Партизанская хроника. Станислав Ваупшасов

Оглавление
  1. ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  2. 1
  3. 2
  4. 3
  5. 4
  6. 5

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Перешедшие на сторону партизан украинцы ушли с Воронянским. У нас из его отряда для связи остались Михаил Гуринович и Максим Воронков. Мы продолжали путь. Остановившись, я пропустил мимо себя весь отряд. По невеселым лицам партизан и обрывкам их разговоров я понял, насколько тяжело переживали многие расставание с отрядами Долганова и Воронянского. Кое-кому, видимо, казалось, что теперь мы уже не то грозное соединение, что было еще недавно.

Наша задача состояла в том, чтобы, не вступая в бой, оторваться от преследовавших нас карателей, незаметно проскочить мимо многочисленных немецких гарнизонов и уйти из блокированного района.

Подойдя к комиссару, я спросил:

— Ну как чувствуешь себя после разделения?

— Грустно, — признался он, — сжились, сроднились с теми отрядами.

— Конечно, грустно с друзьями расставаться, — сказал я. — Но боюсь, что кой у кого в отряде эта грусть смахивает на боязнь: «Не слишком ли туго нам одним придется?»

— А вот мы на привале поговорим по душам, — быстро ответил комиссар.

На день решили остановиться в лесу, недалеко от Минска, около шоссе Минск — Бегомль. На карте это был смешанный лес, однако мы нашли там только пни да небольшие кусты. Рассветало. По шоссе проносились немецкие автомашины. Можно было разбить несколько из них и перейти шоссе, но тогда мы выдали бы себя, и потерявшие нас каратели вновь напали бы на наш след, а перед нами открытая местность и длинный июльский день. Сейчас каратели отстали от нас на двадцать километров. Мы хорошо скрыли свои следы и могли позволить себе отдохнуть. Я дал команду: «Привал». Измученные партизаны поскидали с плеч вещевые мешки и повалились на землю. Во все стороны направились часовые.

— Эх, тяжело будет одним прорываться, — услышал я вздох.

Я приподнялся, собираясь подойти к приунывшему партизану, но увидел, что Морозкин уже там.

— Нет, дружок, — говорил комиссар. — Когда надо без шума пройти, малым числом легче… Припомни, как мы фронт переходили. Вот то-то. Будь нас тогда втрое или вчетверо больше, разве проскочили бы без потерь?

— А потом ты другое в расчет возьми, — поддержал комиссара бывший пограничник Малев, — если бы сейчас были вместе все отряды, в этих кустах нам бы не разместиться, а теперь мы свободно расположились здесь. Если бы нас было еще меньше, то мы могли бы и днем перейти шоссе.

— А когда понадобится ударить покрепче, то, будьте покойны, людей у нас снова будет достаточно, — говорил Морозкин. — Основа партизанской тактики — маневренность: в одних случаях — мгновенно рассредоточиться, рассыпаться, исчезнуть для противника; в других — также быстро собраться в кулак…

Я заметил, что партизаны, несмотря на крайнюю усталость, подходят к говорящим, слушают. Решил тоже принять участие в разговоре. Партизаны повеселели, и все-таки день тянулся нестерпимо медленно.

Солнце как будто не хотело садиться. Низкие кусты не давали возможности встать, страшно хотелось курить, но это было строжайше запрещено. Во второй половине дня вблизи нашей стоянки послышался звон колокольчиков. Это забрели коровы. Они испуганно и подозрительно смотрели на партизан. Вскоре раздались голоса пастухов, и трое мальчиков вышли из кустов. Заметив часовых, они хотели убежать, но их успели успокоить. Я подошел к подросткам, усадил их возле себя и, развязав вещевой мешок, дал им по куску сахару.

— Это вам прислали из Москвы, — сказал я.

У ребят заблестели глаза.

— Нам? — широко раскрыл глазенки меньший.

Старший мальчуган снисходительно усмехнулся и по-приятельски подмигнул мне.

— Конечно, вам, — продолжал я. — А когда вы в последний раз видели партизан?

— О, уже давно, — грызя сахар, отозвался меньший.

— Если не знаешь, так не суйся, — покраснев, вмешался старший, спрятавший свою долю в карман. — У моего отца позавчера были…

— Не врешь? — переспросил я.

— А если правда, тоже нехорошо всем рассказывать, — строго сказал я.

Парнишка еще больше покраснел и, запинаясь, стал оправдываться.

— Я… я… не всем, я только вам. Ведь вы партизаны?.. Правда?..

— Ох, и слаб же ты на язык! — махнул рукой молчавший до сих пор третий.

— Сейчас тебе повезло, — сказал я. — Мы действительно партизаны. А нарвись ты на полицаев да расскажи им об отце — они бы его убили. Да и сейчас… Уж лучше я не отпущу вас, пока мы не уйдем отсюда. А то и о нас кому-нибудь расскажете.

Они растерянно переглянулись.

— Так нельзя, — заговорил третий, очень бледный и худенький, не по возрасту сдержанный, — мы с вами будем сидеть, а коровы забредут куда-нибудь, попадут еще к немцам, — рассуждал он. — Пусть двое здесь останутся, а я сбегаю посмотрю на коров, за меня можете быть спокойны.

Мне понравился этот мальчонка, и я разрешил ему уйти. Он быстро вернулся. Тогда отправился тот, который слишком пооткровенничал. Я был уверен, что он не забудет моего внушения.

По шоссе продолжали двигаться колонны автомашин с солдатами и техникой. Мы вынуждены были бездействовать, поэтому день показался тяжелее любого похода. Мы легко вздохнули, когда на землю спустилась темнота. Поползли к шоссе, широкой прямой лентой перерезавшему холмы и кустарник. От него веяло запахом пыли и бензина.

— Остановиться! — скомандовал я и подозвал Лунькова и Морозкина.

— Правильно решил, — улыбнулся подошедший Луньков.

— Что решил? Ведь я ничего еще не сказал.

— И без этого понятно. Не поставить мину на этом шоссе было бы непростительно. Мы должны обязательно ее поставить на память фашистам, в честь нашего благополучного ухода от карателей, — шутливо сказал Морозкин.

Карл Антонович быстро выкопал ямку на шоссе, положил в нее пять килограммов тола. Но как быть? Шоссе широкое, мина занимает маленькое местечко, может пройти много машин, прежде чем какая-либо из них наскочит на заряд. Тогда Карл Антонович принес дощечку, лежавшую недалеко от шоссе, положил ее на мину поперек шоссе и тщательно замаскировал.

— Теперь не проскочит. Нам было ясно без слов.

Хотелось посмотреть, как взлетит на воздух немецкая автомашина, однако короткая летняя ночь не позволяла ждать, и мы продолжали путь. Шедший впереди Гавриил Мацкевич хорошо знал местность и умело руководил разведчиками.

В полночь прошли шоссейную магистраль Минск — Москва, достигли железной дороги. Кругом было тихо, только мерно гудели телеграфные провода. Мы развернутым строем проскочили через полотно железной дороги, залегли в лесу. Подрывники заминировали обе колеи.

На рассвете отряд вброд перешел реку Плиса. Главные мытарства позади. Мы находились в относительно безопасном районе, хотя впереди оставалось еще немало препятствий. По пояс в воде, мы в течение десяти часов форсировали труднопроходимые Судобовские болота. Затем остановились на короткий отдых, чтобы высушить и вычистить одежду. Немного приведя себя в порядок, партизаны легли, но сон не шел. От усталости кружилась голова: во рту было горько. С жадностью пили болотную воду.

Тронулись дальше. Через два часа вышли к деревне Замостье Смолевичского района. Зайдя в деревню, выставили часовых. Отсюда было недалеко до лагеря отряда Сацункевича. Его делегаты пошли сообщить ему о нашем прибытии.

Мы грелись на солнце и пили принесенное крестьянами молоко Я лежал под тенистой березой. С полей доносился запах свежескошенного сена и зреющих хлебов. Мысли наплывали одна на другую, клонило ко сну. Уткнувшись лицом в мягкую траву, я уснул. Снилось детство, годы борьбы за Советскую власть в Литве. Двадцатый год…

— Приехали! — разбудил меня громкий голос сменившегося часового.

Я вскочил на ноги. В деревню, поднимая пыль, примчался верховой. Сзади на некотором расстоянии двигалась вереница немецких трофейных фургонов. Спросонья я чуть было не поднял тревогу. Всадник подскакал ко мне — я узнал делегата Сацункевича Не сходя с лошади, он поднялся на стременах и отрапортовал:

— Прибыл комиссар отряда «Разгром» Иван Леонович Сацункевич, — он плетью указал на фургоны.

Из первого выпрыгнул полный, одетый по-деревенски мужчина и легкой походкой подошел ко мне.

— Командир партизанского отряда подполковник Градов, — представил меня своему комиссару всадник.

— Иван Леонович, — протянув мне левую руку, отрекомендовался Сацункевич.

Я смотрел на его полное лицо с большим лбом и вздернутым носом. Глаза были голубые, приветливые. Но… на правой руке я увидел протезную перчатку.

— Старая история, — перехватив мой взгляд, глухо сказал Сацункевич, и по его лицу скользнула едва заметная тень. — Не люблю рассказывать… С одной рукой тоже можно воевать.

Через несколько минут мы беседовали как старые знакомые.

— Для кого этот караван? — махнул я рукой в сторону фургонов.

— Наши делегаты сообщили, что вы очень устали, так не можем же мы допустить, чтобы уставшие гости ходили пешком, — засмеялся Сацункевич, — да и лошадям приятнее будет возить партизан, чем оккупантов.

Приехавших окружили партизаны. Я познакомил Сацункевича с комиссаром и начальником штаба. Мы уложили в фургоны вещевые мешки и рацию, посадили тех партизан, кто был послабее.

— Садитесь, — пригласил меня Сацункевич, указав на фаэтон, который подъехал к нам, — довезу, как фон барона.

Рядом со мной уселся Луньков. Мягко покачиваясь, мы тронулись в путь. Из последних сил я старался не закрывать глаза, но, словно налитые свинцом, веки опускались сами.

— Далеко еще? — спросил я, почувствовав, что мы остановились.

Сацункевич добродушно засмеялся; я увидел, что партизаны распрягают лошадей, а недалеко от нас дымятся землянки.

Сацункевич как заботливый хозяин повел нас в баню. Помывшись, плотно поужинали. Я хотел сразу же договориться о разделении обязанностей между нашими отрядами, но Иван Леонович протестующе покачал головой.

— И не думай, вам нужно отдохнуть. В сторожевые наряды пойдут наши ребята.

Я не противился. Через час в лагере было слышно только глубокое дыхание крепко спавших партизан.

Проснулся я рано утром, чувствуя себя свежим и бодрым.

Между шалашами расхаживали прозябшие за ночь дневальные. Сацункевич был уже на ногах, он что-то показывал на карте-двухкилометровке своим разведчикам. Мы вышли из лагеря, сели на вывороченной ели.

Сацункевич рассказал о себе и об отряде. Перед войной он работал секретарем Минского обкома партии. В начале Великой Отечественной войны по заданию партии остался в тылу врага для организации партизанской борьбы. В его отряде около семидесяти партизан. Сравнительно невелик отряд, он уже нанес несколько чувствительных ударов по оккупантам: в ближайших населенных пунктах разгромлены гарнизоны, уничтожено много автомашин.

— Сейчас семьдесят, полгода назад было двадцать, а месяца через три, наверное, будет сто семьдесят, — уверенно говорил Сацункевич. — Силы народа неисчерпаемы, надо только уметь организовать их на борьбу.

Мы беседовали о положении на фронтах. Нерадостные сведения поступали с Большой земли: гитлеровские банды прорывались на юг — к Ростову, Воронежу…

— Да-а… Не так разворачивается война, как мы надеялись, а? — тихо сказал Сацункевич.

— Не так, — кивнул я. — Но вспомним девятнадцатый год. И потяжелее бывало. Мы помолчали.

— А союзники? — иронически прищурился Сацункевич. — Все еще готовятся?

— Готовятся, — в тон ему ответил я. — Только боюсь, что не к войне с фашизмом, а к дележке…

Сацункевич рассказал о положении в районе. Еще весной, когда наш начальник разведки Меньшиков побывал в его отряде, они вместе взорвали на шоссе Березино — Минск два моста и надолго парализовали движение. Были уничтожены все мосты в окружающих деревнях, гарнизоны противника вынуждены были убраться в районные центры, строить там дзоты и блиндажи.

У партизан отряда «Разгром» до встречи с Меньшиковым не было подрывного материала, и они ограничивались лишь организацией засад.

— Сделали немного, очень немного. Это были только укусы, а хочется ударить по-настоящему, так, чтобы враг кровью захлебнулся, — закончил Иван Леонович.

— Сейчас наша главная задача — парализовать железнодорожное движение. Взрывчатки у нас достаточно, и хранить ее в то время, когда враг рвется в глубь нашей Родины, было бы преступлением… В отряде есть подрывники? — обратился я к Сацункевичу.

— Есть. Есть и минеры, и артиллеристы, словом, представители всех родов войск.

— Надо выделить группу подрывников. Проведем совместную операцию.

— Отберу сейчас же, — ответил Сацункевич.

Под вечер, взяв с собой три мины, на участок Жодино — река Плиса вышла группа партизан под командованием Ивана Любимова. На другой участок: Марьина Горка — Осиповичи вышла группа Гавриила Мацкевича. Местность для партизан нашего отряда была незнакома, и я попросил Сацункевича выделить для нас проводников.

Через день Луньков выбрал из отряда «Разгром» семь партизан, подготовил их и, снабдив взрывчаткой, отправил на участок железной дороги Жодино — Борисов.

Наконец появился долгожданный Меньшиков. Рано утром я дремал в землянке, как вдруг почувствовал чье-то прикосновение, раскрыл глаза и увидел его энергичное, радостное, улыбающееся лицо. Рядом с ним стояли разведчики Кирдун, Николай Денисевич, Николаев. Они с честью завершили свою «командировку».

Мы познакомили Меньшикова с новыми партизанами и опять поручили ему руководство разведкой.

Наш отряд быстро рос: приходили бывшие военнослужащие, колхозники, рабочие и интеллигенция. Это очень радовало, одновременно приходилось быть бдительными, так как немецкая разведка могла легко подсунуть шпиона.

Часто я с завистью смотрел на командиров других отрядов: они могли свободно переходить из одного района в другой. У нас же такой свободы действий не было. Мы должны были как можно ближе держаться к Минску, поддерживать связь с подпольщиками города и всячески помогать им. Недаром мы носили почетное наименование «Отряд особого назначения».

Действовать возле Минска нелегко: леса маленькие, много населенных пунктов с сильными вражескими гарнизонами, много шоссейных и железных дорог. Поэтому мы придерживались принципа «не количество, а качество» и принимали в отряд только хорошо проверенных людей. Нам понадобился человек, который бы специально занимался вновь пришедшими и проверял их преданность Родине.

— Придется тебе, Дмитрий Александрович, взяться за это дело, — сказал я Меньшикову.

— Справлюсь ли? — обеспокоенно свел он брови.

— Мы с комиссаром надеемся на тебя. Помни, что здесь ошибаться нельзя: принять в свои ряды шпиона — значит, погубить отряд, — сказал комиссар.

— Понимаю, — коротко ответил Меньшиков.

2

Состоялось партийное собрание. На повестке дня один вопрос: усилить помощь армии. Партизаны, свободные от нарядов, каждый день толпились у рации и с болью в сердце слушали сводки Совинформбюро. Снова отступала Красная Армия, отходя на юге все дальше и дальше в глубь страны. Хмурые и озабоченные коммунисты пришли на собрание. Сели на площадке за лагерем.

Секретарь парторганизации Николай Кухаренок встал. Он прошел с отрядом от Москвы до родного Минска. Преодолевая волнение, он срывающимся, хриплым голосом начал:

— Товарищи коммунисты, мы собрались в тяжелый для Родины час, когда фашистские орды, не считаясь с потерями, рвутся в глубь Советской страны. Красная Армия и весь народ напрягают силы, чтобы задержать ненавистного врага, который, безусловно, будет остановлен и отброшен. Нам, коммунистам, в этой священной борьбе выпало особо трудное задание. Мы должны во всем быть примером, должны показывать, как нужно ненавидеть и бить врага. Наша задача — напрячь все силы, чтобы партизаны наносили по врагу удары все более ощутимые. Этого требует Центральный Комитет партии, этого требует обстановка. Что нам делать сейчас? Главные удары должны быть нацелены на железные дороги, на вражеские коммуникации. Коммунисты отряда должны еще более усилить разъяснительную работу среди партизан, чтобы в такой ответственный момент среди нас не было места унынию и пассивности. Каждую минуту мы должны помнить, что являемся членами славной Коммунистической партии, под руководством которой советский народ придет к великой победе над фашизмом!

— Смерть фашистским захватчикам! — в дружном порыве поднялись коммунисты.

Начались выступления.

— Я как коммунист, — сказал Назаров, — обязуюсь не только быстро и точно выполнять все приказы командиров, но и усилить политическую работу среди местного населения.

Попросил слова Алексей Николаев.

— Здесь говорили о том, что надо вести политическую работу среди населения. Это ясно как дважды два. Мне хотелось бы обратить внимание товарищей на то, что недостаточно вести разъяснительную работу, нужно также и помочь крестьянам. Партизанские отряды «Непобедимый» и «Разгром» уничтожили гарнизоны гитлеровцев в близрасположенных деревнях, оккупанты остались только в районных центрах и крупных населенных пунктах. Начинается уборка урожая, немцы стараются весь урожай забрать себе. Наша задача состоит в том, чтобы оградить крестьян от грабежа…

— Правильно! — раздались голоса.

— Не дадим отнять хлеб у советских людей, — громко сказал никогда не выступавший Юлиан Жардецкий.

— Не для того мы его сеяли, чтобы он достался грабителям.

Собрание кончилось. Луньков готовил группы подрывников для отправки на железную дорогу. Партизаны пошли по деревням побеседовать с крестьянами о сохранении урожая.

Вечером мы возвратились в свой лагерь. Партизаны уже соорудили шалаши рядом с лагерем Сацункевича и теперь занимались приготовлением ужина. Весело трещали сухие ветки, аппетитно пахло жареным. Начальник штаба назначал ночные наряды.

Около рации толпились партизаны, они, видно, только что прослушали сводку Совинформбюро и теперь оживленно ее обсуждали.

— Откуда они, сволочи, берут столько техники? — угрюмо произнес Жардецкий. — Каждый день на фронтах мы уничтожаем сотни машин, а у них опять новые.

— Отец, — ответил ему Карл Антонович, — на немцев работает вся европейская промышленность, которая досталась им почти без боев. А наши эвакуированные в глубь страны заводы лишь недавно возобновили работы. Скоро и мы выпрямимся во весь рост.

— Ты говоришь, работает вся европейская промышленность, — не отставал Жардецкий, — но союзники могут ведь разбомбить их военные заводы…

— Нет, отец, надеяться надо на самих себя. В немецкую промышленность вложены десятки миллионов американских долларов. Некоторые немецкие военные предприятия и теперь приносят прибыль американским капиталистам. Конечно, союзники бомбят военные заводы, но… с оглядкой: как бы не нанести себе ущерба!

— Но, — возразил опять Жардецкий, — союзники воюют в Африке.

— Африка, — иронически повторил Добрицгофер, — в Африке всего восемь немецких дивизий. Там, по сути дела, не война, а что-то вроде маневров. Берлин превозносит своего Роммеля, Лондон прославляет полководческий гений Монтгомери. А всю тяжесть войны несет советский народ.

— Да, тяжела ноша, — согласился Юлиан Жардецкий. — Выходит, нам одним долбать фашистов?

— Нет, не одни мы, — вставил подошедший комиссар. — Поднимаются патриоты всех оккупированных стран: поляки, албанцы, югославы, чехи, болгары, французы… Во всех странах героически борются коммунисты-интернационалисты… Такие, как наш дорогой Карл Антонович, — кивнул он на Добрицгофера.

— Когда наша армия перейдет границу, тогда союзники вынуждены будут открыть второй фронт, — сказал Карл Антонович и обернулся ко мне: — Правильно я говорю?

— Похоже на правду, — подтвердил я.

Я передал Лысенко радиограмму, в которой сообщал, что боеприпасы кончаются. В тот же вечер получил ответ:

«Подготовиться к приему самолета».

На следующий день около деревни Маконь мы нашли подходящую площадку, подготовили сигнальные костры и с нетерпением стали ждать известия из Москвы.

В первых числах августа мы приняли два самолета с боеприпасами и взрывчаткой. Взрывчатку распределили между отрядами. Подрывные группы стали каждую ночь выходить на отведенные им участки. Несколько групп мы послали на шоссейные и грунтовые дороги, чтобы преградить немцам доступ в деревни.

В это время на полях под охраной партизан шла уборка урожая. Обмолоченное зерно крестьяне делили между собой, прятали в ямы, пекли партизанам хлеб.

Немцы узнали, что мы по ночам принимаем самолеты, и по ближайшим гарнизонам стал расходиться слух, будто в смолевичских лесах высадился крупный десант Красной Армии. Постоянные взрывы на железных дорогах Минск — Борисов и Минск — Осиповичи заставили оккупантов поверить этой легенде. Естественно было снова ожидать нападения больших сил противника. Мы с Сацункевичем, взяв по нескольку партизан из каждого подразделения, создали сильную боевую группу обороны лагеря.

После боев с карателями, придя в лагерь, мы стали рассматривать документы убитого эсэсовского офицера.

Из имевшейся у него топографической карты было видно, что немцы точного расположения нашего лагеря не знают. На карте было отмечено несколько предполагаемых мест партизанских стоянок, но ни одно не совпадало с действительным. Оккупанты знали лишь, где находится наша приемочная площадка. Среди документов нашли приказ командира эсэсовской дивизии, в котором коменданту шипьянского гарнизона предписывалось усилить охрану дорог и подходов к железнодорожному полотну, установить точное местонахождение нашего отряда, его численность и вооружение.

После короткого совещания с Сацункевичем было решено переменить стоянки лагерей. Сацункевич остался в здешних лесах, наш отряд подался на юг, в лес Червонный бор.

Долгое время наш отряд являлся как бы основной базой и связующим звеном между партизанскими отрядами и Центральным штабом партизанского движения. Центральный штаб снабжал партизанские отряды всем необходимым, используя для этого самолеты, готовил и забрасывал рации с радистами, подрывников, разведчиков и даже переводчиков.

Директивы и указания адресовались мне, а я уже передавал их отрядам и конкретизировал в соответствии с обстановкой. Сначала директивы шли за двумя подписями — Григорьев и Пономаренко. Затем стали поступать шифровки только за подписью П. К. Пономаренко. Это взволновало меня: ведь мой код был известен только Григорьеву. Мелькнула и такая мысль, а не провоцирует ли нас гитлеровская разведка или контрразведка? От этой мысли даже в холодный пот бросило.

Запросил Москву и немедленно получил успокоительный ответ, что наш код сообщен Пономаренко.

Ну, что ж, все в порядке. Продолжая оказывать помощь партизанским отрядам в северо-восточной Минской зоне, я поддерживал непрерывную связь с Пантелеймоном Кондратьевичем и получал от него добрые советы и очередные задания. Ведь сам Пономаренко не хуже меня знал Минск и его окрестности, да и вообще всю Белоруссию, поэтому его распоряжения всегда отличались четкостью и конкретностью.

Особенно мне запомнились его указания о наших связях с подпольщиками Минска. Он настойчиво требовал расширения связей, подчеркивая при этом, что контакты с подпольщиками характеризуются тем, что мы связываемся в большинстве случаев с приходящими к нам по своей инициативе патриотами из Минска. Пономаренко предлагал тщательно проверять новых людей и активнее устанавливать связи с подпольными группами и организациями в самом Минске, посылая на такие задания наиболее преданных, опытных, умеющих соблюдать конспирацию товарищей.

Когда немцы проводили против нас карательные операции, мне приходилось руководить отрядами, оказавшимися в зоне наших действий. В этом случае мы избегали длительных боев с гитлеровцами. Затяжные бои были выгодны только им.

Мы маневрировали, наносили неожиданные удары с тыла и флангов, устраивали засады и, вырываясь из кольца окружения, расходились по разным маршрутам с тем, чтобы снова соединиться и бить противника крепким кулаком.

В конце августа 1942 года получили радиограмму с указанием передать руководство партизанским движением северо-восточнее Минска Центральному штабу партизанского движения и сосредоточить свое внимание на столице республики.

По моей просьбе Пономаренко подчинил мне отряд лейтенанта Тимофея Ивановича Кускова, насчитывавший около восьмидесяти человек. Отряд состоял из кадровых бойцов, попавших в первые дни войны в окружение, но сохранивших боеспособность и все качества армейского подразделения.

Кусков, как и ранее майор Воронянский, стремился во что бы то ни стало соединиться с частями Красной Армии. Нам стоило немалых усилий убедить его остаться в тылу противника.

— А как вы отнесетесь к тому, чтобы стать моим заместителем? — предложил я Кускову.

— Не должности и чины нас держат здесь. Готов!

Таким образом, наш отряд увеличился количественно и улучшился качественно.

За ночь мы переместились на новое место. Партизаны наскоро соорудили из еловых веток шалаши. Начальник штаба Луньков вместе с Меньшиковым обошел опушку леса, выбрал места для сторожевого охранения.

Неотложной была и другая важная задача: надо повидаться с нашими подпольщиками в Минске Кузьмой Матузовым и Георгием Красницким. За прошедшее время они, возможно, уже успели найти для выполнения наших заданий преданных патриотов.

Я вызвал к себе Гуриновича и Воронкова.

— Знаете, зачем я вас пригласил? — спросил я.

— Не столько знаем, сколько догадываемся, — ответил Воронков, тряхнув черными волосами. — В Минск идти?

— Не иначе! — улыбнулся Гуринович.

— Угадали, друзья, — сказал я. — Для начала я должен напомнить, что в первый раз вам сильно повезло: нигде не нарвались на провокаторов. А снова рассчитывать на «везенье» нельзя.

— Понятно, — сказал Воронков.

— Вы должны быть каждый момент готовы к худшему. Помните, что, кроме тех, которые сами продали свою душу фашистской разведке, находятся и такие, которых принудили шантажом, голодом, пытками. Помните, что провокатор в обличье обычного советского человека гораздо опаснее, чем эсэсовец в своем черном мундире с черепом и костями на рукаве.

— Да, черную душонку потруднее разглядеть, — сказал Гуринович. — Не тревожьтесь за нас, товарищ командир. Мы теперь опытнее, чем в первый раз…

Мы обсудили их задачу.

Воронков и Гуринович должны были встретиться с Матузовым и Красницким, выяснить, что им удалось сделать за это время. Затем подобрать людей, которые могли бы поддерживать связь между отрядом и минскими подпольщиками.

Весь день мы с комиссаром, Луньковым и Меньшиковым готовили разведчиков в поход. Они надели крестьянские рубахи, кепки и стали похожими на местных жителей. По-прежнему не было немецких документов. Поэтому Воронков и Гуринович взяли с собой по два пистолета и ручные гранаты, надеясь, что эти вещи в крайнем случае заменят им недостающие документы.

Меньшиков проводил Гуриновича и Воронкова через партизанскую зону и распрощался с ними за совхозом «Шипьяны». Отойдя от Меньшикова на пять — десять шагов, разведчики словно растворились во тьме ночи.

Утром мы с Кусковым вышли в ближайшие деревни.

Стояли солнечные дни; крестьяне спешили закончить уборку хлебов. В любую минуту могли приехать немецкие реквизиторы и дочиста ограбить. Убранный урожай население немедленно прятало.

Мы побывали в Жеремцах и Беличанах. Немецкие гарнизоны из этих населенных пунктов давно были выбиты партизанами, и крестьяне свободно занимались своим трудом. Из Беличан завернули в Юрдзишки. За Беличанами тянулись поля со скирдами необмолоченного хлеба.

— Что здесь? — спросил я подводчика.

— Рованичский совхоз, — бойко ответил он. — Заедем?

Я утвердительно кивнул.

Мы повернули на дорогу, обсаженную старыми липами, и спустя несколько минут приблизились к небольшому дому. Везде было пусто, только развешенное на заборе белье да торчащий в колоде топор свидетельствовали о присутствии людей. Вот к нам вышел высокий старик, белый как лунь. Поверх холщовых штанов была надета крестьянская рубаха, обут он был в лыковые лапти.

Невольно напрашивалось сравнение с рассохшейся бочкой — так дряхл на вид был старик. Казалось, тронь его, и он рассыплется.

— Иван Иванович, — поняв, кто мы, назвал себя старик и протянул руку.

Из-под густых седых бровей на меня пристально смотрели черные как уголь глаза. Сильное рукопожатие убедило меня, что внешность старика обманчива.

Мы сели на бревно возле дома, и старик рассказал, как пришли фашисты в совхоз, все разрушили и разграбили, потом, испугавшись партизан, убрались в райцентр Червень.

— А хлеб мы хороший вырастили, — старик показал рукой на сложенный в скирды хлеб.

— Почему же не обмолотили?

— Нечем обмолачивать, — развел он руками. — Немцы молотилку поломали. Теперь возвратятся и, чего доброго, сожгут хлеб… Вот мы и собираемся жечь наше жито, — печально заключил старик.

— Обожди, отец, не нужно торопиться, что-нибудь придумаем, — успокоил я старика. — Где у вас молодежь?

— Частью немцы угнали, частью в партизанах.

— А кто вами управляет? — спросил Кусков.

— Да никто, каждый сам себе хозяин: что хочет, то и делает, — засмеялся Иван Иванович.

— Вот мы возьмем и назначим вас руководителем совхоза, — пошутил я.

— Это можно, — серьезно проговорил старик, — хотя лучше было бы, если бы вы своего человека прислали, вроде как коменданта, а мы ему поможем.

Между тем с поля начали возвращаться крестьяне. Они работали каждый день, не зная, удастся ли воспользоваться плодами своего труда. Земля звала, и они шли на ее призыв.

Мы поговорили с рабочими совхоза, пообещали им помочь исправить молотилку и мотор.

На другой день Морозкин предложил послать комендантом в совхоз «Рованичи» партизана Сергея Романовича Белохвостика. Это был пожилой, всеми уважаемый человек, старый член партии, хорошо разбиравшийся в сельском хозяйстве. С первых дней войны он скрывался от оккупантов, потом вступил в наш отряд.

Мы позвали Белохвостика и все ему рассказали.

— Не уверен я, что справлюсь с этой задачей, но, если необходимо, пойду, — без особой радости согласился Сергей Романович и добавил: — Партийное поручение надо выполнять.

Было решено на подступах к совхозу выставить засаду, а для охраны Белохвостика выделить нескольких партизан.

— Подбери себе партизан, знакомых с кузнечным делом: нужно будет исправить молотилку и мотор, — сказал я.

Вскоре Белохвостик привел двух бывших кадровых рабочих-кузнецов Ленинградского судостроительного завода. Они заверили:

— Сделаем все, что возможно.

И вот «комендант» Белохвостик со своей командой вышел в Рованичи.

Через два дня партизаны доставили горючее, и отремонтированная молотилка весело заработала.

Крестьяне копали большие ямы, застилали дно досками и соломой и прятали зерно. Зерна было много; Белохвостик щедро наделял им нуждающихся крестьян из соседних деревень. Подсчитав, сколько зерна нужно будет на осенний и весенний сев, он совместно с местным комитетом рабочих совхоза припрятал в надежном месте необходимое количество зерна.

Кроме того, он спрятал несколько тонн пшеницы в лесу.

— Это для партизан. Если мы отсюда уйдем и придут другие — отдайте им, — сказал Белохвостик доверенным крестьянам.

К концу молотьбы мы навестили Сергея Романовича. Весь в пыли, облепленный соломой и мякиной, он орудовал возле молотилки. Работа шла весело и дружно.

— Как дела? Привык к новой работе? — спросил я Белохвостика.

— Прекрасно! Сколько хлеба спасли для народа, а фашистам — вот, — и он, показав кукиш, весело рассмеялся.

— Неправильно ваш комендант исполняет свои обязанности, — подойдя, шутливо сказал Иван Иванович, — Где это видано, чтобы комендант пыль глотал. Немец был… Так тот только палкой и нагайкой управлял.

Все рассмеялись.

Из совхоза «Рованичи» оккупанты не получили ни одного грамма зерна. При активном участии партизан во многих деревнях крестьяне успели собрать и спрятать хлеб. Только вблизи райцентров немцы обобрали крестьян до нитки. Смолевичский, Березинский, Пуховичский, Червенский и другие районы контролировались партизанами.

После разгрома вражеского гарнизона в Шипьянах оккупанты малыми силами на нас нападать не решались. По деревням распространились слухи об огромной силе партизан, про их пушки. Большие же силы немцы собрать не могли, так как каждая дивизия была нужна для фронта.

Легенда о силах партизан пугала оккупантов, и гарнизонные коменданты, чтобы избежать приказов свыше выступать против партизан, в рапортах своему начальству насколько могли раздували их количество.

Однажды над лесом послышался гул мотора. Мы, подняв головы, вглядывались в ясное небо. Шум приближался, и мы увидели немецкого разведчика. Он медленно, как ястреб, высматривающий добычу, кружился над нашими головами.

— Воздушный пират рыскает, — проронил Луньков.

— Уже авиацию против нас стали высылать. Значит, тошно им, — радостно сверкая глазами, проговорил Карл Антонович.

— Нашел чему радоваться, — пожал плечами партизан из «новеньких».

— А зачем унывать? — заспорил Добрицгофер. — Даже противник признает, что мы — сила…

— Ни радоваться, ни унывать времени нет, — перебил я. — Лучше побыстрее сменим стоянку.

Перемещались недолго. К вечеру были на новом месте. Для костров собрали сухие ветки, чтобы было меньше дыма, ночью вообще костров не жгли.

Наши партизаны просачивались сквозь заслоны гитлеровцев и продолжали пускать под откос эшелоны.

Одним из лучших подрывников был Константин Сермяжко, которого мы хорошо знали: он приходил к нам делегатом от отряда «Непобедимый».

Сермяжко был назначен командиром группы, в которую вошли Мацкевич, Пастушенко, Афиногентов, Ларионов, Тихонов и другие лучшие подрывники обоих отрядов.

Зачастую Сермяжко сам выбирал места для диверсий.

Вспоминаю один наш разговор втроем.

— Выбери участок железной дороги, на котором ты будешь действовать, — сказал Кусков, развернув карту. — Я предлагаю участок Смолевичи — Плиса, он слабее охраняется.

— Зато и эшелоны идут там медленнее — меньше вагонов окажется под откосом, — покачал головой Сермяжко. — Лучше идти на участок Михановичи — Руденск.

— Тебе известны последние донесения разведчиков? — спросил я его. — На этом участке сильная охрана, на полотне всю ночь горят костры… Понимаешь, куда идешь?

— Понимаю! Фашистов уничтожать, — не смутился Сермяжко. — Я и мои товарищи — коммунисты — выбираем самый тяжелый участок. На нем-то мы и принесем больше пользы. Обещаю, что задание будет выполнено.

Отказать ему было невозможно, и Кусков коротко ответил:

— Выполняй!

Группа выстроилась на лесной поляне. Мы проверили оружие, боеприпасы, обмундирование; все было в порядке.

— В поход! — скомандовал Сермяжко, и подрывники цепочкой тронулись в опасный путь.

Они шли быстро, скоро минули деревню Комиссарский Сад и вышли к шоссе Березино — Червень. Здесь залегли в кустах и долго прислушивались. Как будто ничего подозрительного. Тем не менее группа перешла шоссе только после того, как Мацкевич, оставив товарищей, подполз по траве ближе и тщательно осмотрел весь участок, где предполагалось осуществить переход.

В эту же ночь подрывники достигли шоссе Минск — Осиповичи.

Начинало светать, когда партизаны бегом под самым носом у противника проскочили шоссе и кустами двинулись дальше. Скоро кустарник кончился, впереди — голые поля.

— Что будем делать, товарищи? — шепотом спросил Сермяжко окруживших его партизан.

— Ты командир, как прикажешь, так и будет, — отозвался Тихонов.

— Давайте здесь дневку сделаем, — предложил Мацкевич.

Так и решили. Партизаны забрались в самую гущу кустов, заросших высокой крапивой. В трехстах метрах от них, в деревне Моторово, находились обнесенные колючей проволокой фашистские дзоты. Весь день, сменяясь по очереди, подрывники вели наблюдение за вражеским гарнизоном.

К вечеру простудившийся в прошлую ночь Ларионов стал кашлять. До боли сжимая зубы и засовывая в рот траву, он старался заглушить кашель, но все было напрасно.

— Не могу… — задыхаясь от кашля, простонал он. — Набросьте мне на голову побольше одежды.

Товарищи выполнили его просьбу. Теперь, под тужурками, Ларионов дал волю своему кашлю. Тяжелая груда одежды, наваленная на него, содрогалась, зато кашля не было слышно.

Дождавшись темноты, партизаны пошли дальше. Кашель у Ларионова затих.

— Как мы с тобой подойдем к железной дороге? Вдруг опять забухаешь, — ворчал Тихонов.

Ларионов виновато смотрел на товарищей, молча грыз малиновые стебли — лечился на ходу.

Ночью группа достигла очень извилистой в этих местах реки Свислочь. Она холодно поблескивала в темноте. Налево — деревня Лешница. Сермяжко знал, что, хотя возле нее имеется брод, идти туда опасно. Недолго думая, Константин сбросил сапоги, снял одежду и вошел в воду. Найдя удобное для переправы место, он дал знать товарищам, и скоро вся группа была на другом берегу.

На рассвете партизаны остановились в лесу, недалеко от железной дороги. Лежа в кустах, они видели, как один за другим с грохотом проносились поезда. Сермяжко и Мацкевич вышли на разведку. Вблизи железной дороги они залегли и, замаскировавшись папоротником, стали наблюдать. Блестели на солнце рельсы; по полотну расхаживали по трое немецкие охранники. Разведчики внимательно следили за каждым их шагом. Вот одна тройка повернула в сторону от полотна и исчезла. Приложив к глазам бинокль, Мацкевич увидел замаскированный дзот.

— Смотри, — толкнул он в бок Сермяжко, передавая ему бинокль.

В этот момент из дзота вышла другая группа патрулей.

Разведчики осторожно перебрались в другое место, тщательно осматривая полотно железной дороги. К востоку железнодорожная линия шла под уклон и за поворотом пропадала из виду.

Сермяжко остался вести наблюдение, а Мацкевич пополз за товарищами. С наступлением темноты вся группа собралась около Сермяжко. С насыпи слышались голоса немцев.

На восток чуть ли не через каждый час шли тяжело нагруженные вражеские эшелоны.

— Пошли, — прошептал Сермяжко Мацкевичу и Тихонову, а оставшимся приказал: — Обеспечить безопасность отхода.

Используя каждый пень и ямку, три партизана тихо ползли по просеке. И если иногда под тяжестью тела хрустела нечаянно задетая ветка, они мгновенно замирали, долго прислушивались.

Впереди полз Сермяжко, стараясь удалять с пути сухие ветки и осматривая каждый камень.

Прошло больше часа, пока подрывники подползли к полотну. В трех метрах от них слабо светились стальные полосы рельсов. Сильно бились сердца, немножко дрожали руки. Подрывники напрягли слух. По полотну прохаживались патрули. В стороне мелькнул огонек карманного фонаря — партизаны плотнее прижались к земле. Разговаривая, мимо прошли два гитлеровца. Вдали, по обеим сторонам от подрывников, загорелись огни — это согнанное немцами население начинало жечь костры. Костры могли в любой момент загореться и возле них. От этой мысли по спине пробежали мурашки. Неужели задание не будет выполнено?..

Костры все приближались, и вот уже в двухстах метрах от партизан, словно факел, запылал большой костер. К нему подошли покурить охранники.

— Время, — тихо проговорил Сермяжко и пополз к рельсам; Мацкевич и Тихонов следили за обеими сторонами.

Константин быстро вырыл под рельсами ямку, заложил туда мину, тщательно ее замаскировал.

— Мина поставлена! Отходите! — отползая от полотна, шепнул он товарищам.

Остановившись в вырубленном лесу, партизаны услышали перестук колес идущего эшелона. Шум все нарастал, и вот, ярко освещая путь, показался паровоз. Он шел навстречу своей гибели. Расстояние между эшелоном и миной все сокращалось. Вот осталось только сто метров. Теперь уже не было такой силы, которая остановила бы мчавшийся тяжелый эшелон.

— Бежим! — сказал Мацкевич, и все бросились к лесу.

Оглушительный взрыв! Воздушной волной подрывников свалило на землю. В стороне у полотна взвился к небу огненный столб и одновременно раздался оглушительный треск: вагоны налезали друг на друга, корежились, как спичечные коробки. Слышались крики раненых.

Поднявшись, подрывники снова бросились бежать к товарищам. Сердца, казалось, хотели вырваться из груди.

Обезумевшая железнодорожная охрана открыла частую, но беспорядочную стрельбу, к ним присоединились уцелевшие от взрыва гитлеровцы из охраны эшелона…

Партизаны уходили в глубь леса. Задание выполнено. Под носом у охраны уничтожены паровоз и двадцать вагонов, под их обломками нашло себе могилу немало фашистов. Позднее стало известно, что железная дорога на этом участке не работала около двух суток.

Отойдя на несколько километров, партизаны остановились отдохнуть и закусить.

В резерве у них оставалась еще одна мина, ее тоже нужно было использовать. И они, посоветовавшись, повернули к железной дороге Минск — Бобруйск, перешли ее, так как с той стороны были лучшие подходы для минирования, меньше гарнизонов и местность не такая открытая.

Небо затянуло тяжелыми тучами, стало совсем темно. Подрывники сбились с пути. Напрасно Сермяжко смотрел на компас — он был испорчен.

Неожиданно вышли на прогалину, и неподалеку раздалась немецкая команда:

— Хальт! Хальт!

Партизаны залегли, в тот же миг над их головами засвистели пули.

— Не стрелять! Отойти назад! — подал команду Сермяжко. И вся группа молча поползла назад, сделала большой круг и вышла к дороге.

— Теперь я сориентировался, — обрадовался Сермяжко, — до рассвета будем в Кайковском лесу.

Лес оказался небольшой, редкий, оккупанты большую часть его вырубили.

Рассвело. Послышался стук топора и немецкий говор. Подрывникам пришлось весь день просидеть в мелких мокрых кустах, и только вечером они тронулись в путь. Поздней ночью добрались до деревни Кохановичи. Она находилась в двенадцати километрах от Минска. Здесь было много гитлеровцев; поблизости от города они чувствовали себя спокойно.

Идти, не зная обстановки, нельзя. Сермяжко подозвал к себе Мацкевича:

— Гавриил, сходи в деревню, осмотрись и, если возможно, достань проводника.

Мацкевич исчез в ночной тьме, вслед за ним медленно пошли товарищи, чтобы в случае опасности быть как можно ближе к нему.

Мацкевич осторожно подкрался к крайнему дому, прислушался и тихо постучал в окно.

— Это ты, Петр? — раздался глухой голос из дома. Мацкевич насторожился. Было ясно, что хозяева кого-то ждут. Медлить нельзя.

— Неужели не узнал? — тихо проговорил Мацкевич.

Открылась дверь, и Мацкевич, приготовив автомат, ощупью вошел в комнату, зажег карманный фонарик.

Маленький полный старик, поняв, что ошибся, бормотал дрожащим голосом:

— Кто вы?.. Кто вы?

— Успокойся, отец, я свой. В деревне немцы есть? — в свою очередь спросил Мацкевич. — Только не ври, а то… — и Мацкевич выразительно поднял автомат.

— Есть, — пробормотал старик.

— Где?

— В школе… около двадцати…

В это время во дворе послышались шаги, и кто-то постучал в окно.

— Кто? — Мацкевич схватил старика за руку.

— Мой сын, — испугался старик.

— Полицейский?

— Нет…

В окно опять постучали. Старик пошел открывать, а Гавриил стал за дверью, держа в одной руке автомат, в другой — фонарик.

В сенях раздались шаги. Мацкевич нажал кнопку, и узкий яркий луч скользнул по лицу пришедшего парня. Он был очень похож на старика, только выше ростом и шире в плечах. Парень от неожиданности растерялся, отскочил в сторону.

— Стой! — строго приказал Гавриил. — Я партизан.

Парень остановился, щурясь от яркого света.

— Нам нужен проводник, — продолжал Гавриил, — возьми еды и пойдем.

— Куда идти?.. Не могу я… — застонал парень.

— Поторопись, сопротивляться нет смысла — дом окружен, — предупредил Мацкевич.

— Иди, сынок, они вооружены, — сказал старик и, вынув из шкафчика кусок хлеба, подал сыну.

Мацкевич привел проводника к товарищам. Сермяжко сказал парню, чтобы он коротким и безопасным путем вывел их к железной дороге.

До рассвета подрывники благополучно прошли шоссе Минск — Слуцк. Уже совсем близко был Минск, а в нескольких километрах находилась железная дорога.

Начало светать. Усталость одолевала партизан. Их проводник воспользовался этим и незаметно исчез. Подрывники оказались в тяжелом положении. Было неясно: просто ли трус парень или пособник оккупантов? Если пособник, надо ожидать преследования и усиления охраны железной дороги.

Сермяжко решил отвести группу подальше от места, где от них удрал проводник. Переменили направление и вскоре приблизились к небольшой речушке, благополучно перешли ее.

Уже окончательно рассвело. Идти дальше было опасно.

Партизаны подготовили гранаты, залегли в кустах у большака и повели наблюдение за дорогой.

День прошел спокойно. Никто их не разыскивал и не преследовал.

С наступлением темноты партизаны двинулись дальше и через два часа достигли полотна железной дороги.

На участке, куда они вышли, еще ни разу не появлялись подрывники. Немцы чувствовали себя спокойно, не веря, что партизаны могут осмелиться так близко подойти к Минску. Но в том-то и преимущество тактики партизан, что они появлялись именно там, где их не ждали.

Сермяжко, Мацкевич и Пастушенко, убедившись, что охраны поблизости нет, подползли к полотну; они действовали быстро и осторожно.

Мина заложена.

Недолго пришлось ждать эшелона.

Сильный взрыв был слышен даже в Минске, и это еще раз напомнило оккупантам, что на белорусской земле для них не будет спокойного уголка. Взрывом уничтожено двадцать пять платформ с танками и пушками, на двое суток была выведена из строя железная дорога.

А подрывники, обойдя вражеские гарнизоны, благополучно вернулись в лагерь. Константин Сермяжко коротко отрапортовал:

— Два эшелона спущены под откос. Группа потерь не имеет.

После десятидневного пребывания в Минске возвратились Гуринович и Воронков. Пришли довольные. В штабном шалаше они рассказали о проделанной работе.

…После двух дней пути Гуринович и Воронков достигли Минска. В город вошли ночью: по дороге им не удалось узнать о положении в Минске, и поэтому решили идти прямо к сестре Воронкова — Анне.

У них с Анной было условлено, что, если опасности нет, окно в ее комнате будет приоткрыто. Воронков первым делом подошел к окну, попробовал его распахнуть. Оно слегка подалось. Тогда Воронков спокойно отодвинул горшок с цветами, нащупал ключ от квартиры. Это означало, что сестра дома.

Он тихо открыл дверь, по-хозяйски вошел в комнату, разбудил сестру и позвал Гуриновича.

Только теперь друзья почувствовали, как сильно они устали. Отказавшись от ужина, они залезли на чердак и быстро уснули. Анна не спала — оберегала партизанский сон.

Утром она рассказала, что в городе спокойно и что она по-прежнему вне подозрения. Затем Анна привела жену Гуриновича, а около полудня и Матузова.

Он рассказал, что организовал подпольную группу.

— Фашисты тебя не подозревают? — прежде всего спросил Гуринович.

— Кажется, нет, — ответил Матузов — В группе мои старые знакомые. Ефрем Федорович Исаев, он сейчас работает управляющим имения Сенница. Иван Воронич — работник этого имения, Николай Прокофьевич Прохорчик, Мария Францевна Герциг, Антон Семенович Личко, Андрей Людвигович Касперович, Бронислав Андреевич Касперович, Елена Николаевна Устинович, Платон Самуилович Колейник, Алексей Николаевич Болбут, Нина Ивановна Чумакова, Мария Самуиловна Квитковская и Софья Адамовна Пуцикович.

— Люди проверенные? — спросил Воронков.

— Надежные. Будем еще проверять на деле… В группу также входит моя жена, Дарья Николаевна.

— Члены группы знакомы между собой?

— Знакомы, — кивнул головой Матузов.

— Это плохо… Если кто-нибудь один провалится, может выдать всю группу, — заволновался Воронков. — В дальнейшем учти: каждый член должен знать только тебя.

— Я не мог поступить иначе, — тихо сказал Матузов. — Исаев, Воронин и моя жена — старые друзья, и так уже вышло, что все вместе поклялись мстить оккупантам.

Гуринович дал Матузову несколько свежих номеров газеты «Правда».

— За это спасибо, но мы хотим действовать не только агитацией. Дайте нам мины, — с жаром проговорил Матузов.

— Пока еще рано, — возразил Гуринович, — сначала нужно закрепиться, всесторонне изучить свои возможности, а потом уже действовать.

Вечером Матузов, спрятав под рубашку литературу, оставил домик Анны Воронковой. Вскоре ушли и Вера с Михаилом. В этот вечер Гуринович решил встретиться также с Красницким.

Часа полтора спустя Вера привела к себе в дом Красницкого. На этот раз Гуринович и Красницкий встретились как старые друзья. Вера подала чай и горький хлеб местной выпечки. При тусклом свете керосиновой лампы Красницкий негромко рассказывал о положении на заводе.

— Много работы? — спросил Гуринович.

— Насколько я понимаю, это вы нам ее добавляете, — засмеялся Красницкий. — Вся территория завода заставлена разбитыми паровозами. Раньше привозили и вагоны, а сейчас нет места… Славно работают партизаны, но и мы кое-чем помогаем: отремонтированные нами паровозы долго не проездят. Рабочие и мастера работают спустя рукава, а где можно — вредят.

— Как же именно? — наклонился к нему Гуринович.

— А вот слушай… Около двух месяцев назад на заводе ремонтировался паровоз — заменяли цилиндры. Один токарь вкладывал втулку в кольцо, я в это время проходил мимо и остановился посмотреть. Я успел заметить, что кольцо внутри подпилено. Это место токарь быстро закрыл рукой, но я, как бы желая полюбоваться работой, убрал его руку. Токарь с ненавистью посмотрел на меня. — «Хорошо, хорошо, делай дальше», — сказал я, сделав вид, что ничего не обнаружил, и отошел. Токарь, это был Григорий Подобед, понял меня; через два дня он подошел ко мне и заговорил откровенно… Примерно так же я познакомился с мастером Глинским и токарем Вислоухим. Они тоже делают, что могут, — закончил Красницкий.

— Оккупанты не подозревают?

— Нет, мы так путаем распределение работы, что немцам трудно установить, кто чем занимался.

— В первое время затрудняются, а потом присмотрятся, — сказал Гуринович. — Так что ищите и другие формы конспирации. Нужно, чтобы вы как можно дольше удержались на этом заводе. Необходимо вывести из строя наиболее важные станки.

— Тяжело будет, ведь до войны за эти станки мы иностранным капиталистам платили золотом, себе отказывали, а платили, — вслух рассуждал Красницкий.

Гуринович перебил его:

— Теперь эти станки работают на немцев, их необходимо уничтожить.

— Я понимаю, — вздохнул Георгий и, помолчав, продолжал: — Вам, должно быть, нелегко проходить в город? Ведь у вас нет документов, а когда мы начнем действовать, вам будет еще тяжелее проникать сюда… Мне кажется, надо подумать о связных. У меня на примете есть один человек. Это моя соседка, Галина Киричек. Ее мужа взяли в армию в начале войны, и она осталась с грудным ребенком. Часто вечерами мы с ней беседуем. Оккупантов она ненавидит и, я думаю, согласится… Женщина с маленьким ребенком не вызовет подозрения у немцев.

— Она где-либо работает? — спросил Гуринович.

— Биржа труда дала ей освобождение от работы из-за ребенка.

— Пока осторожно намекни, чем она могла бы помочь партизанам, — сказал Михаил. — А завтра расскажешь мне.

Гуринович и Красницкий условились о новой встрече и распрощались.

Весь следующий день Гуринович сидел дома и читал газеты белорусских националистов. Пропаганда Геббельса надрывно кричала о победах гитлеровской армии.

А Вера бегала по городу, выполняя поручения мужа.

Днем пришел Красницкий и сказал, что Галина Киричек с радостью согласилась выполнять поручения партизан или подпольщиков. Тогда Гуринович сообщил Красницкому фамилию нашего связного, проживающего в Червенском районе, и пароль, по которому Галина Киричек свяжется с этим человеком.

Итак, две подпольные группы в Минске созданы. Связь с ними решили поддерживать через Галину Киричек и Анну Воронкову. Не найдена была только квартира для конспиративных встреч и хранения взрывчатки. Посоветовавшись, Гуринович и Воронков сошлись на том, что в данный момент самым безопасным местом для этой цели был дом Гуриновича. Во дворе этого дома находился небольшой сарайчик, в котором партизаны сделали тайник.

На второй день утром Гуринович и Воронков оставили город.

3

В начале сентября по ночам были уже легкие заморозки. Стали желтеть и осыпаться листья. С каждым днем все труднее укрываться в лесу.

По данным разведки, противник не собирался проводить против нас крупных операций. Партизаны, как обычно, выходили на железнодорожные коммуникации, взрывали пути, пускали под откос воинские эшелоны, нападали на мелкие гарнизоны и реквизиционные отряды.

Сейчас уже не было необходимости оставаться в болотах, и мы перебрались в более сухое место. Это был лесной массив около Красного Берега Червенского района. В стороне протекала река Волма, впадавшая в двух километрах от нашего нового лагеря в Свислочь. На прилегающих дорогах еще с весны были взорваны все мосты, и оккупанты не могли напасть на нас внезапно. Ближайший крупный гарнизон противника находился в районном центре Пуховичи. Мы всегда были в курсе деятельности гарнизона.

Другой карательный отряд противника численностью в 150 человек стоял за рекой Свислочь в Пудицкой Слободе. Мост через реку был сожжен, и, чтобы приблизиться к нам, немцам пришлось бы проехать восемьдесят километров через Червенский район. Правда, у карателей имелась хорошо замаскированная переправа, но разведчики вовремя обнаружили ее, и теперь она круглосуточно находилась под нашим наблюдением.

В середине сентября мы получили радиограмму с Большой земли:

«Сообщите обстановку и ваши возможности приема с воздуха группы литовских товарищей во главе с известным вам Береза».

Долго думал, кто может быть «Береза», но вспомнить так и не мог, хотя знал многих своих земляков, вынужденных эвакуироваться в глубь страны.

Подозвав к себе начальника штаба Лунькова и Кускова, показал им радиограмму.

— Примем?

— Еще бы! — весело отозвался Кусков. — Только нужно подобрать подходящую приемочную площадку, чтобы твои земляки не поломали себе ноги.

Мы пошли искать площадку. Излазив большой участок леса, мы оказались близ деревни Клинок. Раньше в этой деревне было более ста хозяйств, сейчас она была стерта оккупантами с лица земли и оставалась только на топографической карте. Большинство жителей погибло; те же, которые спаслись, ушли к родным или знакомым, а молодежь — в партизаны к своему земляку Иваненко («Лихому»).

Угрюмо глядели обожженные деревья, торчащие между развалинами домов с высоко поднимающимися голыми трубами. Возле деревни раскинулись богатые луга. Их никто не косил, среди пожелтевшей травы мелькали поздние полевые цветы. Везде было ровно и сухо, только на одном краю, который упирался в запущенную теперь рыбную плотину, виднелись кусты.

Место подходящее. Однако в трех километрах находится Пудицкая Слобода. Правда, нас разделяет топкая Свислочь, мосты через нее сожжены, и это гарантирует от внезапного налета карателей. Руководство не разрешало принимать самолеты, если противник или его зенитные точки находятся ближе семи километров от приемочной площадки. Но откладывать прием тоже было нельзя.

— Все будет хорошо, — видя мое беспокойство, проговорил Тимофей Иванович Кусков.

Искать новую приемочную площадку — значит потерять много времени, а заставлять ждать командование мы не хотели. «Поставим всех на охрану, а товарищей примем», — подумал я и написал телеграмму, что, хотя противник близко, условия местности и принятые нами меры позволяют принять груз и людей.

— Правильно! — взглянув через мое плечо, воскликнул Кусков. — Где в другом месте найдешь такую площадку?

Через некоторое время наша радиограмма уже летела в Москву, а через два дня был получен ответ:

«Завтра с 22.00 до 3.00 жгите костры. Сообщите о приеме».

Рано утром выступил Кусков. Партизаны нашего отряда перекрыли дороги, идущие к площадке с Пухович и Червеня. Во второй половине дня мы с Луньковым отправились на приемочную площадку. Там уже были разложены кучи хвороста, возле них, покуривая, лежали партизаны. Темнело. На западе догорала вечерняя заря, вскоре показались звезды.

В 23.00 с востока послышался гул самолета. Мгновенно запылали пять костров. Весело потрескивали облитые бензином сухие ветки. Над головами пророкотал самолет. Мы привыкли принимать грузы с транспортных самолетов, а тут был слышен мотор военного самолета. Кое-кто из партизан шарахнулся в сторону от костров. Начали сомневаться: не фашистский ли?

Сделав разворот, самолет снизился до четырехсот — четырехсот пятидесяти метров и, плавно покачивая крыльями, стал подавать световые сигналы, означавшие, что экипаж самолета передает партизанам привет с Большой земли.

— Свой, свой! — закричали партизаны.

Вдруг позади самолета раскрылись три парашюта. Самолет снова пролетел над кострами, покачал крыльями и, набрав высоту, повернул на восток; еще мгновение — и его не стало видно.

Видимо, управляемый опытной рукой, один парашют опустился прямо у костра. Я подошел к парашютисту, только что успевшему освободиться от лямок, не в это время партизаны потушили костры, и в темноте я не мог разглядеть его лица.

— Где найти командира отряда подполковника Градова? — спросил он у меня.

— Он перед вами, — ответил я и осветил карманным фонарем выпуклый лоб и тонкий нос с горбинкой. — Так это ты и есть Береза?..

Мы радостно обнялись.

С Ионасом Вильджюнасом мы впервые встретились под Москвой, защищая столицу от фашистских захватчиков, и подружились.

— Не знал, что тебя встречу здесь, — радовался Вильджюнас, — думал, кто такой Градов, и вот тебе…

— Да я, признаться, тоже не думал, что «Береза» — это ты.

— Вас только трое? — спросил я.

— Нет двое. Больше не могли поместить в военный самолет. Со мной радист и груз.

Вскоре партизаны привели радиста, принесли груз и сложенные парашюты. Пошли в лагерь.

Сзади нас, обступив плотным кольцом радиста, шли партизаны. Взяв у него все вещи, они расспрашивали о Москве, о Красной Армии. В лагере возле костра послушать рассказы прибывших собрались все партизаны. Мы впервые принимали людей с Большой земли. Кругом царило оживление. Ведь прилетевшие еще сегодня были в Москве, говорили с москвичами. Пригласили «Березу» поужинать. Угощали его картошкой и тушеной капустой с бараниной, он же выложил на плащ-палатку консервы, налил всем по стопке спирта.

— За дружбу народов! — поднял тост Морозкин.

— За свободу Советской Литвы! — сказал Луньков.

— За Коммунистическую партию! За быстрейший разгром гитлеровских захватчиков! — поднял алюминиевую кружку Вильджюнас.

Незаметно летело время. Мы с гостем вспоминали свою родину. Он рассказал про долгие годы, проведенные им в тюрьме при буржуазном правительстве, про короткую, но счастливую жизнь в Советской Литве. Я в свою очередь рассказал, как в восемнадцатом — двадцатом годах боролся с буржуазными националистами, задушившими тогда молодую Советскую власть в Прибалтике, как потом по указанию ЦК Компартии Литвы работал в подполье в Жемайтии. Там мне пришлось столкнуться с палачом литовского народа Плехавичюсом, который свирепствовал в Жемайтии, расстреливая без всякой вины мирных граждан. И хоть прошло много лет, я снова с досадой вспоминал о своей неудаче.

…В воскресенье стало известно, что Плехавичюс отправится из своего имения в местечко Палангу, чтобы до самого вечера проводить тактические занятия с охранно-полицейскими группами. Мы с товарищем решили перехватить его в пути и уничтожить. Пробрались к шоссе, притаились в кустарниках. В час дня к нам подошел наш разведчик, местный кузнец, и сказал, что, поскольку кирмаш (ярмарка) в другом местечке, то и он пойдет туда. Мы нехотя поднялись, потому что без него мы не могли действовать, так как не знали в лицо Плехавичюса.

Сидя в кузнице, мы уже собирались обедать Я взглянул в окошко и неожиданно увидел идущего вдоль речки по тропинке к шоссе мужчину с хлыстом в руке, в английском защитного цвета френче, с черными усиками. У меня не было сомнений, что это Плехавичюс, но для достоверности я попросил посмотреть кузнеца. Тот подтвердил, что я не ошибся.

Мы выскочили на улицу и, чтобы опередить Плехавичюса, бросились через кладки, по болотам и кустарникам, срезали угол и на шоссе вышли ему навстречу. На ходу договорились с товарищем, что я брошу гранаты, а он будет стрелять из парабеллума.

День был ясный, солнечный. По шоссе никакого движения, если не считать по-праздничному одетой женщины, шедшей навстречу Плехавичюсу. Мы оказались в середине между ним и женщиной. По обочине шоссе мы подходили все ближе и ближе. Вот уже до Плехавичюса не более двадцати метров. Я швырнул одну за другой гранаты и бросился в кювет. Они завертелись у самых ног Плехавичюса, но… не взорвались.

Мой товарищ открыл стрельбу из пистолета. Плехавичюс тяжело рухнул в кювет, и я подумал, что он упал, сраженный моим товарищем, но, когда он начал отстреливаться и звать на помощь, я понял, что он уцелел.

Женщина также подняла крик. Гранат у нас больше не было… Парабеллум — один на двоих. Пришлось отступить ни с чем…

…Советская власть в Литве была задушена, но литовский народ не прекращал борьбы. Во всех деревнях действовали партийные организации. При их содействии нам удалось добраться до Тельшаи, где нам сказали, что мы должны срочно выехать в Каунас. Там я встретился с представителем ЦК Компартии Литвы, который передал мне указание податься дальше на восток. Мне опять пришлось оставить родной край, на этот раз надолго.

— Теперь гитлеровцы опять выдвинули Плехавичюса. Придем на родину, может, еще придется столкнуться с ним, — спокойно проговорил Ионас Вильджюнас и, помолчав немного, добавил: — Если не нам, то другим. Сейчас в Литве борются десятки партизанских отрядов.

И Вильджюнас рассказал, что уже осенью 1941 года в Литве вели борьбу с оккупантами и их пособниками партизанские отряды Вито-Вилуно, Петрико, Симено, Розанауска, Вилимо, Лешмантоса и других верных сынов Родины. Много литовцев пало геройской смертью в борьбе, но партизанское движение все расширяется.

Следующей ночью с прилетевшего к нам транспортного самолета выбросились остальные партизаны группы Вильджюнаса. Они привезли с собой боеприпасы и две рации, которые должны были передать литовским партизанским отрядам.

Мы сообщили в Москву, что группу «Березы» приняли благополучно; в ответ получили приказание помочь ему достигнуть районов Вильно.

Вместе с Вильджюнасом составили маршрут передвижения.

К тому времени отряд Василия Трофимовича Воронянского вырос в бригаду. Она дислоцировалась в лесах в северо-восточной части Минской области, главным образом в Плещеницком районе, а сам Воронянский со своим штабом находился недалеко от озера Палик. Я послал к нему Гавриила Мацкевича с несколькими партизанами договориться, чтобы он принял группу «Березы» и через своих партизан отправил дальше.

Мацкевич долго не возвращался. Вильджюнас и его партизаны нервничали: они стремились скорей попасть в свои края и начать бить оккупантов. Вильджюнас просил посылать на боевые операции партизан из его группы.

— Успеешь повоевать, — успокаивал я его.

— Мы хотим бить врага. Вы имеете уже боевой опыт, и мы поучимся у вас, — настаивал Ионас.

Я, разумеется, согласился. Стокас, Борейша, Грицкунас, Вагонис, Гаведас и другие из группы Вильджюнаса совместно с нашими партизанами ходили в разведку и на железные дороги. Партизаны полюбили новых товарищей за смелость и находчивость. Мы с Кусковым постоянно привлекали Вильджюнаса к решению практических вопросов по руководству работой отрядов. Он помогал нам и вместе с тем приобретал опыт партизанской борьбы.

Возвратился Мацкевич и принес письмо. Воронянский писал, что он в настоящее время поддерживает связь с Минским подпольным обкомом партии, Белорусским штабом партизанского движения и с его руководителем — Петром Захаровичем Калининым. Василий Трофимович обещал принять «Березу», при помощи районных подпольных организаций безопасно провести его через зону своих отрядов до озера Нарочь, где действуют отряды партизан Советской Литвы.

— Спасибо, дружище! — схватил меня в объятия Вильджюнас.

И вновь знакомое чувство: грустно, что товарищи оставляют нас, и вместе с тем радостно видеть, как они рвутся в бой.

Еще до возвращения Мацкевича мы подготовили группу, которая должна была сопровождать Вильджюнаса. Он, Кусков и я обсуждали последние детали, когда к нам подошли подрывники Сермяжко и Усольцев. Всегда энергичные, находчивые и веселые, на этот раз они казались погруженными в глубокое раздумье.

— Что скажете, Константины? — спросил Кусков.

— Мы задумали одно дело, — переминаясь с ноги на ногу, проговорил Усольцев. — Вернее, Сермяжко задумал. Не знаем, одобрите ли?

— Говори, говори, — заинтересовался Кусков. — Если пришли — так, видно, что-то серьезное.

Сермяжко начал докладывать:

— Когда мы взрываем эшелоны, то повреждаем паровоз, десять — пятнадцать вагонов, а остальные остаются целы. Если в эшелонах техника, то она через несколько дней движется опять к фронту, а если в них гитлеровцы, то они открывают по нам огонь. Так вот мы и задумали уничтожать эшелоны полностью, а для этого нужно подрывать их в трех местах и потом брать штурмом.

— Дельно, — проговорил я.

Сермяжко продолжал свой рассказ, и мы убедились, насколько тщательно продумал он план уничтожения эшелонов.

— Обожди, Ионас Ионович, распахнем тебе через железную дорогу «широкие ворота», — предложил я Вильджюнасу.

— Хорошо задумано. Когда-нибудь и мы используем ваш опыт. Охотно подожду, — согласился он.

— Идите, готовьтесь к походу, — сказал Кусков Усольцеву и Сермяжко. — На задание берите только добровольцев.

Мы вышли из палатки.

Усольцев и Сермяжко повели отобранных людей на подготовительные занятия. Сермяжко обучал подрывному делу по изобретенному им способу. Афиногентов, Ларионов, Тихонов, Красовский и другие спрятались в траве, каждый из них держал в руке по веревке. Концы этих веревок были у Сермяжко. После выстрела из пистолета лежавшие в траве должны были одновременно дернуть свои концы веревок.

Неподалеку от подрывников занимался с двадцатью восемью партизанами из штурмовой группы Усольцев. Кеглевые шашки заменяли им воспламеняющуюся жидкость.

По сигналу Усольцева партизаны бросались в атаку на воображаемый эшелон. Одновременно с этим две пары подрывников впереди и сзади воображаемого эшелона «подрывали» рельсы, чтобы не могло подъехать подкрепление.

Весь день тренировались партизаны. Вечером к нам пришли инициаторы похода.

— Ну как, усвоили? — спросил я их.

— На отлично, — ответили оба в один голос.

— Да, но сейчас вы орудовали днем, а как выйдет ночью?

Сермяжко и Усольцев согласились, что нужно провести еще и ночные занятия. Эти занятия прошли не совсем удачно.

— Придется еще разок попробовать, — признался Усольцев.

— Не забудь, на железной дороге будет легче, там взрывы осветят местность, — напомнил ему Сермяжко.

К этому новому для нас методу готовились серьезно. Даже в день выступления, когда партизанам полагался отдых, они усердно занимались. После обеда их все же заставили разойтись по шалашам. Только Усольцев и Сермяжко не захотели отдыхать, они о чем-то озабоченно переговаривались, осматривали заряды, термитные кегли.

Желая убедиться, все ли готово, я зашел в шалаш подразделения Ивана Любимова. Он должен был сопровождать группу Вильджюнаса. Большинство партизан перед походом отдыхали. Сам командир чистил пистолет.

— В поход? — показывая на разложенные части пистолета, спросил я.

— Так точно, — ответил он.

— Задание вам ясно?

— Ясно! Выполним, товарищ командир.

— Где Жардецкий? — спросил я.

— Если срочно нужно, я здесь, — раздался из-под шинели его голос.

— Присядь, побеседуем, — предложил я и вынул из сумки карту.

Юлиан и Любимов присели. Я показал им, где Усольцев со своими партизанами подорвет эшелон. Любимов внимательно следил за моим пальцем, а Юлиан смотрел куда-то в сторону.

— Ты гляди сюда, соображай, как нужно будет вести людей, — предупредил я его.

— Ничего эта бумага мне не говорит. Хорошо здесь показан лес, но не показано, где растет дерево, где яма, где пень. Лучше уж без нее проведу.

— Какой же ты, Жардецкий, неисправимый, — злился Иван Любимов.

— Меня нечего исправлять, я вполне исправный. А провести — проведу так, что комар носа не подточит.

Ночью, в темноте, Жардецкий видел, как филин. Его уши ловили самый незначительный звук. Юлиан имел и еще одно преимущество: в походе никогда не уставал. Высокий, стройный, он, несмотря на свои пятьдесят лет, оставлял позади самых лучших ходоков.

Уходя от них, я пожелал им удачи.

Вильджюнас и его товарищи готовились к походу. У них было немало груза: две рации, батареи к ним, патроны, взрывчатка, много литовских газет и книг советских писателей. Все это они непременно хотели взять с собой. То же самое пережили и мы, выходя из Торопца. Каждый партизан группы Вильджюнаса сделал себе ношу по двадцать килограммов, и все же много вещей осталось. Вильджюнас смотрел на них с сожалением.

— Жалко оставлять? — спросил я.

— Да, — уныло ответил он. — Пока Москва пришлет, все это пригодилось бы.

— Оставь здесь, а что нужно, Воронянский тебе даст, мы ему позже возвратим.

— Спасибо, — крепко пожал мне руку Ионас.

Вечером повара приготовили превосходный ужин. Мы решили устроить проводы уходящим товарищам. Были разложены свежий хлеб, присланный из совхоза «Рованичи», свинина, соленые огурцы. В середине круга, весело потрескивая, горел небольшой костер.

— Прошу гостей к столу, — обходя партизан, приглашал Луньков.

— За удачный поход, — поднялся Кусков.

— Ура! — ответили партизаны.

Поздно ночью партизаны разошлись по шалашам, и оттуда еще долго были слышны приглушенные разговоры. Постепенно все затихло. Хорошо замаскированные, всегда бодрствующие часовые охраняли сон своих товарищей.

Рано утром выстроились партизаны, уходящие в поход. У всех подогнано обмундирование, вычищено оружие, чисто выбриты лица. У нас существовал обычай: если собираешься в поход, то не только подготовь оружие, но и почини да вычисти одежду.

— Смирно! — скомандовал начальник штаба Луньков, и строй замер.

— Товарищи, — начал я, — мы в тылу противника ведем священную борьбу с фашистскими захватчиками. Тяжел наш путь, но мы не одни, с нами весь народ. Сегодня одним из нас надлежит провести литовских десантников, другим — выполнить новую в нашей партизанской борьбе задачу. Командование верит, что как одни, так и другие с честью выполнят задания.

— Смерть фашистам! — прогремело в ответ.

— Родина не забудет ваших боевых дел, — продолжал я. — Будьте бдительны, нужно в любой обстановке быть хитрее врага. С этого дня пусть оккупанты сильнее почувствуют карающую руку партизан.

Подошли Усольцев и Сермяжко.

— Штурмовая группа… — начал докладывать Сермяжко, но я перебил его:

— Не надо, вижу, что подготовились.

Я осмотрел группу.

— Можете идти!

От отряда отделились Мацкевич, Жардецкий и другие разведчики. Они пошли вперед. За ними двинулась группа Любимова, затем мы с Вильджюнасом, сзади нас шла его группа и замыкающие колонну бойцы Сермяжко. В трех километрах от лагеря остановились, чтобы проститься.

— Спасибо, друг, за все, — обнял меня Ионас, — встретимся после победы.

— Привет родной земле! — только и успел сказать я. Вильджюнас, торопясь, обнял Морозкина, Кускова, Лунькова… Чтобы не выдать своего волнения, отвернулся в сторону и широкими шагами направился к своей группе. Перед поворотом он обернулся, помахал нам фуражкой и исчез за кустарником.

Через несколько дней возвратились группы Усольцева и Сермяжко. Они доложили о выполнении задания.

— Был гитлеровский эшелон, а теперь его нет, — пояснил Усольцев и добавил: — Ни одного целого вагона. Все там было: и танки, и пушки, и гитлеровцы.

Я знал, что Усольцев не преувеличивает. У нас установился строгий закон — сообщать только действительные результаты, и партизаны точно придерживались его.

Мы с Кусковым пожали руки всем партизанам. Затем повели с собой Сермяжко и Усольцева.

— Сообщим в Москву о вашей операции, пишите рапорты, — приказал я им.

По их отчету мы составили радиограмму:

«Тридцать восемь партизан подорвали около станции Жодино воинский эшелон с техникой в пятьдесят два вагона.

При этом было убито 22 фашистских солдата, ранено 19, уничтожены паровоз, 14 вагонов и тяжело поврежден весь состав. Ни один вагон не пошел на фронт. Движение по линии было остановлено на одни сутки».

В тот же день получили ответ:

«Советское правительство благодарит славных партизан и желает им новых успехов и подвигов во славу нашей социалистической Родины. Представьте отличившихся участников к наградам орденами и медалями».

Радиограмму я зачитал перед строем. В лагере был праздник. Позже выяснили подробности этой операции.

Когда партизаны вышли из лагеря, они несли с собой восемь литров бензина, несколько термитных кеглей, три заряда толовых шашек по шестнадцать килограммов каждый.

Пройдя тридцать пять километров, уже в сумерках зашли в небольшую деревушку. Из-за туч, нависших над деревней, выглядывала бледная полоска луны. До железной дороги осталось около десяти километров. Усольцев с Вильджюнасом и Любимовым решили заночевать в деревне.

Выставив посты, усталые партизаны легли в сараях на соломе. Под утро Сермяжко разбудил Усольцева.

— Костя, я с маленькой группой пойду в разведку, вы меня обождите.

— А стоит ли? — усомнился Усольцев. — Еще вспугнешь фашистов.

— Не вспугну, — усмехнулся Сермяжко. — До Судабовки — рукой подать, а я оттуда родом, там вырос, местность знаю, как свои пять пальцев. Разведаю расположение железнодорожной охраны.

— Иди, — согласился Усольцев.

Они условились, что встретятся в пяти километрах от железной дороги.

На рассвете с остальными партизанами вышел из деревни Усольцев. С целью запутать следы он выступил в обратном направлении, потом, сделав большой круг, по кустам пришел в условленное место и стал ждать. Начал накрапывать мелкий дождик.

В это время Сермяжко с товарищами подошел к железной дороге и в течение двух часов вел наблюдение, приглядывался к охране. Затем партизаны отправились к месту встречи.

Сермяжко забежал в деревню к своему старому знакомому и вернулся с большим куском бараньей туши.

Вскоре разведчики были с основной группой.

Нашли сухие, еще до войны заготовленные штабеля дров. Развели костер. Константин Константинович Тихонов молча разрезал мясо, а Андрей Иванович Ларионов заворачивал куски в тряпки, обмазывал глиной и клал в горячие угли. Скоро потрескавшиеся куски глины вытащили из костра, разбили и вынули запеченное мясо. В лесу запахло жареным.

— Учитесь, ребята, — говорил своим десантникам Вильджюнас.

— Жизнь всему научит, — ответил польщенный Ларионов.

С наступлением темноты Сермяжко ее своими разведчиками вышел к дороге на Судабовку. Спустя некоторое время к железной дороге начали подходить местные жидели. Немцы заставляли их жечь костры вдоль полотна железной дороги для предупреждения диверсий. Вдали показались два подростка. Сермяжко подполз к дороге, пригляделся, тихо позвал:

— Коля! Гриша!

Он узнал младших братьев. Выполняя приказ оккупантов, они тоже ходили жечь костры на железной дороге. Сермяжко использовал это и с помощью братьев уже пустил под откос два эшелона. В Судабовке стоял большой гарнизон полиции, и Сермяжко не мог заходить к себе домой, он встречался с братьями в условленном месте, недалеко от деревни.

Пареньки, предварительно оглянувшись назад, шмыгнули в сторону, откуда был слышен голос брата.

— Ты здесь, Константин? — не различая ничего в темноте, спросил Гриша.

— Я, хлопчики, я, — прошептал Сермяжко и обнял братьев. — На полотно?

— Куда же больше? — ответил Николай. — А вы в то же самое место? Выходит, придется опять посветить.

— Придется, — подтвердил Сермяжко, — но нам нужно пройти железную дорогу, пропустит ли охрана? — с улыбкой спросил он.

— А много? — поинтересовался Гриша.

— Около сорока.

— Гм, — Гриша в нерешительности покачал головой. — Многовато. — Но, подумав, решительно махнул рукой. — Сделаем.

Константин договорился с братьями, в каком месте и в какое время будут переходить партизаны железную дорогу, какой сигнал должны будут подать Коля и Гриша. После этого мальчики вышли из кустов на дорогу и продолжали свой путь.

Пошел дождь, поднялся ветер, сгибавший верхушки деревьев. В просветах кустарника показались огни костров.

Сермяжко подвел группу к месту, где должны были жечь костры его братья. Залегли. Издали трудно было отличить местных жителей от охраны. Константин смотрел на часы и ждал сигнала. Вот у одного из костров две фигуры начали гоняться друг за другом. Сермяжко понял: это его братья. Костер медленно гас.

— Пора, — сказал он Вильджюнасу и Любимову.

Они пожали Константину руку и вместе со своими партизанами поползли через поляну. В этот момент начал гаснуть и второй костер. Оставшиеся на опушке леса партизаны видели, как один за другим проскакивали через полотно черные фигуры. Облегченно вздохнув, Сермяжко тоже пополз к железной дороге. Недалеко от полотна, спрятавшись за пень, он заухал по-совиному. К нему, будто за хворостом, подошел Гриша и прошептал:

— Фашисты ушли далеко вперед. Возле костра справа свои люди.

— Ясно, — также шепотом ответил Константин и быстро отполз назад к товарищам.

— Начинаем, — шепнул он им.

Разделившись на три группы, партизаны поползли к железной дороге. Почти одновременно достигли полотна, вырыли ямы, положили в них мины и замаскировали гравием и щебнем; оставшуюся землю и щебень собрали в корзинки, отползли обратно и залегли, держа в руках концы веревок.

Недалеко от полотна лежали партизаны Усольцева.

— Порядок? — спросил Усольцев у Сермяжко.

— Сделано, — тяжело дыша от усталости, прошептал тот.

В это же время в километре от станции Жодино на полотно выползли еще два партизана из группы Сермяжко и быстро заложили мину.

Труднее пришлось Красовскому и Дмитрову. Они подкрались к костру, прислушались. Говорили по-немецки, значит, возле костра гитлеровцы. Красовский до боли кусал губы. Время шло медленно. Неужели не удастся поставить мину? Сразу из Минска примчится помощь, и товарищи окажутся в опасности. От этой мысли по телу пробежала дрожь. Ползти между костров нельзя — заметят.

Подрывники напряженно ждали. Наконец гитлеровцы, подняв воротники плащей-дождевиков, отошли от костра, поднялись на полотно и быстро зашагали к станции. Медлить было нельзя. Красовский и Дмитров моментально вылезли из укрытий и, сделав две перебежки, оказались около сторожки.

— Не шевелиться и не кричать, — задыхаясь от дыма, приказали они сторожам.

Старики, сидевшие у костра, подняли руки.

— Не бойтесь, — сказал Красовский, — мы свои люди.

Дмитров быстро поставил и замаскировал мину, протянул через полотно веревку, засыпал ее гравием. Вдали на полотне замелькали огоньки папирос. Это — патрули. Но теперь они уже не страшны.

— Сидите и ни слова, а то… — и Красовский красноречиво помахал автоматом.

— Что ты, сынок, мы православные, — перекрестился один из стариков.

Красовский нырнул в темноту. Патрули, не сходя с полотна, спросили у стариков пароль. Те ответили, и немцы пошли дальше.

Опасность миновала. Красовский вернулся к старикам.

— Как только услышите взрывы, убегайте в лес, — предупредил он их.

Дождь не унимался; у партизан от холода ныли суставы.

Наконец со стороны Минска послышалось пыхтение паровоза. Тяжело нагруженный эшелон торопился на восток. Подрывники сжали веревки, бойцы из штурмующей группы взяли в руки кеглевые шашки и гранаты. Паровоз уже проскочил мимо Афиногентова и Тихонова. Пройдя две мины, он приближался к последней. Вот он достиг ее.

Оба товарища с силой, как будто желая придать взрыву большую мощность, дернули веревки.

Под колесами блеснул огонь, и раздался оглушительный взрыв. Паровоз, подхваченный взрывной волной, подскочил вверх и, как раненое животное, повалился, в предсмертных судорогах вращая колесами.

Раздался второй взрыв. Это сработала мина Постушенко и Кулеша. Эшелон в белом вихре огня на миг показался из темноты и разорвался пополам. Визжали и скрежетали ломающиеся вагоны. Раздавшийся одновременно взрыв мины Афиногентова и Тихонова поднял на воздух хвост эшелона; ему ответили взрывы с флангов: справа — Дудкина и Давыдова, слева — Красовского и Дмитрова. От этих взрывов в куски разлетелись рельсы.

Но вот все стихло, все утонуло в ночной темноте. После грохота взрывов тишина неприятным щемящим перезвоном отдавалась в ушах. Вдруг неожиданно красный свет ракеты разорвал мрак и бледным светом осветил исковерканный эшелон. В тот же момент на изуродованное тело эшелона обрушился огненный ливень свинца. Это штурмующая группа Усольцева бросилась в атаку. Каждый из партизан до мелочей знал, что ему делать. Пулеметчики и автоматчики простреливали уцелевшие вагоны. Взрывы на флангах придали партизанам уверенность: они гарантировали, что противник внезапно не нападет.

— Ура! — сквозь треск огня послышался голос Сермяжко.

Из-под разрушенных вагонов вылезали гитлеровцы.

— Гранатами! — крикнул Усольцев.

Партизаны стреляли в упор, без промаха. Мацкевич с небольшой группой поджигал термитными кеглями платформы с танками и пушками.

Афиногентов, Ларионов и Тихонов бросились к уцелевшему пульману. От воздушной волны он покосился, но не перевернулся. Когда партизаны приблизились к вагону, оттуда выше их голов просвистела автоматная очередь. Все трое залегли.

— Обождите, — крикнул Ларионов. Он быстро добрался до полотна и швырнул в окно вагона две гранаты. Затем впрыгнул в вагон и изрешетил из автомата все купе. Прибежавшие товарищи помогли ему собрать оружие и документы, из которых позже выяснилось, что этот вагон был офицерским.

Железнодорожная охрана, полагая, что партизаны, как обычно, после подрыва и обстрела эшелона немедленно покинут полотно, решила смело «напасть» на места диверсии, зная заранее, что никакого сопротивления не встретит. Выждав некоторое время, гитлеровцы выскочили из расположенного недалеко дзота и, стреляя по сторонам, побежали к месту взрыва.

Их заметил Мацкевич.

— Пусть поближе подбегут, — прошептал он.

Прибежавшие гитлеровцы были сметены залпом партизан. В другом конце эшелона еще пятерых охранников уложила вторая группа прикрытия.

Оккупанты умели быстро восстанавливать поврежденный путь. Так и на этот раз: к месту взрыва сейчас же вышли два аварийных эшелона — один из Борисова, другой из Минска, но оба вскоре остановились перед разрушенным путем, не доезжая километра до разбитого воинского состава. Фашисты вылезли из вагонов и по обеим сторонам полотна поползли к разбитому эшелону, пуская в воздух осветительные ракеты и беспорядочно стреляя.

Увидев условный сигнал — зеленую ракету, Усольцев подал команду:

— Отходить!

Партизаны, на ходу вытирая пот, группами отходили в лес.

Перед Константином Сермяжко, словно из-под земли, выросли его братья.

— Что нам делать? Примите в отряд, все равно немцы расстреляют, — торопливо говорил Гриша.

— Не расстреляют, ребята, вы еще здесь пригодитесь, — глухо отозвался Сермяжко, хотя у него от этих слов кольнуло в груди.

В то время оккупанты, опасаясь, что жители не пойдут жечь костры на железную дорогу, после диверсий сторожей из местных жителей не расстреливали.

— Так что же делать? — с унынием спросил Коля.

— Идите домой и молчите. Вся железнодорожная охрана перебита. Сам черт теперь не догадается, в каком месте вы в эту ночь были. Идите, братишки! — Константин нежно обнял их и расцеловал.

Стрельба немного стихла, но опасность не миновала. Партизаны находились в одном километре от противника.

Нужно было торопиться. Усольцев и Сермяжко проверили партизан — собрались все.

— Пошли, — коротко бросил Сермяжко, и все быстро побежали к лесу. Сзади догорал эшелон. В дождливом небе широко раскинулось зарево пожара.

В условленном месте, в двух километрах от железной дороги, партизаны нашли Дмитрова, Красовского, Дудкина и Давыдова.

— Не ранены? — спросил их Сермяжко.

— Нет, — за всех ответил Дмитров. — Только фасон у меня, проклятые, испортили. — Ему осколком мины распороло плечо у ватной куртки.

Усольцев фонариком осветил его и увидел вырванный кусок материи.

— Счастье твое, парень, ведь тебе могло голову оторвать, — сочувственно проговорил Сермяжко.

— Они так и целили, да я вовремя отвернулся, — засмеялся Дмитров.

Унося захваченное у немцев оружие, партизаны торопились уйти подальше от места налета. Они подошли к деревне Трубенки. С пригорка еще видно было пламя пожара.

— Эх, вот бы так же стукнуть и по здешним фашистам, — показал рукой на Трубенки Андрей Ларионов.

— В другой раз, — умерил его пыл Усольцев.

На опушке леса партизаны решили отдохнуть. Они сели в кружок, достали из вещевых мешков жареную баранину, размокший от дождя хлеб и с аппетитом поели.

Ветер доносил звуки разрывов мин, пулеметные очереди.

— Пусть себе палят! — усмехнулся Дмитров.

Эхо этого взрыва пролетело далеко окрест. Это был сильный удар по врагу.

Мы остались довольны, что небольшая горстка партизан нанесла такой чувствительный удар по врагу.

4

Эсэсовцы в Пудицкой Слободе становились все активнее: с противоположного берега Свислочи они обстреливали наш берег, но переправляться не решались.

К этому времени Меньшиков установил связь с командирами партизанских отрядов Иваненко и Тихомировым. Иваненко, родившийся и выросший в деревне Клинок, собрал в свой отряд около пятидесяти партизан, в большинстве жителей окружающих деревень.

Тихомиров — младший командир Красной Армии, попал в окружение, долго метался вдоль прифронтовой полосы, но нигде ему не удавалось прорваться к своим. Тогда он с группой конников остался в белорусских лесах и начал партизанскую борьбу. Подчас тяжело было кавалеристам воевать в топких лесах, но еще тяжелее было отказаться от коня.

Когда в отряд приходили новые люди, Тихомиров подводил новичков к лошади, приказывал ее оседлать и сесть, а сам внимательно наблюдал со стороны. Если новичок все выполнял хорошо, Тихомиров похлопывал его по плечу и с улыбкой говорил:

— Парень будет хорошим партизаном.

— А коня дадите? — радовался тот.

— А коня придется самому достать, — сразу охлаждал пыл новичка Тихомиров и тут же успокаивал:

— Не унывай, возьмем у оккупантов. Хотя их лошади не так быстры, но ничего.

Тихомиров вихрем налетал со своими партизанами на небольшие гарнизоны противника. Так, летом 1942 года он напал на гарнизон местечка Пуховичи. Партизаны выполнили приказ командира: беречь в бою не только свою лошадь, но и лошадь противника. После боя они увели немало коней. Толстых бесхвостых немецких лошадей Тихомиров обменивал в деревнях на местных, более легких. Его отряд быстро рос, вскоре он уже насчитывал около ста пятидесяти всадников.

Отряд уничтожил сотни оккупантов. Конные разведчики сообщали о продвижении реквизиционных отрядов врага, и Тихомиров внезапно нападал на них.

Всякий раз, узнав про подготовку оккупантов к проведению карательной экспедиции, его отряд за ночь проделывал по нескольку десятков километров, и противник терял следы; а в это время партизаны Тихомирова оставляли лошадей под прикрытием, залегали возле шоссе в засаде, ожидая подхода немцев.

Вместе с боевой славой Тихомирова распространились и неприятные слухи о его неправильном отношении ко всем, без исключения, старостам, к учителям.

Я решил проверить эти слухи и, взяв с собой Меньшикова, направился к Тихомирову. Мы шли по просеке, как вдруг услышали треск ломаемых веток. Повернувшись, увидели трех всадников. Расспросив нас, они посоветовались между собой и согласились отвести нас в свой лагерь.

В лагере застали обычную картину партизанской жизни: одни мыли лошадей и чистили оружие, другие отдыхали.

— К вам, товарищ командир, — сказал один из сопровождавших нас всадников.

Навстречу нам поднялся молодой, высокий, стройный и плечистый блондин с открытым, мужественным лицом. Заметив Меньшикова, он, улыбаясь, подошел к нему и дружески обнял.

— Сорока на хвосте принесла соседей! — смеясь, громко проговорил он.

Потом Тихомиров протянул мне мускулистую руку и назвал свою фамилию. Очень светлые глаза его приветливо блестели.

— Как хорошо, что пришли, побеседуем.

Он отвел нас в сторону. Под небольшими елями, очищенными снизу от веток, мы увидели две полевые 76-миллиметровые пушки.

Я тронул Тихомирова за руку:

— Ого! Батарея!

— На шоссе нашли, — с гордостью ответил он.

— Как нашли? — не понял я.

— Очень просто. По шоссе шли гитлеровцы и везли эти орудия. Фашистов мы списали, а пушки взяли с собой. Снаряды тоже прихватили… Если хотите, пойдемте, посмотрим технику противника, — обратился он к нам.

Мне показалось, что Тихомиров любит похвалиться, но потом я убедился, что это была его обычная манера разговаривать.

— Видел, — отказался я. Мы пошли дальше и сели под деревом.

— Слышал я про ваших партизан — мастеров подрыва немецких эшелонов, — начал Тихомиров.

— Да, мы гордимся ими, — подтвердил я. — Мы также много слышали о вас хорошего, но кое-что рассказывают и плохое.

— Как так? — встрепенулся Тихомиров.

— Говорят, вы решили со всеми старостами разделаться? — взглянул я на него в упор.

— Вот в чем дело! — Лицо Тихомирова вспыхнуло. — Они с оккупантами обнимаются, а я, выходит, должен ихние плеши целовать!..

Он было выругался, но на полуслове оборвал себя.

— Не горячитесь, — взял я его за плечо. — Разве все старосты продались оккупантам? Среди них есть много наших людей, которые помогают народу.

— Я так понимаю: или с нами или с немцами, середины быть не может, — махнул рукой Тихомиров.

— Во-первых, некоторым патриотам приходится маскироваться… А во-вторых, есть люди, которые боятся, колеблются. Таких нужно убеждать и перетягивать на свою сторону.

— Сегодня я склоню его на свою сторону, а завтра его склонят оккупанты, и он опять переметнется в другую. Так он и будет метаться, — доказывал Тихомиров.

— С теми, кто действительно продался, мы поступаем сурово. Но мы не должны в каждом старосте видеть врага. Ведь партия учит нас поправлять человека, который совершил ошибку. Да одному и трудно выявить предателя, надо прислушаться к голосу народа, и он укажет предателя.

Владимир Тихомиров задумался.

— Может быть, ошибся, — тяжело вздохнул он, — но с первых дней войны в тылу врага я насмотрелся, как оккупанты мучают народ. Поэтому и не терплю их пособников.

— Надо же различать людей, а не стричь всех под одну гребенку, — возразил я. — Я слышал, товарищ Тихомиров, что вы не только к старостам, но и к учителям так относитесь… — сказал я.

— Нет! — вскочил он. — Это уж… — он запнулся. — Это уж наврали. Учителей я не трогал. А просто… Когда мы разбили один гарнизон, то я приказал учителям школы поскорее сматываться. Куда-нибудь подальше…

— В чем же эти учителя провинились?

Тихомиров пожал плечами.

— Ну, если они учат ребят в той школе, где немецкий гарнизон стоит, то, стало быть… — Он снова запнулся. — Стало быть, они фашистам подчинились и гитлеровскую пропаганду разводят…

Мы с Меньшиковым невольно переглянулись.

— И вы, товарищ Тихомиров, полагаете, что учителя, которые двадцать лет учили нашу молодежь любить свою Родину, которые воспитали многих советских патриотов, способны служить убийцам и палачам?

— Я думал, раз они работают в эсэсовском гарнизоне… — начал было он и тотчас замолк.

Я оглянулся — вблизи никого не было.

— Да, они работали среди эсэсовцев, но выполняли задания партизан, — тихо сказал я. — А теперь их гораздо труднее устроить… Понимаете? Ведь враг и силен, и коварен, и воевать против него только пулями да гранатами мало. Надо бороться также и умным словом, и осторожной разведкой.

— Я понял, — сказал Тихомиров. — Указания партии для меня закон. Теперь буду действовать осмотрительно.

— И к людям надо относиться бережно, — добавил я.

— Постараюсь.

После беседы мы с Меньшиковым собрались уходить. Уже прощаясь, Тихомиров спохватился:

— Что вы, обождите! Для вас готова повозка. Я провожу вас… Спасибо, что навестили меня, — говорил Тихомиров доро́гой. Когда мы выехали на широкий накатанный большак, он простился. Пообещал приехать к нам и, повернув обратно, привычной кавалерийской походкой пошел к своему лагерю.

Вороные, ступив на твердую почву, с места рванули крупной рысью.

— Лихой казак, — заговорил Меньшиков, думая о Тихомирове.

— Огонь парень, — вставил я и подумал, что отряду Тихомирова нужен хороший, волевой комиссар, который имел бы авторитет у командира.

— Как ваш командир? — спросил Меньшиков у партизана-возницы.

— В бою незаменим, везде успевает и себя ничуть не щадит. Еще никогда не приходилось показывать спину фашистам, — с гордостью ответил возчик.

— И никогда не отступали? — хитро прищурился Меньшиков.

— Один раз отступили, но здесь дело другого рода: захват крупных трофеев, — бодро ответил молодой партизан. — Нас было тогда шестьдесят человек; мы лежали возле шоссе, а их подходило полтораста, да сзади еще двигались две пушки. Командир посмотрел в бинокль и опять залег. Когда колонна прошла, мы ударили из пулеметов и автоматов по пушкам, и, пока противник опомнился, пушки уже были у нас в кустах… Известно, потом нельзя было не отступить.

Это была правда. По шоссейным дорогам оккупанты меньше чем по сотне не ходили. Мелкие подразделения иногда по нескольку дней ожидали подхода более крупных частей, чтобы вместе продвигаться в нужном направлении.

Подъехали к секретам нашего отряда. Из-за небольших густых елок выросла фигура Карла Антоновича.

Попрощавшись с возчиком, пошли тропинкой в свой лагерь. Скоро потянуло дымом, и между деревьями показались шалаши.

Морозкина, Кускова и Лунькова мы нашли в штабной палатке. Я рассказал им об отряде Тихомирова.

— Эх, объединиться бы нам в бригаду! — разошелся Луньков. — Мы — подрывники, тихомировцы — кавалеристы. Так бы развернулись под Минском!

— Только под Минском? — насмешливо взглянул на него Морозкин. — А я предпочитаю меньше шуму, да чтобы и в самом Минске крепкие корни пустить.

— Я за крупное соединение стою, — рубанул рукой Луньков.

На другой день Меньшиков явился ко мне с донесениями сельских партизанских комендантов.

— А как связь с другими отрядами?

— Сегодня вернулись разведчики от Сацункевича.

— Какие новости?

— Хорошие: Сацункевич сообщил, что он поддерживает связь с новым отрядом, которым руководит Веер.

— Большой отряд? — заинтересовался я.

— Около сотни… — ответил Меньшиков и, помолчав, хмуро добавил: — В деревне Зенанполье Тихомиров вчера вечером кого-то расстрелял.

Наутро вернувшийся из Зенанполья Меньшиков доложил, что там по просьбе жителей расстрелян предатель. У нас словно камень с сердца свалился.

Сацункевич сообщил, что 14 октября из-за фронта в его районе появилась конная группа. Командир отряда передает мне привет и просит прибыть к нему на встречу около деревни Стриево.

Я задумался. Не провокация ли немцев? Нужно проверить. Взяв группу партизан, отправился к Сацункевичу.

— Иван Леонович, вы уверены, что эта группа наша, а не противника?

Сацункевич пожал плечами:

— А откуда же ихнему командиру тебя знать? Да и потом у него ордена Ленина и Красного Знамени.

— Это еще не доказательство, — ответил я Сацункевичу.

Фамилии командира Иван Леонович назвать не мог.

Мы заблаговременно отправили в район встречи разведчиков и группу прикрытия. 15 октября 1942 года под вечер мы встретились. Мои опасения отпали.

Я издалека узнал Алексея Канидьевича Флегонтова, участника гражданской войны и партизанского движения на Дальнем Востоке; мы с ним познакомились в Москве осенью 1941 года. В 1941 году Флегонтов с отрядом партизан действовал в тылу противника в Подмосковье.

Алексей Канидьевич рассказал. Во второй половине августа 1942 года ЦК Компартии Белоруссии сформировал рейдовую группу — свыше ста всадников. Партия дала Флегонтову задание: поднять население на активную борьбу с фашистскими захватчиками. В конце августа на одном из участков Калининского фронта конная группа без потерь перешла линию фронта и углубилась в оккупированную врагом Витебщину. Продвигаясь по намеченному маршруту, партизаны-конники с боями перешли железную дорогу Полоцк — Витебск.

На следующий день группа форсировала Западную Двину южнее Полоцка. Значительной части партизан пришлось добираться до противоположного берега вплавь; те же из них, которые не могли плавать, переправлялись на бревнах или держась за лошадей. Местные жители помогли переправить на плотах обоз.

В первой половине сентября группа Флегонтова достигла района Камень — Лепель, где провела боевую операцию: взорвала двенадцать нагруженных автомашин противника и уничтожила восемьдесят четыре фашиста.

— В этом крепко помогли нам партизаны бригады Дубровского, — закончил Алексей Канидьевич.

Мы, в свою очередь, описали Алексею Канидьевичу обстановку в районах Минской области. Я подробно рассказал о Тихомирове. После беседы решили, что Флегонтов со своими конниками направится к Тихомирову.

Мы выделили ему проводников. В ноябре он вместе с Тихомировым создал бригаду.

В бригаду вошли кавалерийский отряд «Боевой» А. К. Флегонтова, 752-й отряд В. И. Ливенцева, отряды «Пламя» Е. Ф. Филипских, имени Сталина В. А. Тихомирова, «Красное знамя» Кузнецова. Партизанскую бригаду «За Родину» возглавил А. К. Флегонтов, заместителем у него стал В. А. Тихомиров.

11 марта 1943 года во время боя с карателями Флегонтов погиб. Позже отряды Филипских, Ливенцева и Тихомирова выделились из бригады и стали действовать самостоятельно. Вскоре на их базе возникли новые бригады.

Через несколько дней возвратился Любимов со своими партизанами. Он доложил, что благополучно провел группу Вильджюнаса в бригаду Воронянского, а оттуда в бригаду «Дяди Коли» — Лопатина Петра Григорьевича, где Ионас помог выявить проникших в бригаду предателей — литовских националистов.

Пришло время подумать о зиме. Оставаться здесь дальше было нельзя: рядом сильный гарнизон противника. Как только Свислочь покроется льдом, гитлеровцы не замедлят напасть на нас. Мы решили отойти на другую сторону шоссе.

И вот мы на новом месте. Под ветвистыми елями партизаны сооружают шалаши, повара устанавливают кухню.

В двух километрах от нашей стоянки — деревня Кленовка. В шести километрах протекает река Березина. Слева нашим соседом — отряд Сацункевича, на юго-западе — отряд Веера.

Мы с Луньковым, осмотрев местность вокруг лагеря, наметили «контрольные тайники» и выслали связных в соседние отряды. Они пригласили командиров к нам на совещание.

В назначенный день первым прибыл комиссар отряда «Разгром» Сацункевич. Под вечер приехал Веер с товарищами.

Высокий рост Веера скрадывался необычайно широкими плечами. Небольшие, слегка вьющиеся усы оттеняли мужественную красоту загорелого лица. Было ему лет тридцать пять.

Он представился, крепко пожал нам руки и скромно отошел в сторону.

Разговаривая, зашли в штабную палатку. Сацункевич по-хозяйски осмотрел стены, сделанные из лозы, стол, сбитый из досок, скамейки.

— Гм… неплохо, но зимой замерзнете.

— До зимы сделаем город, выстроим баню, Иван Леонович, и тебя пригласим попариться.

— Раньше нужно осмотреться, не готовят ли нам немцы веники, — смеялся Сацункевич.

Веер сидел в стороне, молчаливый и сосредоточенный.

— В соседи к вам мы пришли, — сказал я.

— Хорошим соседям рады, а друзьям — тем более, — ответил он.

— Как в отряде с оружием?

— Этого хватает, есть даже четыре миномета…

— А мины?

— Есть немного. Отняли у противника, — ответил он.

— Если нуждаетесь, можем кое-чем помочь, — сказал я и спросил: — Связь с Москвой держите?

Веер заметно оживился:

— Если можете, патронов дайте. Связи с Москвой у нас нет. А вы о нас можете сообщить?

Я видел, что Веер не из тех, кто любит говорить впустую и каждому встречному раскрывать свое сердце.

— Сообщим, — кивнул я.

— Спасибо, — он горячо пожал мне руку. — И если также мин подкинете…

— Мин пока нет. А каких нужно? Может, Москва пришлет.

— Батальонных.

— Запрошу, — пообещал я.

В палатку зашел Кусков.

— Начнем, пока совсем не стемнело, — предложил я и заговорил: — Насколько помогло нам объединение, мы убедились на опыте. Вспомним бои под деревней Валентиново в июле сорок второго… Фашисты попытались зажать нас железным кольцом и уничтожить. Не вышло! Потери противника были в несколько раз больше, чем наши. Примерно то же и в районе Потичево. Теперь нам необходимо определить районы действий каждого отряда и координировать нашу боевую деятельность. Кроме того, наладить обмен разведданными между отрядами.

— Ясно, — отозвался Сацункевич.

Луньков зажег лампу, и все склонились над картой.

Сацункевич и Веер попросили сократить им участки действий. Разумеется, у нас не было и не могло быть «сплошных», надолго установленных оборонительных линий. Основной задачей нашей обороны было держать под неослабным наблюдением районные центры, где сосредоточились крупные силы оккупантов.

Каждый партизанский отряд должен был на своем участке следить за действиями гарнизонов противника и с случае вылазки немцев в населенные пункты бить их из засад; через каждые пять дней мы должны обмениваться друг с другом информацией, а в случае непосредственной опасности немедленно ставить в известность об этом соседние отряды.

Закончив совещание, направились на «склад» боеприпасов.

Поздним вечером Сацункевич и Веер уехали.

Потекла обычная лагерная жизнь. Константин Сермяжко обучал подрывному делу новых партизан. Усольцев, Любимов, Луньков и другие обучали новичков стрелковому делу и тактике партизанской борьбы.

У нас набралось большое количество немецких автоматов, винтовок и пулеметов. Каждый партизан должен был изучить и знать оружие противника.

Однажды в штабную палатку вошли сибиряки Анатолий Чернов и Иван Леоненко. Они состояли в разведгруппе Меньшикова.

— Мы тоже хотим изучить подрывное дело, — сказал Анатолий. — Эшелоны под откос пускать.

— А разведчиками не нравится? — спросил я.

— Нет, что вы! — замотали они головами. — Разведку мы любим, но надо изучить и подрывное дело. Нам часто приходится проходить через железные дороги и шоссе; разведка не пострадает, если мы задержимся на полчаса, чтобы заложить мину, — одним духом выпалил Анатолий.

Леоненко добавил:

— Подрывное дело мы изучим в свободное время, только вы дайте разрешение на учебу.

— Прекрасно, друзья, — сказал я. — Поговорю с вашим командиром, чтобы отпустил вас на несколько дней для учебы.

Они ушли улыбающиеся, а я задумался. Почему бы не научить каждого партизана подрывному делу, так же как стрелять из автомата и пулемета?

Я пошел разыскивать Кускова, Морозкина и Лунькова, чтобы поделиться с ними своими мыслями.

Около самой палатки столкнулся с разведчицей Валентиной Васильевой. В ватных брюках, кирзовых сапогах и черном полушубке она больше походила на подростка-мальчугана, чем на девушку.

— Вы знаете, я к вам! — немного смутившись, сказала она.

— Ничего не знаю, — развел я руками.

— Мы с Дусей тоже хотим изучить подрывное дело, — пояснила она и подняла на меня глаза. В них было нетерпение.

— Больно много желающих. Этак на каждого и по одному эшелону не хватит, — пошутил я.

— Нет, я серьезно, — твердо сказала Валя.

— Конечно, учиться надо серьезно, иначе сама подорвешься.

— Выходит, я смогу учиться… — обрадовалась Валя.

— Идите и доложите Сермяжко, пусть зачислит вас в новую группу обучающихся.

Как ветер сорвалась Васильева и бросилась искать Сермяжко. Мне припомнился рассказ Кускова о том, как Валя попала в отряд.

…Было серое, холодное апрельское утро. Отряд зашел в деревню. К Кускову робко подошла плохо одетая девушка и несмело спросила:

— Вы командир?

Узнав, что она не ошиблась, девушка заплакала.

— Не могу больше… примите меня в отряд… Я хочу бороться с оккупантами. — Она подняла голову: — Не подумайте, что притворяюсь, нет, я комсомолка.

Валя рассказала о себе. Она выросла в далекой Сибири, там окончила среднюю школу и работала пионервожатой. Ей полюбилась работа с детьми, и она поступила на курсы воспитателей в Новосибирске. Окончив курсы, получила назначение в Ново-Борисов заведующей детсадом.

Целыми днями она занималась с малышами. Началась война. Гитлеровские стервятники безжалостно бомбили жилые дома. Детсад опустел. Валентина с группой товарищей подалась на восток, но попала в руки фашистов. Пригнали их в Минск и поместили в душные грязные бараки. Затем немцы повезли ее и других молодых девушек на станцию. Участь ясна — ехать в Германию.

Пятьдесят девушек втолкнули в товарный вагон и забили досками. Но как только тронулся эшелон, девушки начали пробовать выбраться из вагона. В соседнем находились юноши, также угоняемые в фашистское рабство.

Ночью один из парней вылез до половины из окна, уцепился за край крыши вагона и сумел выкарабкаться. Затем прыгнул на крышу вагона, в котором ехала Валя.

Свесив голову к окну, он тихо проговорил.

— Девушки, приготовьтесь, сейчас я открою дверь. — И он привязал один конец веревки к крыше вагона, а другим обвязал себя вокруг пояса и спустился. К счастью, дверь была закреплена только проволокой. Несколько усилий — и проволока отлетела. Открылась дверь, и десятки рук втянули в вагон отважного юношу.

Никто не знал, в каком месте находится поезд, есть ли поблизости немцы, но лучше погибнуть на своей земле, чем в рабстве. И девушки начали одна за другой прыгать из вагона.

Валя пожала руку своей подруге Дусе и, сильно оттолкнувшись, прыгнула под откос.

Несколько минут она пролежала неподвижно, потом шевельнулась и почувствовала в голове боль; провела по лицу рукой — кровь. Валентина поднялась; все тело сильно болело. Она потихоньку пошла вдоль полотна железной дороги. Привыкшие к темноте глаза скоро различили лежащего на земле человека. Валя осторожно подошла. Это была Дуся. Валентина приложила ухо к ее груди — сердце билось. Она подтянула подругу к канаве и начала обмывать ей лицо водой. Дуся пришла в сознание и узнала ее.

— Это ты, Валя… На свободе мы…

Когда Дуся полностью пришла в себя, подруги медленно побрели назад. Днем они отсиделись в лесу, вечером зашли в деревню. Их приютили крестьяне.

Кусков принял девушек в отряд. Валя и Дуся нашли свое место в группе разведчиков; не раз они выполняли серьезные задания.

Занятия по подрывному делу шли успешно. Сермяжко терпеливо разъяснял партизанам действие мин, показывал, как надо их ставить, маскировать, производил расчеты, сколько нужно тола для подрыва кубического сантиметра железа или бетона, объяснял, как действуют различные системы взрывателей.

Ребята, служившие раньше в армии, легко все усваивали. Труднее приходилось Валентине и Дусе, но через пять дней и они уже могли закладывать мины.

Валентина прибежала ко мне и обрадованно доложила:

— Уже все знаю, пустите меня на железную дорогу.

— Пока не пущу, идите в разведку. Там сейчас важнее.

Девушка обиженно надула губы, но четко повернулась и ушла.

Я действительно не мог ее послать, так как в этот период железная дорога усиленно охранялась и неопытный подрывник мог легко попасть в руки гитлеровцев. На железную дорогу вышел Константин Сермяжко с семью самыми испытанными товарищами.

5

О слиянии отрядов Кусков сообщил перед строем партизан. Они это сообщение встретили радостно. Давно партизаны питались из одного котла, вместе выходили на боевые задания, делились хлебом и табаком, и для них объединение отрядов явилось только формальным актом, так как фактически оно давно уже произошло.

Оба отряда — наш и Кускова, — слившись, стали действовать совместно, под общим командованием и названием «Непобедимый». В объединенном отряде насчитывалось около ста семидесяти человек.

К Сацункевичу, Вееру и командиру отряда «Коммунист» были посланы связные с предложением встретиться и совместно обдумать, как провести общими силами несколько крупных операций.

Вместе с нашими связными прибыли командиры этих отрядов.

— Немцы что-то готовят, — сказал Сацункевич. — В районе деревни Гливень мои разведчики поймали шпиона. Он послан начальником борисовской военной разведывательной службы «Абвер», руководителем диверсионной школы на станции Печи-Сортировочная полковником Нивеллингером.

— Какое у него было задание? — поинтересовался я.

— Точно узнать расположение наших лагерей и наши силы, войти в доверие к партизанам, а потом всыпать в котел яд.

Сацункевич протянул мне маленькую коробочку, отобранную у шпиона. Я осмотрел ее и выбросил яд в огонь.

— Что ты сделал! — воскликнул Меньшиков. — Может, нам бы еще пригодился.

— Предпочитаю другое оружие, — сердито взглянул я на него и снова обратился к Сацункевичу: — Что еще узнали?

— Если верить шпиону, немцы готовят против нас карательную экспедицию. В город Борисов прибыла фронтовая дивизия и какие-то французы, которые маршируют по грунтовым дорогам параллельно Березине. Говорят, около Березины будут создавать запасную линию обороны, — ответил он. — На случай внезапного наступления Красной Армии…

— Березина и французы? Как это странно звучит сейчас. Может быть, они ищут тысяча восемьсот двенадцатый год? — вмешался Кусков.

— А вернее, ничего они не ищут. Гитлеровцы пригнали их — вот и все, — предположил я.

— Да и я так думаю, — сказал Сацункевич. — Пока что партизан французы не трогают. Наоборот, они даже хотят встретиться с партизанами.

— Вот это интересно!

— Возле деревни Белино французы исправили мост через реку. Там они расспрашивали крестьян, как можно встретиться с партизанами, — закончил Сацункевич.

— Настоящие французские патриоты не приехали бы к нам вместе с фашистами. Такие на своей родине борются против Гитлера, — покачал головой Морозкин.

— А все-таки с ними необходимо встретиться, — настаивал я.

Сацункевич и Кусков согласились со мной. Мы в сопровождении Карла Антоновича и группы прикрытия, возглавляемой Усольцевым, вышли в район деревни Белино.

Я написал французскому офицеру письмо, Карл Антонович перевел его на немецкий язык. На следующий вечер местные крестьяне вручили письмо французам.

И вот в условленное место явились три француза. Один из них, капитан, приложив руку к козырьку, поздоровался с нами по-французски.

Добрицгофер ответил ему по-немецки, спрашивая, знает ли господин капитан немецкий язык. Француз утвердительно кивнул головой.

На мой вопрос, чем они здесь занимаются, француз ответил: «Мы инженерная часть, и немцы заставили нас исправлять дорогу вдоль Березины. Они не говорят нам, для чего это им нужно». Дальше француз сказал, что они хотят быть в хороших отношениях с партизанами и просят, чтобы те на них не нападали.

— Ты его спроси, боролся ли он с немцами во Франции, — сказал я Карлу Антоновичу.

От этого вопроса капитан покраснел и быстро заговорил. Добрицгофер слегка кивал головой в знак того, что понимает. Затем он коротко перевел:

— Он говорит, что с немцами ему бороться не приходилось.

— А ты ему скажи, что еще и сейчас не поздно. Пусть повернет оружие против немцев, мы поможем. Да еще спроси его подчиненных, как они думают.

Добрицгофер обратился к двум другим французам; кажется, оба они были сержантами. Однако те по-немецки не понимали. Пришлось возобновить разговор с капитаном. Тот что-то взволнованно говорил, размахивал руками.

— Что этот вояка жестикулирует? — спросил Сацункевич.

— Он говорит, что фашистов ненавидит, но в теперешних условиях поднять оружие против них не может, — перевел Добрицгофер.

Я сказал Карлу Антоновичу:

— Если так, пусть поскорее убирается восвояси.

Лицо капитана побледнело. Оба других француза с недоумением смотрели на него.

— Капитан повторяет, что никогда не нападет на русских, — сказал Добрицгофер и, подмигнув мне, добавил: — Кстати, он уже прослышал, что случилось с эсэсовцами под деревней Домовицкая.

— Передай ему, Карл Антонович, — сказал я, — что уже одним тем, что помогают гитлеровцам в строительстве дорог и мостов, эти господа французы борются против советских людей.

Через несколько минут Добрицгофер перевел ответ смущенного капитана.

— Капитан сказал, что они решили саботировать строительство мостов и что гитлеровцы не порадуются их работе. Мост через Ровое можно построить через неделю, а они построят самое меньшее за месяц. Притом построят так, что он скоро обвалится…

Пока я выслушивал этот ответ, капитан очень тихо разговаривал с подчиненными. Затем он с особенно торжественным видом произнес несколько слов. И тут я увидел, что Добрицгофер пожал его руку.

— Капитан обещает, — повернулся ко мне Карл Антонович, — допустить партизан подорвать уже восстановленные мосты.

Затем капитан подтвердил, что против партизан готовится карательная экспедиция. После этого, распрощавшись с французами и договорившись с ними о способах дальнейшей связи, мы ушли.

Было очевидно, что нападения надо ожидать в ближайшее время.

Партизаны начали было уже рыть зимние землянки, но пришлось прекратить работы.

По деревням были посланы группы партизан, чтобы предупредить крестьян о готовящейся карательной экспедиции и отозвать некоторых наших разведчиков. В деревню Трубаки, расположенную недалеко от железной дороги, я послал Сермяжко. Готовясь к походу, он пришел ко мне с предложением:

— А если мину с собой захвачу? Сразу выполню два задания.

— Если опоздаешь, то не найдешь нас на этом месте.

— На этом месте не найду, так найду в другом.

Я согласился. Сермяжко с довольным видом направился в наш «склад» за миной.

Мы с Кусковым проверили наличие боеприпасов и взрывчатки. Тола еще было достаточно, но боеприпасов маловато. Сейчас же дал радиограмму в Москву, сообщил о готовящейся против нас карательной экспедиции и просил срочно выслать самолет с боеприпасами. К вечеру пришел положительный ответ. Следующей ночью мы получили боеприпасы, а также приняли радистов и радиостанции для Сацункевича и других отрядов. Командиры групп продолжали обучать партизан тактике ведения боя в лесных условиях.

В лагерь возвращались наши разведчики и связные. Николай Денисевич, побывавший возле местечка Забашевичи, сообщил нам хорошую новость. Французы выполнили свое обещание: партизаны Сацункевича при их содействии сожгли недавно восстановленный мост.

Скоро вернулся и Сермяжко. Он выполнил оба задания: отозвал коменданта и пустил под откос эшелон противника. В его группе я заметил нового партизана — молодую женщину.

— Это моя жена, — смущенно объяснил храбрый подрывник. — Больше оставаться дома не могла: полиция начала следить за ней. Ребенка оставил, где здесь с ним… Там свои люди позаботятся о нем.

Сермяжко посмотрел на меня и, как бы опасаясь моих возражений, продолжал:

— В отношении жены будьте спокойны, она у меня боевая, возьмет оружие и будет бить фашистов.

— Тогда все в порядке, — засмеялся я и пожурил Сермяжко: — Вон ты какой скрытный, никогда не говорил, что женат… Познакомь.

— Валюша! — позвал Константин, и в его голосе послышались нежность и ласка.

Ко мне подошла молодая женщина с задорно вздернутым носиком и большими темными глазами. Она молча подала мне руку.

— Может, на кухню? — спросил я.

— Нет, — упрямо мотнула она головой. — Дайте мне винтовку или автомат…

— Она умеет с оружием обращаться, — подтвердил Сермяжко.

— Хорошо, — сказал я и повернулся к ее мужу. — Костя, ты в отряде свой человек, все знаешь. Распорядись сам как полагается.

Они ушли.

— Из Москвы указаний нет? — спросил, подойдя, Кусков.

Мы каждый день сообщали на Большую землю о готовящейся против нас экспедиции и ждали указаний Москвы.

— Еще нет, — ответил я. — Не мешает еще раз проверить, как мы готовы к бою, — и мы пошли осматривать лагерь. Проходя мимо палатки Карла Антоновича, я услышал спокойный басок.

— А ты не волнуйся, тогда и выйдет… — кого-то поучал он.

Я вошел в палатку; там Долик Сорин учился собирать маузер. Он горячился, а Добрицгофер ему терпеливо объяснял. Они уже давно стали неразлучными друзьями. Впрочем, Долик был любимцем всего отряда.

Когда начальнику разведки нужно было послать кого-либо к разведчикам, находившимся на заданиях, Долик выполнял это быстро и толково. Нужно найти наших людей и связаться с ними — Долик и здесь незаменим. Возвратившимся с боевых операций партизанам он помогал чистить оружие. Это было его любимым занятием. Даже такие требовательные партизаны, как Анатолий Чернов и Иван Леоненко, не могли упрекнуть Долика в небрежности.

Карл Антонович, освободив мне место, спросил:

— Выходит, опять придется подраться?

— А как настроение у партизан, особенно у новичков? — спросил я в свою очередь.

— Без боя не отступать, сначала попробовать свои силы, а если что, так прорываться, — ответил он.

— Неплохое настроение, — кивнул я и вышел.

Внутренняя подтянутость бойцов, хорошо подогнанное, хотя и разнообразное, партизанское обмундирование, до блеска начищенное оружие, бодрые лица — все говорило о том, что партизаны готовы встретить врага.

Я зашел в палатку, где лежали раненые. Врача не было, возле больных сидела Валя Васильева. Белый халат и чепчик придавали ее лицу необычную серьезность и сосредоточенность. Она молча отодвинулась в сторону.

Розум уже почти поправился. Сухов же, закрытый парашютным шелком, лежал с глубоко впавшими глазами. Лаврик строго приказал ничего не говорить больным о предполагающейся против нас карательной экспедиции, но, хотя его приказ строго выполнялся, Розум и Сухов, опытные, бывалые партизаны, почувствовали сердцем необычную атмосферу лагеря.

— Скажите, к чему вы готовитесь? — спросил, приподнявшись, Розум.

— Ни к чему особенному, — ответил я. — Ведь вы сами знаете, что партизаны должны быть всегда и ко всему готовы.

— Мы с Суховым тоже готовы, не так ли, Костя? — обернулся к Сухову Розум.

Тот утвердительно кивнул.

— Мы обузой для отряда не будем, — продолжал Розум. — Чувствуем, что снова предстоят тяжелые бои. Мы оба коммунисты и с честью готовы умереть за Родину. Только больно, что товарищи скрывают от нас правду, как будто мы чужие…

Во взгляде Розума был глубокий упрек. На глазах у Валентины навернулись слезы, я тоже почувствовал, как у меня запершило в горле.

— Не волнуйтесь, мы вас не оставим… Вы правы… вы должны знать правду, как бы тяжела она ни была. Немцы готовят против нас карательную экспедицию. — И, тепло пожав руки раненым, я вышел из палатки.

«Дали мне урок, — думал я. — От таких людей нельзя скрывать ничего».

Мы сидели в штабной палатке. Я прочитал вслух полученный из Москвы приказ:

«Без надобности в бой не вступать, избегать потерь, действовать смотря по обстановке».

Наступило короткое молчание. Первым заговорил Сацункевич.

— Из окружения нужно выходить отдельными отрядами: так будет легче…

— А я думаю наоборот: прорываться надо всем вместе через дорогу, — перебил его Дерюга.

— Чтобы потом немцы наступали нам на пятки, — возразил я.

— Прорываясь в нескольких местах, мы тем самым спутаем карты фашистов, — поддержали меня комиссар Морозкин и Кусков.

Действительно, пришлось призадуматься. Разведка и связные сообщали, что из Борисова выступила дивизия эсэсовцев, которая, продвигаясь к партизанской зоне, восстанавливала подорванные нами мосты; из Березино подходил «украинский» батальон. К партизанской территории продвигались немцы из гарнизона Червеня и вновь пополненного гарнизона Смолевич.

Вечером 3 ноября 1942 года мы приняли решение прорываться отдельными отрядами. Сацункевич, Веер и Дерюга выехали к своим партизанам.

Наш отряд был хорошо подготовлен к бою и длительному походу. Радисты Лысенко и Глушков тщательно запаковали радиостанции; Лаврик на немецких носилках удобно разместил раненых. Двадцати партизанам во главе с Мацкевичем поручили охранять раненых и рации.

Я подозвал Мацкевича.

— Гавриил, как ни тяжело будет, раненых и радиостанции в руки противника не отдавать.

— Товарищ командир, — голос его дрогнул, — задание будет выполнено!

В темноте я встретился с Морозкиным. Он насвистывал какой-то марш. Я подозрительно покосился на него.

— Ты знаешь, какое настроение у наших, — оживленно сказал он. — Говорят: «Против нас пятнадцать тысяч немцев, значит, по тридцать гитлеровцев на каждого. Пусть же каждый обяжется выполнить свою норму».

Расчет был верен: в четырех партизанских отрядах было около пятисот партизан. Значит, надо воевать не числом, а уменьем.

— Понимаю, дружище, понимаю, — ответил я. — Каждый наш партизан во много раз сильнее любого фашиста. Партизан знает, за что борется…

Мне хотелось обнять всех партизан за их смелость, за переносимые ими лишения, за их веру в победу.

Сидя на пне, Меньшиков принимал донесения от разведчиков. Сейчас у них было особенно много работы. Надо было следить за каждым шагом врага.

Чернов и Леоненко сообщили, что в деревню Юрздовка прибыл батальон «Днепр»; Назаров и Малев донесли, что в Забашевичи из Борисова прибыли эсэсовцы. Другие разведчики также сообщали о прибытии новых и новых сил противника.

Приняли решение: ночью просочиться сквозь заслоны батальона «Днепр» между Беличанами и Юрздовкой, а пока разведать деревню Березовка, находившуюся недалеко от лагеря.

Разведчики очень устали. Я понял, что мы допустили ошибку, не создав конной разведки. Меньшиков не совсем уверенно спросил:

— Товарищи! Найдутся ли добровольцы выполнить серьезное задание?

— Я пойду! — раздался в темноте девичий голос.

К нему присоединились голоса мужчин.

— Кто там первый? — спросил Меньшиков.

— Это я, Васильева.

— И я тоже пойду, — раздался голос Любимова.

Желающих было много. Казалось, никто не устал. Было решено отправить Любимова и Валю.

Скоро они вернулись.

— В деревне немцы, — уныло, как будто она виновата в этом, сказала Валя.

— Пришлось столкнуться, — добавил Любимов.

Мы выслушали их рассказ.

…Валя и Любимов подошли к речке, остановились, прислушались. Вокруг было тихо. Тем не менее они не решились идти через мостик, а пошли вброд.

Перебравшись через речку, снова прислушались и поползли. Вдруг, уже недалеко от деревни, рука Любимова уперлась в лед, затянувший какую-то лужицу. Лед треснул, разведчики словно приросли к земле. Долго не шевелились, но кругом по-прежнему было тихо. Поползли дальше.

Добравшись до сарая, стали наблюдать. Тишина. Вот послышались шаги, двое людей пересекли улицу.

— Немцы! — прошептал Иван.

Но разведчик должен не только предполагать, он должен знать наверняка. Чтобы убедиться, Иван и Валя подползли к ближайшему дому. Иван остался у входа во двор, а Валя подошла к окну.

В этот момент Любимов заметил людей, приближавшихся к нему. «Позвать Валю!» — мелькнуло у него в голове, но было поздно. Иван увидел железные каски и длинные шинели. Тогда, чтобы привлечь внимание Вали, он негромко крикнул:

— Кто идет?

Немцы остановились. Валя подбежала к Ивану. Один из гитлеровцев громко крикнул: «Хальт!».

Одновременно заговорили автоматы разведчиков. В ответ недалеко от сарая заработал пулемет. Огненная струя прорезала темноту, и пули, словно пчелы, зажужжали вокруг разведчиков. Они бросились на землю.

Вскоре две гранаты, брошенные партизанами, заставили замолчать вражеский пулемет, разведчики пустились бежать.

Им вдогонку летели пули. Любимов упал. Валя бросилась рядом, горячо зашептала:

— Ванюша, дорогой, ты ранен?

— Не чуешь, какого огонька дают, разве можно дальше бежать?

Они быстро поползли по замерзшей земле. Вот уже и берег.

— Сообщить командиру, что в деревне немцы, — это мало. Обождем, может, еще что-нибудь узнаем, — дернула Валя за рукав Любимова, и они остались на берегу.

Спустя несколько минут зашумел мотор, и на окраине деревни засветились огни фар.

— Танк? — спросила Валя.

— Танк или броневик — один черт. Ясно только, что немцы взялись за нас серьезно, — ответил Иван. Разведчики поспешили в лагерь.

Итак, противник бросает против нас не только большое число солдат, но и фронтовую технику. Недаром он так долго и тщательно готовился. Не первый раз гитлеровцы собираются покончить с советскими патриотами, а партизанское движение все разрастается. Теперь противник окружил нас тесным кольцом. Двигаться ночью опасно, можно нарваться на засаду и понести большие потери. Мы стали ожидать рассвета.

Время тянулось медленно. Партизаны, развязав вещевые мешки, закусывали, курили. Под утро в воздухе закружились крупные белые хлопья.

— Проклятый снег! — выругался Усольцев.

Действительно, погода не благоприятствовала нам. Отряду в сто пятьдесят человек и без того трудно пройти, не оставляя следов, а тут еще снег.

Начало светать. На юге загрохотали артиллерийские залпы. В тот же миг в полукилометре от нашего лагеря ударила батарея, одновременно послышались залпы в северо-западном направлении. Партизаны вскочили на ноги. Снаряды разрывались в районе лагеря Сацункевича.

Батареи противника били из деревень Градно и Беличаны. Чувствовалось, что немцы лишь приблизительно знали расположение наших лагерей.

Мы решили этим воспользоваться. Я взглянул на карту: на востоке синей полоской извивалась еще не замерзшая Березина. В районе деревни Жеремец был паром; там мы и решили пройти. Однако предварительно нужно обмануть немцев, ввести их в заблуждение.

Ко мне подбежал Чернов:

— Товарищ командир, из Беличан вышли в нашем направлении двести солдат противника. Идут медленно.

Я подал команду:

— Отряд, шагом марш! — и махнул рукой на запад, по направлению к Березовке.

И вот сорок партизан группы Усольцева быстрым шагом двинулись вперед. У каждого десятого — ручной пулемет.

Хотя снег и неглубокий, наши следы сразу бросились в глаза.

Вслед за группой Усольцева пошли остальные партизаны с Кусковым во главе. Недалеко от березовского леса мы круто повернули на юг. Снег продолжал падать крупными хлопьями. Теперь, на открытой местности, это нас уже радовало.

Сзади послышалась сильная пулеметная стрельба — это фашисты наступали на наш пустой лагерь.

— Быстрей, быстрей! — подгонял комиссар партизан.

Сделав большой круг, мы повернули на восток и (пока без единого выстрела!) оторвались от противника.

А снег все шел. Он плотным слоем покрывал следы. Мы с Кусковым встали в стороне и пропустили отряд. Когда прошел последний партизан, Кусков радостно сказал:

— Порядок!

Под вечер отряд подошел к Березине и остановился в небольшом лесочке около деревни Жуковка. Подул ветер, партизаны ежились от холода и, чтобы согреться, разожгли небольшие костры, вокруг которых натянули плащ-палатки. Луньков отошел в сторону; вернувшись, сказал, что костров не видно, можно вскипятить воду. Вскоре партизаны, грея о горячие кружки руки, пили чай.

Утром вместе с Меньшиковым я вышел на опушку леса. Вокруг все побелело, снег покрыл поле, и наших следов не было видно.

— Надеюсь, противник потерял нас, — заключил я и, развернув двухкилометровку, очертил круг. — Разведчиков дальше этого не пускать.

Меньшиков понимающе кивнул головой.

Партизаны заняли полукруговую оборону. Сзади была Березина; если враг нас обнаружит, останется только один выход — переправляться через реку.

С утра опять началась артиллерийская канонада. Партизаны, расчистив снег, лежали на мерзлой земле и нетерпеливо оглядывались на костры, откуда Валя Васильева, Дуся и Валя Сермяжко носили им горячею воду.

К концу дня артиллерия умолкла. Над Березиной опустился туман. Партизаны не спали уже трое суток. Я сидел на пне и вдруг позади себя услышал приглушенный голос:

— Эх, чем так страдать, лучше уж прямо в ад, там тепло, согреешься… Лучше погибнуть в бою.

— Умереть нетрудно: привязал ремень на сук и — готов. А вот ты сумей жить и побеждать, — тихо, но строго сказал Карл Антонович. Я узнал его по голосу.

— Чем так жить… — возразил тот же голос, его прервали:

— Не стони! Зудишь, как осенняя муха.

И опять послышался голос Добрицгофера:

— Нам здесь действительно плохо… Правда, мы могли бы пойти в бой, уложить много фашистов, но и нас осталось бы мало… К примеру, ты останешься один. Что будешь делать?

Пристыженный партизан умолк, а Карл Антонович продолжал:

— Если нужно будет, неделю проживем так, зато сохраним весь отряд и опять будем бить фашистов. Партизанская борьба, братишка, дело сложное: ненужной горячки она не любит. Партизан, когда нужно, в бою смел и дерзок, когда необходимо — он умеет ускользнуть из-под удара и выжидать в холоде и голоде. А ты сразу же — про гибель… — заключил Карл Антонович.

В ответ послышался вздох.

Ночью я, сколько ни старался, заснуть не мог. Постепенно стало светать, густой туман над рекой исчез.

Было утро 6 ноября. Я поднялся и прошелся по полянке, разминая затекшие мускулы. Кругом по-прежнему тихо. Неужели противника нет поблизости?

Не следовало доверять обманчивой тишине. Поднявшиеся партизаны пошли на линию обороны сменять товарищей. Я нашел Меньшикова. Он лежал на груде еловых веток и от холода руки держал под мышками, у него дрожали ноги. «Это не сон, а мучение», — подумал я и отошел: пусть хоть немного отдохнет. Я подождал, пока он проснется. Вскоре он подошел ко мне. Я приказал выслать разведку.

С нетерпением мы ожидали возвращения разведчиков, прислушивались, не слышно ли выстрелов. К вечеру разведчики вернулись и сообщили, что противника нет.

В воздух полетели фуражки — партизаны ликовали. В отдаленные от лагеря посты пошли Чернов и Леоненко, с ними Тихонов и Валя Сермяжко.

Остальные партизаны стали готовиться к празднику — 25-ой годовщине Великого Октября, приводить себя в порядок; через час все были чисто выбриты. Обогревшись у костров, они стали бодрее, но чувствовали волчий голод.

— Эх, кабы хорошую миску сибирских пельменей, — улыбнулся Луньков.

— Перестань, — притворно сурово поглядел на него Кусков, — у меня и так живот подтянуло.

— А потом горячего чаю да еще хорошего табаку, — не унимался начальник штаба.

— Будет тебе растравлять нас, — сказал я сердито. — Надо на самом деле что-нибудь придумать.

— У меня здесь, в Жеремцах, знакомые, — вмешался Меньшиков.

— Так эти твои знакомые и ждут в гости полторы сотни голодных волков, — засмеялся Луньков.

— А может они на немецкие марки продадут корову? — спросил Морозкин Меньшикова.

Меньшиков кивнул. Я вручил ему пачку марок из кассы штаба:

— Возьми нескольких партизан и иди! Денег не жалей.

— Покупая корову, ощупай и смотри табаку не забудь! — в шутку крикнул вслед уходящему Меньшикову Луньков.

Через некоторое время возвратился один из партизан, посланных с Меньшиковым, и сообщил, что в деревне зарезан жирный кабан и хозяйки готовят для нас мясо.

Приходилось в ожидании обеда утолять голод курением. Я затянулся несколько раз и, затушив самокрутку, положил ее в карман: кружилась голова, делалось дурно.

Меня вывел из короткого оцепенения громкий голос радиста:

— Товарищ командир, связь налажена.

Быстро написал:

«Карательная экспедиция противника окончилась, противнику ущерба не нанесли, своих потерь не имеем».

В это время на двух санях, полных чугунов и горшков, приехал Меньшиков. Он открыл крышку большого котла, и по лесу разнесся аппетитный запах горячих щей.

— Гавриил, дели! — позвал Меньшиков Мацкевича.

Когда партизаны подкрепились, поднялся комиссар Морозкин. Он встал на пень, обвел всех взглядом и прочел текст радиограммы. Центр одобрял наши действия и поздравлял отряд с Октябрьской годовщиной.

— Вставай, проклятьем заклейменный… — звучным голосом затянул Мацкевич, его поддержали остальные, и могучий «Интернационал» громко прозвучал в затихшем лесу.

Ко мне с котелком в руках подошел Мацкевич.

— А как же с нарядом? — обратился он.

— Товарищи пообедают и пойдут сменят, — спокойно ответил я.

— Я на ходу могу есть, — сказал Мацкевич, — ведь товарищи ждут.

Подменить товарищей вышли Мацкевич, Валя Васильева и секретарь парторганизации Кухаренок.

Лаврик, забыв о себе, кипятил молоко и варил яйца, припасенные специально для раненых.

После обеда партизаны оживленно беседовали, рассказывали, где и как они прежде встречали этот великий праздник.

Спускались сумерки, горели маленькие костры. Я заметил, что Иван Любимов не принимает участия в общей беседе, а, задумавшись, ходит от костра к костру.

— Что с тобой, Иван? — спросил я, положив ему руку на плечо.

Он поднял голову и задумчиво сказал:

— Вся жизнь моя связана с партией, а я до сих пор еще не в ее рядах. В начале войны в своем полку уже собрал было нужные документы, но так и не успел вступить — был ранен… Да вы про это знаете.

— Слышал, однако продолжай, — попросил я его. Мы с комиссаром знали о прошлом Любимова по рассказам Меньшикова, который принимал и проверял его.

— Так вот, — начал Любимов, — ранили меня, и попал я в плен. В концлагере стал обдумывать план побега. Помог случай. Однажды эсэсовцы устроили себе забаву: привели собак, науськивали их на заключенных и давились от хохота. Я не вытерпел: «Смеется тот, кто смеется последним». Два моих товарища пожали мне руку. Этого было достаточно; ночью нас троих посадили в машину и повезли. Мы поняли, что везут на расстрел, расцеловались, решили во что бы то ни стало бежать. Нас отвезли в лес и высадили около канавы. Эсэсовский офицер освещал смертников карманным фонариком, рядом с ним стояли пять автоматчиков. Мой друг, тоже Иван, сильно ударил офицера в подбородок и крикнул: «Друзья, бежим!» Фонарь погас, мы бросились в кусты. Сзади послышались автоматные очереди, пули свистели кругом. Немного пробежав, услышали голос Ивана: «Бегите скорей! Меня ранили! Пусть хоть вы живы будете!»

Под утро мы были в польской деревне. Мой товарищ совсем ослаб, и его пришлось оставить у местных жителей.

Я долго блуждал, пока дошел до белорусской земли. Ну, а потом, сами знаете, примкнул к вашему отряду. Это было пятнадцатого мая тысяча девятьсот сорок второго года. Этот день я никогда не забуду… Вот теперь и думаю, достоин ли я быть членом партии, — закончил Иван.

Я прикинул: четыре эшелона противника, пущенных Любимовым под откос, опасные походы, смелые вылазки были хорошей рекомендацией.

— Я хочу вступить в ряды партии, это придаст мне больше сил для борьбы с проклятыми гитлеровцами, — снова заговорил Иван.

Я посмотрел на его взволнованное лицо и твердо сказал:

— Подавай, Иван, заявление в парторганизацию, я тебе рекомендацию дам.

Любимов горячо пожал мне руку и признался:

— Этот плен не давал мне покоя, меня мучили слова «бывший пленный»…

— В плен попадают по-разному и держатся в плену тоже по-разному, — успокоил я его.

Я рассказал Меньшикову о нашем разговоре с Любимовым.

— Любимов показал себя в бою, и я тоже в случае надобности могу замолвить за него слово.

Отряд у нас был единым, а парторганизаций оставалось две: после слияния отрядов парторганизации еще не объединились. Мы решили созвать 8 ноября партийное собрание с повесткой дня:

1. Выборы партийного бюро.

2. Прием в партию.

3. Отчет о проделанной работе отряда.

И вот члены партии собрались. Председателем выбрали меня, секретарем — Сермяжко. Присутствовало тридцать два члена партии и шестнадцать кандидатов.

Секретарем парторганизации отряда был единогласно избран Николай Михайлович Кухаренок, членами бюро — Кусков, Морозкин, Сермяжко и я.

Перешли ко второму вопросу; начали зачитывать заявления вступающих. Вот одно из многих заявлений, которые писались в тяжелые для Родины дни лучшими из лучших:

«Прошу первичную партийную организацию принять меня в члены ВКП(б), обязуюсь быть искренним коммунистом, обязуюсь беспрекословно выполнять все распоряжения партийных органов. В боях за дело любимой Родины буду биться с фашистскими захватчиками до полного их уничтожения. Для дела партии в любую минуту готов отдать жизнь. Константин Усольцев».

Приняв Усольцева в члены партии, а Любимова — в кандидаты, собрание перешло к третьему вопросу. Слово было предоставлено мне.

— Наш отряд идет по верному боевому пути, — начал я. — Его удары чувствует противник: спущено под откос двадцать вражеских эшелонов. Здесь следует отметить наших мужественных подрывников: Сермяжко, Мацкевича, Ларионова, Любимова, Тихонова, Афиногентова и других. Много уложено нами гитлеровских головорезов.

Кажется, теперь можно сказать, мы научились везде бить «непобедимых» гитлеровских вояк Достаточно вспомнить бои под Валентиновом, Домовицкой, Потичевом. Гитлеровцы уже вынуждены снимать с фронта и бросать против партизан дивизии, а этим мы помогаем нашей славной Красной Армии.

Наша заслуга и в том, что мы сумели в Минске, превращенном немцами в свой опорный пункт, создать подпольные группы, которые уже в ближайшее время дадут себя почувствовать немцам.

Но в нашем отряде есть и недостатки: все еще не на должной высоте дисциплина, не все партизаны хорошо усвоили методы партизанской борьбы. В эту блокировку я случайно услышал разговор новичка со старым опытным партизаном. Новичок, геройски выставляя грудь, хотел идти прямо на врага, а не подумал о том, что умелое отступление — тоже победа. Отсюда вывод: опытные партизаны, и в первую очередь коммунисты, обязаны воспитывать в новичках не только героизм в бою, но и большую выдержку и силу воли.

Другой недостаток — чрезмерная словоохотливость, даже подчас болтливость. Наверное, не случайно фашисты так точно били по нашему лагерю. Есть партизаны, которые болтают по деревням много лишнего. Командование отряда будет пресекать это зло самым решительным образом. Здесь нам нужна помощь не только парторганизации, но и всех партизан.

Устранив эти недостатки, наш отряд станет еще более боеспособным, и гитлеровцы почувствуют на себе усилившиеся его удары.

К нам, размахивая листками бумаги, подошел радист Лысенко.

— Приказ Народного комиссара обороны, — сказал он.

— А это вам, — и Александр передал мне радиограмму.

Я отдал листок с приказом Сермяжко:

— Зачитай.

Партизаны напряженно слушали.

Партия не скрывала от советского народа нависшую над страной опасность. Враг угрожал Сталинграду, все ожесточеннее становилась борьба с немецко-фашистскими захватчиками.

В полнейшей тишине Константин читал:

«— От исхода этой борьбы зависит судьба Советского государства, свобода и независимость нашей Родины.

Раздувать пламя всенародного партизанского движения в тылу у врага, разрушать вражеские тылы, истреблять немецко-фашистских мерзавцев» — это был прямой приказ нам.

— Смерть немецко-фашистским захватчикам! — закончил Сермяжко чтение приказа.

— Смерть фашистам! — прогремело в лесу.

К Сермяжко подбежал Лаврик и протянул руку к листку бумаги.

— Дай мне на минуту, я прочитаю раненым.

Получив листок, он моментально исчез.

Собрание закончилось, но мы не расходились. Постепенно стали подходить беспартийные товарищи.

— Как вы думаете, в эти миллионы убитых фашистских солдат и офицеров вошли гитлеровцы, ликвидированные нами? — спросил Юлиан Жардецкий.

— Обязательно, Юлиан, и твои личные — тоже, — засмеялся я.

— Сколько их ухлопано, а они все еще лезут на Сталинград, — сказал кто-то.

— Партия считает, что мы можем и должны очистить советскую землю от гитлеровской нечисти, значит, так оно и будет, — твердо проговорил Мацкевич.

Я заглянул в палатку к раненым; они внимательно слушали Лаврика. Розум взглянул на меня, его глаза как бы говорили: «Вот командование Красной Армии не скрывает всей нависшей опасности, а вы скрывали от нас такую частность, как карательная экспедиция».

Я позвал к себе комиссара, начальника штаба, Кускова и показал им полученную радиограмму. Руководство приказывало оставить этот район и перебраться южнее Минска.

— Что ж, мы не привыкли засиживаться, будем собирать вещевые мешки, — сказал Луньков.

Нас беспокоила опасность этого похода: впереди железная дорога Минск — Бобруйск и реки Свислочь и Птичь.

Взяли двое саней: на одни бережно уложили раненых, на другие — радиостанции, боеприпасы и взрывчатку.

С наступлением темноты первыми вышли автоматчики Усольцева. Через несколько минут двинулся весь отряд.

Месяц серебрил верхушки пушистых елей, под ногами хрустел снег.