Переулок капитана Лухманова. Владислав Крапивин

Вступление. 1946
Часть первая. Старинный почерк
Часть вторая. Убежавшие паруса
Часть третья. Регата
Часть четвертая. Сцепление

Часть четвертая. Сцепление

Половинки бинокля

Команда «Товсь!» произошла от сокращенного слова «готовься». Ее отдают на военных кораблях, когда следует приготовить к залпу торпедные аппараты. А в пятом «А» она звучала, если придвигалось вплотную срочное и решительное (а порой и опасное) дело.

Интересно, что класс не казался каким-то особенным, боевым и сплоченным. В меру гвалтливый, в меру безалаберный, а порой и драчливый. Впрочем, не очень драчливый, потому что четыре года подряд их воспитывала учительница Ольга Петровна.

А еще у них был Федя Огоньков, о котором они помнили всегда.

А еще были торпедные катера из фильма «Иван Никулин — русский матрос». И прозвище «торпедоносцы» — от тех же катеров, которые в конце фильма с торжествующим ревом моторов мчатся в атаку на врага. И на борту у каждого — имя одного из героев фильма. Аж в горле царапало при этих кадрах…

Диск с фильмом принес в класс Андрей Ренатович: он в сентябре стал у «ашников» классным руководителем. Принес, показал кино, а потом сообщил:

— Это не все еще. Сейчас вам восьмиклассник Мирослав Рощин расскажет о катерах, которые во время войны строились на нашей судоверфи. Честное слово, стоит послушать…

И Мирослав, брат Матвейки Рощина, рассказал.

— А можно мы тоже будем «торпедоносцами»? — вдруг спросил Васёк Тимошин, человек нерешительный, но иногда говоривший правильные вещи.

Кто-то хихикнул, но сразу примолк.

— Можно, — очень обыкновенным тоном согласился Андрей Ренатович. — Только для этого надо…

— Хорошо учиться, слушаться старших и не бегать в коридоре, — не удержался Стасик Ерёмин, личность безбоязненная и языкастая.

А невозмутимый Андрей Ренатович словно не расслышал Стасика и закончил:

— Стараться не делать людям вреда и крепко держаться друг друга. А если уж идти в атаку, то ради справедливости. И помогать тем, кому эта помощь нужна…

— И Огоньку, да? — не удержался Матвей Рощин.

— Безусловно, Мак, — покивал Андрей Ренатович. И откуда он узнал Матвейкино прозвище?

А помощь Огоньку требовалась — это знали все. И школьный концерт, чтобы собрать хоть какие-то деньги для операции, готовился в городском саду, на открытой эстраде. Дни стояли еще летние, только с золотистой сентябрьской подкраской. И всё сначала было хорошо, но потом городские начальники сказали, что концерт отменяется, потому что на площадке с эстрадой запланировано большое собрание избирателей.

— Высокие чины будут рассказывать электорату, какие они хорошие и ничего даже ни разу не украли, а, наоборот, всей душой за интересы народа, — объяснил дома Мирослав.

Дело в том, что в недавно город тряхнули новости о махинациях среди областного и городского начальства. Проворовались два заместителя министра здравоохранения. Крупный чиновник коммунального хозяйства попался на том, что при замене водопроводных сетей приказал проложить старые, ржавые трубы, а выдал их за новые и прибыль положил себе в карман.

— Они не виноваты, — постным голосом объяснил дома Мир. — Они хорошие дяди, просто в детстве им никто не говорил, что брать чужое нехорошо. По крайней мере, в таких размерах…

— Ох, Мирослав… — вздохнула мама. Она всегда боялась, что у сына будут неприятности из-за «несдержанных речей».

— Огонька жалко, — сказал Мак. — Деньги на операцию не набираются…

Следующим вечером, в сумерках, позади площадки с эстрадой возникли несколько плохо различимых фигур. Фигурок… Там белел высокий дощатый забор. Таинственные существа встали на плечи друг другу и развернули склеенное из ватманских листов полотно с прорезями букв. По ватману ударили струи распылителей. Полотно дернули назад. На досках остались крупные черные буквы:

ВЫ ЖРЁТИ И ВОРУЙТЕ.

А ОГОНЕК МОЖЕТ УМЕРЕТЬ!

Были слухи и скандалы, были негодующие крики. Были требования найти виновных. Старшая завуч сороковой школы Клавдия Максимовна высказалась на срочном педсовете:

— Это уже переходит всякие рамки! Это чистой воды экстремизм! Нас в рейтинге школ сместят на последнее место и лишат дополнительных ассигнований…

В ее речи не было уверенности. Была, скорее, обязательность таких слов. Пожилая и утомленная общим идиотизмом педагогической жизни — всеми этими ЕГЭ, экспериментальными программами, министерскими проверками, отчетами, проблемами новой школьной формы и нехваткой учителей, — она «катила» свою должность по инерции и мечтала о пенсии, когда можно будет копать грядки на даче и нянчить внуков.

Директор Лев Сергеевич задумчиво кивал.

— Андрей Ренатович, я обращаюсь прежде всего к вам, — заявила Клавдия Максимовна.

— Отчего такое внимание? — ненатурально удивился Брагич.

— От того, что… Огоньков, он ведь из вашего класса.

— Формально да, — покивал Брагич. — Но он не учился в пятом «А» ни одного дня. Его увезли, когда он был еще в классе Ольги Петровны… Уж не думаете ли вы, что лозунг на заборе — его рук дело?

Завуч Елена Викторовна, которая была вдвое моложе Клавдии Максимовны и тайно мечтала о ее месте, сообщила:

— Кроме того, среди злоумышленников была различима мелкая фигура с оттопыренными ушами. Без сомнения, личность по прозвищу Крылатый Эльф. В школе без году неделя, а уже не раз проявил себя в сомнительных выходках.

— Вы, Елена Викторовна, играете ва-банк, — возразил Брагич. — Стояли сумерки, и никого там нельзя было различить, если бы даже рядом оказались наблюдатели. Это во-первых. Во-вторых, у Крылатого Эльфа хватило бы ума прикрыть свои выдающиеся уши капюшоном, если бы он принял участие в возмутительной экстремистской акции. Но он не принимал, потому что в тот вечер был посажен матерью под домашний арест за чтение неподобающей возрасту книги Мопассана «Милый друг»…

— Любопытный факт, — заметил директор Лев Сергеевич.

Завуч Елена Викторовна такой книги, видимо, не знала и повернула тему:

— Я уверена, что в любом случае ваш наследник знает участников и мог бы сообщить их имена.

— В своей отцовско-воспитательской программе, — солидно заявил Андрей Ренатович, — я особый пункт уделил тому, как порочно для юной души доносительство.

— Вы неправильно рассматриваете воспитание юных душ, — заявила Елена Викторовна. — Здесь не доносительство, а борьба с хулиганством. Непонятно, какой морали вы учите своих воспитанников.

— Я учу их литературе и русскому языку. В эти знания включены все понятия человеческой морали, культуры, этики и эстетики. Данные предметы чиновники от просвещения пытаются сейчас в школах искоренить, но пока не совсем успешно. Потому что нельзя полностью искоренить человеческую речь и книги…

— Андрей Ренатович… — опасливо сказала Клавдия Максимовна. — Ну право же…

— Странно, что вы претендуете на роль защитника именно русской речи, — не сдержала досаду «младшая» завуч.

— Елена Викторовна! — тормознул ее директор. — Вы перегибаете палку!

— А что я сказала, Лев Сергеевич?

Брагич поправил на утином носу очки, сделал вдох и разъяснил:

— Вы, любезная Елена Викторовна, уже не первый раз деликатно намекаете, что человеку с моей фамилией не следует рассуждать о любви к русскому языку. Во мне в самом деле коктейль из башкирской, еврейской, татарской, литовской и цыганской крови. Русской — четвертушка, не больше. Ну так что? Пушкин был на четверть арап, Лермонтов — потомок шведских дворян. Фонвизин — немец, Паустовский — украинец, поляк и турок по линии своих дедов и бабок… Следует ли им отказать в праве числиться в списках великой русской литературы?

— Но вы не Пушкин! — выпалила Елена Викторовна. — И даже не этот… не Паустовский…

— Единственное ваше суждение, с которым я не стану спорить, — учтиво склонил голову Брагич.

— Товарищи… коллеги, прошу вас!.. — заспешила Клавдия Максимовна. — У педсовета еще много вопросов… А вы, Андрей Ренатович, все-таки поговорите с классом. Боюсь, что в этой истории не обошлось без участия пятого «А».

Брагич опять наклонил голову:

— Непременно поговорю…

И он поговорил. Вернее, даже наорал на своих питомцев:

— Бестолочи! Безголовые авантюристы! Как вы могли позволить себе такое?! Стыд!

— А кто докажет, что это мы? — заявил Стасик Ерёмин.

— Может, и вовсе не мы, — поддержал его Васёк Тимошин.

— Андрей Ренатович, там все правильно написано, — подала голос с задней парты староста класса и отличница Зиночка Горохова.

— Правильно?! — взревел Брагич. — Там написано «жрёти» вместо «жрёте» и «воруйте» вместо «воруете»! И перед союзом «а» нет запятой!.. Ну, пусть я получу выговор за ваши фокусы. Но кто простит мне эту вашу безграмотность?!

— Андрей Ренатович, мы торопились…

— Мы исправим… — раздались покаянные голоса.

— Я вот вам исправлю! Если кто-то еще сунется в городской сад, голову отвинчу! И «кол» за поведение до конца года!..

Исправлять ничего не пришлось. Забор спешно побелили. Буквы, правда, проступали сквозь известку, но неразборчиво. И на ошибки никто не обратил внимания…

Это было в конце сентября. Потом — осенью и зимой — не раз проходили собрания и концерты, чтобы помочь Феде Огонькову. И похоже, что помогли.

Элька однажды доверительно сказал Даньке:

— Ну, теперь, кажется, есть большая надежда. Папа вчера говорил…

У Матвея Рощина и Маши Чешуйкиной появилась привычка — возвращаться из школы длинным путем, вдоль реки. Они по улице Хохрякова выходили к набережной и потом долго шагали по гранитным парапетам и трапам до автобусной остановки «Городской музей» на Исторической площади. А оттуда ехали обратно, к Ильинскому монастырю.

Дело не в том, что Матвею и Маше нравилась набережная. Наоборот, не очень-то она им нравилась. Нагромождение каменных и бетонных стен, разностильных лестниц, уступов, площадок казалось тяжелым и неприветливым. Вдоль мощеных плитами дорог на откосах почти не было деревьев и кустов. А торчащие в разных местах бронзовые скульптуры основателей города и знаменитых купцов выглядели на фоне одетого камнем берега маленькими, как лилипуты. А особенно Мак досадовал на большую медную модель двухмачтового парусника из экспедиции Беринга. Он не раз повторял Маше слова Мира, что Беринг к этому городу не имел никакого отношения и никогда здесь не бывал, а над рекой надо было поставить макеты торпедных катеров и парусных шхун, которые строили здесь для освоения Северного морского пути местные купцы. Маша соглашалась. Тем более что это были суждения не только Мака, но и Мирослава.

И все-таки на высоченной набережной было хорошо, потому что с нее открывались заречные дали. Над старинной Береговой улицей, новыми многоэтажными районами, Заречным парком и садами, до которых еще не добрались порубщики-инокробы, висели пухлые сизые облака. Несмотря на пасмурную расцветку, облака не казались сумрачными. В них таилось мартовское тепло, и казалось даже, что сумрак пахнет набухшими почками.

Шагали вдоль широкого парапета, укрытого сверху бетонными плитками. Маша обычно топала по верху, а Мак двигался внизу. Они шли, сцепившись мизинцами. Бывало, что Маша ойкала и покачивалась, будто боялась сорваться, тогда Мак сгибал мизинец с железной прочностью.

Иногда им было весело, а порой приходило задумчивое настроение. Однажды Маша в такой вот задумчивости долго молчала и вдруг сказала:

— Я знаю, ты на меня сердишься…

— С чего ты взяла? — изумился Мак.

— Ты сердишься, только не хочешь сказать это даже себе…

— Нет, Машка, у тебя, наверно, приступ вирусной дури!.. Ну почему я должен сердиться?

— Потому что… я предложила подарить кораблик Миру, а не тебе…

— Да кораблик все равно теперь наш общий!

— Это теперь. А тогда ты, наверно, подумал…

— Ничего я не подумал! Все правильно! Он же капитан!

— Но ты решил, что дело не в капитанстве, а…

— А в чем? — безжалостно спросил Мак.

— Сам знаешь в чем… Ты тогда сам сказал…

— Про что?

— Про влюбленность… — И она покачнулась, будто и правда хотела прыгнуть под откос.

Мак снова крепко согнул мизинец.

И понял Мак, что надо стремительно спасать положение. Не хватало еще всяких терзаний и любовных драм, как в мексиканском киносериале!

— Слушай! Ты думаешь, сейчас начнется братоубийственная война? Всякие ревности и выяснения отношений? Бред какой! Давай расставим пешки по нужным клеткам!

— Д-давай…

— У тебя к Миру обычная девчоночья влюбленность… Не дергайся! Это же понятно. И хорошо. Мир того заслуживает: он замечательный человек… А с тобой у нас такая дружба, которой все равно — мальчишки или девчонки. Она как между мушкетерами.

Маша нерешительно хихикнула:

— Девочки не бывают мушкетерами!

— Внутри себя бывают. Ты же вон как заступалась за Даньку перед Танкоградом… Только у меня к тебе просьба…

— Какая?

— Ты дружи со мной, но с Миром меня не сравнивай: мне до него далеко. У него столько талантов…

— У тебя тоже…

— У меня никаких. Я такой обыкновенный, что иногда самому тошно. Даже на гитаре не научился…

— У тебя есть замечательный талант…

— Ха!.. Какой?

Девочка Маша сказала очень серьезно:

— Ты самый лучший на свете брат…

Мак не нашел что ответить. И лишь через полминуты пробормотал:

— Обыкновенный. Не выдумывай…

— Это не я сказала, а Мир… Ой, Мак, смотри, кто шагает навстречу!

Шагали Данька и Эльф. Тоже держались за руки. И смотрели на заречный пейзаж в половинки медного бинокля.

— Они стали такие друзья! — сказала Маша.

Крылатый Эльф и Данька Заборов подружились незаметно и крепко.

Это случилось в начале весны, еще до парусных гонок.

Конечно, они знали друг друга и раньше. Встречались в школьной мастерской, где пятиклассник, по прозвищу Капитан Мак’Вейк, помогал делать из сосновой коры парусники для весенней регаты. Сидели иногда на занятиях кружка «Рыцари книги», которым руководил Элькин отец, Андрей Ренатович Ибрагимов. Но встречи были такие: «Привет…» — «Привет…». И это даже не друг дружке, а скорее как бы в пространство.

Да и что общего могло быть у совсем разных мальчишек? Один в первом классе, а другой уже в третьем. Зато первоклассник Ибрагимов был самостоятельный, рассудительный и решительный, а Данька Заборов — смирный и, можно сказать, безответный. Правда, его никто не обижал и не дразнил. Пожилая учительница Ольга Петровна сумела еще в начале учебного года объяснить «своему народу», что приставать к тем, кто боязливее и слабее, — совершенно нечестное дело. И что гораздо легче жить, когда ты не боишься одноклассников, а, наоборот, видишь в них поддержку и защиту. А если приставали большие балбесы из других классов, то неподалеку была отважная Маша Чешуйкина и ее верный друг Мак’Вейк Рощин и его старший брат Мирослав со своими друзьями.

Данька-то пришел в класс Ольги Петровны недавно, зимой, но сразу ощутил, что здесь можно никого не опасаться. Не то что в прежней школе, в поселке Микалево.

А первоклассник Эльдар Ибрагимов — тот вообще никогда никого не боялся. И не потому, что папа — учитель. Просто он сам по себе умел «отстоять свои позиции».

Завуч начальных классов Елена Викторовна жаловалась учителю русского языка и литературы:

— Андрей Ренатович, ну повлияйте вы на своего наследника! Я ему говорю: «Почему ты и твои дружки носитесь на переменах, как взбесившиеся жеребята?» А он: «Елена Викторовна, где вы видели школы, в которых дети не носились бы в паузах между уроками? Это естественная природная потребность». А потом вдобавок: «Скажите, пожалуйста, вы где-то в самом деле наблюдали взбесившихся жеребят? Такое красивое сравнение!..» И ведь не придерешься: почему, мол, грубишь педагогу? Правильная литературная речь…

— Начитанный ребенок, — соглашался папа Ибрагимов. — Что поделаешь? Некоторые деятели в министерствах сейчас утверждают, что надо прочитать около сотни книг, чтобы стать образованным человеком. А это дитя давно превысило норму…

— Вот именно! И это ваше дитя было инициатором хулиганского разграбления старых книг…

— Да почему вы решили?.. — осторожно возразил Андрей Ренатович. До сих пор он считал, что инициаторами были «торпедоносцы» из пятого «А».

— Потому что его вычислили по «слишком грамотной» фразе, которую он бросил работникам коммунального хозяйства. «Вы кто? Пожарные из книжки Брендбери сколько-то там градусов по Фарненгейту»?

— Брэдбери, Елена Викторовна. Замечательный американский писатель. К сожалению, недавно умер… А Фаренгейт — это ученый, по имени которого названа температурная шкала. Так же, как Цельсий и Реомюр…

— Ну да, ну да… Я этого писателя не читала, не столь продвинутая личность, как ваш отпрыск. Но это не дает ему права кидаться в огонь и противодействовать распоряжениям властей…

— Я обстоятельно побеседую с сыном, Елена Викторовна, — пообещал Брагич, потому что кидаться в огонь в самом деле не следовало.

Впрочем, никто и не кидался. Его еще не успели разжечь, когда на сваленную у края пустыря за стадионом книжную гору налетела ватага молчаливых, сосредоточенно сопящих «торпедоносцев». Они деловито выхватывали из груды растрепанные книжки, уносили на траву и умело связывали в пачки. Те, кто собирался поджечь, и те, кто этим командовал, подняли крик: «Кто позволил? Где педагоги? Милиция!.. То есть полиция!»

Но педагогов поблизости не оказалось, полиция не успела. Книжки были увязаны. Полсотни пачек унесли в руках, увезли на велосипедных багажниках и даже в машине «Рено», которую подогнал чей-то сознательный папа. Потом разобрали по домам.

Как выяснил Андрей Ренатович (и выяснил очень быстро), чьи-то старательные головы в педагогическом ведомстве приняли решение провести в библиотеках чистку. Мол, там скопилось много книжного хлама. В нем разводятся микробы, он занимает лишнее место. Сейчас достаточно ярких разноцветных книжек с лаковыми обложками, они и нужны современным детям (потому что из числа той самой рекомендованной сотни). А остальные — в санитарный костер. В школе появились две энергичные дамы из городского отдела образования, велели старенькой библиотекарше Анне Константиновне «держаться в сторонке», лихо провели ревизию и объявили «утилем» сотни книг. Несколько дубоголовых старшеклассников погрузили «утиль» в подкативший фургон (парней для этого «мероприятия» освободил от уроков преподаватель ОБЖ, по прозвищу Барклай). А многие учителя ничего и не знали, потому что и без того хватало хлопот в конце учебного года. Зато узнали пятиклассники Брагича — увидели, как роняет слезы Анна Константиновна. Они ничего не сказали своему учителю: не было времени. Главное было — разведать, куда повезли книги. Разведали. И Капитан Мак’Вейк сказал:

— «Торпедоносцы», товсь!..

Кто на великах, кто на автобусе, кто просто бегом рванули за стадион, на пустырь, где после субботников жгли мусор. Рванул и Крылатый Эльф. Он всегда оказывался рядом, если дело касалось книг. А за ним помчался и третьеклассник Заборов.

Пока одни «спасатели» вели перепалку с дядьками-поджигателями, другие выхватывали из кучи потрепанные, но такие замечательные книги. То есть были здесь и неинтересные: всякие «Методики», «Справочники» и «Руководства». Но были и «Дон Кихоты», «Уленшпигели», «Марк Твены», «Дети капитана Гранта» и даже «Мушкетеры» (правда, без корочек). Похоже, что свезли сюда книжки не из одной школы.

— Я знаю эту историю, — покивал Брагич. — Но не знал, что в ней участвовал мой наследник. Да еще в роли одного из лидеров.

— А где вы сами-то были? — не без ехидства поинтересовалась Елена. — Куролесили главным образом ваши питомцы…

— Я не успел. Когда узнал, не мог завести машину. Когда приехал, ребят на пустыре уже не было. А Элька ничего мне потом не сказал… о своем участии… Конечно, все книги они не спасли, осталась немалая груда, но все-таки…

— Вы что же, одобряете их?

— А? — сказал Брагич. И засмеялся.

— Я считаю, что этот случай должен стать темой для педсовета.

— Несомненно, — сказал классный руководитель пятого «А».

Состоялся ли педсовет — неизвестно. По крайней мере, ребят никуда не вызывали и не ругали. Никто, кроме Брагича, который опять сказал:

— Авантюристы!..

При этом он погрозил пальцем своему сыну и Данилке Заборову, которые вертелись неподалеку.

Они теперь постоянно были вместе. Оказалось, что им хорошо вдвоем. Хорошо, вот и все! И никакие тут не нужны объяснения.

Скоро Данька и Эльф закрепили свою дружбу тем, что разобрали надвое старинный бинокль.

— Пусть у каждого будет половинка, — решил Данька. — Будто маленькая подзорная труба.

Их дома́ стояли так, что издалека видны были балконы друг друга. Выскочишь к перилам, наведешь монокуляры, помашешь друг дружке руками. Что еще надо для радости? И не страшны никакие инокробы.

Георгиевские ленточки

Конец апреля был зябким и слякотным. Однако в первомайские дни накатилось на город густое летнее тепло, а восьмого числа (будто специально к празднику) зацвели на бульварах и в скверах яблони. Ура!..

В городе готовились к большому параду в честь Дня Победы. Школьникам в параде участвовать почему-то не полагалось, но зато решено было устроить для них специальный праздник — провести на стадионе «Железнодорожник» конкурс юнармейских подразделений. И каждая школа готовила свою колонну.

У школы номер сорок были шансы оказаться в числе победителей. Ее командиры собирались удивить судей и зрителей своими барабанщиками. Дело в том, что молодая организаторша внеклассной работы (по прежней должности — старшая пионервожатая), всегда полная энтузиазма Лидочка Евгеньевна со своими юными следопытами отыскала на школьном чердаке полтора десятка старых пионерских барабанов. Пионеров давно уже не было в природе (по крайней мере, в этом городе), и многие даже не помнили, кто это такие, но барабаны — вот они! — были. Следопыты выяснили, что сохранились в таком количестве они только в сороковой школе. Опять же — ура! Эти «экспонаты» спешно почистили и починили. Было решено, что на параде впереди колонны пойдет дюжина барабанщиков — две шеренги по шесть человек.

Завуч Елена Викторовна сначала настаивала, чтобы в барабанщики отбирали «самых достойных», то есть у кого примерное поведение и хорошие отметки. Но для отбора не было времени, и к тому же бить в барабаны и знать таблицу умножения — это разные вещи. И Елена Викторовна с Лидочкой Евгеньевной решили, что пусть барабанят мальчишки из класса Ольги Петровны, из третьего «Б».

— Они там, пожалуй, набарабанят, — для порядка усомнилась Ольга Петровна. — Дым коромыслом…

Ее уговорили с двух сторон.

— Ведь ваш класс один из самых организованных. И почти у всех прекрасный музыкальный слух. Помните, как Восьмого марта они хором исполняли «Первым делом самолеты…»?

Ольга Петровна вспомнила, содрогнулась, но больше не спорила. Ну не враг же она своим детям. Пусть барабанят! В конце концов, не на Красной площади…

Но тут возмутились девочки:

— А почему только мальчишки?! Мы тоже хотим!

Их кое-как уговорили, что барабанщики — это все-таки прежде всего мальчишечья, «военнообязанная» должность. А девочкам пообещали, что их сделают «флажконосцами». Они пойдут следом за барабанщиками и будут размахивать большими разноцветными флагами.

— Представляете, какая красота! — заранее восхищалась Лидочка Евгеньевна.

Все складывалось удачно: в классе было двадцать четыре человека и как раз пополам — двенадцать мальчишек и двенадцать девочек.

— Получаются четыре шеренги! — радовалась Лидочка. — Девочки, соглашайтесь!

Девочки покапризничали и согласились. В общем-то идея с флагами пришлась им по душе. Правда, чуть не испортил дело языкастый Борька Цыпляткин. Он вспомнил и пропел старинную песенку:

Мы не сеем и не пашем,
А валяем дурака!
С водокачки флагом машем —
Разгоняем облака!

Водокачкой, как известно, называлась старинная водонапорная башня в центре города. Когда-то она стояла посреди обширной пустой площади и качала воду для всего города. Сейчас башня была просто памятником старины, и ее обступали пятиэтажные дома, но все же это строение, по традиции, часто поминали в разных разговорах: «Свалиться мне с водокачки, если вру!», «У тебя соображение как у водокачки!», «Торчишь тут, как водокачка!». Вот и сейчас…

— Цыпляткин! — ахнула Лидочка. Она испугалась, что девочки обидятся и забастуют.

Но те забастовали только на минуту, а потом поколотили Цыпу надувным глобусом и утешились. Лидочка принялась обсуждать с ними, как одеться для парада:

— Думаю, что у каждой найдется белое платьице и белый капроновой бант, не правда ли?

С мальчишками было сложнее. Смешно ведь маршировать с барабаном, когда на тебе мешковатые штаны с пузырями на коленях и потрепанные за долгий учебный год школьные пиджаки. Стали спешно готовить специальную форму. Родителям велено было раскошелиться на ткани, но оплату заказа на фабрике школа взяла на себя (Елена Викторовна убедила директора). Каждый барабанщик получил к празднику синие шорты с желтым ремешком и рубашку военно-полевого цвета с погончиками и латунными пуговками.

Репетировали неделю. Бравый военрук Барклай в этом деле оказался беспомощен, и командовал теперь Брагич. Он вспомнил свое артековское детство и барабанные марши советской поры. Самый лучший марш был «Корабельный».

— Не забудьте, чтобы у каждого были белые носочки… — суетилась Лидочка Евгеньевна.

У знакомых в военной части она раздобыла для барабанщиков пилотки, но оказалось, что те велики: наезжают на уши.

— Пусть уж лучше топают с открытыми головами, — посоветовала Ольга Петровна. — Лохматые и жизнерадостные, как под музыку «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…».

Музыку помнили.

Так они девятого числа и промаршировали по стадиону — бодро стуча незагорелыми ногами по беговой полосе, с торчащими острыми локтями, радостные и взъерошенные. Может, и правда, лупили «Корабельный марш» кто в лес, кто по дрова, но все равно это не слышно было за оркестром, и зрители аплодировали от души.

Над колонной серебрились прибитые к палкам фанерные, обтянутые фольгой танки и самолеты. Выглядело по-боевому…

Потом барабанщиков и девочек с флагами пригласили на трибуну, к ветеранам. Седой дяденька в фуражке с золотом и в погонах капитана первого ранга с размягченной улыбкой сообщил:

— Смотреть на вас, братцы, была сплошная радость!..

— Братцы и сестрицы, — вступился за одноклассниц храбрый Цыпляткин, который забыл о глобусе.

— Ну да, ну да, я и говорю… И мы награждаем вас праздничными георгиевскими ленточками. Будьте достойны…

Капитан и другие ветераны (и ветеранши — пожилые тетеньки в беретах с кокардами) стали прицеплять на белые платьица и рубашки защитного цвета черно-оранжевые ленточки.

Вообще-то бантики из таких ленточек можно было раздобыть где угодно. Но там они были «просто так», а здесь — награда. Тем более что на каждом бантике блестела звездочка от офицерского погона.

Получившие награду радостно вопили: «Спасибо!» — и прыгали с трибуны на беговую дорожку.

— Ноги поломаете! — волновалась Ольга Петровна.

Но никто не поломал…

С этими вот ленточками и в своей праздничной форме барабанщики следующим утром явились на уроки.

— А чего! — заявил Ольге Петровне Цыпляткин. — Зря, что ли, деньги платили фабрике? Ради одного дня, что ли? Мы теперь всегда будем барабанщиками!

— Да на здоровье! — откликнулась Ольга Петровна. — Только не спешите принимать обормотистый вид. А то вон у некоторых рубашки скомканные и синяки на ногах как заплаты…

— Это боевые заплаты! — заступилась за барабанщиков староста Иринка Вездеходова. — Вчера вечером наши мальчики всухую обстукали «ашников» в «галки-вышибалки». Игра такая с мячиком…

— Ну, тогда другое дело, — покивала Ольга Петровна.

Завуч Елена Викторовна тоже одобрила внешний вид барабанщиков, когда увидела их в коридоре.

— Так им даже лучше: лето на дворе. И к тому же новая форма всегда дисциплинирует.

— Возможно, что так, — согласилась Ольга Петровна. — Цыпляткин! Перестань щелкать линейкой Асю Галкину!

— А зачем она пристает к Даньчику Заборову? Думает, что если он смирный, то можно?

— Она не приставала, Ольга Петровна. Только воротник поправила, — заступился за Асю Данька.

— Какие у вас внимательные друг к дружке дети, — сказала Елена Викторовна.

Крылатый Эльф завидовал форме барабанщиков. Даже вздыхал, поглядывая на них.

Маша сказала Эльке:

— Давай мы тебе такой же костюм сошьем. Дело нехитрое.

Но тот дернул плечом:

— Вот еще!.. Я же не ходил на парад. Получится, что самозванец… У меня своя форма есть.

И на следующий день появился в «мультяшной» одёжке — в прошлогоднем костюмчике с вышитыми на рубашке гномами из фильма про Белоснежку. Своей учительнице Виктории Григорьевне он сказал про гномов:

— А чего? Это литературные персонажи. Я читал…

— Ну и что дальше?

— А про меня говорят, что я эльф. Тоже сказочный персонаж. Поэтому гуляю в компании с гномами.

— А школьные правила не для тебя?

— Все равно скоро конец школьного года…

— Ох, скорее бы!.. Ну гуляй. Долго так не погуляешь: сводка погоды обещает похолодание со снегом…

Но похолодания не было. Пышно белели яблони, набирала цвет сирень. А вскоре по всем обочинам зацвели одуванчики.

— Это хорошая примета, если они так цветут. Рано и густо, — сказал Эльфу Данька.

Элька покивал. Он знал, что Данька верит в приметы.

Гуще всего одуванчики цвели в переулке Капитана Лухманова. Океанской лужи здесь давно не было, зато всю ширину переулка устилал солнечный ковер.

— Праздник радостной жизни, — говорил начитанный первоклассник Элька и поглаживал на животе вышитых гномов.

Гномы с ним соглашались.

Желтые головки мохнато щекотали ноги. А если упадешь в одуванчики лицом, легкие сразу наполнятся запахом лета. И кажется, что никогда в жизни больше не будет мороси, зябкости и пасмурных дней.

Квантовое сцепление

Ребята по-прежнему часто собирались в Лухмановском переулке. И много их было. Гоняли мячики, играли в «галки-вышибалки» и в «обмани колечко». Это когда по траве гонят обруч от большой бочки и надо проскочить в него так, чтобы не упал. Обручи путались в одуванчиках, катились медленно, проскочить было нетрудно.

А иногда хорошо было просто посидеть здесь, поболтать о том о сем в предчувствии долгожданных каникул. Устроишься в оконном проеме развалившегося дома или у стены и «дышишь». С одной стороны — золотое буйство одуванчиков, с другой — синева раздувшейся от половодья реки. Обрадовавшись большой воде, в реку заходили с низовьев длинные белые теплоходы. Ну просто приморский край! И словно эмблема этой приморской жизни, темнело высоко на монастырской стене звено якорной цепи. Талисман «корабельщиков». Не все про него знали, не все обращали внимание. Но «торпедоносцы» знали, барабанщики знали. И все, кто участвовал в весенних регатах. Они нет-нет да и поглядывали на железное колечко с перемычкой. Словно исполняли маленький тайный обряд.

Однажды пришли сюда после школы Мак, Данька и Маша. Чтобы посидеть и «глотнуть тишины», как выразилась Маша. Больше никого в переулке не было. Сели рядышком в одуванчики, глянули вверх, на кольцо, помолчали. Из оконного проема к ним упал Крылатый Эльф. Между Машей и Данькой. Видимо, он неподалеку занимался любимым делом — пускал с обрыва голубей.

Маша подвинулась и сказала:

— Чуть не раздавил. Называешься «Крылатый», а падаешь, будто куль с горохом.

— Ничего подобного! Я падаю, будто лебединое перышко. Потому что летучий и сказочный!

— Ох уж! — не поверила Маша. — Что в тебе сказочного? Гномы твои? Но они сами по себе…

— А я сам по себе! Каждый день открываю внутри себя всякую сказочность!

— Например?.. — с насмешливым ожиданием спросил Мак.

А Данька насупился. Он не любил, когда поддразнивают друга.

Но Элька не смутился.

— Например, вчера запустил голубка в небесную бесконечность, он даже не вернулся. А сегодня — вот, новая история… — Он сорвал одуванчик. Короткий корешок с желтой головкой сунул в нагрудный карман, а концом длинного стебля стал тыкать в ладонь. — Смотрите какие…

На ладошке цепочкой отпечатывались молочные колечки. Аккуратные, одинаковые…

— Ну и что? — сказала Маша. — Обыкновенный одуванчиковый сок. Не вздумай лизать: он горький…

— Дело не в том, что горький. Подождите… Вот…

Колечки вдруг, будто по команде, пожелтели, налились золотистым светом….

— Ух ты! — удивился Данька.

Похоже, что он, как и все, видел такой фокус впервые. Тоже сорвал одуванчик и украсил молочными кружочками свою ладошку. Через несколько секунд пожелтели и они — будто напечатанные на принтере апельсиновой краской.

— Причуды природы, — произнес Мак тоном старшего брата. И сделал такую же «причуду» себе.

А за ним и Маша.

— Забавно, — одобрила она.

— Но это еще не всё, — важно предупредил Крылатый Эльф. — Надо подождать чуточку.

Стали ждать, но ничего не случалось.

— Крылатик, ты нам пудришь мозги, — заявила Маша.

— Он не пудрит, — заступился Данька, хотя сам не знал, чего надо ждать.

— Еще немножко минут… — попросил Элька.

Но и через «немножко минут» ничего не случилось. Только Даньке на колено сел рыжий весенний комар.

— Уйди, зараза! — велел Данька. И объяснил: — Уже который раз садится. Чего ему надо от меня?

— Чтобы ты его прихлопнул, — разъяснил Мак.

— Не-е… — Даньке, видимо, не хотелось прихлопывать никого на свете, даже такую кроху, в этот чудесный день. — Может, ему интересно с нами, слушает, про что говорим…

— Вот закачает в тебя малярию, — припугнула Маша.

Данька вздохнул и хлопнул. Но не по комару, а рядом. Зато звонко! Комар усвистал в пространство, а Данька весело ойкнул:

— Смотрите, что получилось!

Рядом с бывшей «посадочной площадкой» комара отпечатались колечки с ладони. Такие же четкие и золотые. Внутри каждого колечка теперь видна была тонкая поперечинка. Этакий крохотный контрфорс, как внутри звена якорной цепи.

— Святой Николай-угодник! — выговорил Мак (опять же тоном брата) и глянул на свою ладонь.

Там были такие же «якорные» колечки.

— Видите? Получилось! — возликовал Крылатый Эльф. — Наверно, от шлепка они появляются быстрее!

Маша вдруг засмеялась и хлопнула Эльку по щеке.

— Не обижайся — это научный опыт!.. Ой, получилось! Корабельные веснушки! Смотри! — Она выхватила из сумочки круглое зеркальце.

— Ура! — выдохнул Элька. — Я буду первый на свете эльф с корабельными веснушками!..

— Теперь меня! — заторопился Данька. И схлопотал два шлепка по щекам. — Получилось?

— Еще как! Смотри… — Маша протянула зеркальце ему. — Мак, а ты хочешь?

— Я сам! — И он вляпал себе две добросовестные оплеухи. — Ну как?

— Лучше, чем у всех! — обрадовалась Маша.

Мак осторожно спросил:

— А тебе надо?

— Мне куда? И так сплошь конопушки…

— Но ведь не колечки же…

— Все равно. Нет уже места…

— Да твоих-то почти не видно! — попробовал уговаривать он. — Если только на солнце…

— Нет, — решила Маша. — Две крупы на одну грядку не сеют… — И вдруг испугалась: — Ой, мальчишки, а если они у вас не отмоются?

— Отмоются, — успокоил Эльф. — У меня же отмылись вчера. Только надо дегтярным мылом. Меня мама драила…

— Утешил! — проворчал Мак. — А если сразу не сойдут, как идти в школу?

— А чего такого? — сказала Маша. — Обычное дело. В эту пору у многих высыпают веснушки: закон природы.

— А по какому закону они вот такие, с перекладинками? — опять проворчал Мак.

— А мы скажем: ничего не знаем! — развеселился Элька. — Закон природы, вот и всё!

Маша стала очень серьезной:

— Ну ладно, ну закон… А на самом-то деле, откуда они? Кто нам это объяснит?

— Мир объяснит, — пообещал Мак. — Я даже знаю, что он скажет. «Вот, — скажет он, — видите, висит кольцо от якорной цепи… — И все разом снова задрали головы к кольцу, а Данька и Эльф глянули на него в половинки бинокля, с которыми не расставались. — Оно висит, и от него идут разные энергетические излучения. Таких излучений много на свете. Они еще не изучены, но они есть. И на очень многое влияют в жизни. И вот это излучение решило повлиять на нас, потому что мы все… ну, будто родственники капитана Лухманова. Захотело отметить нас по-своему…» И правильно сделало… Мир сейчас на репетиции, но скоро появится… Ой, да вот он!

Мир положил велосипед в траву. Раскрутил на правой ноге подвернутую джинсовую штанину, сел на кирпичный выступ у стены, глянул на всех по очереди, спросил с хмуростью в голосе:

— Что случилось-то?

Он в эти дни всегда так говорил — слегка устало и будто издалека. Потому что с недавних времен по уши увяз в сверхсовременных идеях всеохватной космической физики. Той, что решала проблемы безграничной Вселенной и бесконечного Времени. Он больше не думал (или почти не думал) о парусах «Дианы» и оставался равнодушен к факту, что в город (и в прежнюю школу, и в свой класс) вернулась и активно напрашивалась на контакты несравненная и неотразимая Екатерина Изнекова. Он не стал припоминать ей прежние конфликты, но и не проявил никакой радости. Говорил при встречах: «А, привет…» — вот и всё.

Главные мысли Мира были о новейшем телескопе (вернее, антихроноскопе), который, будучи выведен на орбиту, превратит в ничто любое расстояние и время. Опровергнет все теории и доводы Эйнштейна.

— Мир, все физики, говорят, что этого не может быть, — однажды осторожно возразил Мак.

— Не все. Академик Козырев говорил другое…

Он по уши зарывался в статьи этого Козырева и его учеников, ночами торчал в Интернете и время от времени разъяснял брату:

— Теория Эйнштейна говорит о Времени. О том, что быстрее, чем оно, ничего не может быть. Но ведь кроме энергии Времени есть и другие. Например, теория Мысли и ее свойства. К ней просто еще не подступали вплотную… Ну, знаю, знаю, подступали, только не с того конца. Никто не брал всерьез, что эти свойства — признак мыслящих существ — и землян, и обитателей других миров. Тех, кому знакома таблица умножения и природа человеческих привязанностей… Что, мой капитан, бестолково говорю? — Волосы его лохматились, а в глазах горели солнечные точки.

Мак деликатно сказал:

— Ты все толково говоришь. Это я бестолковый, потому что не все понимаю.

— Мак, мы разберемся. У нас еще есть время…

Сейчас, оказавшись в переулке Капитана Лухманова, Мир выслушал историю про колечки-веснушки и дал посадить себе на запястье несколько таких же. Подождал, когда проступят в них золотистые перекладинки-контрфорсы. Почти не удивился, посмотрел вверх, на якорное кольцо, и объяснил с точки зрения своих новых познаний:

— Здесь, видимо, дело в живом квантовом сцеплении.

Все, конечно, хором спросили: «В чем?!» — хотя и раньше слышали от Мира об «этом фокусе».

— Есть такое свойство в новейшей физике. Его сейчас усиленно принялись изучать. Куча статей в Интернете и журналах…

Эльф сообщил:

— Я читал… маленько… Только ни капельки не понял…

— А никто ничего не понимает, — утешил его Мир. — Даже знаменитые физики. Только спорят друг с дружкой. Но одно свойство все-таки открыли и подтвердили…

— Какое? — осторожно спросил Данька.

Он тер колечки над коленкой, и они блестели все ярче, как начищенная медь.

— Вот такое, — значительно сказал Мир, будто сам сделал это открытие. — Если взять два совершенно одинаковых предмета и один из них как-то отметить, на другом появляется такая же отметка…

— Это как? — строго спросила Маша Чешуйкина.

— Приведем пример, — отозвался Мир благосклонно (потому что это ведь Маша). — Возьмем два хрустальных кубика. Нацарапаем на одном, скажем, букву «Эм». И на другом кубике (если он совсем одинаковый с первым) сразу появляется такая же буква…

— А если буква «Фита»? — спросила Маша.

— Все равно… И это независимо от того, на каком расстоянии кубики друг от дружки. В пяти сантиметрах, в километре или даже на Луне…

— На Луне-то кто это проверит? — с осторожным недоверием спросил Данька. — Там же никого нынче нет…

— Лунатики, — вставила Маша.

Мак посмотрел на нее с недовольством.

Мир объяснил:

— Это доказано теоретически. Потому что для живого квантового сцепления никакое расстояние и время не играют роли. Эйнштейн здесь ни при чем… Вот сейчас мы смотрим через орбитальные телескопы в дальние края Вселенной и видим лишь то, что случалось там миллиарды лет назад. Потому что именно такое время оттуда идет свет… А если смотреть через антихроноскоп…

— Через что? — спросили разом все, кроме Мака.

— Ну… — слегка смутился Мир. — Это прибор такой… проект… Если через него, то будет видно сразу, что делается на любом краю мира. В этот самый миг… Потому что сцепление…

— А разве такие уже есть? — спросил дотошный Эльф.

— Пока еще нет. Но будут… А для земных опытов антихроноскоп и не нужен. Зачем он, если между хрустальными кубиками несколько сантиметров. Или даже километр…

— А с кубиками опыт всегда получается? — спросила Маша.

— Не всегда, конечно. Для сцепления нужны особые условия, а какие именно, пока еще непонятно. Может быть, полнейшая одинаковость двух предметов. Или особое излучение…

Конечно, в рассуждениях Мира Рощина серьезной науки было не больше, чем золотого песка на искусственном пляже в городском парке. Маститые физики, услыхав такое, поставили бы юного теоретика в угол или велели бы ему подметать полы в своих лабораториях. Но… вот ведь якорные колечки с перекладинками — они откуда?

Мир снова запрокинул голову, глянул на верхнюю кромку стены, где кольцо. Насупился опять и выговорил:

— А может, дело не во внешней одинаковости, а во внутреннем единстве явлений… в том, что сцепление — живое…

— Это когда одна живая душа тянется к другой, в точности похожей, — вставил Мак. Наткнулся на взгляд Мира и засопел: — Ну ты чего? Я же никаких секретностей не выдаю, это же не устройство антихроноскопа… Ты же сам говорил… Ты лучше расскажи про Эльфокрыла…

— Про кого? — подскочил Крылатый Эльф.

— «Болтливому Ермиле язык прищемили», — пообещал Мир. Впрочем, без настоящей сердитости.

— А то я сам расскажу, не удержусь, — осмелел Мак. — Потому что эта история для всех…

— Мир, что за история? — строго спросила Маша.

— Вот пристали к человеку… Пусть этот болтун рассказывает…

— У тебя лучше получится, — подмазался к брату Мак.

— Зануда… Да никакой особой истории… Просто сидели недавно вечером вдвоем и болтали про всякое про такое… Мол, есть где-то за миллион парсеков планета, похожая на нашу, и там такие же, как здесь, люди. И есть среди них мальчишка, похожий на одного из нас. Ужасно любопытный и все время в книжки зарывается с головой. Так, что одни пятки торчат наружу…

— Это он — Эльфокрыл? — с удовольствием спросил Элька. Задрал ноги, стряхнул сандалеты и подставил голые пятки солнцу.

— Он самый, — согласился Мир. — И жил он в общем-то нормально, без больших печалей, маму-папу не огорчал двойками, с приятелями играл в кольца-прыгалки, читал романы «Дети капитана Врунгеля» и «Три робинзона»…

— Таких нету… — сообщил Эльф.

— Здесь нету, а там есть… И вот однажды Эльфокрыл увидел телепередачу про квантовое сцепление живых душ. Это было начало. А продолжение появилось во сне. Будто живет на дальней планете похожий на него, на Эльфокрыла, первоклассник. Так же не любит математику, зато любит книжки, и когда читает что-то интересное, становится над книгой на четвереньки так, что торчит наружу круглое место с вышитым на штанах гномом по имени д’Артаньян… Эль, не говори, что такого гнома нет.

— Я знаю, что есть! А трех других зовут Атос, Барбос и Паровоз! На той планете!

— Умница… Ну и захотелось Эльфокрылу познакомиться с этим похожим на него читателем. Потому что приятелей у него хватало, а такого вот похожего друга не было. Но как до этого друга добраться?.. И решил Эльфокрыл построить летающую сковородку. И построил. Потому что был умелый парнишка…

Эльф вздохнул, потому что таким умелым не был. Одно дело выстругать кораблик, а другое — межгалактический корабль. Он спросил насуплено:

— Из чего сковородка-то?

— Из всего помаленьку. Из кусков фанеры, полиэтилена, пенопласта и банок с шипучим напитком, который там называется «Остуди душу». Шипучие струйки давали двигательную энергию для старта. Получился звездолет очень даже славный — диск диаметром три метра с капитанской рубкой посередине, не тяжелый. Эльфокрыл назвал его «Фемистокл», потому что любил древнегреческую историю…

— Я тоже люблю, — вставил свое слово Элька. — Я читал. Про Фемистокла…

— Гениальный ребенок! — сказала Маша.

— Не перебивайте, — попросил Данька. — Мир, давай дальше.

— Эльфокрыл нарисовал на борту тарелки букву «Фита». Потому что раньше с этой буквы писалось имя Фемистокл. А она в точности как наше якорное колечко… Вот видите, есть уже немалое сходство с нами…

— И получилось сцепление? — нетерпеливо дернулся Элька.

— Подожди… Эльфокрыл поставил тарелку на ребро и спрятал в щели между забором и сараем, где жили хохлатые куры местной породы. Каждое утро он выкатывал «Фемистокл», садился в рубку и пытался взлететь. Нельзя сказать, что ничего не получалось, но далеко тарелка не летела. Не дальше соседнего огорода. А там, конечно, крик: «Хулиган, вот ты у меня получишь!» Что бывает, когда мальчишку ловят в чужом огороде, каждому известно. Это одинаково на всех планетах… Ну и приходилось выжимать из банок «Остуди душу» последние газы, чтобы стартовать обратно…

Эльфокрыл думал-гадал, в чем неудача. И наконец понял. Чтобы за один миг пересечь все межзвездное пространство, мало ощущать сцепление душ. Надо увидеть место, куда хочешь прилететь. А для этого нужен инструмент вроде нашего антихроноскопа… Ну, если нужен, значит, надо мастерить. Эльфокрыл смастерил. Из куска водосточной трубы, зеркала с комода тетушки и подставки от большого вентилятора. И стал шарить трубой по небу. Искал точку, из которой особенно сильно доносился сигнал живого сцепления, похожий на звук тонкой струны…

— И нашел? — разом спросили Маша и Данька.

— Пока неизвестно, — остудил их нетерпение Мир. — Мы еще не придумали продолжение.

— У-у-у… — крепко огорчился Элька.

— А ты думал, сейчас мы пойдем и увидим за углом прилетевшего из космоса остроухого пацана?! — хмыкнул Мир. Он знал, что Элька не обижается на «остроухого».

И тот не обиделся, но огрызнулся:

— А может, и правда встретим…

— Да! Может, и в самом деле, — поддержала его Маша.

Мир сказал покладисто:

— Вот и хорошо. Только имейте в виду: он не обязательно будет похож на Эльфокрыла. Потому что для сцепления душ важна их похожесть не снаружи, а внутри. А с виду он может оказаться каким-нибудь беспризорником. Оттопырит губу и скажет: «Чо пялитесь? Не видали инопланетянина?»

— Не, он так не скажет, — всерьез заспорил Крылатый Эльф.

— А может, он и сам не будет помнить, что с другой планеты, — вдруг догадался Мак.

И стало почему-то грустно.

Та самая книга

Они и правда вскоре встретили незнакомого мальчишку. И он в самом деле не был похож на Эльфокрыла. И не было в нем ни капельки инопланетных признаков. Этакий пацан с намеком на безнадзорность. В сизом обвисшем свитере, в порванных джинсах, в расхлябанных кроссовках. С темными волосами, обрезанными ниже ушей, с хмурыми глазами, под которыми лежала легкая тень. Ростом он был с Мака.

Это случилось на другой день после разговора о квантовом сцеплении, на улице Челюскинцев. Мак, Маша, Данька и Эльф забрели так далеко от школы, потому что Маша после уроков сказала:

— Мальчишки, хотите космического мороженого? Называется «Сатурн». Шарики в шоколаде, а вокруг колечки из разноцветного крема. Вкуснятина-а!..

Все хотели.

Маша объяснила, что «Сатурн» продается в только что открывшемся летнем кафе. Порция стоит сто рублей. Подсчитали, что у всех наберется около двухсот, и Маша решила, что двух порций хватит на четверых: «Они большущие…»

Но попробовать космическое лакомство не удалось. В нескольких метрах от голубой пластмассовой кафешки их окликнул тот самый пацан. Окликнул со спины:

— Эй! Постойте, дело есть…

Все разом обернулись. Мальчишка не понравился. Не потому, что вид потрепанный, а потому, что смотрел непонятно — со смесью дерзости и боязливости.

— Ну, чего? — сказал Мак с готовностью к ссоре. Хотя опасности, конечно, не было: их четверо, а он один.

Мальчишка спросил, глядя исподлобья:

— Ты брат Мирослава Рощина?

— Да… Ну и что? — И толкнулся страх: — С ним что-то случилось?

— Нет… Не думаю… Я хотел с ним поговорить, да не знаю, где найти… — Теперь глаза мальчишки были уже не такие сумрачные. Слегка виноватые даже. И он сказал опять: — Дело есть…

Вмешалась Маша:

— Если важное дело, давай пойдем в клуб. Мир наверняка там, с гитаристами…

— Можно… Или не надо. Можно с вами… С братом…

— Да что за дело-то? — спросил Мак все еще ощетиненно.

Мальчик шевельнулся, будто сбросил со спины рюкзак (которого не было).

— Я весной был во Дворце школьников, там Мирослав рассказывал про капитана… И про его кораблик. И про старинную книгу, которая была раньше у ребят, а потом пропала…

«Ну и что?» — чуть снова не спросил Мак, но почему-то удержался.

И все выжидательно молчали. У мальчика на плече висела холщовая сумка с черным рисунком — парусник времен Магеллана. Мальчик вынул из нее плоский газетный сверток, сдернул газету, скомкал ее, сунул в сумку. В руках у него оказалась темная узкая книга с обугленным уголком.

— Эта? — спросил мальчик и протянул Маку.

Книга была эта. На серо-коричневом переплете тянулась по диагонали надпись: «МОРСКIЕ РАЗСКАЗЫ». А вверху — имя автора: «ДМИТРIЙ ЛУХМАНОВЪ».

«А может, не та, а просто такая же?» — мелькнуло у Мака. Он рывком откинул корочку. На первом листе чернел знакомый по ксерокопии почерк: «Владимiру Андреевичу Шателенъ в знакъ глубокаго уваженiя…»

Маша, Данька и Крылатый Эльф стояли по бокам от Мака и тихо дышали. Все знали, что это за книга. Мак тоже молчал. Он чувствовал, что с этой минуты жизнь делается иной: с новыми интересами, новыми красками, новыми загадками. Наконец он выговорил:

— Где взял? — И сам почувствовал: вышло не по-доброму, хмуро и подозрительно. И чтобы сбить это впечатление, добавил по-иному: — Это же… просто чудо какое-то…

Мальчишка шевельнул плечом под широким свитером. Сипловато согласился — то ли с ухмылкой, то ли с недовольством:

— Может, чудо… А может, просто случай… Люди выкидывают ненужные книги с чердаков, когда ломают старые дома. Ну вот и эту выбросили не глядя. И попала на кострище. Теперь во многих местах книги жгут. Свозят на пустыри и палят. Будто в этом радость какая-то. А мы с пацанами ходили туда, разгребали остатки…

— Зачем? — ревниво спросил Элька. Потому что незнакомый мальчишка не был похож на книголюба.

Тот опять шевельнул плечом:

— Так. Для добычи. Может, что-то редкое попадется… Вы-то однажды тоже спасали книжки из костра, я знаю…

Что тут можно было возразить? Не скажешь ведь: «Мы не для добычи…» Получится, будто хвалишься.

А мальчик спросил:

— Это правда редкая книга?

— Еще бы, — сказал Мак. Быстро и честно. — А ты что хочешь с ней делать?

— Продать, — отозвался мальчик, будто о породистом щенке-найденыше или пойманном голубе.

У него словно проклюнулись сквозь свитер колючки. И у Мака мелькнула мысль, что мальчишке подошла бы кличка Шиповник.

Вмешалась Маша:

— Книга, конечно, редкая, но кто ее купит сейчас? Кому нужен какой-то Лухманов?

— Какому-нибудь музею, — объяснил Шиповник. — Это же ценный экспонат. Ему больше ста лет. Да еще надпись, автограф называется…

— А ты знаешь, кто такой Шателен? — спросил Мак.

— Знаю, конечно. Твой брат рассказывал тогда во дворце…

— Все равно ничего не дадут в музее, — рассудила Маша. — Или предложат копейки, или схватят за шиворот: «Где взял? На кострище? А ты знаешь, что детям туда нельзя? Пошли в полицию!..»

Мальчишка не стал спорить. Кивнул:

— Это они могут… — и уперся взглядом в свои кроссовки. Потом сбивчиво спросил: — А вам… она не нужна?

Мак досадливо прошелся по «торговцу» глазами. Как бы попробовал на ощупь его полинялый свитер. От свитера пахло сигаретным дымом. Мак поморщился и проговорил хмуро и откровенно:

— Нам она, конечно, нужна. Но ты ведь, наверно, запросишь, сколько нам и не снилось…

— Да! Сколько ты хочешь за эту книгу? — деловито вмешалась Маша.

— Ну… понятия не имею… — Он поднял глаза, но смотрел не на ребят, а в сторону.

Данька вдруг проговорил, не скрывая недовольства:

— А ты «поимей понятие». И скажи.

Шиповник посмотрел в другую сторону.

— Я думал… может, тыщи три…

Крылатый Эльф умело присвистнул.

Мак уныло хмыкнул:

— Откуда у нас?

— Я думал… может, брат найдет…

— А он где найдет? Дома по сусекам наскребет? У матери зарплата меньше, чем у технички, — отрубил Мак. — А машину, чтоб печатать деньги, он еще не придумал…

А в голове прыгало: «Но нельзя же упускать книгу! Ни за что на свете! Может, позвонить Лиру? Лир, наверно, найдет деньги, но…»

Это «но» оказалось как тормоз. Как песок на ледяной горке или деревянный кубик в пищеводе. Не заскользишь, не проглотишь. Да, можно пойти к старику Лиру, и он, конечно, обрадуется известию о книге, и, скорее всего, раздобудет нужные деньги. Правда, книга сразу станет полностью его, а не общая, но это не так уж важно. Главное, что нашлась! Каждый сможет посмотреть, прикоснуться и как бы вдохнуть воздух тех давних времен. Однако «тормоз» царапал сознание: «Это не так, не то, не надо». Такую книгу можно принести старому владельцу как радостную находку, как добычу, как разгадку тайны. А как товар — нельзя. Липла к этому какая-то обида…

В те несколько секунд, когда Мак размышлял, а Маша смотрела то на него, то на мальчишку с книгой вопросительно и боязливо, Эльф потянул Даньку за рукав. Отвел на несколько шагов. Что-то зашептал ему на ухо. Данька замер. Постоял, напружинив шею и растопырив локти. Оглянулся на Мака и Машу, снова замер и вдруг закивал, словно говорил: «Да! Да! Да!»

Они вместе, плечом к плечу, подошли к мальчишке (он даже вздрогнул), и Данька сказал тонко и решительно:

— Слушай, нет у нас денег! Давай меняться!

Шиповник с книгой, кажется, не удивился.

Сразу спросил:

— На что?

— Вот! — Крылатый Эльф рывком расстегнул рубашку с гномами, сдернул с шеи медный монокуляр, который висел на шнурке. — Смотри! Это половинка бинокля. А вторая — у него… — Эльф обернулся к Даньке.

Тот уже вынул свою половинку из рюкзачка.

— Смотри, — снова сказал Эльф мальчишке. — Это морской бинокль, старинный и дорогой. Такие стоят не меньше трех тысяч, мы с папой видели в комиссионке. Будет справедливо: книга морская и он морской…

Шиповник не сказал «на фиг он мне нужен». Не сказал «ищите дурака». Он взял монокуляр у Эльфа, неторопливо, задумчиво даже, покачал в ладони. Взял у Даньки. Соединил, вставив шарнир в шарнир. Тихо спросил:

— А винт?

— Ой!.. — Элька виновато запританцовывал. — Он дома. Я сейчас сбегаю! Туда рысью, а обратно на велике! Это недолго!

— Подожди, — насупленно сказал Шиповник. Книгу он держал под мышкой, а половинки бинокля баюкал в руках, словно хотел узнать: какая тяжелее?

Все смотрели на него, ждали. У Маши было такое лицо, словно ей хотелось заплакать. Кажется, она жалела бинокль больше всех. Но не сказала ни словечка.

Шиповник вложил одну половинку в ладони Эльке, другую — Даньке.

— Не… Я не буду меняться…

— Но бинокль ведь правда морской… — жалобно сказал Данька.

— Да хоть какой! — хмыкнул Шиповник. — Я вам книгу и так отдам, без него…

Все помолчали слегка обалдело. Потом Данька прошептал:

— Даром, что ли?

Мальчишка ухмыльнулся снова:

— Хитрые какие!.. У вас найдутся сто рублей?

Как хорошо, что они не купили мороженое! Мак выхватил из кармана обе сторублевые бумажки.

— Вот! На…

— Мне одну… — недовольно разъяснил Шиповник. Взял коричневую «деньгу», а книгу сунул Маку. — Всё, сделка как на бирже, обратного хода нету… Только подожди, я гляну разок!

Он взял у Эльки монокуляр, посмотрел вдоль улицы.

Все глядели на мальчишку вопросительно и даже виновато. Очень уж непонятно все это было.

Маша неловко проговорила:

— Смотреть лучше в другую сторону. Там заречный пейзаж…

— Мне пейзаж до лампочки, — охотно отозвался Шиповник. — Мне надо прочитать вон на том киоске, работает ли он сейчас… Да, работает!

Киоск блестел зеленой пластмассой в конце квартала.

— В нем цветы продают, — по-простецки, как давним знакомым, объяснил Шиповник. — Одна роза как раз сто рублей…

Он отдал Эльке монокуляр и опять посмотрел на киоск, уже без оптики, через плечо.

Казалось, теперь можно и разойтись, но как-то неловко было. Словно пришлось бы разорвать какую-то ниточку. «Надо сказать что-то, — подумал Мак. — Но что? „Спасибо за книгу“?» Он спросил, одолев неловкость:

— Послушай, а почему ты… так?..

— Что? — опять насупился Шиповник.

— Ну… сперва «три тыщи», а потом почти задаром…

Шиповник зачем-то одернул свитер, от которого пахло никотином. Криво улыбнулся:

— Да пошутил я насчет тысяч. А книжка, она же вам нужнее…

Все опять помолчали, а неловкость не уходила. И тогда Маша задала неожиданный вопрос:

— А роза тебе зачем?

Шиповник царапнул кроссовкой асфальт, быстро обвел всех сумрачными темно-серыми глазами и ответил полушепотом:

— Для мамы…

В этом ответе была печальная непонятность. Надо бы помолчать, но Маша не устояла перед этой непонятностью, решила одолеть ее:

— А у мамы… день рожденья, да?

Шиповник скомкал в кулаке сотенную бумажку, почесал ее уголком щеку и сказал, будто про обыкновенное дело:

— Нет, это в память о ней. Она семь лет назад разбилась в самолете… — Глянул на Мака и добавил: — В том, где твой с Мирославом отец…

И сразу ясно стало, какая горечь прячется в его спокойном тоне.

«Вот это да!.. — застучало в голове у Мака. — Вот это да!.. Это опять какая-то судьба. Это всё не случайно…»

Но ведь не скажешь про судьбу. И неловко, и… будто рискуешь разбить что-то… Мак выговорил:

— Но это же случилось зимой… и братская могила далеко, в Ямщикове…

Шиповник снова посмотрел назад, через плечо.

— Не все ли равно где и когда… Я раз в году, если деньги есть, покупаю цветок и иду вон к той церкви… — Он мотнул головой. Спасская церковь, узорчатая, стройная, гордость города, поднимала белые башни и золоченые маковки в двух кварталах отсюда, над тополями, которые пока еще не успели спилить. — Там в кустах стоит крест. Когда церковь ремонтировали, под ней нашли несколько тел, неизвестно чьи. Там и похоронили…

— Это жертвы репрессий, — сказал Мак. — Мир рассказывал…

Шиповник кивнул:

— Наверно. Только без имени… А если без имени, то можно считать, будто памятник всем погибшим… Ну и вот…

Мак принял решение сразу:

— Мы тоже пойдем. Да, ребята? — И спохватился: — Если ты не против… А если не хочешь, мы потом, сами…

— Пошли… — вздохнул Шиповник. — Самолет-то был один, общий.

В киоске купили две белые розы.

Пока шагали к церкви, Мак несколько раз пытался набрать номер Мира. Тот не отвечал. Позади Спасского храма, у его пятигранной алтарной части, росли клены и сирень. Она густо цвела. Среди кустов стоял желтый лакированный крест — без всяких слов. Перед крестом зеленел плоский холмик, а рядом была врыта некрашеная скамейка. На холмике лежали несколько букетиков, но уже старые, увядшие. Было тепло и тихо. На улице шумели машины, однако их звуки жили как бы отдельно от тишины. И почти никого не было поблизости, лишь в десяти шагах на такой же скамейке устроился щетинистый дядька с пивной банкой. Дремал. На него, как по уговору, не стали смотреть.

Шиповник шагнул к холмику и первый положил розу. Взялся за крест, постоял, прикрыв глаза. Может, вспоминал какие-то слова. Мак тоже положил цветок. Чуть в сторонке от розы Шиповника. «Папа, это тебе. От меня, от Мира, от мамы… и от ребят…» И подумал: «Ох, надо же дозвониться до Мира! Тут такие дела, а он совсем свихнулся со своими гитарами…»

Сели на длинную скамью. Мак на одном краю, Шиповник на другом, остальные между ними. Не очень плотно, однако все же рядышком. А что было делать? Не расходиться же сразу.

Шиповник вдруг коротко рассмеялся:

— А вы ведь могли скрутить меня, напинать и отобрать книжку…

— Ты спятил, да? — тонким голосом сказал Крылатый Эльф, и уши его заполыхали от возмущения.

— А что такого? Я драться почти не умею…

— А что сказал бы капитан Лухманов? — спросил Эльф.

Этот вопрос заставил задуматься всех. Молча посидели минуту. Маша наконец задала вполне резонный вопрос:

— Тебя как зовут?

— Очень просто, — сразу откликнулся Шиповник. — Егор Егоров. Легко запомнить… «Егоров, к доске!.. Егоров, кто за тебя будет решать задачу?.. Егоров, будешь болтать — позвоню родителям…» — Он поймал удивленные взгляды, досадливо объяснил: — В школе ведь почти никто не знает, что мамы нет, а отец болтается неизвестно где. А родители приемные. Называется «патронажная семья»…

— Худо живется? — прямо спросил Мак.

— Наоборот! — вскинулся Егор Егоров. — Прекрасно живется! Все танцуют вокруг меня, как у новогодней елки. Дядя Вова, тетя Надя, их взрослая дочка. «Егорушка, Егорушка, почему ты опять выпускаешь колючки?..»

«Все-таки Шиповник», — подумал Мак.

— Ну, я стараюсь не выпускать, даже мурлыкаю, будто домашний кот: все, мол, хорошо…

«Если „танцуют вокруг“, отчего же не дадут нормальную одежду?» — чуть не спросил Мак.

И Егор будто учуял этот вопрос.

— Думаете, почему в такой хламиде хожу, если из благополучной семьи? И почему воняю сигаретами? Я это рубище у соседского парня беру напрокат, чтобы на улице не придирались всякие бомжата и гопники. Так я будто один из них… — Он посмеялся, но без веселья. — И по кострищам лазить удобно, и… книжками спекулировать… Я сейчас сниму…

Егор дернул свитер через голову и оказался в ярко-алой рубашке с рисунком из белых и черных стрекоз. Как бы сразу шагнул из компании беспризорных пацанов в сообщество «приличных мальчиков».

«Еще бы постричь слегка», — подумала Маша.

Егор скомкал свитер и сунул в сумку. Расправил плечи, прислонился к спинке скамьи и улыбнулся. Щурясь, посмотрел на маковку колокольни со сверкающим крестом.

Мак в это время наконец дозвонился до Мира.

— Ты почему не отвечаешь, елки-палки?! Тут такое дело!

Мир невозмутимо сообщил, что отключался на репетицию.

— Потому что нет никаких дел важнее новой песни Зоечки Вертицкой: «Три сапога тоже пара, если шагают в ногу…»

Мак закричал, что Зоечка окончательно сбрендила, а он, Мир, должен немедленно бежать к Спасской церкви, где узнает «обалдетельные» новости.

— По телефону разве нельзя обалдеть? — спросил трезво мыслящий Мир.

— Нельзя! — заорал Мак. — Мы должны познакомить тебя с одним человеком! Людей пока еще не транспортируют по телефону.

— А жаль, — подвел итог Мир и сказал, что садится на велосипед.

Егор Егоров не сделал попытки уйти. Наверно, ему хотелось познакомиться с Миром. Или просто не хотелось расставаться с новыми знакомыми.

Помолчали.

Маша задумчиво сказала:

— Интересно, как книжка попала на кострище?.. И где была до нашего времени?..

Мак погладил книгу по обложке — она лежала у него на колене.

— Тут можно придумать тысячу историй. Только никогда не узнаем, какая из них правильная.

— А зачем узнавать? — рассудил Данька. — Главное, что книжка нашлась… И что она с нами…

— И можно почитать, — сказал Эльф. Потому что копию книги, которая была у Дядюшки Лира, ребята пока что не осилили до конца. — Егор, ты ее читал?

— Наполовину. Где про жизнь моряка, там интересно. А рассказы и пьеса про любовь — так себе. — Он усмехнулся. — Наверно, я еще не дорос…

— Главное — про морскую жизнь, — решил Эльф.

— Мир придумает про все про это целый приключенческий роман, — пообещал Мак. — Он умеет.

— Интересно будет, — предсказал Крылатый Эльф.

Он вскинул половинку бинокля и смотрел на верхушку колокольни, словно хотел разглядеть там начало романа о приключениях книги капитана Лухманова. Видимо, не разглядел. Поставил монокуляр объективом на ногу, повыше коленки, надавил, поднял. На коже осталось розовое кольцо.

— Во, еще одна морская веснушка, — похвастался Эльф. — Великанша. Сейчас вырастет перекладинка…

— Не вырастет, — усомнился Данька. — Она ведь не от сока одуванчика…

— Тогда сам сделаю, — с капризной ноткой сказал Элька.

Он выудил из кармана кусочек мела и внутри кольца-отпечатка нарисовал на загаре тонкую полоску.

Егор смотрел с интересом.

— Это знак «корабельщиков», да? Мирослав рассказывал тогда во дворце…

— У нас и веснушки такие, — сказала Маша и показала Егору щуплое запястье с часиками. Золотистый кружок с перекладинкой сидел повыше часиков. — Хочешь такую же?

Егор, кажется, хотел, но стеснялся сказать. Маша перегнулась назад, дотянулась до кустика одуванчиков, что желтел за спинкой скамьи. Сорвала стебель с солнечной головкой.

— Ну-ка дай…

Рукав алой рубашки был короткий. Маша ткнула концом стебля у локтевого сгиба — на коже осталась аккуратная буква «О».

— Сейчас белая, а скоро станет золотистой, — пообещала Маша.

— Наверно, она не станет, — осторожно возразил Данька. — Потому что здесь не наш переулок…

— Подождем, пока Мир едет, — рассудила Маша.

— Пока он едет, здесь расцветут кактусы, — проворчал Мак. Так, для порядка.

Егор ладошкой прикрыл белое колечко и побаюкал колючий локоть. Потом сказал:

— У деревни Старый Бор есть детский лагерь «Золотой якорь». Я туда ездил в прошлом году. Меня хотели взять с собой к морю, в Евпаторию, но я запросился в лагерь.

— Почему? — удивился Элька.

— Ну… так. Чтобы отдохнуть… от патронажной любви.

— Отдохнул? — не удержался от вопроса Мак.

— Ага… Только там все оказалось не по правде. Обещали, что будут паруса и яхты, корабельные походы, а на самом деле смех один.

— Не было яхт? — посочувствовал Данька.

— Были. Только без парусов, маленькие. На них даже катали два раза. Прицепят веревкой к моторке и туда-обратно, от берега до берега… «Дальний корабельный поход»… В этом году поеду снова.

— Зачем?! — разом изумились Данька и Эльф.

— Потому что где-то там все равно есть паруса. В каких-нибудь кладовках. Можно отыскать. Или самим сделать из простыней… Главное, найти верного помощника. В прошлом году был один, первоклассник Андрейка Санников, но его родители раньше срока забрали из лагеря… Ну, на этот раз, может, повезет…

— Как — повезет? — опасливо спросила Маша.

— Очень просто. Надо, чтобы вечер был темный и ветерок подходящий. И спутник надежный… Сели — и в путь…

— И потом вас попрут из лагеря, — сказал Мак.

— Ну и пусть. Это ведь уже после плавания. Можно будет вспоминать, что оно было…

Данька и Эльф завистливо вздохнули.

— А если перевернетесь и потонете? — забоялась Маша.

— Да там от берега до берега десять метров…

Мак нахмуренно спросил:

— А ты умеешь управляться с парусом?

— Я всю зиму про эти дела книжки читал…

«Одно дело — книжки, другое — на практике», — хотел сказать Мак.

Но Егор в этот миг радостно ойкнул. Он смотрел на сгиб руки: там ярко желтело колечко с перекладинкой.

— Ого! — обрадовался Мак. — А говорили: не тот переулок!

— Главное — не переулок, — подвел итог мудрый первоклассник Эльф. — Главное — какой человек…

Со звоном подкатил Мирослав Рощин. За спиной его ухала гитара. Черная, с желтым знаком «фиты» на корпусе.

Мира усадили на скамью. Миру сказали:

— Это Егор Егоров, — и поставили Шиповника перед Миром.

Егор вдруг застеснялся, как юный певец перед первым выступлением.

— Привет, — кивнул Мир незнакомому Егорову.

Он держал гитару между ног и прислонялся щекой к грифу. Он сразу что-то почуял, хотя хранил невозмутимость.

— Ты еще ничего не знаешь, — сказала Маша. Ее ресницы азартно загибались вверх, на них горели солнечные точки. — Егор нашел ту самую книгу. И подарил нам… Мак, покажи…

Мак показал.

Мир охнул и выпустил гитару. Она упала и загудела вновь. Мир судорожно откинул переплет: на месте ли автограф?

— Старик знает?

— Нет еще… — сказал Мак.

— Так чего вы сидите? Идем!

И все вскочили.

— А мне можно? — нервно спросил Егор.

— Ненормальный! — возмутилась Маша. — Ты еще спрашиваешь! У тебя же знак «корабельщика»!

Егор Егоров

Лишь на пути сообразили, что надо бы позвонить Дядюшке Лиру: дома ли он и готов ли принять у себя шумную компанию (пускай даже с неожиданной находкой). Старик оказался дома и готов был принять. Пришли, поскидывали у порога башмаки, расселись кто где. Егор держался позади. Украдкой оглядывал стены с фотографиями. Мир решительно вытащил его вперед и поставил перед собой. Лицом к Дядюшке Лиру. Сказал со сдержанной торжественностью:

— Константин Петрович, этот человек нашел ту самую книгу. Настоящую. И подарил нам…

…Потом было, конечно, много разговоров. Достаточно шумных и бестолковых. И всяких догадок: как уцелела эта книжка при давнем пожаре, где, по каким кладовкам и чердакам болталась она, прежде чем счастливый случай привел ее на край нынешнего кострища. (Счастливый случай! Хорошо, что обуглился лишь уголок!)

Старик попытался связаться с Чуком. «Чтобы тот расцвел от счастья, как актиния среди кораллов…» Чук не ответил ни по скайпу, ни по мобильнику.

— Ну ясно, — решил Константин Петрович. — Старый морской волк готовит «Фиту» к штормовым плаваниям. Ему не до болтовни… Дозвонюсь после полуночи…

— Константин Петрович, а у Егора привилась веснушка! «Фита»! — вспомнила Маша. — Вот! — Она взяла тощее мальчишечье запястье, показала старику Лиру.

Тот рассмотрел внимательно, покивал:

— Значит, из нашей команды человек…

— А давайте мы вам привьем такую же! — заторопилась Маша. — А то у всех у нас есть, а у вас нет!

— У меня есть. Вот! — Дядюшка Лир показал татуировку. — Ваши веснушки смоются через несколько дней, придется делать снова. А моя — на веки вечные. Как и у Чука… Мир, найди-ка в книге недалеко от конца стихи под названием «Сон»…

Мир нашел. Старик надтреснутым голосом прочитал стихотворение:

Я видел сон: мне снилось, будто я
На корабле в далеком теплом море,
И волны, ласково вокруг меня шумя,
Несутся вдаль, играя на просторе…

Маша захлопала, за ней и остальные…

Мир сказал, что попросит Зоечку Вертицкую сочинить на эти строчки романс.

— А если у нее не получится, сам сочиню…

В глубине души Мир ощущал, что стихи слабоваты, ученические какие-то. Особенно последняя сентиментальная строка: «И слезы счастия из глаз моих текли». Но все-таки это был Лухманов…

Потом еще шумно разговаривали и пили чай с твердыми баранками, похожими на маленькие спасательные круги. Только Егор Егоров помалкивал, но и он смотрел весело.

Мир рассказал, как недавно поспорил с завучем Еленой Викторовной.

— Она заявила, что «роман Брендбери „Вино из одуванчиков“ — алкогольная пропаганда. Я прочитала и поняла! Они там делают из этих цветов спиртные напитки!»

— По-моему, глупее этой тетеньки нет в нашей школе, — сказал Мак.

— Есть, — заметил Мир. — Барклай…

— Но он же не тетенька, — осторожно возразил Данька. — Он меня зовет в стрелковую команду.

— Третьеклассника? — удивилась Маша.

— Он говорит: «в порядке исключения»…

Затем Мир взял гитару и спел песенку, которую сочинила Зоечка Вертицкая. Про сапоги. Песенка была не морская, зато новая:

Три сапога бывают тоже парой,
Когда они шагают дружно в ногу.
И парой может быть один сапог,
Когда дает заслуженный пинок.

— Справедливое суждение, — оценил эти строчки Дядюшка Лир.

Потом разошлись, договорившись встретиться завтра в переулке Капитана Лухманова.

— Егор, ты знаешь, где это? — строго спросила Маша.

— Давным-давно знаю…

Вечером того же дня Мир и Мак снова приехали к Дядюшке Лиру.

Константин Петрович не удивился. Он сидел перед включенным компьютером и в свете экрана разглядывал книгу. Блестящие листы со старинными буквами казались новыми, лишь досадливо темнели обугленные уголки.

— Вот… — сказал старик Удальцов. — Связался я с Чуком, показал книгу. Он от радости помолодел на десять лет. Сказал, что отменит вечерние ремонтные работы и устроит с командой праздничный ужин… А еще мы решили, что сделаем с книги новые ксерокопии, переплетем, и будут «Морские рассказы» Лухманова у каждого из нас.

— Ура!.. — выдохнул Мак. — Егору тоже дадим, да?

— Само собой, — согласился старик Удальцов. — Ведь без него не было бы находки… Хороший парнишка, только немного странный…

— Он не странный… Просто жизнь такая, — объяснил Мак. И локтем толкнул брата: — Мир, скажи…

— Да! — встряхнулся Мирослав. — Константин Петрович… мы с Маком решили спросить… насчет «Фиты»… На ней еще есть место, которое было для меня? Или уже занято?

— М-м… Я не знаю. А что, вы передумали?

— Мы передумали не для себя, — скованно сказал Мир. — Мы про Егора Егорова. — Вот человек, который по правде не может без парусов…

— Чего доброго, пустит на паруса казенные простыни, — добавил Мак. — И угонит лагерные яхты куда-нибудь в Сингапур…

Константин Петрович Удальцов не стал говорить много. Он поскреб желтым от табака пальцем татуировку со знаком «Фиты» и пообещал:

— Поговорю с капитаном Чуком. Вдруг что-нибудь получится…

Забегая вперед, можно сказать, что получилось. В августе открылось Егору Егорову большое море. И были у Егора белые паруса, брызжущая навстречу синева и шипучие от пены рейсы вдоль черноморских берегов…

Здесь можно было бы закончить эту историю. Но есть еще один эпизод — он просится в отдельную главу. О преподавателе, по прозвищу Барклай, и Даньке Заборове, который верил в приметы.

Приметы

«Якорные» веснушки держались на коже крепко. Их можно было смыть, но с немалым трудом — едким дегтярным мылом и капроновой мочалкой. А кому охота скоблить руки и щеки таким варварским инструментом! Никто и не старался. Тем более что веснушки никому не мешали, и люди со стороны не обращали на них внимания. А если кто-то и обращал, то между делом, на бегу, и тут же забывал.

И никто сначала не знал, что водой и мылом золотистые колечки с перекладинками смываются неохотно, а вот слезинками — быстро.

Это заметила Маша. Однажды на перемене, на солнечном школьном дворе, Данька с разбега наткнулся на Машу, и она сразу сказала:

— Стой… А почему у тебя на щеках полоски? И колечки размытые?..

Данька часто задышал, сердито задергал кромки «барабанных» шортиков.

— Плакал? — осторожно спросила Маша.

Данька не стал отпираться — кивнул.

Маша взяла его за плечо, отвела в тень школьного забора.

— Говори…

Данька добавил еще две полоски на щеках и рассказал.

Виноват был учитель ОБЖ. Бравый дяденька, по прозвищу Барклай. Тот, который ведал военным делом и «основами безопасности жизнедеятельности». Старшеклассников муштровал на школьном плацу и в «оружейном» кабинете, а с младшими любил затевать военные игры и смотры строя и песни. У него была похожая на яйцо голова с залысинами, бледные глаза и стройная офицерская фигура, которую немного портила чересчур широкая часть ниже поясницы. Чтобы замаскировать ее, Барклай носил старомодные брюки галифе (как в давние военные времена). Поэтому старшеклассники расшифровывали слово ОБЖ по своему: «одна большая…» Они не любили учителя за его чересчур офицерские замашки и чрезмерную крикливость. За обещания: «Вот попадете в гарнизон, там с вас соскребут гражданскую кожуру!» Свое прозвище Барклай получил за то, что «портретом» похож был на знаменитого генерала времен войны с Наполеоном.

Мир однажды сказал, что прозвище это несправедливо по отношению к настоящему Барклаю де Толли.

— Тот был талантливый полководец. Некоторые историки на него «катили бочку»: мол, иностранец, не понимал душу русского солдата, а вот Кутузов — это да! А Барклай в начале войны столько сил положил, чтобы задержать французские войска! Без него не было бы победы… Он был храбрый генерал, в бою под Бородином он уцелел чудом, под ним убили четыре лошади. Он воевал изо всех сил. Недаром в Петербурге, у Казанского собора, стоят памятники двум полководцам: Кутузову и Барклаю де Толли. И сравнивать настоящего Барклая с каким-то ОБЖ — просто свинство…

Но младшие ребята знали историю не столь хорошо, а военные игры, которые затевал «школьный» Барклай, им нравились. Весело было маршировать под громкие магнитофонные марши, разбирать и собирать учебный автомат и пулять из пневматических ружей по бумажным мишеням. Нравилась даже «строевая» строгость Барклая, хотя она и казалась порой чрезмерной.

Стрелять из «воздушек» Барклай давал не всем. Из пятиклассников и шестиклассников он набрал команду «Снайперы». Эти стрелки должны были участвовать в межшкольных соревнованиях «Зарница», которые планировалось провести в середине июня — по программе летних школьных лагерей.

Данька Заборов попал в «снайперы» чудом. Однажды команда тренировалась за школьным гаражом: стреляли по скатанным из газетных обрывков шарикам. Данька осторожно подошел к стрелковому рубежу (не знал, можно ли), посмотрел. Стреляли плоховато. Где-то одно попадание из пяти. Барклай сердился и щелкал себя длинной указкой по блестящим сапогам. Данька тихонько, почти на цыпочках, подошел ближе. Барклай оглянулся на него с расстроенным лицом, словно хотел пожаловаться: «Видишь, какие мазилы!»

Данька осмелел и сочувственно сказал:

— Надо, когда жмешь крючок, задерживать дыхание, а они пыхтят, как паровозы.

Шестиклассник Витька Терехов, который лежал с правого края, оглянулся:

— Взял бы да попробовал сам. Это тебе не в барабан лупить…

— Как я попробую? Из трубочки плевать, что ли?..

— Семен Анатольич, дайте ему выстрелить, — попросил Терехов (он был у Барклая любимцем). — Если промажет, мы его голыми ходулями в крапиву…

— Отставить крапиву! — решил Барклай. — А разок выстрелить… хотя и не положено тем, кто в начальных классах, но разок можно. Вдруг барабанщик покажет вам пример…

Зарядили «воздушку», дали Даньке. Он не лег, а устроился в позиции, которая называется «с колена». Тяжелый приклад положил на плечо.

— Прижми к щеке, — сказал Барклай.

— Мне так удобнее…

Ни Барклай, ни мальчишки не знали, что прошлым летом и осенью Данька, поднакопив мелочи, бегал в поселковый тир и там оттачивал снайперское умение. А потом и мелочь не понадобилась. Были в тире упражнения, где при удачном попадании в какую-нибудь хитрую мишень полагался дополнительный бесплатный выстрел. Данька стрелял дополнительно и выигрывал выстрел снова. И так — множество раз.

— Вай, мальчик, ты разоришь мое заведение! — сокрушался владелец тира, горбоносый и заросший черной шерстью дядя Гога. Но сокрушался не по-настоящему. Стрелок ему нравился. Такой тихий, такой смирный и такой меткий! — В Вооруженных силах тебе не будет цены…

Данька не отвечал. Про Вооруженные силы он не думал. В том далеком будущем, когда он вырастет, наверно, уже наступит мир во всем мире. Даньке нравилось стрелять не «в кого-то», а просто целиться и попадать. Ну, например, как в биатлоне.

Данька, разумеется, сбил бумажный комок (делов-то!).

— Случайность, — обиделся Витька Терехов.

— Поглядим, — решил Барклай.

Данька сделал еще одну «случайность»… Потом еще восемь раз. И Барклай спросил, не хочет ли юный барабанщик в «Снайперы».

Данька, ясное дело, хотел.

Барклай тут же включил его в список и выдал матерчатые красные погончики, которые можно было надевать поверх тех, что на форменной рубашке барабанщика. Сказал, что Данька станет участником «Зарницы», хотя заниматься стрелковым делом в таком возрасте не разрешается.

— Конечно, нарушать уставы не положено, однако, я думаю, мы сумеем убедить комиссию.

Данька стеснялся носить погончики постоянно, однако перед стрелковыми занятиями обязательно надевал. До поры до времени друзья (кроме Эльфа) не знали, что Данька — «снайпер». Но вот сегодня…

В последние дни перед летними каникулами все классы учились во вторую смену. Дело в том, что в школе поспешили затеять ремонт, а ремонтные бригады соглашались работать лишь с утра до обеда: «У нас такой график…» Ну и ладно. А по утрам проводились на краю стадиона и в соседнем сквере всякие репетиции и тренировки перед «Зарницей».

В злополучный для Даньки день Барклай сказал, что пора учиться стрелять не по бумажным шарикам, а по настоящим мишеням. Кнопками пришпилил к забору белые квадратики с черными фигурками. Казалось бы, ничего особенного, но фигурки были человечьи. Силуэтики по пояс, в касках.

Данька потоптался на стрелковом рубеже и положил ружье. Сказал вполголоса:

— Не… я не буду…

— В чем дело? — удивился Барклай. Сначала без сердитости.

— Можно, я лучше по шарикам? — прошептал Данька.

Барклай не терпел детских капризов. И всякую там психологию в отношениях с детьми не признавал. Он признавал только отношения между командиром и подчиненными. Он спросил снова, с железной ноткой:

— В чем дело?

— Там люди нарисованные… Я не хочу в людей…

— Что за бред?! Какие люди?!

— Вон те, на бумажках… — И Данька повторил еле слышно, однако различимо в наступившей тишине: — Я не буду по людям. Это плохая примета.

Барклай вспылил не сразу. Несколько секунд он пытался уложить Данькины суждения в свои прямые извилины. Потом выговорил с придыханием:

— Примета?.. А если нападут на родину враги, тоже не будешь стрелять? Тоже примета?

Данька глянул Барклаю в лицо. Тот, видимо, ничего не понимал. Данька объяснил громче и уверенней:

— Если враги, буду. А сейчас ведь не враги. Можно наворожить беду…

— Ты кто? Сектант? Или трус?

Данька не знал, кто такой «сектант». А трусом он, при своем тихом характере, все же не был. Поэтому сказал снова полушепотом, но без боязни:

— Можно, я лучше по шарикам?..

Барклай все еще сдерживал командирское негодование.

— Ты… Тебе оказали доверие. Я ради тебя пошел на нарушение правил. А ты…

Данька не знал, что возразить. Он просто пожал плечами. Красные погончики вздернулись, как живые крылышки.

А «снайперы» ждали. И Барклай ощущал это ожидание. Из щуплого третьеклассника исходила зараза неповиновения. Нужны были по-армейски решительные меры.

— Ты исключен из стрелковой команды! — гаркнул ОБЖ. — Пошел отсюда!.. Постой! — Он шагнул к Даньке, сдернул с него лоскутные погончики. Они держались слабо, оторвались легко. Барклай сунул их в карманы галифе, а потом рванул с форменной рубашки барабанщика георгиевскую ленточку. — Теперь убирайся!

Погоны — это ладно! Пусть! Но ленточка — она же награда! Эти награды, полученные от ветеранов, барабанщики носили до сих пор!.. Какое он имеет право!

— Отдайте! — Данька вцепился в волосатое запястье повыше часов. — Это не вы давали! Она моя!..

Барклай отмахнул от себя нахального пацаненка, тот отлетел легко, как бумажный шарик. Упал навзничь, вскочил. Кинулся снова. Но его ухватили за локти Витька Терехов и еще один «снайпер» — пухлый и пыхтящий от усердия.

— Отведите этого психа к завучу, — велел Барклай. — Пусть запрет где-нибудь. Я приду и разберусь…

Как будто кто-то смеет его запирать! Данька вырвал из потных пальцев локти, кувыркнулся назад и побежал от стадиона к школе. Кажется, за ним не гнались.

Данька не замечал, что плачет на бегу, не вытирал щеки. Поэтому тонкие полоски от слёз оставались очень заметными среди якорных веснушек.

Маша выслушала Даньку и позвонила Маку.

— Разве можно так с теми, кто маленький?

Мак считал, что нельзя, и позвонил Миру.

Мир примчался на велосипеде к школе с Крылатым Эльфом на багажнике, встретил его по дороге и прихватил с собой. Маша пересказала Данькину историю. Тот все еще изредка всхлипывал.

— Дань, а что за примета? — осторожно спросил Мир. — В самом деле есть такая?..

Данька прислонился животом к велосипедной раме, позвякал звонком, стер наконец слезы и объяснил:

— Я недавно кино смотрел про борьбу с террористами. Там была специальная спецназовская группа, в нее записалась одна девушка. Она все так хорошо делала, всякие приемы карате и вообще… И стреляла лучше всех. Только, если на мишени человек, не могла попасть. Командир начал на нее орать, а она говорит: «Не могу, потому что кажется — если попаду в нарисованного, где-то погибнет настоящий. Непонятно какой — плохой или хороший, мы ведь не знаем…»

Мир кивнул, оглядел ребят.

— Наверно, так может быть. Если вступает в силу живое квантовое сцепление… У Брэдбери есть рассказ. Там фермер косит густую пшеницу, а на лезвии косы выступает кровь. И где-то умирают люди…

Данька снова тренькнул звонком и прошептал:

— А я подумал про Огонька. Вдруг с ним опять что-нибудь…

Помолчали. Недолго совсем. И безбоязненный Эльф сообщил:

— Сейчас пойду к Барклаю, скажу ему все… И пусть отдает ленточку! — Уши его пылали от негодования, как турецкие флаги.

— Лучше я пойду, — решил Мир. И пошел.

«Снайперы» тренировались на своем стрелковом рубеже. Видимо, дела шли неважно, потому что Барклай покрикивал и обещал снять команду с соревнований. Один раз даже высказался:

— Берете пример с этого дохлого буратины с барабанными палочками вместо ног?

Тут-то и возник рядом наглый и не знающий устава восьмиклассник Мирослав Рощин.

— Семен Анатольевич, я насчет «буратины». Отдайте ему ленточку. Ту, которую сорвали…

— Чего-о?!

— Я же внятно говорю: отдайте Дане Заборову георгиевскую ленточку.

— Рощин… — Барклай часто подышал. — Иди знаешь куда…

— Я пойду в школьный совет…

— Хоть в министерство обороны!

— Чего я не видал в вашем министерстве? Я пойду в газету «Городские известия». Там как раз готовят номер ко Дню защиты детей…

— Убирайся!.. Защитник… Вот попадешь в гарнизон, там соскоблят интеллигентскую кожуру!..

— Там поглядим… Отдайте ленточку. Она же не ваша…

— Кругом марш!

— Л-ладно…

Мир и правда хотел пойти к учителю истории Борису Петровичу Галкину, который заведовал общешкольным советом. В совете были и учителя, и ученики. В том числе и Мирослав Рощин. Борис Петрович был «понимающий мужик» и во всяких спорах не раз вставал на сторону учеников.

Но на школьном дворе оказался Брагич. Того вел к ребятам Крылатый Эльф. Элькины уши по-прежнему пылали.

— Ну? — спросил Брагич.

Мир сцепил зубы и мотнул головой. Брагич остановился, освободил руку из Элькиных пальцев, поскреб утиный нос.

— Ясно, — сказал он. — Вы подождите сегодня, не порите горячку. Дань, я понимаю, что тебе нужна не всякая ленточка, а именно эта? Твоя?

Данька шмыгнул носом и кивнул.

— Ясно, — опять сказал Брагич.

Перед началом уроков он пригласил Барклая из учительской в коридор. Встали у окна. Брагич очень миролюбиво попросил:

— Анатольич, отдай мальчику ленточку.

— Что-о?! — отозвался Барклай тем же тоном, что и в разговоре с Миром.

— То, что слышал. Связался с пацаненком. Он же еще ребенок, а не допризывник.

— Будущий дезертир и уклонист…

— Просто он смотрит на мир не твоими фельдфебельскими глазами. Не только через прорезь прицела… А ленточка не твоя. Ты ограбил мальчишку!

— Я лишил его воинского знака. Он его не достоин!

— Не тебе судить!

— А кому? Если он трус!

— Был бы трус, не посмел бы спорить с такой гориллой, как ты!.. Семен, отдай ленточку. Или дойдет до директора.

— Вот я испугался!

Брагич задумчиво спросил:

— Семен, помнишь, в шестом «А», где мы с тобой учились некоторое время, Сева Громов при всех набил тебе морду за гнусное поведение? А девчонки лупили тебя рюкзаками по ОБЗ. То есть по заднице. Я тогда пожалел и заступился. Теперь понимаю, что зря…

— Не помню… Ты?! Заступился?! Очкастый дохлятик, «мамина радость»! Вот загремишь летом на военные сборы, там с тебя соскоблят штатскую шелуху! Я поговорю с кем надо…

— Дурак. Я свои сборы отгремел уже на всю жизнь, спроси у врачей. И не отсиживался за спиной у зятя-полковника.

— А я отсиживался? Ты знаешь?

— Все знают… Барклай, отдай ленточку по-хорошему…

Барклай, глядя в сторону, выдернул из кармана черно-оранжевый бантик, кинул на подоконник. Бантик сорвался, упал на пол. Барклай повернулся и пошел прочь.

— Стой! Подними ленточку!

— Я ее не ронял, — злорадно объяснил Барклай. — Сама упала. Хочешь — поднимай… — И пошел дальше.

— Г… гнида… — сказал вслед Брагич.

Он поднял бантик с блестящей звездочкой от погона, подул на него, погладил, как обиженного котенка.

На перемене Крылатый Эльф отдал ленточку Даньке.

— Вот. Папа отобрал у Барклая…

Данька заулыбался, положил полосатый бантик на ладонь.

— Спасибо… А то я думал: как без него пойду на праздник?

Рубеж Даньки Заборова

Этот праздник состоялся первого июня, в День защиты детей, когда наконец-то начались каникулы. И снова был парад, но уже не на стадионе, а на центральной площади города. Опять впереди колонны сороковой школы шагали барабанщики. Они успели порепетировать и на этот раз маршировали четче и дружнее, чем прежде. Ими командовала Маша Чешуйкина. Мир обнаружил у нее «особое чутье к танцевальным и барабанным ритмам» и посоветовал Лидочке Евгеньевне сделать Чешуйкину тамбур-мажором.

Та обрадовалась:

— Как замечательно! А то я снова просила Барк… Семена Анатольевича, но он рассердился пуще прежнего и заявил, что не обязан заниматься с детсадовскими сопляками.

— Понятно!.. — хмыкнул стоявший неподалеку Мак.

На этот раз над колонной не было боевых самолетов и танков. Каждый нес что-то праздничное: разноцветные шары, плакаты со сказочными персонажами, чучела радужных птиц и оклеенные фольгой летающие тарелки.

Элька организовал «гномью команду». Его приятели-первоклассники несли на плечах резиновых гномов — надутых, большущих и улыбчивых. Во главе этой компании двигался на колесах турецкий барабан великанских размеров (где взяли — неизвестно). По барабану лупили колотушкой все по очереди. Гулкое уханье не всегда вписывалось в марш оркестра и барабанщиков, но это лишь добавляло веселья.

Перед барабаном шагал в своем диснеевском наряде Элька, он тащил на палке картонный плакат. На картоне танцевали лохмато-бородатый гном-ветеран и эльф с ушами-крыльями. Сверху пылала оранжевая надпись: «Эльфы и гномы — братья навек! Между ними квантовое сцепление!» Идею плаката вместе с Элькой придумал Мак, а сделал рисунок Егор Егоров. Он учился не в здешней школе, но часто прибегал к «лухмановцам». И на праздник пошел вместе с ними. С ними же пошли Игорь Густорожский и Саша Деревянко (которая Шурик). Потому что школы разные, а экипаж один — ТЭК. У каждого на щеках и руках вспыхивали под солнцем колечки-веснушки.

В отличие от всех других, Игорь и Шурик казались озабоченными. После парада Игорь хмуро сказал Миру:

— Косари начали проявлять активность. Мало того что опять посрубали верхушки на кленах, так еще и на траву теперь накинулись. Изничтожают косилками до голого грунта. Особенно одуванчики. Говорят: «У населения от них аллергия»…

— Аллергия бывает главным образом от дураков, — сказал начитанный Эльф. — Я специально смотрел в Интернете.

— И от барклаев, — сумрачно вставил Данька.

Конечно же Элька, Данька, Маша и Мак были здесь, рядышком.

— Вот-вот доберутся до нашего переулка, — предупредила Шурик. — Им ведь наплевать, что там играют ребята.

— А может, как раз не наплевать, — заметил Мак.

— Надо, чтобы там все время был кто-то из наших, — предложил Мак. — Особенно по утрам…

— Мы будем бдить, — пообещал Элька. — У нас с Данькой половинные бинокли. И переулок просматривается почти полностью — с моего балкона и с Данькиного.

— И что мы сделаем, когда они придут? — сказал Мир.

Вообще-то он знал что. А спросил для пущей уверенности.

— Ляжем на пути, — пообещала Шурик. — Как студенты в Самолетном сквере, когда вырубали сирень.

На том и порешили.

Первым заметил косарей в свой монокуляр Элька. Около девяти часов утра. Темно-щетинистые дядьки в оранжевых жилетах в начале переулка неторопливо настраивали свои машины на колесиках. Элька схватил мобильник.

— Дань, они пришли! С косилками.

— Сейчас позвоню Маше и Маку! А они — Миру! А ты звони Игорю и Егору!..

У Мира не ответил телефон. Кажется, у восьмиклассников шла консультация перед контрольной. Зато пятиклассники (то есть уже шестиклассники) Брагича почти все были в сборе: готовились к походу на Чинги-Танайское городище.

Мак сказал негромко, но отчетливо:

— «Торпедоносцы», товсь! Косят, паразиты…

— Отставить! — завопил вслед рванувшимся из кабинета географии мальчишкам (и таким же сумасшедшим девчонкам) Брагич: — Куда опять понесло?! Мало вам скандалов?! Всем двойки по поведению!..

— А четверть уже кончилась! — успел напомнить через плечо маленький, но ехидный Димка Санаев.

— А тебе, Санаев, «кол»! И никаких походов!.. Мячик хотя бы возьмите, оболтусы!

Но слушали Брагича только великие путешественники на портретах. Лестница коротко прогудела под подошвами.

— Господи, скорей бы в отпуск!.. — простонал несчастный наставник. И рванул следом за питомцами. Он знал, что и в отпуске не будет покоя.

Оказалось, что мяч успели прихватить… Трое косарей с восточными ласковыми глазами очень удивились, когда чуть не на голову им свалилась шумная ватага и начала умелую волейбольную перекидку.

— Ай, малчики! — наконец опомнился один из них, видимо старший. — Ай, дэвочки! Здесь не нада… Здесь мы будем работать. Нэ мешайте…

— Это вы нам мешаете! — крикнул Мак, отсылая мяч назад, группе «торпедоносцев». — Мы здесь играем. Это наш переулок!

— Хорошо, что ваш, — покладисто отозвался главный косарь. — Мы покосим травка — будет красиво. Тогда играйте.

— Здесь и так красиво! — крикнула Маша. — Без ваших косилок!

— Бэз косилок нэльзя. У нас наряд. Работать нада…

Появился слегка запыхавшийся Брагич.

— Какой у вас наряд? Чей? — спросил он косарей.

Их бригадир миролюбиво выговорил:

— Управление благоустройства. Нам велели — мы делаем. Вот бумага… — Из-под оранжевого жилета он вытащил сложенный вчетверо листок. — Смотри, пожалуйста…

Брагич не стал смотреть. Посоветовал:

— С этой бумагой идите в управление благоустройства и косите там у них под окнами сколько влезет. А здесь дети занимаются…

— Нам велели здесь, — нерешительно объяснил бригадир.

— Здесь не получится, — увесисто возразил Брагич и сел прямо в траву, рядом с косилками. — Ребята, устраивайтесь поближе. — Мы ведь еще не всё обсудили насчет похода… А вон Игорь с Шуриком идут! Видимо, решили отправиться с нами на городище…

— Да, мы решили, — подтвердила Шурик, и глаза ее хитровато блеснули под мохнатыми бровями. — А еще мы хотим показать новый спектакль. Игорек, давай…

Она сбросила с плеча холщовую сумку, Игорь вынул из нее складные стойки, укрепил в траве, натянул между ними проволоку. Шурик достала двух кукол: уже знакомую многим Бабу-ягу и пузатого человечка в полосатом костюме, в галстуке и очках. Зацепила их крючками за проволоку. Потом укрепила рядом с ними еще несколько тряпичных актеров: лохматого пятнистого кота, улыбчивого гнома (вроде как на Элькином костюме) и растрепанного мальчишку Ванечку с хулиганистым лицом (он тоже многим был известен).

— Это отрывок из пьесы «Лесные скандалы», — объяснила Шурик. — Речь идет о том, как городские чиновники решили построить в лесу автостоянку и выселить с поляны Бабу-ягу с ее избушкой…

Маленький самодельный театр обступили со всех сторон. Были здесь и «торпедоносцы», и Данькины одноклассники, и Элькины приятели из первого (то есть уже второго) «А», и совсем незнакомые ребята. Появился встрепанный от быстрого бега Егор Егоров. Наконец подкатил на велосипеде Мирослав Рощин и еще двое ребят из ансамбля гитаристов.

Косари оказались за плотным ребячьим заслоном. Орудовать косилками в таких условиях было немыслимо. Бригадир вытащил мобильник и начал кричать в него — тонко и неразборчиво.

— Зовет на помощь, — сказала Маша Матвею.

— Пусть зовет…

Зрители галдели. Не все даже понимали, что здесь делается. Шурик подняла руку, сразу стало тихо. Она объяснила:

— Начинается представление… В одном заповедном лесу, где жила добрая симпатичная Баба-яга, однажды появились чиновники из треста «Этажи и гаражи». И велели бабке выметаться из леса…

Шурик прицепила Бабу-ягу к проволоке, а толстого человечка в очках взяла за шиворот. И обе куклы ожили: зашевелились, завертели головами, задергали руками. Шурик сказала противным «бюрократским» голосом:

«Бабушка, срочное дело!
И не посмейте брюзжать!
Надо вам в дом престарелых
Быстренько переезжать.
Там, где лесная полянка
С вашей хромою избой,
Сделают автостоянку…»

«Это же полный разбой! —

заверещала бабка и сделалась похожей на растрепанную ворону.

Вы не имеете права
Трогать наш сказочный лес!
Вот уж найду я управу
На беззаконный ваш трест!..»

При этих словах Шурик заморгала и воскликнула уже обычным голосом:

— Ой, Ольга Петровна! Проходите ближе!.. Мальчишки, сделайте Ольге Петровне сиденье!

Раздались крики «ура!».

Данькины одноклассники прикатили от стены два кругляка, принесли короткую доску.

— Ольга Петровна, садитесь!

Она покивала, села с некоторой важностью, объяснила:

— Даня прибежал, сказал, что здесь всякие интересные события. Театр и все такое прочее. Кто-то зачем-то решил косить одуванчики… Вот я и решила посмотреть… Андрей Ренатович, вы тоже здесь! А почему на травке? Садитесь рядом, на скамеечке.

— Привыкаю к походным условиям, — объяснил Брагич и остался в одуванчиках.

Зато на краю скамейки устроился Данька, с довольным видом. Он понимал, что Ольга Петровна — это крепкая защита. Иногда он трогал мизинцем георгиевскую ленточку на рубашке.

— Продолжаем представление! — известила Шурик.

И весь ее театр снова пришел в движение. Баба-яга посылала на голову представителя треста колдовские проклятия, тот отругивался и грозил полицией. Хулиганистый Ванечка, кот и гном подпрыгивали на проволоке, которую дергал Игорь. Они махали руками и лапами, вставляли ехидные реплики. Но потом шум опять приутих. Потому что, увесисто шагая среди ребят, двигался к «театру» старший лейтенант полиции — рослый, уверенный, крепкий. За ним воздушно, будто фея, следовала девица в погонах младшего сержанта. Она улыбалась, как на утреннике в детском саду.

Старший лейтенант навис над сидящим Брагичем и боковым взглядом рыскнул в сторону Ольги Петровны. Доброжелательно поинтересовался:

— И что же здесь такое происходит?

Брагич с ленцой объяснил:

— Происходят летние занятия школьников. Группа юных туристов готовится к походу. Детский кукольный театр дает представление…

— Ага. А нам сообщили, что компания юных экстремистов препятствует группе рабочих Зелентреста вести работы.

— Зелентрест нашел одно из последних мест в городе, где еще не скошена трава, — мягко объяснила Ольга Петровна. — Где еще дети могут играть среди одуванчиков. И теперь вот решено силами Зелентреста ликвидировать это упущение. В самом деле, какое нарушение порядка: одуванчики в городе! А вы призваны обеспечить исполнение. Правильно, господин старший лейтенант Марочкин? Я верно вас называю? Вы учились у меня лет двадцать назад в первом классе, не так ли? Правда, недолго…

— Да… Здравствуйте, Ольга Петровна, — отозвался Марочкин. — Учился. И вы всегда объясняли нам, что следует выполнять требования начальства…

— Но не такие же нелепые. Кому помешали трава и цветы в этом переулке?

— И дети, — вставил Брагич.

— Дети им везде мешают, — вмешался в разговор Игорь.

— А ты помолчи, диверсант, — осадил его старший лейтенант Марочкин. — Твое дело с листовками еще не забыто, учти…

— Как страшно! — сказала Шурик.

И вдруг подала голосок девушка в погонах:

— Виктор Григорьевич, а правда, кому здесь мешают одуванчики? Красиво. Пусть ребята играли бы…

Старший лейтенант отозвался бесцветным тоном:

— Товарищ младший сержант, ступайте в отделение. Мы там закончим эту дискуссию…

«Фея» шевельнула погончиками и пошла среди ребят. Они молча отодвигались и сочувственно смотрели вслед.

— Ольга Петровна, попросите детей освободить территорию, — сказал Марочкин.

— Боюсь, что дети не поймут необходимость этого требования, — вмешался Брагич. — Это их территория. С давних пор.

Некоторые из ребят теперь стояли плотной шеренгой, отгораживая косарей с их машинами от широкого травянистого пространства с яркими звездами одуванчиков.

— Ольга Петровна и вы… господин учитель… оказываете сопротивление представителю власти и подаете учащимся скверный пример. Я вызову наряд!

Брагич резко поднялся с травы.

— Господин старший лейтенант! Позвольте вопрос! Какая у вас зарплата?

— При чем здесь моя зарплата?!

— Боитесь сказать?

— Не боюсь. Сорок девять тысяч шестьдесят копеек. Довольны?

— У вашей бывшей учительницы она в три раза меньше. Значит ли это, что работа Ольги Петровны менее важна и ответственна, чем ваша?

— Я этого не говорил…

— Но вы ей угрожаете! Человеку, который вытирал вам нос и учил застегивать штаны! Хотите заковать ее в наручники и отправить в СИЗО? За участие в организации детского митинга?

— Что за чушь!

— А похоже было на то! — хмыкнул Брагич.

— Думайте, что говорите! — огрызнулся Марочкин.

— И вам советую, — отозвался Брагич. — Думать головой…

— А не ОБЖ! — с непривычной дерзостью хихикнул Данька.

Старший лейтенант вгляделся в Даньку и вдруг заухмылялся:

— А-а, это ты! Все не можешь забыть, как ваш ОБЖ содрал с тебя погоны? Он вчера мне рассказывал: мы встречались на собрании инструкторов допризывной подготовки. Пример раннего дезертирства…

— Вам не стыдно, старший лейтенант? — спросила издалека Шурик. Она стояла теперь вместе с Игорем в шеренге тех, кто заслонял переулок от косарей.

— Ничуть не стыдно, Деревянко, — отбрил Марочкин (помнил фамилию!). — Интересно, если появятся настоящие враги, этот «борец за мир» и в них не будет стрелять?

— В настоящих буду, — угрюмо пообещал Данька. — И не промахнусь.

— Фрукт! — усмехнулся старший лейтенант. — Нынче на стадионе ребята из снайперской группы ведут тренировку, учатся защищать родину. Я проходил мимо, видел. А этот «стрелок» отсиживается под боком у любимой учительницы.

Но Данька не отсиживался. Он оттолкнулся от лавочки и зашагал к оцеплению, в котором среди других ребят стояли Маша, Игорь, Шурик и мальчишки в форме барабанщиков.

— Он поступает, как надо, Марочкин, — сказала Ольга Петровна. — Дети на стадионе еще только учатся защищать родину. А этот мальчик защищает ее уже сейчас. Когда не дает косить одуванчики.

14.04.2011 — 25.05.2013

Тюмень