! Звание художника позволяет всегда сохранять оригинальную внешность… Кстати, деловой вопрос. У меня в резиденции есть комната с нерасписанным потолком. Он так и просится под кисть! Не могли бы вы там проявить свой талант? Сюжет и стиль — на ваш вкус. О цене договоримся…

— Дюк, я весь к вашим услугам! Если капитан выделит мне время…

— Выделит, выделит, — пообещал капитан Поль. — Боюсь, нам придётся задержаться для ремонта трубы.

— И не только для ремонта! — возгласил герцог. — Вам придётся задержаться в гостях у моего высочества! Если попробуете удрать раньше срока, велю вон тем флибустьерам атаковать вас!

Все посмотрели на парусник у границы бухты.

— Они и без того атаковали, — помрачнел капитан. — Виктуар, я не понимаю. Это твои люди? Аттракцион такой? Или они настоящие пираты? Чуть не пустили нас ко дну…

— Сложный вопрос, Полли! Вообще-то настоящие. Но иногда приходится заключать с ними разные соглашения. Понимаешь, надо всячески исхитряться, чтобы не портить отношения с соседями. И с губернским начальством, и с местными сельхозфирмами, и с этими вот бандитами… Кстати, ты не узнал адмирала Дудку? Это Валька Ермолайкин, он учился на два класса старше нас. Шпана и второгодник…

— Святые угодники! — ахнул капитан Поддувало.

— Да. А теперь вот адмирал, хотя и с криминальной репутацией… Юхан! Марш на берег, хватит прятаться на пароходе! Я давно тебя заметил, шалопай!

Юга пошёл по сходням. Локоны его были виновато распущены по плечам. Полусапожки хлюпали на ногах, будто кожаные ведёрки Он вытащил из-под тельняшки и надел жёлтый берет. Видимо, для того, чтобы снять его перед герцогом. Снял и сделал движение — что-то среднее между придворным полупоклоном и возмущённым дёрганьем плечами.

— Адмирал на той неделе жаловался на тебя по телефону, — сообщил герцог. — Ты вывихнул руку боцману Бомжирару.

— Он первый полез…

— Марш домой, бездельник! — велел папа-герцог. (Юга и не подумал «марш».) — Кавалер де Сопелло! Отправляйтесь во дворец и велите накрыть праздничный стол! Лейтенант Юкс! Поставьте часовых у парохода! А мы с гостями отдохнём в парке. У меня великолепное пиво. «Евро-Азиатское светлое…»

— Кхы… — угрюмо сказал наследник Юга. Сушкин тоже сказал «кхы» и посмотрел на капитана.

— Безалкогольное, — торопливо уточнил герцог, — иного не держим. — Он мельком глянул на одноклассника Полли и одними губами добавил:

— Почти.

И все пошли в парк у дворца. Кроме Изольды, которая куда-то исчезла.

Отцы и дети

Стало известно, что праздничный обед будет готов лишь через два часа. «Ваше высочество, мы же не знали, что вы ждёте гостей…».

Отправились в парковую аллею.

— Посидим, вспомним юные годы…

Юга сказал, что им с Томом заниматься такими воспоминаниями рано.

— Мы погуляем. Я покажу Тому наши владения.

— Только без фокусов, — предупредил герцог.

— Без ни-ка-ких! — уверил его Юга. И прошёлся на руках, мелькая серебряными клёпками сапожек.

Сушкин тоже мог пройтись колесом, но постеснялся.

— Чудесный у тебя наследник, — похвалил капитан, глядя вслед мальчишкам.

— Дык… это самое… когда как… — осторожно отозвался Герцог Евро-Азиатский.

— А что? Пр-л-роблемы? — поинтересовался Донби голосом Дона. Он не пошёл гулять с ребятами, хотя они его звали. У обеих его голов был исключительный нюх, и Донби чуял, что пиво в парке будет не только безалкогольное. Герцог вежливо кивнул страусу:

— Да, мой друг, проблемы. — И разъяснил уже капитану: — Сорванец. Причём не простой, а с примесью аристократизма. Из тех негодников, которые, подкладывая придворной даме под задницу колючку, говорят: «Миль пардон, мадам…»

— Какой ужас… — посмеялся капитан.

— Это не смешно, Полли, — затуманился герцог. — Матери нет, а из меня какой воспитатель…

— А… — начал нерешительную фразу капитан.

— Вопрос понял. Сюжет, как в романах Дюма… Десять лет назад объявилась в герцогстве заезжая певичка. С гастролями. Прямо скажем, недурная собой. Ну, конечно, концерт в резиденции, балы… Двухнедельный роман. «Моё сердце остаётся с вами, ваше высочество! Я буду писать и звонить каждый день!..» Ну и как отрезало, никаких следов… А через девять месяцев — чёрный автомобиль у въезда в погранзону. Мужик с густой (явно искусственной) бородой суёт в руки лейтенанту шёлковый свёрточек:

— Посылка для герцога, срочно! — И тут же в машину и давай газу!

Свёрток начинает голосить. Лейтенант — молодой, неопытный — хватает его под мышку левой рукой, а правой начинает лупить из кольта по автомобилю. Вместо того, чтобы сразу объявить перехват, бестолочь… Пострелял, потом вызвал дежурную фрейлину: «Передайте его высочеству…» А та — дама тёртая, все учуяла в один миг. «Ах, государь, какой миленький, в точности ваш портрет…» А какой портрет! Юный франт и задира. По нему в лицее все третьеклассницы сохнут, а он чихает на них, одни приключения на уме… Недавно сиганул на самодельном дельтаплане со сторожевой башни через протоку на соседний остров…

— Наверно, стрельба из кольта породила в содержимом свёртка боевой дух… — догадался капитан.

— Не знаю, что породила… Я-то был совсем не такой. Рыхловат, ленив и, по правде говоря, трусоват даже. Боялся с двухметрового трамплина в бассейн прыгнуть, не то что с башни на драндулете с крыльями… Ну, ты, наверно, помнишь…

Капитан деликатно не стал вспоминать боязливость будущего герцога.

— Слушай, а как этот герой оказался у пиратов?

— После истории с полётом!.. Дудка был у меня в гостях… Ну, по правде говоря, мы иногда объявляем перемирие. Их база недалеко отсюда, на островке Тюленье Брюхо. Между нами и Брюхом тайный ход под руслом. Дудка иногда заглядывает ко мне сыграть в шахматишки, поболтать. Рассказывает, что хочет устроить у себя корабельную школу и перестать пиратничать. Говорит, что с детства мечтал стать педагогом, как наш учитель физкультуры, Бантик была его фамилия. Помнишь?

— Ещё бы! Такие пинки раздавал…

— Ну, вот… Меня и дёрнуло за язык: «Уно, — говорю, — возьми на воспитание моего оболтуса! У вас там флотская дисциплина, суровые порядки. В случае чего можешь и линьками вздрючить…» Дудка руки потёр: договорились, мол. А наследничек поначалу тоже обрадовался: морская романтика, абордажное искусство, паруса… Первый день все шло хорошо: учил морские узлы и сигналы, даже палубу драил. А потом заскучал, и — началось! Цирковая макака в стаде гиппопотамов, которые боятся щекотки. Двое дезертировали на вторые сутки… Дудка вспомнил мои слова о линьках и велел боцману принять меры… Потом звонит. Пришлось тайно посылать придворного врача, господина Отто Брештука. Оказалось, мальчик показал боцману приёмчик под названием «Ножницы красотки Джолли».

— С ума сойти! Где он его освоил? — изумился капитан. Приёмчик был ему известен.

— Леший его знает! Наверно, среди караульных гвардейцев, он у них любимчик… Перелома у боцмана не случилось, но вывих крепкий, пришлось загипсовать…

— Слушай, Вить, может, мальчонке нужен женский глаз и ласка? Ты больше не пробовал искать подругу жизни?

— Нет, Полли. Я не из тех, кто делает одну глупость дважды…

— А я делал её пять раз. И всегда с грустным результатом. Хорошо, что дети не завелись, а то куда бы я с ними? Только и есть у меня двухголовая птица…

— Я читал в репортажах, что этот мальчик, Том, — приютское дитя. Счастливый билет и все такое…

— Вроде того… Теперь уже будто одна команда. Наверно, запечалимся мы с Донби, когда придётся возвращать в детдом.

— Так не возвращай!

— А куда девать? Я сам-то бесприютный. Найти зимний курятник для Донби и то проблема… Да и не отдадут мальчишку чиновники.

У герцога было добродушное, похожее на мятую диванную подушку с голубыми пуговицами лицо. Но сейчас оно стало серьёзным

— Поликарп Поддувало, — сказал Генрих Виктуар. — В твоём распоряжении независимое герцогство Колосовско-Забодайское (и Евро-Азиатское). В нем соблюдаются все права экстерриториальности и закон о политическом убежище.

— И даже есть пограничная стража с кольтами, — усмехнулся капитан.

Генрих Виктуар сказал, как в школьные годы:

— Типа того…

Столица герцогства была красива, но совсем не велика. Юга и Сушкин прошлись по старинным улочкам, похожим на декорации к сказке о трёх толстяках. Покрутились на водной карусели с тугими фонтанными струями.

Сушкин так радовался встрече с Югой, что его печаль о Кате поугасла. Нет, не забылась, но стала просто воспоминанием. Он рассказал о девочке и песне Юге — честно так, будто давнему другу, — но получился обычный рассказ — хороший, однако без горечи и тревоги.

Похоже, однако, что Юга кой-какую тревогу уловил. Потому что сказал:

— Ничего, венсеремос…

— Юга, ты откуда знаешь это слово? Оно ведь из песни!

— Да её везде поют! Даже у Дудкиных пиратов! Все разносится в один миг. Потому что сжатые расстояния…

— Как это?

— Кажется, что пути длинные, потому что по извилистым рекам и протокам. А если по прямой — все близко.

— Теперь я понял! А раньше удивлялся: как это мы первый раз повстречались за сто километров отсюда, и ты вдруг здесь!

— Если глянуть с высоты, можно всю округу увидать, как на ладони. И города, и Дельту, и Западный залив! Хочешь посмотреть с башни?

Слазили на старую сторожевую башню (ту самую!) Юга сказал, что в ней водятся привидения, но сейчас они на каникулах. А когда спустились, увидели, что на ближней лужайке готовится футбольная игра. Собрались две команды — одна с Придворцовой улицы, другая из Рыночного переулка. Придворцовые сразу закричали:

— Юга, давай с нами!

— А это Том, — сказал Юга. Не забывайте, мол, о вежливости.

— А мы знаем! Том, привет. Классно вы вломили сегодня Дудке!

Ну и пошла игра!

Только сейчас понял Сушкин, как он соскучился по футболу. Было почти так же, как на детдомовском пустыре за гаражом. Те же крики и топот, те же ошмётки травы над головами, те же ссадины на ногах, те же ломкие сорняки под подошвами… И тот же азарт — будто на стадионе в Рио-де-Жанейро или в Калачах, где Донби столь горестно продул свой матч. И головки репейника в волосах. И всякие досадные случаи. За них судья назначал штрафные удары.

Судьёй был длинный парнишка лет четырнадцати по прозвищу Цирюльник — сын местного парикмахера. Строгий такой. Когда самый маленький игрок, семилетний Маркушка, своим большим не по росту башмаком саданул Юге по ноге, Цирюльник безжалостно назначил виноватой команде одиннадцатиметровый (вернее, одиннадцатишаговый) удар. Счёт сделался пятнадцать — четырнадцать в пользу придворцовых, и тут кончилось время.

Маркушка, виноватый в проигрыше Рыночной команды, тихонько плакал в сторонке. Его утешала растрёпанная девчонка, которая тоже была среди игроков. Юга, прихрамывая, подошёл На его ноге, выше отогнутого голенища, проступали сквозь белую материю капельки крови.

— Не горюй, — сказал Юга. — Подумаешь, проиграли. Это Цирюльник виноват, такой придира…

Девочка концом косынки вытерла Маркушке глаза.

— Юга, он не потому, что проиграли. Ему кажется, что ты на него рассердился. Я говорю, что Юга никогда не сердится на маленьких, а он все равно боится…

Юга оглянулся на Сушкина, шагнул к Маркушке, нагнулся, стал что-то говорить ему на ухо. Тот недоверчиво улыбнулся…

Потом пошли во дворец: там, наверно, их ждали к обеду.

— Ох и ободранные мы, — боязливо сказал Сушкин. — А у вас, наверно, это… дворцовый этикет…

— Да! Заскочим ко мне!

Дворец был небольшой, похожий на старинное здание детской библиотеки города Воробьёвска. С кирпичными узорчатыми карнизами и башенками. Покои юного герцога располагались в невысокой пристройке. Окна были открыты, наследник и гость проникли через них в комнату. Посреди неё стоял большущий глобус, опоясанный латунными обручами. По углам были разбросаны части рыцарских доспехов, на столе блестел широченным экраном компьютер. Сушкин завертел головой.

— Том, потом осмотришься, пошли умываться…

В ванной с белыми рыбами на синем кафеле смыли пыль и глиняные крошки, залепили пластырем Югину ссадину. Юга принёс чистую одежду — почти такую же, какая была раньше, только без якорька на футболке.

— А бескозырки нет, почисти эту…

Сушкин похлопал бескозыркой о каменный пол с узорами.

Юга оделся опять по-придворному, только вместо сапожек — туфли с пряжками, а вместо драной тельняшки — лиловая бархатная курточка с пышными накладками на плечах. Сушкин не удержался, спросил:

— Ты всегда ходишь в дворцовых нарядах?

— Не всегда, но часто… А что? Мне нравится быть наследником. Папочка сомневается, что я его сын, однако другого-то у него все равно нет… — Заметная грустинка проскользнула в голосе Юги. Но он тут же встряхнулся. — Можно ещё и это надеть! Ради нынешнего приёма… — Он сдёрнул со стены маленькую, сверкнувшую позолотой ножен шпагу. Перекинул через плечо расшитую перевязь.

— Ух ты! — сказал Сушкин. — Можно посмотреть?

— Пожалуйста! — Юга выдернул шпагу из ножен и гвардейским жестом, рукоятью вперёд, протянул Сушкину. Тот взял. Покачал в руке. Полюбовался зеркальным клинком, осторожно помахал им. Мизинцем потрогал хрустальный шарик на головке рукояти. Снова помахал клинком…

— Нравится? — сказал Юга.

— Ещё бы!

— Хочешь, подарю?

— Я… ой… конечно…

— Только не эту, а похожую. Эту нельзя, фамильная. Прадедушкина…

— Как твой велосипед?

— Ну да!

— Юга, а можно будет на нем прокатиться? Я никогда на таких не ездил. Хотел ещё в тот раз попросить, да ты умчался…

— Конечно, можно!.. Ой, только не сегодня. Сейчас его наверно уже увели. Я обещал дать его покататься Маркушке, чтобы не очень горевал…

— Ладно, потом! — Сушкин подумал, что Юга настоящий рыцарь. Такой, какими были даже самые маленькие принцы во все времена. И тут же пришло к нему печальное понимание:

— Ох, Юга… шпагу мне, наверно, не надо…

— Том, почему?!

— Я… ну, понимаешь, её ведь надо заслужить. Чем-то героическим. Или званием каким-то… Ты наследник, а я кто?

Очень серьёзно и тихо наследник Юга сказал:

— Ты — Мальчик с Колечком…

— Ну и что?

— Ну и… — Юга лихо тряхнул локонами, повеселел. — Хорошо, мы ещё обсудим это!.. Пошли!

Обед был длинный и поначалу интересный. Пока не объелись разными блюдами: мясными, рыбными, фруктовыми и шоколадно-мармеладными. Потом Сушкин осоловел, да и наследник тоже. Они выбрались из-за стола и устроились на диванчике в дальнем конце обеденного зала. Поговорили про корабельное сражение, про футбол и задремали, приткнувшись друг к другу. Югины локоны щекотали Сушкину нос, и тот иногда чихал во сне.

Сколько прошло времени — непонятно. Солнце за окнами было оранжевым, вечерним. Подошёл капитан.

— Том… Герцог просит нас дать небольшой концерт. Гостям интересно: что за ансамбль «Дед Мазай»?

— Ну, дядя По-оль…

— Надо, Том. Этикет велит…

— Бубнов-то нет, оставили на пироскафе…

— Зачем они? Ты ведь можешь теперь петь, доказал тогда в Калачах…

Да, он доказал. Мелодия опять проснулась в нем:

Девочка, ты ещё помнишь меня?

Том тряхнул головой. Юга смотрел на него сбоку блестящими глазами. Видимо, ему было интересно.

Сушкину дали маленькую гитару. Гитарист он был так, еле-еле, но подыгрывать мог. И можно было отбивать ладонью ритм на корпусе гитары, как на бубне.

А ещё гитары были у капитана и Платоши…

Исполнили все песни, которые пели на прежних концертах и на пироскафе. Только песню из фильма «Кораблик» Сушкин петь не стал. Ведь никто её больше не знал, а одному — как? Вот была бы рядом Катя…

Он опять слегка загрустил. Но все же добросовестно отбарабанил на гитаре танцевальные ритмы, когда выступал Донби. Ресницы склеивались. И сквозь них Сушкину увиделось, будто среди гостей маячит адмирал Дудка, только в кожаных чехлах на тараканьих усах и с наклеенной испанской бородкой. Все делали вид, что не узнают его. Пробрался на концерт украдкой?

И выступавшие, и гости дружно пели:

Венсеремос, друзья!
Не страшны нам враги,
С нами наша машина и парус.
Кто полезет на нас,
Заработает в глаз
И получит горчичного пару…

…Сушкина и Югу бережно отнесли в спальню вежливые герцогские гвардейцы. Уложили на широченную кровать. А утром дородная тётушка в кружевном чепце и фартуке с герцогским гербом принесла им какао и бисквиты.

— Умаялись вчера, голубчики. Доброе утро… А на дворе вас какой-то мальчишечка ждёт, с велосипедиком…

— Зовите сюда! — вскинулся Юга. — И какао ему тоже!

Маркушка сперва стеснялся, но потом связно изложил, что послан сюда двумя командами. Потому что «рыночные» хотят отыграться за вчерашнее.

— Только я играть не хочу, хочу кататься на твоём велике. Можно?

— Сколько угодно, — разрешил Юга. — Катайся, пока не кончится кашеварий…

Решили не умываться. «Потому что через час будем такие же, как вчера».

И они, действительно, скоро стали «такие же». Игра закончилась, когда счёт сделался семнадцать — восемнадцать. Все остались довольны. «Рыночные» — тем, что нынче их победа. «Придворцовские» — тем, что проигрыш всего в одно очко.

Донби присутствовал на матче. Он уже забыл свою неудачу в Калачах и теперь снова чувствовал себя знатоком футбола, выкрикивал советы. Болел за обе команды: Дон — за «придворцовских», Бамбало — за «рыночных»…

Потом Донби повёз Югу и Сушкина во дворец. На них оглядывались, но не очень назойливо: народ в герцогстве деликатный. Лишь одна дама — грузная, в чёрном блестящем платье и такой же шляпке вдруг воздела руки и заголосила:

— Сушкин! Наконец-то! Остановись! Я должна тебя изъять и переместить! Дети, подождите!..

— Донби, ноги! — скомандовал Сушкин.

И Донби «сделал ноги». Подальше от госпожи Контробубовой.

Известно, что Сусанна Самойловна бегать умела (вспомним её кросс по берегу при отплытии пироскафа от Малых Воробьёв). Но где ей было угнаться за страусом!

— Стой, — скомандовал Сушкин, когда промчались три квартала и укрылись за вековыми ясенями. А у Юги спросил:

— Что делать-то?

— Обсудим диспозицию…

— Что обсудим?

— Боевую обстановку…

Юга из рассказов Сушкина уже знал про Сусанну. И теперь начал рассуждать:

— Видимо, она каким-то образом все же настигла тут вас…

— Это козе понятно…

— Разглядела у пристани пироскаф, пошла к нему. Но вас на нем не увидела, а часовые с ней беседовать не стали, им запрещено говорить с посторонними. Она пошла по городу на разведку…

— И мы вляпались!

— Ничуть! Вы окружным путём двигайтесь ко дворцу, а я её задержу!

В гостях у пиратов

Донби привёз Сушкина во дворец. Там Сушкин получил выговор от дяди Поля: мол, почему он где-то болтается, не умывшись и не позавтракав, и к тому же не отвечает на вызовы.

— Мой мобильник разрядился!.. Дядя Поль, дай твой телефон! Мне надо Юге позвонить, он куда-то пропал!

Дядя Поль поворчал, но дал. Сушкин дозвонился до Юги.

— Что с тобой? Где ты?

— Да все в порядке, Том! Задержался по своим делам!.. И, наверно, ещё задержусь, ты не теряй меня!..

— А что с Сусанной? Ты её повстречал?

— Да все в порядке, Том!..

Странно как-то. Что в порядке? Но расспросить не удалось. Вдруг за окнами грянул ливень и связь оборвалась. Наверно, из-за грозовых разрядов…

— Капитан, Сусанна в городе, — сообщил Сушкин тоном секретного агента из фильма «Неуловимая четвёрка». Дядя Поль отнёсся к известию беззаботно:

— Ну и холера с ней…

— Она меня это… изымеет… то есть изымет и переместит…

— Фиг. Здесь суверенное государство…

А ещё дядя Поль сказал, что вчера вечером говорил с ним адмирал Дудка, извинялся за нападение и объяснял, что это, мол, досадная случайность. Подъезжал с «дипломатическим» вопросом: не согласится ли музыкальный коллектив пироскафа «Дед Мазай» выступить на острове Тюленье брюхо, на корабельной базе, где он, Уно Бальтазавр Дудка, главный командир и наставник своих подчинённых? Приобщение к музыке поможет перевоспитанию лиц с флибустьерскими наклонностями и укреплению толерантности в отношениях с герцогством.

— Укреплению — чего?

— Ну, стремлению к добрососедству и взаимопониманию… Обещал залатать трубу и даже позолотить верхушку.

Юга все не появлялся (говорил же, что задержится). Сушкину стало скучновато. Не то, чтобы сильно испортилось настроение, но он не знал, чем заняться. Дождь не кончался, даже не погуляешь. И Сушкин с зевком сказал, что можно выступить у Дудкиных пиратов. Ради этой… тол-лер-рантности (слово для Дона). Небось не съедят.

Адмирал прислал за артистами большущий вельбот под парусиновым тентом. Матросы оказались весьма пиратского вида, но очень вежливые. Угостили Тома и Донби мармеладом, а капитана ароматным табаком. Капитан виновато глянул на Тома. Сушкин давно старался отучить дядюшку Поля от курения, и тот делал вид, что отучается, но сейчас, мол, никуда не денешься — вежливость…

Платоша на выступление не поехал. Сказал, что займётся живописью в комнате с пустым потолком.

— Дюк подкинул интересную идею…

Дождь все стучал по брезенту. Поплыли по протоке Большая Томза, мимо плоских берегов Зелёной Лошади. Никто не грёб, потому что деловито урчал мотор — видимо на кашеварии. Дон и Бамбало высовывали головы из-под тента, встречный ветер загибал их длинные ресницы. Капитан тоже высовывал — чтобы ветер относил от вельбота дым.

— Поль, пейзаж похож на прибрежные воды Голландии, — размягчённо вспомнил Бамбало.

— Угу… — сказал капитан.

Плавание было монотонным, Сушкин задремал. Очнулся, когда подошли к деревянному пирсу. В его конце виднелось кирпичное строение, похожее на старинную водокачку. Кто-то из матросов объяснил пассажирам, что это «с вашего позволения, господа, форт Старый Дудулло»…

В форте было что-то вроде ресторанчика. Гостей стали кормить и поить. Дали жареную рыбу, салат из морских водорослей (откуда они здесь?) и весьма аппетитные булочки. А питье — разное. Сушкину принесли большущую кружку с квасом (защипало в носу), капитану бутылку с пузатым парусником на этикетке, а Донби — фаянсовую канистру с двумя горловинами, в которые Дон и Бамбало сразу сунули головы. Капитан виновато посмотрел на Сушкина — так же, когда получил табак.

Сушкин сказал:

— Тьфу на вас… — и спрятался за кружкой…

Потом гостей повели в музей пиратской истории. Оказалось интересно. Модели каравелл и галеонов, настоящие бронзовые пушки, коллекции монет, добытых в давних схватках, ветхие морские карты и портреты давно сгинувших корсарских капитанов. Были даже несколько полотен знаменитого мариниста-баталиста Хосе Федерико ла Кабанья дель Моро. На них клубился дым, горели паруса и бликовали крутые волны.

— С ума сойти. Неужели подлинники? — вполголоса сказал капитан Поддувало.

— А как же, сеньор капитан! — подтвердил костлявый горбоносый гид в кожаной безрукавке и бархатных штанах. — Взяты при штурме города Сьюдад де Кастаньетто Рохо. Раньше висели там в резиденции губернатора…

Капитан обратился к Донби и Сушкину.

— Однако в здешних молодцах проскальзывает некоторая интеллектуальность.

— Что проскальзывает?

— Образованность и знание искусства.

— Ага… Они ещё больше проскальзывали при нападении на пироскаф… — пробубнил Сушкин.

— Том, не будь злопамятным. У этих пиратов ощущается тенденция к исправлению…

— Что ощущается?

— Склонность.

— Ага, жди… — Но это он так, из упрямства…

Скоро капитан и Донби решили заглянуть в музейный буфет («Ну безалкогольное же!»), а Сушкина отпустили ещё погулять по комнатам с парусами и оружием.

Там было пусто, однако вскоре Сушкин заметил троих посетителей. Не пиратской, но в то же время необычной внешности. Ходили они почему-то шеренгой и, кажется, даже в ногу. В центре двигалась рослая девица в новеньком камуфляжном комбинезоне, с чёрными прямыми волосами и воздвигнутыми на лоб тёмными очками. Под очками блестели похожие на сливы глаза. С одного фланга шагал унылый худой тип с отвисшей губой и похожим на жёлтый огурец носом. Его мрачность не ослабляла даже удивительно яркая рубаха с пальмами и обезьянами. С другого бока маршировал круглый парень с похожим на блин лицом, к которому навсегда приклеилась жизнерадостная улыбка. Было похоже, что ему хочется пританцовывать, но он стесняется.

Это компания Сушкину не понравилась моментально и навсегда. Как ходят, как смотрят, как разговаривают.

Девица постоянно обращалась то к одному, то к другому спутнику.

— Вовочка, а что если вписать в эпизод с поисками клада некий персонаж с таким вот мушкетом? Будет очень колоритно…

— Дульсинея Порфирьевна, все эпизоды завизированы и прошли обкатку, — осторожно возражал круглый Вовочка.

— Вовочка, вы крючкотвор. Кто визировал? Я! Вот и развизирую обратно… Ефросиний! Если этот фрегат разместить на фоне настоящего залива, может возникнуть непревзойдённый эффект.

Унылый тип с носом-огурцом (видимо, Ефросиний — идиотское имя!) тоскливым голосом отвечал:

— Дульсинея, во-первых, это не фрегат, а галеон. Во-вторых, зачем он нам нужен? В-третьих, любого эффекта гораздо легче достигнуть путём компьютерной графики…

— Вы скучный тип, Ефросиний, никакой романтики…

В этот момент круглый Вовочка заметил Сушкина.

— О-о… — И он глазами указал на мальчишку в бескозырке со старинной надписью. Вообще-то в музеях (даже в пиратских) снимают головные уборы, но Сушкин забыл. И, видимо, теперь эта Дульсинея Порфирьевна (ну, не хуже, чем Афродита Нероновна!) приняла его за живой экспонат. Ещё полезет с расспросами! Сушкин тут же «сделал ноги» и нетерпеливо встал на пороге буфета: пора, мол, думать о концерте…

Обитатели пиратской базы оказались благодарными зрителями и слушателями. В громадном сарае для ремонта шлюпок они расселись на перевёрнутых баркасах, орудийных станках, бухтах якорных канатов и самодельных скамейках — человек сто, не меньше. Каждую песню завершали хлопками задубелых матросских ладоней. На одной ладони белел грязный гипс, и Сушкин вспомнил Югу. Но боцман Бомжирар сейчас не казался зловещим…

Донби танцевал, как солист Африканского балетного ансамбля. Пираты выли от восторга и украсили две его шеи ожерельями из морских раковин.

Сушкин ощутил творческий прилив и пел, пожалуй, лучше, чем всегда. После «Девушки с острова Пасхи» его вскинули на руки и несколько раз подбросили под потолок. Потом вручили серебряную боцманскую дудку.

Капитану подарили трубку, которая, по их словам, когда-то принадлежала знаменитому пирату де Оллонэ. Капитан Поддувало даже прослезился.

— Ребята, я счастлив…

— Вот и отучай тебя от куренья, — шепнул ему Сушкин.

— Том, это же просто сувенир!

— Ага, знаю я…

Закончилось все, конечно, коллективным исполнением «Венсеремос, амигос!».

Потом флибустьерские экипажи долго махали с пирса вслед уходящему баркасу.

Сушкин время от времени свистел в дудку и был доволен жизнью. Скреблось правда сожаление, что не было здесь Кати Елькиной. Они могли бы так замечательно спеть песню о друзьях. Но ведь полного счастья не бывает.

И ещё слегка тревожило: почему не откликается Юга?

Юга откликнулся поздно вечером — Сушкин дозвонился до него со своего подзаряженного мобильника.

— Привет! Куда ты пропал?

— Том… такие дела. Я потом объясню, когда вернусь…

— Откуда вернёшься? Ты разве не во дворце?

— Нет. А ты?

— Я на «Мазае». Пошёл вместе с Донби. Он решил там ночевать, чтобы надолго не оставлять яйцо. А я с ним, чтобы не скучал… Тебя-то все равно нет…

— Том, так получилось. Потом расскажу…

Ну, потом так потом. Мало ли какие дела могут быть у наследника герцогского трона. Он ведь не обязан все говорить какому-то гостю из города Воробьёвска. И нечего обижаться…

Капитан остался во дворце. У них с герцогом было о чем поговорить. А Сушкин и Донби сидели в салоне пироскафа. На столе стоял тёплый самовар, на нем лежало яйцо, к нему прижимали головы Дон и Бамбало. А Сушкин лениво листал книжку про Тома Сойера. Он почти не читал, а представлял себя в домике тёти Полли, в городе Сент-Питерсборо. Сид и Мери ушли к своим друзьям, тётушка с вязаньем приткнулась у подоконника, за окном слышны голоса мальчишек, играющих в пиратов. И Том Сойер, наверно, с ними. А Тому не хочется. Хорошо сидеть и думать ни о чем, просто так.

— Питер, иди сюда…

Кот прыгает ему на колени… По правде это не кот, а корабельная крыса Изольда. Наверно, она полегче настоящего кота, но тоже тёплая, покрытая шёрсткой, только хвост не пушистый, а похож на кожаный жгут. Сушкин давно уже избавился от остатков боязни перед крысой. Ничего в ней противного, ласковая такая. Иногда царапает коготками ноги, но не страшно. Конечно, мурлыкать не умеет, но все же погладить можно — живое существо…

Так они с Донби и с Изольдой провели несколько вечеров. Почти не разговаривали, но не скучали. Светил в окна салона жёлтый закат, отражался в самоваре. Изольда тоже отражалась — когда забиралась на стол и садилась перед самоваром на задние лапки. Настораживала острую мордочку, шевелила усами.

— Пр-л-рислушивается, — не отрывая щеку от яйца говорил Дон и ласково прикрывал пушистые ресницы. Бамбало тоже прикрывал и осторожно спрашивал:

— Том, как ты думаешь, проснётся зародыш?

У Тома не было уверенности, что проснётся Но он, конечно, отвечал:

— Думаю, да…

— Том, подержись за колечко. Если ты его трогаешь, от него идёт… что-то такое…

Том послушно брал колечко двумя пальцами. Не замечал он, чтобы от него шло «что-то такое». Но кто знает? Говорят, птицы и звери лучше людей чуют всякую энергию. Пусть Дон и Бамбало надеются…

Иногда ведь надеешься и на совсем несбыточные вещи. Например, вдруг запиликает в парусиновом кармашке мобильник, выдернешь его, а в нем — голос Кати Елькиной…

Хотя какая Катя, если даже Юга куда-то канул. Похоже, что и отец о нем ничего не знает. Впрочем, не тревожится. Пропасть из дворца на несколько дней было для наследника обычным делом…

Лишь бы капитан не вздумал заговорить о продолжении плавания. Сушкину не хотелось покидать герцогство (хотя где-то неподалёку вела разведку иишница Сусанна). Впрочем, и капитану, кажется, не хотелось. Он будто чего-то ждал…

Папин сын

Юга объявился в конце недели. Позвонил утром:

— Том, ты где?

— Это ты где? А я у себе на пироскафе.

— Беги во дворец! Столько расскажу!

Сушкин не стал больше дуться и ломаться. Оседлал Донби, и они помчались.

Юга ждал их у дворцовых ворот. Донби отправился гулять в парк (там было слегка похоже на Африку, даже рос один банан). А Сушкина Юга потащил во дворец.

— Пойдём, посмотришь…

— Ты хотел что-то рассказать!

— Рассказ будет долгий. А сперва покажу, это быстро…

Он привёл его в комнату, где белел готовый для росписи потолок. А вдоль стен стояли картонные листы. С рисунками. Одни рисунки — углем, другие — цветными мелками.

— Это называется «эскизы». Платоша нарисовал.

— Ух ты! Когда он успел?! — восхитился Сушкин.

— Он талант…

Платоша и правда был талант. На картонах оказалось столько всего! Фантастические звери и птицы, рыцари, старинные самолёты, корабли. Видимо, сцены из истории Евро-Азиатского герцогства (конечно, придуманной, но все равно занятной). Однако в историю была вписана и современность. Среди птиц занял место двухголовый страус, между кораблей дымил чёрной трубой знакомый пироскаф.

— Том, а главное вот что! — Юга развернул Сушкина к самому большому картону, высотой с Донби. На картоне были два мальчишки. И не стоило труда угадать — кто это. Не только по костюмам. Лица тоже были похожи. Особенно Сушкин — с его заячьим прикусом зубов, чуть заметной косоватостью взгляда и отросшими белобрысыми прядями. Но и Юга похож! Своей небрежной полуулыбкой, локонами до плеч…

— Юга-а… Это зачем?

— Платон хочет разместить нас в середине росписи. Папочкина идея. Говорит: пусть будет вокруг история, а в центре — нынешнее детство. Надежда на будущее.

— Но я-то причём? Ты — понятно, ты — наследник. А я кто?

Юга сказал чуть удивлённо:

— Как это кто? Ты мой друг.

У Сушкина затеплели щеки и, кажется, нагрелось колечко. А пока он думал, что ответить, Юга добавил:

— Какое будущее без друга?

— Но я же… Я ведь не здешний. Через несколько дней уеду и… тогда что…

Юга сказал с прежней ноткой:

— Том, а зачем тебе уезжать?

Это было что-то совсем неожиданное. Сушкин заморгал. И пока переваривал Югины слова, за дверью раздались громкие голоса.

— П-папочка… — выдохнул Юга. — Прячемся…

Спрятаться можно было за листами чистого картона, прислонёнными к стене. Юга туда и утянул Сушкина. Тот прошептал:

— А зачем? Мы же ничего такого…

— Отец не велел сюда ходить, пока не готова роспись…

По голосам стало ясно, что вошли Герцог и Платоша. Живописец Римский-Корсаков убеждал его высочество:

— Дюк! Это всего две минуты! Я сделаю набросок. Чтобы ваш образ всегда был передо мной.

— Маэстро, да зачем вам мой образ? Договорились же, что на росписи меня не будет!

— Вас не будет! Но его высочество Юхан! Я должен сделать так, чтобы в его образе отчётливее проступили отцовские черты. Они проступают и так, но следует подчеркнуть преемственность натуры…

— Маэстро! Да я то вам зачем?

— Я буду писать его, обращаясь к вашему портрету. Ведь мальчик — ваша копия!

— Сударь, вы рехнулись! Жаль, но это так! Капризный, похожий на тощего жеребёнка мальчишка — копия обрюзгшего дяди с толстыми щеками, морщинами и необъятным животом?!

Платоша помолчал, повздыхал и сказал снисходительно:

— Ваше высочество, вы мудрый и дальновидный монарх…

— Да, да! Я слышу это каждый день. И что дальше?

— А дальше то, что несмотря на мудрость, вы, дюк, рассуждая о живописи, повторяете расхожие обывательские мнения… Разве подлинное сходство образов идентично примитивной фотографической похожести?! О, великий Леонардо!.. Сходство прежде всего — в единстве духа! В голосе крови! В едва заметных приметах, говорящих о корнях династии…

— Да, но…

— Государь, вспомните, как наследник бросает взгляд из-под волос, когда кто-то неожиданно окликает его! Как поводит плечом, если с чем-то не согласен. Как заливисто хохочет, услыхав удачный анекдот…

— Ага, особенно эротический…

— О, не надо, ваше высочество! Это совершенно неиспорченный мальчик…

— Юга, что такое «эротический» — шепнул Сушкин.

— Наверно, «аэро-тический». Что-то про воздухоплавание. Один француз выпал из корзины воздушного шара, а штаны его зацепились за корзину, и… Том, давай про это потом. Послушаем…

Спор живописца и герцога продолжался.

— …А его интонации! Разве не в точности ваши? «Лейтенант Покс, предупредите старшего привратника у главного входа, чтобы не смел цыкать на мальчика, который приезжает на трёхколёсном велосипеде. Иначе из привратника он превратится в младшего чистильщика коровьего хлева…» Вы наверняка были таким же в десять лет…

— Да не был я таким! Пухлым был и боязливым! Драться с мальчишками боялся, только мечтал дать кому-нибудь из обидчиков пинка и не смел!..

— Но ведь мечтали же! Это главное! Жажда храбрых поступков говорит о врождённом рыцарстве и благородстве характера. Просто это проявилось у вас чуть позже! А у наследника чуть раньше. Он такой, каким были бы вы, если бы росли ребёнком в наши дни…

— Право, не знаю, что и сказать…

— Ничего не говорите, дюк. Сядьте вот сюда, лицом к свету. Через минуту в сделанном наброске вы увидите сходство между собой и сыном, как в зеркале. Несмотря на разницу в годах!

— Э… значит, вы уверены, что это мой сын?

— Святой Бартоломео, хранитель кистей и красок!..

— Маэстро… Платоша!.. Вы… ты столовыми ложками льёшь бальзам на моё исцарапанное сердце!.. А то я уж думал: не сделать ли генетическую экспертизу?

— Дюк, я повторю: вы мудрый и дальновидный монарх, но порой простодушны из-за широты вашего сердца. Какая экспертиза! Достаточно увидеть, как юный герцог стоит на крыльце! Как он со ступеней осматривает герцогство, скрестив руки в изодранном кружеве обшлагов и небрежно отставив ногу в дырявом чулке…

— Да, он всегда обормот. Как и я в его возрасте…

— Вот видите! Важно не внешнее подобие, а конгруэнтность душевных свойств и главных качеств характера!

Сушкин подышал Юге в щеку:

— Что такое кон-гр-груэнтность?

— Кто её знает… Ну, это, наверно, когда мастер-винодел чувствует, что вино из одной бочки, даже если оно в разных кружках… Папочка один раз брал меня в подвалы с бочками. Их потом выносили друг за другом…

— Бочки?

— Папочку и гостей… Том…

— Что?

— Как ты думаешь, Платон про меня правду говорит? Или вешает папочке лапшу на уши?

— Юга, конечно, правду! У него же глаз художника, точнейший!.. И ты правда похож на его высочество, когда стоишь на крыльце, как на капитанском мостике…

— Я попрошу папу присвоить Платоше звание магистра наук… — Юга впервые сказал не ироническое «папочку», а нормальное «папу».

— Правильно!.. Только лучше попроси добавить ему жалованье. Бродячие живописцы всегда без гроша…

— Я попрошу и то, и другое…

— Молодец… Юга! Ну а где ты все-таки пропадал? Обещал ведь рассказать…