Вступление. 1946
Часть первая. Старинный почерк
Часть вторая. Убежавшие паруса
Часть третья. Регата
Часть четвертая. Сцепление
Часть первая. Старинный почерк
Крещенские морозы
Пришел праздник Крещения. И за ним начались небывало холодные дни.
На фоне общих разговоров и международных конференций о всеобщем потеплении климата нынешние морозы были как насмешка над этой болтовней. Настоящие крещенские морозы! Бабки в магазинах рассуждали: «Вот оно! Природа наша все равно берет свое! Никакие американцы в телевизорах ей не указ…»
В самом деле: выскочишь на улицу — и перехватывает дыхание!
Матвей все-таки выскочил, прикрывши подбородок и нос колючим шарфом (тот сразу заиндевел). Синел рассвет, светились окошки, слегка сплюснутая луна простуженно желтела рядом с куполом вновь отстроенной Ильинской церкви. У пристани сипло вскрикивал тепловоз…
В школу можно было не ходить: накануне по местному ТВ опять отменили занятия с первого по девятые классы. Но старший брат Мирослав усвистал в клуб «Речник», в котором занималась группа «Резонансы», а Матвею что делать дома одному? Валяться в постели — это слабость характера. К тому же пятиклассник Матвей Рощин обещал принести своему учителю Брагичу книжку «Побежденный Карабас» — продолжение «Золотого ключика». То есть не самому Брагичу, а его сыну — лопоухому первокласснику, по прозвищу Крылатый Эльф. Уж Элька-то вместе с отцом точно торчит в школе.
До школы — полтора квартала. А точнее, сто девяносто шесть Матвеевых шагов.
В школе было пусто. Почти пусто. Лишь косо глянул на мальчишку охранник дядя Игорь, да за дверью химического кабинета на втором этаже слышались голоса — там занимались десятиклассники. Потом что-то негромко взорвалось, и раздался одобрительный смех. Матвей поднялся на третий. В приоткрытой двери пятого «А» светилась похожая на тонкую букву «Г» щель. Матвей шагнул через порог.
Брагич за столом проверял тетради. И Элька конечно же был здесь: он деловито пыхтел на задней парте.
— Здрасте, — сказал Матвей в пространство.
Брагич кивнул, не поднимая головы, и поймал упавшие с утиного носа очки.
Элька обрадовался:
— Мак! Иди сюда! Помоги присобачить хвост к голубку… — Он мастерил из клетчатого листика бумажную птичку.
— Эльдар, что за выражение… — рассеянно пристыдил его отец.
— А чего? Оно же не ругательное…
— Оно неточное. Разве можно присобачить хвост к голубю?
— А как сказать? Приголубить, что ли? — Элька, сын учителя-филолога, кое-что смыслил в русской стилистике.
Матвей (он же Мат-Вейк, капитан Мак’Вейк и просто Мак) хихикнул, подошел и умело вставил хвостовое оперение под бумажные крылышки.
— Надо уголки подгибать, я же объяснял…
— Ага…
Брагич глянул из-за очков.
— А чего тебя, друг мой, принесло сюда в такой арктический холод? Я — это понятно: по долгу службы, Крылатый Эльф — из-за нежелания сидеть дома в одиночестве, а ты?
— Я тоже из-за нежелания… И «Карабаса» Эльке принес. Я же обещал вчера…
— Ой! — возликовал Элька. Остренькое лицо засветилось. — А я боялся спросить. Думал, вдруг ты забыл!
Матвей вытянул из закоченевшего рюкзака растрепанную книгу.
— Рощин человек чести и слова, — ровным голосом сообщил Брагич. — За это, Мак, я готов слегка нарушить педагогические нормы и сделать для тебя послабление. Хочешь переписать диктант?
— Зачем? Двойка, что ли?! — возмутился Матвейка. Сроду не бывало у него двоек по русскому.
— Четверка. А могла быть пятерка. Если бы не сделал глупую ошибку.
— Какую?
— Ты считаешь, что слово «аллигатор» происходит от музыкального термина «аллегро»?
— С чего вы решили? — не очень почтительно удивился Мак.
— А почему у тебя написано «аллегатор»?
— Где?! — Матвейка подскочил и глянул Брагичу через плечо. — Ну Андрей Ренатович! Ну разве это «е»? Это у «и» не дописался крючок. Бумага лощеная, паста не всегда прилипает…
— Д-да? — Брагич добросовестно пригляделся.
— Па, Мак правду говорит, — вмешался Элька: он оказался рядом.
— Ты отстаиваешь клановые интересы, — сказал Брагич.
— Я отстаиваю правду! — Крылатый Эльф возмущенно полыхнул ушами.
Кстати, Крылатым звали его именно за эти уши — большущие и треугольные, как у настоящего эльфа из кино про Средиземье. Похожие на растопыренные дельтапланы. И Элька гордился. Он был из тех, кто умел свои недостатки превращать в достоинства.
— Не надо мне пятерку, — со сдержанной обидой сообщил Матвейка. — А как пишется «аллигатор», я знаю с первого класса. Когда учил стихи:
Аллигатор вздохнул
И, сытый, в зеленую воду нырнул.
— Это про упрямого Фому, Сергей Михалков, — уточнил начитанный первоклассник Эльдар Ибрагимов.
— Ладно, я не буду упрямым Фомой… — Брагич красным стержнем зачеркнул в углу страницы четверку и поставил «пять». — Может быть, такое доброе дело поможет качнуть весы мироздания в сторону позитива.
— Это как? — спросил Элька. Он подозрительно относился к непонятным фразам.
— Избавит планету от какой-нибудь очередной беды.
— Одна пятерка? — усомнился Крылатый Эльф.
— Мелочи бывают очень важными. Давным-давно маленький голландский мальчик заткнул в плотине крохотную щелку и спас от наводнения страну…
— А-а! Я читал! — вспомнил Элька. — Но здесь-то как… — И не договорил.
— Можно? — раздался нерешительный голосок.
На пороге стояла девочка. И Мак сразу понял, что это Чешуйкина из пятого «Б». Потому что девочкины веснушки, будто зеркальца, отразили мягкий свет плафонов.
Такие веснушки были только у одной ученицы в школе номер сорок. По крайней мере, так отмечал про себя Мак. Они были заметны не всегда, а лишь при определенном повороте лица. Шевельнет головой — и пятнышки цвета спелого овса на миг отражают свет. И поэтому фамилия у хозяйки веснушек казалась подходящей: они как чешуйки золотистой рыбки.
Однако не надо думать, что Матвей Рощин заглядывался на девчонку. Потому что, кроме веснушек, ничего особенного в ней не было. Чешуйкина, вот и всё. Птичий «клювик», рыжеватые кудряшки, тихий нрав (никогда не бегала, не толкалась в буфете)…
— Еще одно морозоустойчивое существо, — сказал Брагич. — А тебя что за судьба принесла? И почему ты такая… демисезонная?
Чешуйкина была в короткой меховой курточке, из-под которой торчало форменное клетчатое платье, в лыжной вязаной шапочке, в легких сапожках. И колготки, похоже, не шерстяные, а тонкие. Ну прямо осенний наряд.
— Меня папа привез, — виновато объяснила Чешуйкина от порога. — Если в машине, зачем кутаться… Сказал, что после двенадцати заедет, и укатил. Я вошла, а в школе пусто. А дядя Игорь давай рычать: «Ходят тут, когда уроков нету, суета одна! Иди домой…» А как «иди»? Мы на Профсоюзной живем, на автобусе надо, а его не дождешься…
— Полная драма, — заметил Элька, любивший литературные выражения.
— Ну да, — согласилась Чешуйкина и поставила к оранжевым сапожкам такой же оранжевый рюкзачок. — Я стала папе звонить, но батарейка выдохлась. Я такая растяпа — всегда забываю зарядить… А у дяди Игоря я побоялась просить телефон… Пошла наверх, подумала, что, наверно, увижу хоть кого-нибудь и попрошу…
— Страшнее дяди зверя нет, — сообщил юный Ибрагимов.
— Эльф, не чеши языком, а дай девочке мобильник, — велел Брагич.
— Он дома…
— Разгильдяй!.. Чешуйкина, возьми мой.
— Спасибо, Андрей Ренатович.
Она застукала сапожками от порога к учительскому столу. Но Брагич, похлопав по карманам пиджака, с досадой сдернул очки.
— Одно к одному… Кажется, оставил в учительской…
Матвей выдернул из нагрудного кармана свой телефон.
— На, звони…
— Спасибо… Ой, в точности как мой… — Чешуйкина привычно понажимала кнопки, прижала плоскую «Нокию» к уху. — Ну вот… Папа говорил, что у них технологическое совещание. Они в такое время всегда выключают телефоны. Это часа на три…
— Невезуха… — подвел итог Эльф.
Он запустил бумажного голубка через класс и теперь выцарапывал его из-за дальней парты.
— А можно я здесь папу подожду? — попросили Чешуйкина. — У меня с собой есть книжки…
— Какая? — насторожил уши-локаторы Элька.
— «Мы на острове Салькрока…»
— А-а! Я читал…
Брагич почесал очками ухо.
— Здесь, душа моя, оставить одну я тебя не могу. А нам с Ушастым надо скоро ехать домой. Сейчас вызову такси, и давай поедем вместе к нам. Я буду дома печатать всякие отчеты, а ты учить Эльку хорошим манерам.
— Я не поддаюсь дрессировке, — сообщил Элька, выбираясь из-за парты. — А домой нам сразу нельзя. Мы же обещали заехать за мамой, а потом к тете Наде, чтобы забрать у нее в починку ноутбук…
— Тьфу ты… Да подождет она с ноутбуком.
— Будет скандал. Ты не знаешь женщин?
«Одно к одному», — отозвались в Матвее недавние слова Брагича. И что было делать? Вовсе не нужна ему была эта Чешуйкина, несмотря на ее симпатичные веснушки. Но если человеку некуда деться…
— Двигаем ко мне, Чешуйкина… — И чуть не добавил: «Ничего другого не остается».
И шевельнулось вдруг ощущение, что все это не просто так, а… какая-то «подсказка судьбы». Правда, не сильно шевельнулось, чуть-чуть…
— Пешком? Девочка закоченеет, — сказал Брагич.
— Не успеет. Бегом тут полторы минуты…
— Ой… наверно, неудобно… — засомневалась Чешуйкина.
— А что удобно? Замерзать под забором, как Девочка со спичками у Андерсена?
— Я читал… — вставил Эльф.
— Правильное решение, — рассудил Брагин. — Напои гостью горячим чаем…
— Да. А за это буду эксплуатировать на домашней работе…
Чешуйкина, кажется, обрадовалась:
— Тогда ладно!.. — И натянула на шапочку капюшон с такой же курчавой оторочкой, как ее кудряшки.
За дверью Чешуйкина заспешила по коридору, а Мак оглянулся на пороге.
— Андрей Ренатович, а про Огонька… ничего больше не слышно?
Брагич сказал насупленно:
— Как не слышно… Слышно. Только ничего нового…
Горячая вода
На улице, в синем рассветном воздухе, опять перехватило дыхание. Чешуйкина ойкнула и прижала к губам варежку. Матвей ухватил ее за другую. И побежали, как бы проламываясь через длинные ледяные иглы.
Чтобы отвлечь девочку от холода (но и не только для этого), Матвей выговорил на бегу:
— Послушай… ты не обижайся, но… я даже не помню, как тебя зовут… потому что чаще по фамилиям…
Она не обиделась и не удивилась. Выдохнула из-под варежки белый парок:
— Маша меня зовут… А тебя, я знаю, Матвей… или Мак…
— А откуда знаешь… что Мак?..
— Слышала, как тебя брат окликал. Мирослав… Я его тоже знаю: мы вместе в концерте выступали.
Ее мигом застывшие сапожки твердо стучали по заледенелому асфальту.
— Уже сейчас… будем дома… — пообещал Матвей.
Как бы не так!
Ну кто мог ожидать такую подлость!
Когда свернули на Пароходную, увидели, что над тротуаром извергается гейзер. Клубы пара синели в утреннем воздухе, вода урчала и заливала перекресток. И когда успела случиться авария? Ведь полчаса назад все здесь было спокойно! Видать, от мороза лопнула труба…
Неподалеку чернела аварийная машина, переругивались рабочие. От гейзера несло теплом, но вокруг уже наросла бугристая наледь. По ней сбегал кипяток, дымился, растекался в широченную лужу и остывал, но замерзал не сразу. Матвей охнул, представив, какой окружной путь им предстоит. Озеро на полквартала! Он потянул Машу:
— Давай вон туда! Может, проскочим!
Слева, в полусотне шагов, кто-то успел проложить мостки — хлипкие досочки на фанерных коробках и перевернутых ведрах.
— Маша, жми вперед! Если сорвешься, я поймаю!
— Ага! — храбро отозвалась она.
Не успел он поймать, балда неуклюжая! Сапожок сорвался с доски, вода хлынула в коротенькое голенище.
— О-ой!.. — Наверно, здесь, вдали от фонтана, вода была уже ледяная.
Мак ухватил Машу за бока, рывком поставил на доску, толкнул в рюкзачок:
— Беги! Вон к тому дому!
Двухэтажный деревянный дом громоздился над застывшими кустами совсем рядом. Но все же, пока бежали к воротам, ноги успели заледенеть — не только у Маши, но и у Матвея. Он успел зачерпнуть воду меховым ботинком.
Ворвались в калитку, дернули дверь на старинном крыльце. Полутемные сени сразу дохнули теплом с запахами столетнего дома. Тоже не лето, но можно отдышаться. А потом — на второй этаж, по лестнице с пузатыми столбиками рассохшихся перил… Ключ — в скважину. Обитую стеганым войлоком дверь — на себя! Ух… Загоревшаяся в прихожей лампочка показалась удивительно уютной.
Мак сдернул с Маши рюкзачок и куртку, толчком усадил ее на скамейку под вешалкой, двумя взмахами стянул сапожки.
Правая ступня была мокрая. А левая нога — сырая чуть не до колена. Мак испуганно ухватил ее в ладони, размял, но понял, что это бесполезно. Щипком дернул колготочную материю.
— Вот что, снимай это дело. И повесь вон туда, на батарею. А я устрою горячую воду…
— Ой, Мак… неудобно…
— Хочешь помереть от чахотки? Да не стесняйся: никого дома нет…
То, что не надо стесняться его, Мака, подразумевалось как бы само собой. Они же спаслись от одной беды!
Он сбросил ботинки и, оставляя мокрые следы, убежал в ванную. Сдернул с гвоздя жестяное корытце, грохнул им об эмалевое дно, пустил из крана тугую струю. Вода была вполне горячая, без скидок на морозы. Корытце отозвалось жаром, паром и гудением. Мак положил над ним, поперек ванны, полку от старого стеллажа, получилась скамья. Он сбегал на кухню, принес тюбик горчицы, выдавил в воду желтого червяка, разболтал. Горячо, но терпимо. Так и надо.
— Маша, где ты там? Иди сюда!
— Куда идти? Я заблудилась! Такая квартирища…
Мак выскочил в прихожую. Маша смущенно топталась на коричневых половицах голыми белыми ногами.
— Пошли…
— Ой… — Она слегка заупиралась, видимо машинально.
Мак взял ее за локти, буквально вдвинул в ванную. Рывком усадил на скамью, развернул. Маша снова ойкнула и вздернула ноги. Мак ухватил их за щиколотки, решительно поставил в корытце, жестяное дно гулко прогнулось.
— Ай, Мак! Горячо же!
— Не дрыгайся! Скоро притерпишься…
— Я сварюсь!
— Зато не будет никакой простуды. Это мамино решительное средство…
Все-таки приятно чувствовать себя спасителем слабого симпатичного существа. Этакое пушистое тепло щекочет жилки… Впрочем, «существо», наверно, не столь уж беспомощное. Да и симпатичности у него — одни лишь веснушки. Они, кстати, совсем теперь не видны — растворились в свете желтого плафона… Хотя нет, иногда нее же проблескивают.
Маша опять хотела поднять ноги.
— Терпи! — Мак пальцами надавил на ее твердые коленки.
Они стали мокрыми, заискрились, и — вот забавно! — на них, так же, как на щеках, мелькнули чешуйки овсяного света. Мак смутился и отвел глаза.
— Жарко, — пожаловалась Маша.
— Сними свитер, я повешу…
Маша послушно стянула зеленый свитерок, взъерошив при этом желто-серые кудряшки. Протянула Маку. Он унес его на вешалку, предупредив через плечо:
— Не вздумай выскакивать!
А ноги все еще ломило от холода. В комнате он стянул сырые носки, вылез из пиджака и брюк, сбросил рубашку. Остался в тоненьком спортивном костюме. Поддернул до колен узкие штаны и вернулся к Маше. Она сидела тихо, уже не пыталась выдернуть из воды ноги.
— Терпишь?
— Ага…
— Маш… а можно я сяду с тобой? А то ведь я тоже промочил. Мурашки в позвоночнике…
Она не удивилась и не смутилась. Подвинулась.
— Давай скорее, пока мурашки совсем не сгрызли.
Мак не стал садиться рядом. Выдернул из угла гладильную доску, положил над корытцем против Маши. Сел с размаху, сунул ноги в воду.
— О-ой! И правда горячо!
— Вот видишь, а меня заставил…
— Но для пользы же… А ты терпеливая.
Маша смешно посопела.
На шее, в разрезе клетчатого платьица, у нее блестел сплетенный из серебристой проволоки крестик. Мак посмотрел на него и сказал:
— Каждому свое испытание. Кому горячая вода, кому ледяная. Сегодня ведь Крещение. Некоторые люди в прорубь окунаются, несмотря на мороз.
— Ненормальные…
— Ну почему ненормальные?! Раз такой обычай…
Маша сразу поправилась:
— Ненормальные не потому, что глупые, а потому, что с особым устройством организма…
— И характера… Я бы каждому давал орден Храбрости… Двенадцатой степени… А тебе орден Терпеливости. За горячую воду…
Она впервые улыбнулась. Посмеялась даже… И вдруг ойкнула.
— Что? — испугался Мак.
— Кажется, ногу сводит…
— Которую?
Маша сморщилась, шевельнулась:
— Эту…
Они сидели, перепутавшись в воде ногами (как-то незаметно это получилось), и теперь Мак ощутил краем ступни затвердевшую Машину мышцу. Сжал девчонкину ногу двумя подошвами, как тисками, и начал толчками разминать ее.
— Легче?
— Ой… да… Отпустило.
— А у тебя раньше так случалось?
— Да. Но не часто…
— Ты будь осторожней во время купания. А то как скрутит на глубине… Меня один раз скрутило. Хорошо, что Мир был рядом… Он всегда рядом…
— Меня тоже один раз… на глубине. На даче… А рядом был соседский мальчишка, Борька Челябин, по прозвищу Танкоград. Он меня тут же выволок на песок за волосы… У меня волосы были тогда как шапка. Может, помнишь какие, когда мы были в четвертых классах.
— Помню, — соврал Мак. То есть сперва соврал, а потом в самом деле вспомнил девчонку из четвертого «Б» с прической из густых пыльно-желтых колец. И спросил с неожиданно ревнивым щекотаньицем: — И ногу он тебе тоже массировал?
— Нет, она сама прошла. С перепугу…
— Но, наверно, этот Танкоград в тебя сразу влюбился? Храбрые принцы всегда влюбляются в спасенных кудрявых принцесс… — Это уже без всякого щекотаньица, а так, с дурачеством.
Маша шмыгнула носом-клювиком.
— Он был не принц, а хулиган. Я с ним на следующий день чуть не подралась…
— Почему?!
— Из-за одного мальчишки. Маленького, похожего на Эльку. Или, вернее, на Федю Огонькова, только поменьше. Помнишь Огонька?
— Кто его не помнит…
— Ну вот… А этот Данька такой же, щуплый, как кузнечик. Таких часто оттирают в сторонку… У Борьки был полевой бинокль, он всем ребятам по вечерам давал посмотреть на Луну, полнолуние назревало. А Даньке не давал, издевался даже: «Руки — как соломинки, уронишь бинокль на ногу, она раздавится, а мне отвечать…»
Я говорю:
«Приятно измываться над тем, кто меньше, да?»
А он:
«Если жалеешь его, дай свой бинокль».
«Издеваешься, да? У меня же нет!»
И тогда он вдруг:
«А хочешь этот получить?»
Я говорю:
«За какие денежки?»
«А давай поспорим на что-нибудь. Если выспоришь — будет твой…»
Я сперва не поняла, к чему это. А он вдруг:
«Спорим, что не сможешь состричь машинкой свои кудри! А если сострижешь, бинокль — твоя добыча…»
— Вот сволочь! — искренне сказал Мак.
— Ну нет… Наверно, его просто что-то царапало внутри… такое… Он ведь не думал, что я это по правде сделаю…
— А ты сделала?!
Я говорю:
«Давай. Только с ремешком и футляром»…
— Ненормальная, — убежденно сказал Мак. — Не потому, что особый организм, а сумасшедшая…
— Две мастерицы в поселковой парикмахерской так же сказали. А я им объяснила, что это для кино. Мол, поблизости снимают фильм, и в нем нужна стриженая девочка. Ну, они сразу меня зауважали…
— А на самом-то деле зачем ты это? Из-за бинокля?
— Ну… главным образом из-за Даньки. Жалко его было… А еще назло Танкограду. Ну… и еще…
— Что? — осторожно спросил Мак.
— Понимаешь, хотелось хоть одно лето побыть настоящим мальчишкой. Чтобы вместе со всеми футбол гонять, по оврагам лазить, в разбойников играть…
— С волосами разве нельзя?
— Можно, только… ну всё будто понарошку. Мама с бабушкой ахали: «Ты же девочка!» Мама крик поднимала, если видела меня в шортах… А тут уж никуда не денешься…
— И что сказала мама? — хмыкнул Мак.
— Упала в обморок. Сделала вид… Полежала две минуты и уехала в город, а оттуда в командировку, в Омск. Она работает экспедитором в фирме «Стеклянный мамонт»…
— А бинокль-то этот… Танкоград… тебе отдал?
— А куда бы он делся? Он же при всех пообещал. Мальчишки его сгнобили бы…
Мак подумал, что еще сказать, и спросил:
— Как нога-то? Не болит больше?
— Ни капельки… А вода уже и не горячая, а просто теплая. Будто мы на мостике у прогретой лужи. И будто лето вокруг…
— Значит, у тебя осталась память о том лете, да? Бинокль…
— А вот и нет! Я его сразу Даньчику отдала. Мне-то зачем? У меня дома есть сорокакратная труба, папин подарок… А про лето у меня и без того осталась память. Меня стали звать не Машей, а Мишей, Мишкой. И всё мне стало можно… как стриженому Мишке. Из рогатки стрелять, по березам лазать и даже драться…
— Ты умеешь драться? — огорчился Мак. Почему-то не хотелось ему, чтобы она была… чересчур уж Мишка. Ведь с виду-то совсем не такая.
— А это и не надо уметь, — деловито объяснила Маша. — В драке главное — не бояться. Сцепи зубы, размахивай посильнее кулаками — противник и не выдержит… Танкоград в этом скоро убедился.
У Матвея шевельнулась мальчишечья солидарность.
— Маш, он ведь все-таки спас тебя…
— Ну… да. Поэтому я и лупила его не сильно, а слегка…
«Небось не очень-то он и сопротивлялся…» — подумал Мак. И спросил:
— А Данька? Наверно, был рад без ума от бинокля?
— Рад… Но главное не в бинокле. Он сделался как мой спутник. Не как ординарец какой-нибудь, а просто… мы всегда стали вместе. Он один раз сказал: «Если с тобой что-то случится, я тебя спасу не хуже, чем Танкоград…» А когда я уезжала, даже расплакался…
— И ты. Да? — в упор сказал Мак.
— Ну и что? Был конец лета, волосы отросли немного, я опять стала почти как девочка… Мак, давай выбираться на сушу, пора…
Скоро будет весна
Мак выбрался первым, кинул на пол махровое полотенце для ног, принес из прихожей меховые туфли-шубенки.
— Надевай…
Маша почему-то снова сказала «ой», но послушалась. Потопталась.
— Пушистые какие…
Она тоже сходила в прихожую, стеснительно оглянулась, пощупала на батарее колготки.
— Еще не совсем высохли…
— Ну и подожди, не влезай в них: торопиться некуда. Я же обещал загрузить тебя домашней работой.
Она обрадовалась:
— Какой? Давай! Только знаешь что? Поставь мой мобильник на подзарядку! А то папа начнет звонить, разволнуется…
Мак поставил (подзарядники-то одинаковые). Потом повел Машу в большую комнату, которая называлась «столовая» (хотя обедали, как правило, в просторной кухне). Слева от окна стояла на журнальном столике елка. Большущая, под потолок. Искусственная, но очень похожая на лесную, даже с шишками. Казалось, что от нее тянет хвойным запахом. Тихо закачались, заискрились игрушки.
— Красота какая! — выдохнула Маша. — А я свою давно разобрала…
— Мы с Миром тоже давно собирались, да все как-то… со дня на день… А теперь уже Крещение, последний праздник Святок, дальше тянуть неловко.
— Почему? Она же не осыпается.
— Ну, все равно… Будто нарушаешь закон календаря…
— Надо снимать игрушки, да?
— Сейчас принесу стремянку. Буду снимать верхние и ронять тебе на голову. А ты будешь их складывать в коробку — те, которые не разбились.
— Ладно. А осколки куда?
— Разберемся по ходу дела…
Мак принес из кладовки картонный ящик и дюралевую лесенку. Хлопая домашними тапками, забрался на верхнюю ступеньку. Потянулся к радужной стеклянной звезде.
— Ой, подожди, — попросила снизу Маша.
— Жду. А зачем?
— Мак, а лампочки работают?
— Конечно!
— Давай включим на минутку. Чтобы попрощаться с елкой.
— Ох я дубина, забыл! В прошлый раз мы так и делали…
Он прыгнул на пол (чуть не раздавив и коробку и Машу). Сунул в розетку коробочку-штепсель. И заиграла среди веток и мишуры новогодняя сказка. Они постояли рядом, подняв головы. И даже незаметно взялись за руки. Через минуту Мак встряхнулся:
— Подожди, я сейчас!
Он выбрал в холодильнике большущее красное яблоко. Принес к елке.
— Вот! Это празднично-прощальное угощение. Кусай первая…
— Ой… давай… — И хрум-хрум.
Он тоже откусил и захрустел.
Так они, пересмеиваясь, кусая по очереди и глядя на огоньки, сжевали почти все яблоко. Мак великодушно оставил Маше крупный огрызок и опять полез к потолку. Очень осторожно снял звезду. Спустился к Маше и отдал верхушку. Маша побаюкала ее, будто живую…
И так он поступал со всеми игрушками, которые висели вверху, — шарами, корабликами, клоунами, лягушатами… Маша каждую рассматривала, прежде чем опустить в ящик. Иногда говорила «какая хорошенькая» (или «какой хорошенький»).
А лампочки всё горели…
Мак сказал, отдавая Маше ватного крокодила:
— Все-таки грустное это дело — снимать наряд с елки…
Маша не согласилась:
— Ну, не такое уж грустное. Ведь вспоминается праздник.
— А еще вспоминается, что долго не будет ничего хорошего. Каникулы кончились, впереди ползимы, холод как на полюсе, радостей никаких. «Дети, у вас самая ответственная учебная четверть»… — это он очень похоже изобразил «англичанку» Эльзу Борисовну.
Маша посмеялась, но опять возразила:
— В этой половине зимы уже будто просыпается весна. То есть ее ожидание. Солнце ярче, день длиннее. И облака бывают пушистые, как вата. Смотришь на них и думаешь: скоро март…
— Ага, «скоро»! Задубеешь, пока дождешься…
— Ну… если до марта еще далеко, можно себя утешать: «Вот уж скоро будет скоро»…
— «Утешение — умора», — досадливо срифмовалось у Матвея.
— Дразнишься, да?
— Да. И сейчас брошу тебе на кумпол этот шар.
— Бросай, у меня волосы пружинистые…
Отблески лампочек искрились у нее на кудряшках. Мак подумал, что, конечно, не шар, а вот этого пластмассового лягушонка можно бы и уронить (если осторожно).
Верхняя часть елки была уже свободна от игрушек. Мак стоял теперь на нижней ступеньке, голова Маши оказалась чуть ниже его колена. Кудряшки коснулись голой ноги, и пробежалось по нервам щекотательное замирание. Маша этого не заметила: она разглядывала ушастую куколку.
— Мак, смотри! Что-то знакомое… То есть кто-то знакомый.
— Еще бы! Это же Крылатый Эльф, сын Брагича.
— Ой, точно! Вылитый Элька… Мак, это кто его слепил?
— Сама не догадаешься?
— Ох… Огонек, да?
— Конечно!
Огонек, Федя Огоньков, четвероклассник, похожий на сверчка с удивленными глазами. Известный всей школе «Мастик-пластик». «Мастик» — от слова «мастер», «пластик» — потому что лепил из пластилина и каких-то специальных, быстро твердеющих составов. Его коньки-горбунки, динозавры, Карлсоны с пропеллером, буратино, рыцари, марсиане, Дюймовочки и танцующие слонята появлялись повсюду: на выставках, школьных лотереях, ветках новогодних елок, просто на подоконниках в классах, на полках в кабинетах… Иногда он лепил и маленькие портреты. Однажды сделал для Дня искусств статуэтку школьного директора Льва Сергеевича — сутулого, с носом-огурцом и уж-жасно грозными бровями. Все покатывались со смеху. Правда, кое-кто боялся, что директор разгневается, но он тоже посмеялся, а статуэтку после выставки выпросил у Огонька для своего кабинета. В обмен подарил «Мастику-пластику» модель старинного автомобиля…
Мак поставил кукольного Эльку на ладонь.
— Я его выиграл в лотерее на Осеннем празднике. Огонек туда кучу своих поделок отдал…
— А-а! Я помню. Только я там ничего не выиграла… Мак, а почему с ним так случилось? Ни с того ни с сего? Никто не может объяснить…
— Ну, лейкемия же, рак крови… — Мак сжал в себе холодок. — Такое хоть с кем случиться может. Ходит человек, ничего не чувствует, а потом раз — и с ног долой… Ну и начинается по всем газетам-интернетам: «Помогите мальчику, помогите девочке, нужен миллион для операции!..» А где его возьмешь, миллион-то? Был бы сын олигарха — другое дело…
— Не знаешь, много уже собрали?
— Мирослав говорит, что немало. Только нужно в десять раз больше — для пересадки костного мозга… В разных местах проходят всякие сборы и концерты, да сразу разве наберешь… Мир уже несколько раз выступал…
— Мак, а отчего такая болезнь? От какого-то облучения?
— Наверно, так… А про Огонька говорят, что еще и от нервов.
— От каких нервов?
— Ты не знаешь разве, что его хотели забрать из дома?
— Мак… я не знаю. Как — забрать?
— Нам Брагич рассказал. Огонек жил… живет с матерью и старшей сестрой… у них две комнаты. Соседям эти комнаты давно нравятся. Вот они и склепали заявление: мать не заботится о сыне, ведет… этот… анти-соци-альный образ жизни, издевается над мальчиком. Подали в контору, которая называется «Опека», она вроде бы как для защиты детей…
— А-а, я слышала! Даже телепередача была! Как они забирают ребят в детдома. Заглянут в холодильник и, если там нет апельсинов или йогурта, сразу: «Вы морите ребенка голодом!» И хвать его в приют…
— Да! И никто им не указ!
— Папа сказал, что, если бы такие явились к нам домой, он пристрелил бы бы на пороге.
— А у Огонька-то стрелять некому. У сестры порок сердца, у мамы здоровье тоже еле-еле… Ну вот, стали эти тетки-опекунши приказывать: «Пусть мальчик собирается». А он стоял рядом… Стоял-стоял, а потом бах навзничь! Сперва думали — обморок. Потому что кто выдержит, когда забирают от мамы. Потом засуетились, вызвали врача. Его на «скорой» в детскую больницу, анализы всякие. Ну и нашли вот такое… такой диагноз… Одно хорошо — теперь уж никакая «Опека» его не заберет…
— Почему?
— Потому что ей нужны здоровые. Такие вот талантливые, воспитанные, но без всяких болезней. Чтобы можно было перепродать в какую-нибудь богатую семью или за границу. Прибыль…
Мак не замечал, что говорит уже не свои слова, а слова Мира, а то и Брагича. Впрочем, камня разница…
— Не приведи господь, — по-взрослому сказала Маша.
— Да… — сказал Мак.
Щуплый большеглазый Огонек словно стоял рядом с ними…
Они в молчании, будто виноватые в чем-то, закончили снимать игрушки. Мак выключил и смял гирлянду. Вдвоем унесли коробку в чулан. Мак, сосредоточенно дыша, уложил на пол и начал разбирать елку. Маша сосредоточенно помогала. Сказала, почесывая ноги:
— Искусственная, а колется, как настоящая…
— И пахнет, как еловое мыло в ванной…
— Ой, Мак, я вспомнила. Там, в ванной… календарь с кораблем. Это что за корабль? Красивый такой…
— А-а! Это прошлогодний календарь. Мир его сохранил, потому что на нем барк «Диана». Учебное судно. Раньше оно было румынское, а во время войны его взяли как трофей. Оно долго-долго стояло на приколе, потом сделали ремонт, превратили в парусную школу для морских курсантов. Мир мечтает пойти на нем в плавание.
— Разве он курсант?!
— Конечно нет. Но туда иногда набирают группы старшеклассников. Победителей всяких викторин и конкурсов на морские темы. Записывают их в юнги. Дают даже бескозырки с ленточками «Юнга „Дiаны“», буква «И» там старинная, с точкой. Так раньше назывался шлюп капитана Головнина, на котором тот ходил в Японию. В девятнадцатом веке… А у Мира всяких побед — целая куча…
— Ух ты-ы!.. А какое будет плавание? Кругосветное?
— Для «Дианы» да. А экипажи будут меняться. В разных портах. Миру обещают рейс от Владивостока до Кейптауна, а оттуда самолетом домой…
— Вот счастливый!.. Мак…
— Что?
— Ты… наверно, завидуешь, да?
— Вовсе нет, — сказал он как можно тверже. — Братьям нельзя завидовать. И к тому же это плохая примета: дело может сорваться… Я изо всех сил мечтаю, чтобы он поплыл. Это ему награда за всё…
— За конкурсы?
— Да… И за то, что чуть не погиб два года назад…
— Господи… — прошептала Маша.
— Его избила какая-то шпана, когда вечером шел из клуба. Просто так, ни за что. Бросили на снегу. Нашли его со всякими сотрясениями, со сломанной ногой. Потом еще воспаление. Мама сама чуть не слегла в больницу. А он пролежал полтора месяца. В заречном стационаре… Но зато именно там он узнал про капитана Лухманова. С этого все и началось…
Капитан Лухманов
Декабрьским вечером шестиклассник Мирослав Рощин возвращался из клуба «Речник» с занятий гитарной школы «Резонансы». Ну и подвалили четверо. Каждый выше на голову. Он даже не успел понять, что им надо. Впрочем, таким всегда надо одно: бить. Избили до потери сознания, кинули к забору в снег.
Нашли мальчишку только среди ночи, когда мама подняла на ноги милицию. Она не оставила в покое ленивых стражей порядка, когда те убеждали, что «пацан где-нибудь глушит с дружками пиво, очухается и придет».
«Неправда, он не такой!»
«Все они „не такие“. А мы должны машину гонять вслепую…»
Мама не отступала. Она сказала, что утром пойдет к мэру города, а еще поднимет на ноги молодежную дружину «Щит». Этих ребят милиция терпеть не могла и слегка боялась. Плюнули, поехали искать. Нашли…
Мирослава Рощина выхаживали в старой больнице, в Заречном районе. Там у мамы были знакомые врачи. Хирург Владимир Маркович сказал, что, если бы Мир провалялся в снегу еще около часа, его не спасли бы. Он сам написал про это в газету. Начальника милицейского отделения торжественно уволили со службы, а через две недели неторжественно и незаметно назначили заместителем управления МВД всего района.
Мама и Матвей приезжали почти каждый день. Одного Матвея мама в больницу, конечно, не пускала (в Заречный район, через полгорода, через мост, после того, что случилось со старшим сыном!..) Зато разрешала Маку оставаться у Мира в палате на полдня — с утра до обеда или с обеда до вечера. Врачи тоже не возражали. Мир потом сказал, что «это было не самое плохое время».
О чем они тогда только не говорили! О гигантских телескопах на орбите, о птеродактилях, о книжках Кира Булычёва, о доспехах римских легионеров, о подземных туннелях под фундаментом Благовещенского собора, о похожести галактик и микрочастиц. И о девочках, разумеется («Мак, только я ей ничего не сказал, а потом она перешла в другую школу…»). И о папе, которого Матвейка почти не помнил. И о всяком таком, про что могут говорить один на один только очень доверяющие друг другу мальчишки. Хорошо, когда у тебя есть такой старший брат.
Они даже сочинили сказку «Божья коровка, синяя, как небо». На самом деле это был крохотный вездеход с планеты Копейка, случайно залетевший на Землю. Экипаж «Коровки» удивлялся земным обычаям и чуть не вляпался в большую беду, но им помогли двое первоклассников — девочка Мика и ее влюбленный друг, по прозвищу Пушкин.
Сказку напечатали на ноутбуке, который мама принесла Миру (попросила у подруги). Потом без большого смущения прочитали соседу по палате, пожилому Виктору Ильичу. Виктор Ильич преподавал литературу в педагогическом колледже, месяц назад спешил на занятия, поскользнулся на тротуаре, заработал двойной перелом ноги и оказался здесь. Был еще сосед, слесарь дядя Женя, но он целыми днями пропадал в палатах у приятелей, а Виктор Ильич — всегда тут как тут. К сочинению братьев Рощиных он отнесся со вниманием. Одобрил:
— Вы, друзья, прямо братья Стругацкие. Слышали про таких?
Братья слышали, и Матвей согласился:
— Ага…
Он тут же получил от Мира хлопок по темени — за нескромность, — повалил его носом в подушку и начал крутить уши. На шум появились дежурная сестра Агнесса Игоревна.
— Это что такое! Кто-то сейчас немедленно отправится домой! А на тебя, Мирослав, я пожалуюсь Владимиру Марковичу.
Мирослав только хихикнул. Владимир Маркович был добрейшим существом. Кстати, это именно он дал Миру книжку капитана Лухманова «20 000 миль под парусами».
— Ты юноша романтического склада, думаю, тебе будет интересно… Смотри, год издания тридцать шестой, прошлый век. Тогда еще моего папы на свете не было. Только в таких учреждениях, как наша ветхая лечебница, и могут сохраняться подобные раритеты…
Оказалось, что «раритет» отыскался в больничной библиотечке, которая находилась под присмотром сестры-хозяйки Людмилы Федоровны.
Да, книжка пришлась кстати! Особенно в ту неделю, когда «ребенок (разумеется, Мак) допрыгался до распухания гланд» и был засажен дома, к Миру его не пускали. Если бы не плавание барка «Товарищ» через Атлантику, Мир извелся бы от скуки.
А так он ничуть не извелся! Он окунулся в «соленые океанские ветры» и в изучение морских премудростей: в конце книжки оказался корабельный чертеж и объяснения. Правда, не все термины были понятны, однако в наше компьютерное время какие могут быть трудности! Ноутбук был подключен к Интернету, и Мир неоднократно нырял в Сеть, чтобы узнать про такелаж, рангоут и заодно про самого капитана Лухманова. В первый раз он узнал не так уж много. Но все же выяснил, что Митя Лухманов начал плавать на парусниках с детских лет, хлебнул всяких приключений и штормов, что капитаном «Товарища» стал уже после шестидесяти лет. И еще — что в ту пору был у него сын-мальчишка Волик. Самый младший и самый любимый. В учебном плавании «Товарища» через Атлантику он был с отцом.
«Повезло пацану», — подумал Мир.
Он тогда не очень увлекался парусами и плаваниями. Иногда с любопытством читал о кругосветных путешествиях и дальних островах, но все-таки нынешние телескопы на орбитах интересовали его гораздо больше. Однако здесь, в больнице, ему почудилось, будто незнакомый сын капитана помахал ему загорелой рукой. Из давнего времени. С желтой палубы, которая пахла теплыми от солнца досками. Мир тогда так и подумал: «Запах солнечной палубы». А мальчику Волику помахал в ответ. Мысленно, конечно.
В книжке оказалось много фотографий. Правда, черно-белых, мутноватых, но это как бы набрасывало на них тень старины и загадочности. На тринадцатой странице был снимок мальчишки — в берете, тельняшке, белых штанах до колен, улыбчивого, босого. Он стоял по щиколотку в потоках воды (наверно, был аврал) и смотрел вверх. Похоже, что фото сделали с марсовой площадки.
В книжке ничего не было сказано о мальчике Волике, но Мир не раз возвращался к снимку и убедил себя, что это и есть сын капитана. Хотя бы потому, что никаких других мальчишек на снимках совсем не было. Значит, и на барке их не было. А этот — был. И словно говорил Миру: «Привет!»
А дальше стало еще интереснее.
Книжка была с помятыми уголками, в зеленоватой коленкоровой корочке с синими картинками заморских городов по углам переплета и четырехмачтовым парусником посередине. Даже если не смотреть на год издания, все равно видно, что старина. Это заметил и Виктор Ильич.
— Можно полюбопытствовать?
Полюбопытствовал. Долго листал и словно даже принюхивался. Покачал книжку на ладони.
— Удивительные бывают совпадения… Глянь в окно. Вон там, на углу, виден кирпичный дом…
— Ага. Красивый…
— Еще бы! В свое время один из самых красивых и знаменитых в нашем весьма славном городе Турени. В позапрошлом веке выстроил его для своего семейства именитый купец Холмогоров. Знаешь Холмогорский спуск у Заречной пристани? Это в честь того самого купца. И дом долго назывался Холмогорским, пока не стал Центром культуры коренных народов (а сейчас, по-моему, в аварийном состоянии). Так вот, в нем жила несколько лет писательница Надежда Лухманова. Сейчас почти забытая, а в конце девятнадцатого века очень даже популярная. Была замужем за сыном купца, известным инженером, который строил в Сибири железные дороги… Я вот и подумал: не родственники ли они с капитаном? Он ведь, судя по всему, тоже не был обделен литературным даром…
— Ой! Понятно, что родственники! Я прочитал в Яндексе, что его мать была писательница. Только там про все это коротко, и про наш город ничего…
— Если покопаться, можно найти. Любопытная тема… Едва ли сам капитан бывал в наших краях, но, возможно, здесь есть его родственники.
— Какие?!
Конечно, это фантастика, но опять вспомнился мальчик на палубе. Мир в ту минуту не думал о разнице времен.
— Дальние, конечно. Надежда Лухманова прожила здесь несколько лет, написала о нравах нашего города книгу, довольно интересную кстати. Потом развелась с мужем, вернулась в Петербург. После участвовала корреспондентом и сестрой милосердия в Русско-японской войне… Слышал про «Варяга» и Порт-Артур?
— Господи, ну конечно!
— Так вот, там она вела себя крайне храбро. Но вскоре умерла где-то на юге…
— А родственники-то?..
— Да! У нее и мужа, инженера Холмогорова, здесь родился сын, сводный брат Дмитрия Лухманова, капитана… Он остался навсегда с отцом. И возможно, завел потом семью, появились дети, племянники капитана… Может быть, они даже не были знакомы с капитаном, но все равно родная кровь. Сколько на свете таких вот взаимосвязей, а? Если вдруг станешь литературоведом или историком — готовая тема для докторской диссертации…
Мир, конечно, не собирался делаться кабинетным ученым. Но мысль о взаимосвязях зацепила его. Ему словно протягивал руку мальчишка с палубы «Товарища». И сюда же приплелась песенка, которую сочинила девятиклассница Зоя Вертицкая в клубе «Резонансы».
Да, связаны все судьбы очень туго,
Поскольку все мы на одной планете,
И если лучше будем знать друг друга,
Стрелять не станем ни в кого на свете.
Давайте пусть бомжи и президенты
Однажды поглядят друг другу в очи,
И, может, прямо с этого момента
Стрелять в людей никто уж не захочет.
Песенку сочли чересчур наивной, похихикали над ней (Зоя даже всплакнула, ее утешали). Но руководитель «Резонансов» сказал, что «здесь что-то есть». И Мир подумал, что да, есть. К тому же и мелодия (тоже Вертицкой) была славная. Плохо только, что президенты этой песенки не знали (и бомжи, разумеется, тоже), поэтому стрельба и прочие гадости на земле продолжались.
Не знали, конечно, той песенки и четверо, которые напали на Мира Рощина. «А может, и хорошо, что напали», — мелькнуло однажды у Мира. Да, ведь без этого случая не было бы долгих «шептательных» бесед в палате, когда братья открылись друг другу так, как не сумели бы за многие месяцы или годы. Не было бы времени обдумать много всего — от живой сути космических телескопов до бессмертия человеческих душ. Вот только мама настрадалась за эти шесть недель. Но зато появилась у Мира книжка Лухманова. Оказалось — не зря.
При выписке Владимир Маркович украдкой сунул книжку Миру:
— Забирай. Ответственность перед Людмилой Федоровной и угрызения совести я беру на себя. К тому же говорят, что для культурного человека кража книги не особенно большой грех…
— Да, он у нас очень культурный… — сунулся Матвей, который пританцовывал рядом. — Ай! Владимир Маркович, скажите ему, что культурные люди не должны давать подзатыльники младшим братьям!
— Ну, это зависит от обстоятельств, — уклончиво отозвался старший хирург. — Мир, друг мой, подожди-ка… Скоро я уеду отсюда в Пятигорск на постоянное проживание… а точнее «на доживание», и едва ли мы еще увидимся. И хочу оставить тебе подарок. Дай-ка на минуту книжку…
И он авторучкой нарисовал на последней странице с надписью: «Содержание» значок размером с ноготь — овал с поперечинкой.
— Знаешь, что это такое?
— Знаю. Это старинная буква «Фита». Да?
— Совершенно верно. Раньше с нее начинались разные имена: Федор, Фома, Фемистокл… А еще это был тайный знак… Слушай, расскажу. И пусть слушает младший брат, который считает тебя культурным человеком, несмотря на полученный подзатыльник…
— Он любя, — заступился Матвей.
Якорная цепь
Все это Матвей рассказал Маше, пока увязывали в сноп еловые ветки, заталкивали их вместе с коробкой в кладовку, подметали в комнате «послеёлочный» мусор и жарили глазунью с колбасой, потому что оба пришли к выводу: «Лопать хочется чудовищно».
— Книжку Лухманова мы с Миркой потом читали вдвоем. Понимаешь, она вовсе не приключенческая, местами даже скучноватая, но читаешь — и кажется, будто она сама оттуда… ну с барка «Товарищ». Будто побывала в плавании…
Казалось бы, Маша могла возразить: «Но ведь тогда она еще не была написана!» Однако она сказала:
— С тем мальчиком, сыном капитана, да?
— Да! — обрадовался Мак такому пониманию.
— А можно ее посмотреть? Я люблю старые книжки!
— Сейчас, только дожуем…
Дожевали, облизали губы, вымыли в четыре руки сковородку и вилки. Мак потянул Машу в их с Миром «кубрик» с двухъярусной кроватью.
— Садись… — Он дернул с полки потертую книжицу. С размаху сел рядом с Машей. — Вот, смотри, это и есть «Товарищ»…
На обложке был оттиснут четырехмачтовый парусник.
— Похож на «Крузенштерн», у нас такая открытка есть…
— Похож, но не он. «Крузенштерн» ходит до сих пор, а этот «Товарищ» погиб в Мариуполе во время войны, под бомбежкой… А вот тот парнишка на палубе.
— Волик?
— Наверно, да… Маш, а вот значок, который нарисовал доктор, Владимир Маркович…
— Мак, а что он означает? Ну, кроме того, что старая буква?
— Это эмблема общества ТЭК…
— Какой ТЭК?
— Владимир Маркович рассказал тогда, что у него был любимый дядюшка, а у того в детстве была компания друзей. Крепкая такая компания… Весной они делали кораблики из сосновой коры… как в наше время из пенопласта… И устраивали парусные гонки в луже у пристанского склада. Это была не просто игра, а вроде как обычай. Они потом, когда подросли и стали разъезжаться, дали обещание…
— Какое?
— Трудное, конечно… Что будут каждую весну собираться в Турени и устраивать такие гонки в той луже.
— И собирались?
— Я же говорю: трудное обещание. Не всегда его выполнишь. Собирались раза два или три…
— Все равно хорошо… Мак, а почему ТЭК?
— А! Это значит «Тайный экипаж корабельщиков»…
— Почему «тайный»? Они же ничего плохого не делали!
— Для интереса. Как в приключенческой книжке… У них еще пароль был. Когда встречались, один говорил: «Бом», а другой отвечал: «Брам». Это как сигнал корабельного колокола… А в общем-то я про них почти ничего не знаю, и Мир не знает. Он потом, когда начал копать про все такие дела, выяснил адрес Владимира Марковича в Пятигорске и написал, хотел выспросить подробности про его дядюшку. Но ответили, что доктор умер. У него, оказывается, была лейкемия…
Они переглянулись и опустили глаза: оба подумали про Огонька.
— Мак, а почему значок у них был такой?
— Означает крепкость дружбы. Смотри, он будто звено от якорной цепи. В морских цепях все кольца такие, с перемычками для прочности. Это даже у нас в городе можно увидеть.
— Ой, где?
— Помнишь якорь и большие весы у стены исторического музея? Там еще каменная доска в память о купеческих плаваниях по Туре… Цепь такая же…
— Весы помню и якорь помню, а цепь… я не обращала внимания…
— В следующий раз взгляни и убедишься. А потом я еще покажу, в одном месте… Ого! Кажется, братец возник…
В прихожей слышалась возня. Стукнули о пол сброшенные башмаки.
Розовый от холода Мирослав Рощин заглянул в «кубрик».
— Ха! «А мы сидим вдвоем, сидим, как птенчики…» Откуда явление женского существа в суровой мужской обители?
— Это Маша Чешуйкина из пятого «Б». Она оказалось беспризорной, и я спасал ее от крещенских морозов.
— Я вижу, что Маша Чешуйкина. Наконец-то у тебя, Мак, завелись приличные знакомства… Мария, привет!
— У меня все знакомства приличные! Весь наш класс! — вступился Мак за дружный коллектив Андрея Ренатовича Ибрагимова.
— Но здесь не класс, а особый случай…
— Маша, давай поколотим его. У меня одного не получается…
— Мы разбирали елку, — сказала Маша.
— Герои!
— А еще Мак рассказывал про капитана Лухманова и про ТЭК…
— Болтун — находка для шпиона…
— Мир, я разве шпион? — обиделась Маша (наполовину всерьез).
— Я шутю…
— И там же нет никаких секретов! — возмутился Мак. — Ты все это рассказывал в нашем классе на сборе…
— Я ведь уже раскаялся!.. Просто Лухманов — это моя тема. Я отношусь ревниво, когда ее излагает кто-то другой. Тут мое авторское право.
— Авторская жадность…
— Это одно и то же… Я чую запах яичницы. Конечно, вы ее пожарили, стрескали и на мою долю не оставили ни крошки…
— И даже сковородку вымыли, — горько призналась Маша.
— Мир, мы же не знали, что ты придешь!.. Мы сейчас поджарим на твою долю!
— Жарьте! А я вам спою новую песню, которую сочинила Зоечка Вертицкая…
— А-а! Это которая «давайте пусть бомжи и президенты однажды поглядят друг другу в очи»?
— Да. Она в прошлом году поступила на филфак, но продолжает ходить в «Резонансы». Стала решительная, уже не роняет слезы и обрела новый творческий стиль… Пошли на кухню…
Мак и Маша начали возиться у плиты, а Мир взял гитару и устроился на табурете.
— Называется «Педагоги-людоеды»…
И он запел. Мелодия была похожа на старую песенку «С неба звездочку достану и на память подарю», а слова такие:
Вовсе отдыха нам нету,
Мы в забот по целым дням:
Караулим скверных деток,
Чтобы сделать их ням-ням.
Раз учительниц не слушаль
И упрямился весь день,
Мы тебя немножко скушаль
За плохое поведень.
Посидишь у нас ты в пузе,
Где хоть выколи глаза,
Одинок, как Робин Крузе,
И запросишься назад.
В людоедческом желудке
Неуютно в темноте,
Теснота ужасно жуткий,
Да и запахи не те.
Ты нам там совсем не нужен,
И, гуманности любя,
Мы свой пузо поднатужим,
Чтобы выкакать тебя.
Все захлопают в ладоши,
Видя, как ты стал послуш.
Будешь ты совсем хороший,
Но сперва помойся в душ.
— Ну как? — спросил Мир, прихлопнув струны.
— Жуть какая… — Маша помотала головой, и веснушки отбросили крохотные блики.
— Забавно, — сказал Мак. — Только пахнет санузлом.
— Есть немного. Зато здоровая мораль: дети должны слушаться…
— Санузла тут больше, чем здоровой морали…
— Я передам твое мнение Зоечке.
— Только пусть не роняет слезы…
— Не будет. Но поймает тебя и «немножко скушаль»… как я эту яичницу…
— Я пострадаю за правду.
— Друг мой, сейчас это не модно. Нынче на страданья идут исключительно ради прибыли.
— Но не все же…
— Как правило…
— Не «как»… Маша, можно, я расскажу про твою прическу?
— Ты с ума сошел!
— Но почему? Ты ведь мне рассказала, а Миру разве нельзя? Это же героическая история, ради дружбы!
— Мир решит, что я тоже ради прибыли. Ради бинокля…
— Ради Даньки!.. Маш, я расскажу.
— Болтун — находка для шпиона.
— Я шпион, да? — решил обидеться Мир.
— Ну… пусть Мак расскажет потом, без меня…
— Пусть, — великодушно решил Мир. — Дети, яичница была восхитительна!..
— Маша, а с Данькой ты потом виделась? — спросил Мак.
— Я с ним теперь каждый день вижусь, в школе. Он после Нового года перебрался с мамой в город. У них там, в поселке, начались какие-то истории с жилплощадью, отец уехал на заработки, а они сюда, к бабушке… Я специально к Ольге Петровне ходила, просила, чтобы она его в свой класс взяла. Он же тихоня, в другом классе могут затюкать…
В прихожей раздалась громкая птичья трель.
— Мой телефон! — подпрыгнула Маша. — Наверно, папа звонит!.. — Она выскочила за дверь. — Да, папа!.. Да, потому что батарейка села… А ты ведь тоже не отвечал… Нет, не в школе, а у одного мальчика, у Матвея Рощина из пятого «А», он рядом со школой живет… Мак, какой у вас адрес? Папа заедет!.. Папа, это улица Кожедуба, дом три, старинный такой дом, прямо памятник истории. Квартира на втором этаже… Только будь осторожнее: перед домом лопнула труба…
Она запрыгала на скрипучем полу — видимо, натягивала свою высохшую амуницию. Потом сообщила в дверь:
— Папа появится через пятнадцать минут…
Он появился через двадцать — слегка застрял перед могучей наледью, оставшейся от недавнего фонтана. Позвонил, спросил с порога:
— Здесь ли расположено убежище, в котором приютили мою беспризорную дочь?
Он был в курчавой барашковой шапке, и такой же курчавой была его рыжеватая бородка. На ней таяла изморозь. Гостя наперебой заверили, что убежище именно здесь и дочь — тоже.
— Отогретая и накормленная, — добавила Маша. — Папа, это Матвей, то есть Мак. А это Мирослав. Мы один раз выступали в концерте, он играл на гитаре и пел песню «Там, за островами», ты был тогда…
Папа пригляделся и сказал, что помнит. Потом добавил:
— Благодетели. Какими добрыми делами я могу расплатиться за ваше великодушие?
— Маша уже расплатилась, — хихикнул Мак. — Помогла мне убрать елку. А то мы с Миром целую неделю не могли собраться…
— Жаль, ты не видел, какая была красивая, — добавила Маша.
— Жаль, — согласился папа Чешуйкин. — Но ты мне расскажешь, когда поедем. Собирайся, душа моя…
— Простите, а вы в какую сторону поедете? — вдруг вмешался Мир. — Случайно не через центр?
— Не случайно, а закономерно. Ибо наша скромная обитель на улице Челюскинцев, за рынком. Надо вас куда-то подбросить?
— Как раз туда! Ко Дворцу школьников. Там у нас встреча с ансамблем «Скворечник»… Мак, поедешь?
— Нет. Это у одних «трень-брень» на уме, а у других куча домашних дел.
— Ох-ох! Что за дела?
— Мама просила вымыть две большие кастрюли и вычистить старую сковородку.
— Это работа на пять минут!
— Потом буду лежать, смотреть в потолок и думать про все на свете.
— Тоже работа, — согласился Мир. — Мак, а ты не мог бы помочь мне с моим «Про все на свете»?
— Я так и знал! Снова давить клавиатуру?
— Мак, там немножко…
— Ладно… Только если это не окончательная чепуха…
— Там исключительно мудрые мысли!.. Тетрадка у меня в ящике…
Старинный почерк
Тетрадка так и называлась — «Про все на свете». Она была пухлая, в девяносто шесть листов, слегка помятая, в клеенчатой корочке кофейного цвета. Мирослав Рощин записывал в нее «соображения», которые время от времени приходили в голову. Самые разные. Казалось, не проще ли отстучать их на компьютере, а потом, если надо, распечатать на принтере? Но не всё, что проще, полезно для души.
Мир делал записи на клетчатых страницах стальным старинным перышком, вставленным в деревянную ручку. Такими писали школьники в середине двадцатого века. Макали перья в чернила и выводили буквы, стараясь сохранять «нажим и наклон». В наше время кому нужна такая бредятина? Однако Миру Рощину была нужна. Он приохотился к ней, когда был третьеклассником.
Мир учился у Ольги Петровны, а она часто рассказывала интересные вещи. В том числе и про то, как жили школьники в прежние времена.
— Писали фиолетовыми чернилами, старательно, даже высовывали кончики языка от усердия… Чернила наливали в специальные склянки, которые назывались «непроливашки». Перья поскрипывали, порой с них срывались кляксы…
— Несчастные люди! — пожалел давних школьников сумрачный Стасик Маркушин.
— Ну, не такие уж несчастные. Красиво написанная строчка доставляла ученику удовольствие. Ведь знание каллиграфии вносит в душу человека стройность…
— Знание чего? — по-прежнему сумрачно спросил Маркушин.
— Каллиграфии, дорогой мой. Это искусство красивого письма. Оно всегда было частью человеческой культуры, знания о языке. Красиво пишешь — правильно думаешь, точно излагаешь то, что хочешь сказать… Это сейчас напечатанные на компьютере строчки не отражают характера человека. А во времена гусиных и стальных перьев…
Мир поднял руку:
— Ольга Петровна, Пушкин писал гусиными перьями, а у него был ужасный почерк…
Ольга Петровна немного помолчала.
— Мирослав, ты на первый взгляд прав. Однако в почерке Александра Сергеевича есть своеобразная прелесть. Порывистость, устремленность души. Слияние написанных строчек с яркими мыслями… А бывают и другие примеры. Это когда почерк будто зеркало характера. Станете постарше — прочитаете повесть Гоголя «Шинель» про несчастного, но очень доброго человека, которого звали Акакий Акакиевич. И роман писателя Достоевского «Идиот» о князе Мышкине…
Кто-то (похоже, что все тот же Маркушин) хмыкнул: мол, глупые имена. «Дурак», — подумал Мир. Повесть «Шинель» он уже читал. К тому же в нем шевелилось ощущение, будто он невольно обидел Ольгу Петровну замечанием о Пушкине. И он сказал, чтобы загладить виноватость:
— Чурка ты, Маркуша…
— На перемене поглядим, кто чурка! — пообещал хмурый Стасик.
— Очень я тебя испугался…
— Ну-ка, не петушитесь, — попросила Ольга Петровна. — Лучше я вам покажу, как принято было писать в прежние времена. Я их еще немножко помню… — И она принялась выводить на доске мелом крупные строчки:
МОРОЗ И СОЛНЦЕ; ДЕНЬ ЧУДЕСНЫЙ!
Получалось в самом деле красиво — с изящным наклоном, плавными нажимами в середине букв и завитушками.
«Как на старинном документе», — подумал Мир.
— Нам тоже писать? — с опаской спросил ленивый Максим Толбухин.
— Не надо. У вас все равно не получится… Но если вы вдруг дома разыщете в Интернете старые прописи или найдете бабушкин букварь с образцами давнего письма, попробуйте сами написать так две-три строчки….
— А про что? — спросил Мир.
— Про что хотите… И принесите мне. Если там будет что-нибудь умное и красиво написанное, поставлю хорошую оценку.
— А если ничего не будет? — спросил ленивый Толбухин.
— Значит, никакой оценки. Не бойся, двойку не поставлю…
Написали немногие, человек пять. Остальные отговорились, что не нашли нужных образцов. Но Мир нашел. Причем не в компьютере, а на книжной полке, где мама хранила букварь 1946 года. Это была память о дедушке, папином отце. А значит, и о папе…
Тетрадки в косую линейку, разумеется, не нашлось, пришлось писать на листе в клетку и видеть перед собой старинный наклон мысленно. Стальные перья были: мама на работе ими делала рисунки для буклетов. Нашлись и чернила, только не фиолетовые, а черные и синие. Мир стал писать синими: больше похоже на старый школьный стиль.
Я люблю на звезды смотреть,
Воздух вобравши в легкие.
В нем замирает душа.
Только жаль, что звезды очень далекие,
Их лучи к нам лететь не спешат.
Эти стихи он сочинил в первом классе и больше рифмованных строчек никогда не складывал. Но сейчас показалось, что для старинного почерка нужно что-то возвышенное. И опять представился небосклон в созвездиях и обращенные к нему телескопы.
Он очень старался, когда писал (даже кончик языка высунул). Буквы выходили не такие красивые, как у Ольги Петровны и в букваре, но… что-то все-таки получалось. А главное, Мир вдруг почувствовал, что это занятие ему нравится. Может, правда, люди потеряли частичку радости, когда наплевали на старое искусство каллиграфии? А Мир сейчас коснулся утерянного секрета и будто снова нашел эту радость.
Ольга Петровна очень радовалась работам пятерых энтузиастов. Всем поставила пятерки. А Мирослава Рощина хвалила больше всех. Потому что у него строчки оказались самые ровные, буквы самые старательные и правильные. Ну и стихи к тому же…
— Ты их сам сочинил?
— Ой, да это давно. Нечаянно…
— Очень неплохо…
Он вдруг пообещал:
— Я, может быть, что-то еще напишу. Не стихи, но таким же почерком…
— Понравилось?
Он почему-то засмущался и кивнул.
Следующий образец каллиграфии Мир показал Ольге Петровне в конце мая, когда закончили четвертый класс. Ребята расставались с Ольгой Петровной и сочинили для нее послание. Написать его на альбомном листе поручили Миру: всем уже был известен его талант. И он вывел старой прописью:
Во все наши дни и в любую погоду
Мы жили все с вами четыре года.
И что расстаемся мы — не беда.
Мы рядышком будем, конечно, всегда.
Похоже, что Ольга Петровна даже прослезилась. Каждого чмокнула в заросшие макушки, а Миру сказала:
— Ты стал писать еще красивее. Наверно, тренируешься?
Он опять застеснялся и выговорил:
— Иногда…
А по правде он тренировался не иногда, а часто. Нравилось, когда из-под упругого пера появляются на свет буквы с завитушками и складываются в слова, от которых слегка веет стариной и загадками. Сначала он писал просто так: всякие имена и коротенькие фразы, названия кораблей и городов, какие-нибудь поговорки или строчки из стихов. Главное — сама процедура письма. Тетрадку он не прятал, и однажды ее увидела мама. Ну… другая мама сказала бы: «Чем заниматься ерундой, учил бы правила или решал примеры». Но мама братьев Рощиных заметила:
— Почерк изящный, ничего не скажешь. Но почему такая абракадабра? Записывал бы какие-нибудь умные мысли. Получится двойная польза: и каллиграфия, и тренировка ума…
— А если их нету, умных-то…
— Ох уж! Совсем нет? Вон как складно вчера убеждал Матвея, что скорость света совсем не предел…
— Конечно, не предел! Потому что иначе как люди преодолеют бесконечность Вселенной?
— Ты думаешь, ее надо преодолевать? — с неожиданной серьезностью спросила мама.
— Обязательно! — вмешался Мак. — Зачем тогда было ее создавать? Это самую Вселенную…
— Да, — сказал четвероклассник Мир.
— Вот возьми и напиши про это.
Мир поскреб макушку и… написал. Правда, сочинять длинные предложения было ему лень, но он вспомнил умную фразу, что «краткость — сестра таланта» и начертал в тетради:
«Эйнштейн был очень умный человек, но все-таки он ошибался. То есть не все додумал до конца. Скорость света когда-нибудь преодолеют. Потому что иначе Вселенная не имеет смысла. Зачем она, если до ее края надо добираться миллиарды лет? Когда-нибудь можно будет долететь моментально, вообще без времени. Говорят, что уже делаются такие опыты под названием „прокол пространства“, только они засекречены. Но это маленькие опыты, а когда-нибудь удастся сделать крупный. Наверно, с помощью громадного телескопа-излучателя, который выведут на орбиту. Он будет в тысячу раз больше „Хаббла“»…
Такой вот научный труд изложил Мирослав Рощин в своей тетради. Пока он писал, первоклассник Мак («капитан Мак’Вейк — любопытный нос») поглядывал через его плечо.
Прозвище Мак’Вейк придумалось однажды, когда братья устроили игру-фантазию «Раз пираты, два пираты, в этом мы не виноваты». Придумалось почти само собой, и Мир навсегда приклеил его к Матвейке. Тот не спорил. Он вообще редко спорил с братом, потому что знал: тот умнее и опытнее в жизни, а главное — любил брата спокойно и преданно.
Мак’Вейк умел разбирать витиеватые старинные прописи. Мир не прогонял брата, лишь просил иногда:
— Не сопи.
— Я тихонько соплю… А что такое «Хаббл»?
— Громадный телескоп, который висит над Землей на орбите, как спутник. С его помощью сделано множество астрономических открытий… Но он сейчас не самый крупный, есть гораздо больше…
— А они не грохнутся от тяжести?
— Не грохнутся, если рассчитать правильно…
— Мир, ты такой умный! — слегка подхалимски заметил Мак. — Ты все это в Интернете разузнал?
— Конечно! Там полно всякого…
— Да! А мне почему-то не велишь забираться в Интернет!
— Это мама не велит. А меня только просит, чтобы я следил за тобой… Я, по-твоему, не должен слушаться маму?.. Да ты ведь все равно забираешься.
— Я только чуть-чуть…
— И я ни разу не выдал тебя…
— Потому что на братьев не ябедничают… Мир!
— Что?
— А давай ты будешь писать в тетради, а я то, что написано, стану перепечатывать на диск.
— Это зачем?
— Ну… вдруг с тетрадкой что-нибудь случится! И твои ученые мысли погибнут! А если перепечатать, они сохранятся…
Миру была известна фраза из романа писателя Булгакова:
— «Рукописи не горят»!
Мак недавно смотрел передачу про книгу «Мертвые души» и тут же вспомнил:
— У Гоголя вот сгорела…
Что ни говори, а находчивый был брат.
— Тебе просто нужен законный доступ к компьютеру! Чтобы почаще…
— Ну и… да… А то, что ты пишешь, мне тоже интересно. Младшие братья должны набираться ума у старших…
Мир подумал, что, может быть, и в самом деле полезно, если сохранится компьютерная копия тетрадки. Для потомства (хи-хи!). От Мака у него секретов не было. Только…
— Но больше никому ни словечка про то, что написано!
— И маме?
— Мама, если надо, сама прочитает…
Мак с той поры перепечатывал записи Мира регулярно. Иногда они обсуждали их и даже спорили (например, какого размера в поперечнике черные дыры Вселенной или какая книга лучше: «Трудно быть богом» или «Хроники Нарнии»). Мир привык, что брат постоянно копирует его рукописные тексты, и даже тревожился, если Мак такое дело затягивал. Теперь уже непонятно было, кому это больше надо: старшему или младшему? Миру нравилось выводить в тетрадке изящные строчки со всякими «неожиданными откровениями», а Маку стучать на клавиатуре и видеть, как мысли брата обретают четкую типографскую форму.
Мак печатал, поглядывая в тетрадь.
«Физик Перельман сумел доказать теорему Пуанкаре. Ему за это присудили премию в миллион долларов. А он отказался. Дурак… Ну нет, не дурак, а совершенно равнодушный человек. Деньги ему не нужны — ему нужна сама по себе наука, но ведь он мог отдать этот миллион в медицину. Это спасло бы многих таких ребят, как Огонек. Но Перельману, видимо, наплевать на людей, ему важна только голая наука. Но зачем эта наука и для кого эта теорема, если не будет людей? Если их не будет, не станет и Вселенной, ведь никто не сможет ее увидеть и понять. Это даже не моя мысль, а Матвея. Он недавно сказал: „Если какую-то вещь никто не видит и никто про нее не знает, ее все равно что нет на свете…“»
Мак перепечатал этот абзац со скромной горделивостью. Потому что Мир согласился с этим доводом, когда они рассуждали о Творце Вселенной. Оба брата согласились, что без Творца Вселенная возникнуть не могла, но у младшего такое доказательство прозвучало более четко и лаконично.
А дальше Мир писал совсем про другое:
«Недавно зацепил в Инете еще одну статью про Лухманова и там успел прочитать, будто его младший сын, Волик, тоже стал моряком, а когда умер, его похоронили в Севастополе. Но я лишь чуть-чуть зацепил эту строчку, и тут вырубили электричество. А потом я эту статью найти никак не мог. Так обидно!..»
«Еще бы не обидно!» — согласился с братом Мак.
А Мир писал дальше.
«Удивительно, как много всего переплетается на свете. Наш город и Севастополь. Они так далеко друг от друга, и моря у нас нет, а все равно… Торпедные катера, которые были построены на нашей судоверфи, воевали на Черном море. Говорят, тюменский катер был первым из тех, кто ворвался в севастопольские бухты, когда освобождали город от фашистов. Он теперь стоит, как памятник, на базе катеров у Карантинной бухты. А у нас такого памятника нет. Я про это сказал в прошлом году, когда была экскурсия на новой набережной. Экскурсоводша стала хвастаться бронзовым кораблем Беринга, а я не выдержал: „При чем здесь Беринг? Он у нас не бывал! Лучше бы поставили здесь торпедный катер“. Какие-то тетушки завозмущались, но тут подскочил корреспондент с ТВ. „Мальчик, а что ты еще знаешь про катера? А про другие суда, построенные в Тюмени? А хочешь принять участие в конкурсе?“ С той поры и завертелось…»
«Странно, — подумал Мак. — Дело было в прошлом году, а почему Мир написал про это лишь недавно? Будто его что-то тревожит».
Когда что-то тревожило Мира, это сразу отзывалось в Матвее.
А дальше было еще вот что.
«Капитан Лухманов никогда не был в нашем городе. Но его мама жила здесь несколько лет. И потом он от нее, наверно, слышал про наш город. Это ведь тоже связь. А сам он много раз бывал в Севастополе, потому что командовал учебным клипером „Великая княжна Мария Николаевна“. Я видел этот фрегат на картинке, он похож на „Диану“. Иногда думаю: неужели в самом деле окажусь на „Диане“? Вот было бы чудо! Только почему-то временами грызет тревога, будто делаю что-то не так».
Мак тряхнул головой: «Мир, ты все делаешь так. Даже не сомневайся!»
Чтобы прогнать беспокойство, Мак включил в Интернете «Панорамы Севастополя» и минут пятнадцать путешествовал по белым приморским улицам, двигая курсор по начерченным на мостовых линиям. Графская пристань, Приморский бульвар, Артиллерийская бухта, Хрустальный мыс, Карантинная бухта. Где-то здесь военная база, на которой стоит тот самый катер-памятник. Мак нашел и его, но где катер построен, сказано не было.
«Интересно, есть на нем какая-нибудь отметка, что он в самом деле наш? Или это просто чьи-то догадки? Мир уверен, что не догадки, а чистая правда».
Мак ощутил укол совести, будто без спросу, украдкой от Мира, удрал к морю в одиночку. Обычно они гуляли по Севастополю вдвоем. Он виновато подышал и переключился на новости Яндекса.
И сразу: «ЧП в Санкт-Петербурге. Полицейский лейтенант забил до смерти подростка-восьмиклассника…»
То, что было написано дальше, заставило Мака задрожать. Парнишка по имени Никита вечером возвращался с тренировки. Трое пьяных ментов заволокли его в отделение, стали требовать признания в каких-то кражах. Лейтенант с таким простым, безобидным именем Денис Петров схватил черенок от швабры и начал избивать… Потом они увидели, что Никита уже почти не дышит, вызвали «Скорую». В машине мальчишка умер…
В классе, где учился Мак, тоже был Денис Петров. Безобидный такой, улыбчивый… Неужели и он когда-нибудь может так поступить?
Мак попробовал читать подробности, но вместо них будто видел перед собой Мира. Тоже восьмиклассник. Два года назад тоже чуть не убили. Ну там хоть понятно: шпана, отморозки. А здесь-то!..
И что теперь с мамой этого Никиты?
Наверно, то же, что было с их мамой, когда сообщили о гибели самолета, в котором летел отец. Мак был малыш, не помнил того момента, но теперь показалось: помнит… Да ведь и тогда, когда избили Мира, на маму было тяжело смотреть.
Вот тебе и бесконечная Вселенная! Сколько в ней зверства… Откуда оно? Уже не первый раз мелькнула мысль, что, наверно, это не люди. Наверно, подосланные на Землю агенты с какой-то чудовищной галактики. Мак и Мир уже не раз говорили об этом…
Мак набрал номер.
— Мир, это я… Тут в Интернете… я прочитал только что… в Питере…
— Мак, я знаю. Я приеду сейчас.