Партизанская хроника. Станислав Ваупшасов

Оглавление
  1. 7
  2. 8
  3. 9
  4. 10
  5. Примечания

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5

7

Кроме боевой деятельности мы проводили большую разведывательную работу. Подпольщики Минска беспрерывно следили за поведением врага.

В ноябре 1943 года Федор Боровик установил, что бургомистр города Слуцка Бахман — уроженец бывшей автономной республики немцев Поволжья. Мы решили установить с ним связь.

Штаб отряда написал письмо:

«Господин бургомистр! Очевидно, вы оказались на стороне гитлеровцев потому, что уверовали в непобедимость «армии фюрера»? Теперь, конечно, вы уже знаете о страшных поражениях германской армии и под Сталинградом и на Орловско-Курской дуге. Недалек тот день, когда германский фашизм, постигнет полный крах. Не только многие старшие офицеры вермахта, но и рядовые солдаты уже понимают это. Многие военнослужащие германской армии решительно рвут с Гитлером и с нацизмом, прекращая борьбу против советского народа и Красной Армии. А вы, господин бургомистр, были советским гражданином, вы знаете нашу идеологию и должны хорошо понимать, что Красная Армия воюет не против германского народа, а против германского фашизма, против Гитлера и его клики.

Господин бургомистр! Вам надо задуматься также и вот о чем. 22 сентября по приговору белорусского народа имперский комиссар Кубе был казнен советскими партизанами. Вспомните: его охраняла огромная свора эсэсовцев и гестаповцев. До вас же, господин бургомистр, нам совсем нетрудно добраться.

Мы предлагаем вам искупить вину перед советским народом и помогать нам, советским партизанам. Вы должны предупреждать нас о готовящихся карательных экспедициях против партизан, о передвижениях войск по Варшавскому шоссе, должны передать нам несколько чистых бланков для паспортов.

Мы ручаемся вам, господин бургомистр, что фашисты не будут знать о вашей помощи нам, партизанам.

Не отказывайтесь от нашего предложения! Помните, что советские партизаны во второй раз вам руки не протянут. Решайтесь, пока не поздно. Иначе вам негде будет укрыться от карающей руки советских патриотов!

Дайте ответ по следующему адресу (мы указали тайник).

Партизанский штаб».
Федор Боровик взял письмо, несколько номеров свежих советских газет и отправился в Слуцк. Через шесть дней он вернулся и рассказал:

— При помощи моей знакомой Екатерины Ивановны Пискун я пробрался в дом, где живет бургомистр, и рано утром опустил в почтовый ящик на дверях его квартиры запечатанный пакет с надписью «Бургомистру Бахману (лично)». В пакете было письмо и свежий номер «Правды».

Затем двое суток мы вели наблюдение за тайником. На третий день нашли там записку:

«Согласен. Приходите завтра в три часа ко мне на прием. Скажете: «От гресского коменданта…»

— И ты был на приеме, Федор Васильевич? — не выдержал я.

— Был, — улыбнулся Боровик. — Оказалось, не так страшно, как ожидал… Мы сидели вдвоем в его кабинете и переговаривались шепотом… Бургомистр — крепкий, здоровый старик. Очень боится партизанской кары, особенно после уничтожения Кубе. Поэтому будет помогать нам… Вот — на первый раз…

И Боровик протянул мне двадцать пять чистых бланков для паспортов, а также план дислокации частей слуцкого гарнизона…

Забегая вперед, скажу, что бургомистр Бахман честно помогал нам вплоть до освобождения Белоруссии летом 1944 года. Когда в город Слуцк вступили наши войска, Бахмана, как бургомистра, арестовали и отправили в лагерь военнопленных. Там он на допросах сообщил о том, что поддерживал связь с партизанами нашего отряда, передавал важные разведданные. После моего подтверждения Бахмана освободили.

Наши опытные разведчики Д. А. Меньшиков, Н. Н. Денисевич, Николай Ларченко, немец-антифашист Гейнц Линке и другие брали «языков», подстерегая их на шоссейных дорогах, вблизи гарнизонов и аэродромов противника. Пленные немецкие солдаты и офицеры дополняли и уточняли имевшиеся у нас разведывательные данные и служили постоянным источником ценной информации. Я уже не говорю о других товарищах, действовавших в минском подполье или специально проникавших в гитлеровские гарнизоны, где они устанавливали связи с солдатами и младшими офицерами, в частности, с насильно мобилизованными в немецкую армию чехами, словаками, австрийцами, французами. Во многих гарнизонах, офицерских столовых и общежитиях мы имели свои «глаза и уши», получали нужные нам сведения, а некоторых военнослужащих уводили в отряд, где они становились партизанами и честно сражались против гитлеровцев.

Из французов, ставших советскими партизанами, помню, например, Поля из Версаля и его друга Роберта из Парижа, а также Лео и некоторых других. Немцы их держали в строительном батальоне. Мы дали новым партизанам автоматы, и они участвовали во многих боевых операциях.

Разведчиками становились подчас люди, не имевшие до войны ни малейшего представления о разведывательной работе. В этом отношении поучительна история с Екатериной Мартыновной Дубовской — подпольщицей, а впоследствии нашей разведчицей.

Екатерина Мартыновна в первые дни войны оказалась под Белостоком. Муж, командир стрелкового батальона, наспех поцеловав двух малолетних ребятишек, Алика и Леню, жену, ожидавшую появления через месяц третьего ребенка, побежал в часть, которая уже выходила на исходные рубежи. Дубовская с детьми попыталась эвакуироваться, присоединившись к семьям командиров, советских и партийных работников. Однако, испытав все ужасы бомбежек и пулеметного обстрела, решила пробиваться в Минск, где проживали ее родители.

С невероятными трудностями, на попутных подводах, машинах или в теплушках, а чаще пешком, Екатерина Мартыновна пробиралась к Минску. В одну из ночей в суматохе, вызванной очередным обстрелом немецких самолетов, Дубовская потеряла сына Алика. Он остался в ушедшем эшелоне, куда набилась толпа беженцев.

Представляете себе горе и отчаяние матери! Она металась из стороны в сторону и кричала:

— Алик! Алик!..

Но ее ждал еще более страшный удар. Беженцы присоединились к находившимся в окружении советским пограничникам. Вначале двигались вместе. Потом пограничники решили с боем прорываться к своим. Это было в районе Баранович. Не желая подвергать смертельному риску женщин и детей, пограничники предложили им двигаться отдельной, самостоятельной колонной.

Ночью в лесу Дубовская вместе с другими семьями прилегла отдохнуть, но вскоре проснулась от криков и стрельбы. Их обнаружили фашистские автоматчики и начали хладнокровно расстреливать. Босая, полураздетая, в разорванном платье Екатерина Мартыновна вскочила, но тут же упала с простреленным плечом.

Зажав платьем кровоточащую рану, она кинулась к плачущему сыну, но не успела прикрыть его своим телом. Высоченный эсэсовец в плаще и каске выстрелил из пистолета в упор и убил четырехлетнего Леню.

По лесу разнесся полный отчаяния крик матери. Она свалилась без сознания и уже не видела, как немецкая колонна, прошагав по трупам убитых и раненых — стариков, женщин, детей — скрылась в пыльной дали.

Екатерина Мартыновна Дубовская как-то сразу состарилась, поседела.

По улицам Минска, куда все же добралась, она шла как во сне, с потухшим взглядом и внешним безразличием.

Дома тоже не было радости: родители тяжело болели, сестра, не успевшая эвакуироваться, еле-еле зарабатывала на пропитание. А тут еще Екатерина со своим горем, неузнаваемая, с охрипшим голосом, без детей, без денег, без надежд на чью-либо помощь…

Несколько дней Екатерина Мартыновна пролежала в постели, а ветреной ночью вынуждена была вместе с родными бежать на улицу. В находившемся неподалеку гараже неожиданно вспыхнул пожар, пламя захватило и домишко родителей Дубовской. Они оказались без крыши над головой.

Семью погорельцев приютила старая знакомая, бывшая заведующая детскими яслями Юркян. У нее в квартире Екатерина и родила сына, ставшего теперь ее единственной радостью.

И вот эта женщина, перенесшая столько горя, едва оправившись после родов и тяжелой болезни, стала искать подпольщиков, чтобы вместе с ними бороться против оккупантов. Узнав о ее неукротимом стремлении включиться в борьбу, мы помогли ей: познакомили со связной Галиной Киричек и через нее стали передавать задания. Каждое поручение Екатерина Мартыновна выполняла аккуратно и точно.

Начала с небольшого — наладила связь с работниками одной из аптек и добывала там различные медикаменты, перевязочный материал и даже наркотики для раненых, которых наши врачи готовили к операциям. А затем, уклоняясь от встречи с патрулями и обходя контрольные посты, посещала наш лагерь и уносила в Минск листовки и сводки Совинформбюро, затем распространяла их среди населения: подбрасывала во дворы, просовывала в дверные щели и даже ухитрялась опускать в почтовые ящики гитлеровских офицеров и местных начальников.

Дубовская познакомилась с соседом по квартире Сергеем Котовым, работником железнодорожного узла, и с его помощью наша литература начала распространяться среди железнодорожников. Екатерина Дубовская вместе, с Сергеем Котовым и заведующей детдомом Юркян создали подпольную диверсионно-разведывательную группу. Они выполнили немало наших ответственных заданий.

Однажды мы вручили Дубовской мину с просьбой передать ее Котову. Улучив удобный момент, тот прикрепил мину к эшелону с горючим, предназначенным для немецких танков. Весь эшелон, стоявший на товарной станции Минск, сгорел.

Когда нам понадобилось выяснить наличие вражеских войск в Барановичах, Дубовская добралась до города и при помощи своей подруги Яди, переводчицы в немецкой столовой, собрала нужные сведения. Оказалось, что каждую ночь на станции Барановичи скапливается много воинских эшелонов и до рассвета никуда не двигаются, опасаясь взрывов на железной дороге. Лишь с наступлением рассвета эшелоны уходят по своим маршрутам. В депо находится большое количество запасных паровозов.

Эти разведывательные данные мы немедленно передали в Центр. Советская авиация вскоре произвела несколько успешных налетов на Барановичи, уничтожила скопившиеся там эшелоны и разбомбила депо.

Ни одного раза Екатерина Мартыновна не напомнила нам о том, какой тяжелый груз лежит у нее на сердце: нет никаких вестей о муже, один сын потерян, другой застрелен эсэсовцем и только недавно родившийся тянется ручонками к матери, требует молока, а его негде достать.

Передав собранные сведения и получив очередное задание, Дубовская обычно говорила:

— Ну что ж, разведчик из меня не блестящий, но задание выполню.

На самом деле Екатерина Мартыновна была настоящим разведчиком, она чаще других снабжала нас важной информацией: какие эшелоны с грузами и живой силой идут через Минск и в каком направлении, какие части дислоцируются в городе и пригородах. Она аккуратно и в срок передавала инструкции горкома партии и штаба отряда подпольщикам.

Так Дубовская сумела преодолеть личное горе и включиться в активную борьбу против немецко-фашистских оккупантов.

После войны в ее дом пришла огромная радость: живым и невредимым вернулся с фронта муж. Затем нашелся потерявшийся на дорогах войны сын, родилась дочь. Так что теперь в семье Дубовских двое женатых сыновей, дочь, внучата.

Недавно я встретился с Екатериной Мартыновной в Минске. На вопрос, как живется, она с усмешкой ответила:

— Живем хорошо и только по росту наших детей и внуков замечаем, как бегут годы. Здоровье? Сами понимаете, что пережитое оставило следы. Но ничего, креплюсь, не сдаюсь и не сдамся!..

В этом ответе — вся Дубовская, подпольщица, разведчица, мать, каких много было во время Великой Отечественной войны.

Секретарь подпольного горкома партии Лещеня читал националистические газеты, когда мы вошли в землянку.

— Интересно… фашисты задумали новый трюк. Придется нам поработать, — хлопнул он ладонью по газете.

Я взял газету. Она многое объяснила мне.

Красная Армия наступала на всех фронтах. Уже были изгнаны немцы из Гомеля, приближался день полного освобождения Белоруссии. Этого не могли не учитывать оккупанты. И вот новый генеральный комиссар фон Готтберг пускается на очередной трюк, чтобы ослабить силу народной ненависти, парализовать стремление белорусов бить оккупантов.

22 декабря 1943 года «Белорусская рада доверия» при изъявлениях лакейского восторга белорусских националистов реорганизовалась в «Белорусскую центральную раду». Теперь она объявлена «Конституционным белорусским правительством».

В этот день на заседании, посвященном церемониалу провозглашения «независимого белорусского буржуазного правительства», выступил с речью фон Готтберг, огласивший утвержденный им устав «БЦР». Он объявил о назначении президентом «рады» белорусского квислинга Островского, привезенного в 1941 году в Минск из Германии.

Островский — слуцкий помещик, провокатор царской охранки, платный агент немецкой, польской буржуазной и английской разведок, член первой «Белорусской рады» в период немецкой оккупации Белоруссии в 1918 году, был в белой армии Деникина и в банде Булак-Булаховича, организатор кулацкого восстания в Слуцке в 1920 году, руководитель многих заговоров против трудящихся Белоруссии, вдохновлявшихся и финансировавшихся английскими, польскими буржуазными и немецкими правительственными кругами, — такова беглая характеристика нового президента фашистской марионетки «БЦР».

Выступая с ответной речью, Островский еще раз раскрыл лицо и чаяния белорусских националистов как кучки предателей белорусского народа. Он открыто поддерживал интервенцию гитлеровской Германии против Советского Союза и оправдывал ограбление нацистами оккупированной территории Белоруссии.

Вместе с Островским в состав «БЦР» Готтберг назначил ненавистного белорусскому народу штатного агента гитлеровской разведки националиста Шкеленка.

С разрешения Готтберга Островский составил «кабинет министров». Военным «министром» назначил Езовитова, отъявленного врага белорусского народа. Езовитов был членом «Белорусского центрального военного совета», двадцать шесть лет назад предпринявшего попытку сформировать националистическую армию для расправы с рабочими и крестьянами Белоруссии, провозгласившими Советскую власть.

В декабре 1917 года Езовитов участвовал в качестве «делегата» на 1-м контрреволюционном всебелорусском конгрессе. В январе 1918 года он был арестован народной властью Белоруссии, однако ему удалось бежать, и под защитой штыков Вильгельма Второго он занял пост военного министра предательской «Белорусской рады». В начале 1919 года, после бегства членов «рады» за границу, Езовитов был назначен шефом военно-дипломатической миссии «Белорусской рады» в Прибалтике с задачей выклянчить признание прибалтийскими буржуазными правительствами «Белорусской рады» и с их помощью сформировать армию для военных действий против белорусского народа.

Тогда же он установил связь с генералом Булак-Булаховичем, организовал переход его потрепанной дивизии из армии Юденича в лагерь белорусских националистов и толкнул ее на грабежи и бандитские налеты против населения Белоруссии. И вот при поддержке гитлеровских оккупантов он снова вынырнул…

Нужно было быстрее раскрыть сущность «БЦР» и показать народу подлинную подоплеку этого очередного трюка белорусских националистов.

Собрались все члены Минского подпольного горкома партии. Машков предложил немедленно выпустить специальный номер газеты «Минский большевик» с воззванием к народу.

— Это вопрос серьезный, касается всей республики. Я думаю, что Центральный Комитет даст нужные указания всем подпольным организациям. Необходимо связаться с обкомом, они уже, наверно, знают, — уточнил Лещеня.

Мы тотчас же послали радиограмму в обком партии. Подпольный обком ответил, что все уже известно не только им, но и Москве. Вскоре ЦК Коммунистической партии Белоруссии дал нам указания, как вести работу. Горком партии написал воззвание к минчанам, разъясняя им сущность новой выходки буржуазных националистов.

Все коммунисты отряда вышли по деревням рассказать населению правду о «БЦР».

Я выехал в деревню Ямное. Деревня сильно пострадала от фашистской бомбежки, и крестьянам едва удалось собраться вместе в одном уцелевшем доме. Они внимательно слушали, и, когда я начал говорить о националистах, один пожилой крестьянин крикнул:

— Мы их знаем!

— Откуда сами будете? — поинтересовался я.

— Местный. Здесь родился, здесь вырос, и здесь в восемнадцатом году банда Езовитова меня «угостила», — говорил старик, продвигаясь к столу.

Он снял кожух, бросил его на пол, поднял рубашку и повернулся ко мне спиной.

— Вот, смотри! И только за то, что был батраком.

На смуглой худой спине старика виднелись белые следы рубцов.

— Ты у нас не найдешь человека, который бы не проклинал Езовитова и Островского. Агитировать нас не нужно, — старик опустил рубашку и надел кожух.

— Мне тебя, отец, нечего агитировать, тебя сам Езовитов давно «сагитировал». Расскажи молодежи все, что помнишь, — попросил я старика.

— Да, видать, прошлое вновь вылезло. — И старик стал рассказывать про кровавые дела, творимые белорусскими националистами в первые годы Советской власти.

Вернувшись в лагерь, я застал там возвратившихся из окружающих деревень Жардецкого, Каледу, Коско и Мацкевича.

— Как провели собрания, Юлиан? — спросил я Жардецкого.

— Хорошо. Люди не слепые, сами понимают, за кем идти. Как бы Островский ни перекрашивался, народ ему не верит. Один крестьянин сказал: «Значит, они организовали центральную здраду» (здрада — по-белорусски измена). Подходящее название, — закончил Юлиан.

Мы засмеялись. Название действительно было очень удачно.

Из Минска пришла Василиса Васильевна и рассказала, что новый фортель фашистов не обманул минчан.

Подпольные группы широко распространили «Минский большевик». Его экземпляры передаются горожанами из рук в руки.

Организовывая партийное подполье, горком партии прежде всего постарался выполнить главные задачи, поставленные перед ним ЦК партии Белоруссии: вывод в партизанскую зону городского населения, сохранение оборудования предприятий, организация и проведение в городе диверсий и политической работы среди населения.

Вечером провели заседание горкома; обсудили дальнейший план действий и подытожили результаты работы подпольных групп.

26 октября 1943 года Минский подпольный горком партии постановил:

«Организовать на всех предприятиях и учреждениях города диверсионные и повстанческие боевые группы с задачей проведения диверсий и сохранения предприятий и учреждений города при отступлении немцев. Имеющимся в городе диверсионным и повстанческим группам, наряду с проведением диверсий, уничтожением складов и техники противника, в связи с приближением фронта, поставить новые задачи по вопросу захвата и сохранения техники врага, сохранения оборудования заводов, зданий предприятий и учреждений города»[6].

Выполняя это решение, горком послал в город своих связных, уполномоченных и организаторов, установил связи с группами, уже действовавшими в городе, и привлек к подпольной работе новых советских патриотов — жителей Минска.

Горком КП(б)Б привлек к этой работе партизанские отряды и бригады. Так, 13 декабря 1943 года партизанской бригаде «Беларусь» было поручено создать на восемнадцати промышленных объектах Минска подпольные группы.

К концу 1943 года сеть коммунистического подполья расширилась и территориально охватила весь город. Только за последние три месяца 1943 года в Минске на заводах «Большевик», имени Ворошилова, имени Кирова, имени Мясникова, на радиозаводе, на железнодорожном узле, на фабриках «Октябрь», имени Крупской, табачной, на ТЭЦ-1, ТЭЦ-2 и других местах было организовано 79 боевых групп, в которые входило 326 советских патриотов[7].

На заседании городского комитета было решено созвать совещание командиров партизанских отрядов и бригад, дислоцировавшихся в районе Минска. Написали приглашения, и конные связные развезли их по отрядам.

27 ноября 1943 года все члены горкома прибыли в деревню Дубовое. Скоро в просторной избе начали собираться и командиры бригад: «Буревестника» — Мармулев, 2-й Минской — Андреев, 3-й Минской — Мысник, имени Суворова — Каледа, имени Фрунзе — Арестович.

Командир отряда имени Калинина Сорока вместе с начальником штаба Дубининым и комиссаром Сачком также явились на совещание. Прибыл и секретарь Минского сельского подпольного райкома партии Николай Миронович Альхимович.

Совещание началось. Поднялся Лещеня:

— О положении на фронтах много говорить не будем. Теперь у всех есть рации и все знают, что приближается полный разгром фашистской армии. Но гитлеровцы, отступая, уничтожают все на своем пути, а людей угоняют в фашистское рабство. Сейчас в Минске и других городах фашисты усилили облавы на молодежь, они грабят и вывозят культурные ценности.

Уничтожением Ивановского и Козловского минские подпольщики сильно ударили грабителей по рукам. После этого националисты уже не столь рьяно пособничают гитлеровцам.

Коммунистическая партия дала нам указание сохранить советских людей, не дать оккупантам возможности их вывезти.

С сегодняшнего дня в каждом отряде необходимо иметь семейный лагерь. Из Минска, Слуцка и других городов нужно привлекать в отряды молодежь; стариков, женщин и детей определять в семейные лагеря.

Ясно, мы не должны ослаблять боевых действий подполья. Товарищи, уже выбравшиеся из города, находясь в отряде, должны усиленно помогать оставшимся подпольщикам.

В ближайшие месяцы фашисты вынуждены будут оставить Минск и постараются еще больше его разрушить. Теперь все подпольщики должны быть в курсе замыслов противника, следить за минированием заводов и учреждений, препятствовать вывозу оборудования…

— Выходит, взрывы в городе вообще необходимо прекратить? — спросил комиссар Сачек.

— Именно не вообще! Будет очень хорошо, если, например, ваш подпольщик выведет из строя котел на электростанции, а здание и остальное оборудование останется. Оккупанты теперь так заняты выравниванием линии фронта, — улыбнулся Лещеня, — что им некогда исправлять эти повреждения. Важно не дать оккупантам окончательно разрушить оборудование. В данное время электростанция не дает промышленным предприятиям электроэнергию, а это значит, что на месте останется немало сырья и оккупанты не получат тех или других видов продукции.

— Ясно! Взрывать надо там, где не нанесем ущерба себе, а только противнику, — отозвался Мармулев.

Посыпались вопросы.

— А как организовать семейные лагеря? Не получится ли табора? — спросил один командир.

— Об этом доложит Градов, — Лещеня кивнул в мою сторону.

Я рассказал собравшимся, как у нас в отряде был организован семейный лагерь, как обеспечивается он охраной и продовольствием, как женщины помогают партизанам стиркой и починкой одежды. В это время в нашем семейном лагере было сто десять семей. Среди женщин были портнихи, вязальщицы, повара; среди стариков нашлись кузнецы, сапожники, даже специалисты, которые умели обрабатывать сырые кожи. Так, Николай Корзун наладил выделку кож, а сапожники Ефим Здрок и Иосиф Смольский из этой кожи пошили свыше 500 пар сапог для партизан отряда.

— Партия правильно указала, — сказал Мармулев. — Мы не только спасем наших людей, но и усилим партизанское движение. Ведь почему сейчас еще некоторые не идут в партизанские отряды? Потому, что боятся, как бы не пострадала семья…

Тут же выяснили, какие связи с Минском имеет каждая бригада, и составили конкретный план вывода населения из города в лес.

Совещание обязало всех командиров и комиссаров партизанских отрядов, дислоцировавшихся вблизи Минска, встречать прибывающее население и обеспечивать его питанием. С помощью местного населения партизаны должны создать продовольственные фонды.

Дороги, по которым наметили вывод городского населения в партизанскую зону, должны находиться под постоянным наблюдением разведчиков и партизанских патрулей, которые обязаны встречать и направлять трудящихся в приемные пункты.

Лещеня предложил членам горкома партии периодически контролировать исполнение указаний ЦК партии.

По указанию городского комитета подпольные группы усилили диверсии в городе, на железнодорожном транспорте.

Опираясь на поддержку и помощь населения, они в октябре — декабре 1943 года обрушили на врага ряд сильных ударов.

Еще больший размах приняла массово-политическая работа партийного подполья. В нее включились многие подпольные райкомы КП(б)Б, партизанские отряды и бригады. В Минск усилился приток газет и листовок, издававшихся в тылу врага. В город засылались подпольные газеты «Звязда» (орган ЦК и Минского подпольного обкома КП(б)Б), «Чырвоная змена» (орган ЦК и Минского подпольного обкома ЛКСМБ) и многие другие.

Особенно крупные масштабы и небывалый размах приобрела диверсионно-подрывная деятельность. Возросло количество диверсий, сила и эффективность ударов по врагу. Накопив большой опыт нелегальной работы, подпольщики умножили свои силы и действовали в тесном контакте с партизанами. Важнейшим фактором, способствовавшим всенародному развертыванию этой борьбы, явились блестящие победы Красной Армии.

Наибольшее количество диверсий произведено на Минском железнодорожном узле, где только за вторую половину 1943 года было совершено, по далеко не полным данным, свыше пятидесяти крупных диверсий. При этом было взорвано и выведено из строя много паровозов, вагонов, цистерн и другого подвижного состава, уничтожено большое количество горючего, военной техники, боеприпасов, а также живой силы противника.

Подпольщики пробрались в помещение немецкого штаба, заложили сильный заряд и произвели взрыв, от которого погибло 32 фашистских чиновника.

Подпольной группой офицеров «корпуса самааховы» было взорвано здание третьего отдела жандармерии по улице Опанского.

В октябре 1943 года были выведены из строя генераторы городской электростанции ТЭЦ-1. К сожалению, исполнителям диверсии — инженеру К. Р. Волчек и комсомольцу Анатолию Тарлецкому — не удалось спастись. Они были схвачены и повешены оккупантами.

Много боевых дел совершили подпольщики-комсомольцы молодежной организации «Андрюша», которой руководил рабочий Минского хлебозавода «Автомат» Н. А. Кедышко. Во главе организации стоял штаб, в который входили Н. А. Кедышко (руководитель), Л. Володько, А. А. Головацкий, Л. А. Домбровский, В. В. Михневич, П. Сиротин, А. Л. Тарлецкий, Л. Ярош.

Штаб объединял до тридцати подпольных групп. Подпольная организация «Андрюша» за два года деятельности (1942—1943) совершила в Минске ряд крупных диверсий.

На хлебозаводе «Автомат» группа подпольщиков вывела из строя четыре электромотора, конвейер для подачи теста, тестомешалку, тестовыбрасыватели. Выпечка хлеба прекратилась более чем на три месяца.

В ночь на 7 ноября 1943 года гитлеровцам удалось выследить и окружить штаб организации «Андрюша», находившийся в доме № 56а по Могилевской улице. В неравном бою погибло несколько членов штаба и в их числе Н. А. Кедышко.

С таким же мужеством действовали в Минске и другие подпольные комсомольские организации.

В отряд вернулись Лещеня и Машков. Они посетили партизанские бригады, дали указания командирам, чтобы они координировали свой действия в Минске с городским комитетом партии. Горком партии постановил увеличить выпуск листовок, воззваний и усилить агитационно-пропагандистскую работу. По указанию горкома бригады усилили организационную работу в Минске.

В лагерь пришли Феня Серпакова, Василиса Гуринович, Галина Киричек и Воронин. Феня сообщила, что арестована Раиса Радкевич.

С каждым товарищем в отдельности мы поговорили, расспросили о его возможностях и потом составили план доставки подпольной литературы. Воронин проживал в деревне Сеница, и он взялся в базарные дни доставлять литературу в мешках с картошкой и в сене.

— Только вот беда, у меня нет ни картошки, ни сена, — сказал он.

— Достанем, — успокоил его Лещеня.

Василиса Васильевна сказала, что она может ездить из Руденска в Минск пригородным поездом, пассажиров проверяют редко. Серпакова и Киричек также подтвердили, что смогут проносить газеты в город. У всех связных документы были в порядке, и они, взяв газеты, ушли.

Мурашко, Красницкому и инструктору горкома Осадчему дали группу партизан для охраны, и они вышли из лагеря для установления связи с новыми подпольщиками.

Через неделю они вернулись. В Минске была установлена связь с большинством подпольных групп и создано несколько новых. Одной из них — на дрожжевом заводе — руководил технорук Борис Чирко. Красницкий доложил, что Сумарева отказалась уходить в лес, считая, что ей ничто не угрожает.

Нам доставили пачку националистических газет. Развернув одну, мы увидели некролог:

«Генеральный комиссар Вильгельм фон Кубе был нашим лучшим и сердечным другом. Он думал так, как думает каждый белорусский националист».

Это писали фашистские прихвостни в так называемой «Белорусской газете».

— Прекрасный материал для нашей газеты, — прочитав это, сказал Лещеня. — Нужно выпустить специальный номер газеты, разоблачающий белорусских националистов и зверства фашистов.

Машков собрал большой материал о националистах Островском, Рябушко, Козловском и бургомистре Ивановском и начал готовить специальный номер.

— Написать, что националисты должны быть казнены, так же как и фашисты, мы написали, а теперь нужно приводить приговор в исполнение, — сказал Машков.

Из Минска прибыли братья Сенько и принесли пачку немецких документов, несколько пистолетов и собранные сведения об оккупантах.

— Ганько с Абрамовой выдумали новый трюк, — сказал Константин, — в Минске открылась гимназия, и туда принимают только членов «Союза белорусской молодежи». И ведь находятся молодчики, которые поступают в эту гимназию. — Он с возмущением рубанул рукой. — Нужно что-то предпринимать…

— Обязательно нужно, — подтвердил Машков. — Прежде всего напишем воззвание.

— Вы скоро соберетесь обратно? — спросил я Владимира.

— Хоть сейчас, — бодро ответил он.

— Сегодня отдохните, а завтра пойдете, — предложил Машков.

Вдвоем с Родиным они написали воззвание к молодежи Минска:

«Учащаяся молодежь Минска!

Немецкие варвары, разрушив и ограбив наши школы, средние и высшие учебные заведения и библиотеки, открыли в Минске несколько своих «школ» и «гимназий».

Боясь репрессий и преследований, часть молодежи Минска пошла «учиться» в эти «школы». Но немцам не нужны культурные и образованные белорусы. Им не нужны белорусские врачи, инженеры и техники, им нужны белорусские рабы. Поэтому они забивают вам голову «прелестями» фашизма, заставляют изучать биографии палача Гитлера и его подручных по разбою.

Всех учащихся гитлеровцы «добровольно» записывают в фашистскую организацию «СБМ». Не желающие вступать в «СБМ» исключаются из школы.

Фашистская цепная собака, этот ублюдок из «СБМ» Ганько, стараясь выслужиться у своих господ немцев, заигрывает с нашей молодежью. Путем организации различных вечеров, спортивных праздников «руководители» из «СБМ» проводят свою гнусную пропаганду с тем, чтобы побольше втянуть нашей молодежи в фашистскую организацию. Гитлеровские холуи из «СБМ» хотят этим самым облегчить немцам вывоз нашей молодежи на каторгу в Германию и заставить наших юношей и девушек выступить на защиту истекающего кровью немецкого зверя…

Юноши и девушки! Срывайте работу школ и гимназий, не вступайте в фашистскую организацию «СБМ», разоблачайте гитлеровских ставленников из «СБМ». Не являйтесь на весенние испытания в школу.

Знайте, что после окончания «занятий» в школах вас, как членов «СБМ», погонят в немецкое рабство или на строительство укреплений, заставят защищать палача Гитлера и его армию.

Немецко-фашистский зверь смертельно ранен. Гитлеровские захватчики не мечтают теперь о всемирном господстве. Они лихорадочно укрепляются, пытаясь отстоять свое разбойничье логово — Германию.

Но не выйдет!

Молодежь Минска! Близок час, когда Красная Армия совместно с армиями наших союзников нанесет решающий удар, который будет последним ударом по разгрому немецких захватчиков.

Поднимайтесь все на борьбу с немецкими захватчиками! Всеми средствами активнее помогайте родной Красной Армии!

Не поддавайтесь на провокации предателей из «СБМ»!

Отдадим все свои силы, всю волю, все стремления на освобождение нашей Родины от гитлеровских извергов!

Минский горком ЛКСМБ».
Утром это воззвание было отпечатано в большом количестве экземпляров.

Взяв около сотни их, братья Сенько отправились в Минск.

30 октября 1943 года из Кайковского леса возвратились все товарищи.

На заседании городского комитета партии Осадчий доложил, что на Второй минской электростанции член подпольной группы рабочий Иосиф Буцевич взрывом вывел из строя два котла и электростанция перестала работать.

В этот же день служащий железной дороги в Козыреве Гературан установил мину на уходящем со станции эшелоне, в результате в пути следования взорвались десять вагонов с боеприпасами.

Олег Фолитар и Игнат Чирко заминировали пять цистерн с горючим.

Мурашко доложил, что братья Сенько с помощью Фролова продолжают убивать офицеров СС и СД и что его группа к Октябрьскому празднику готовит две диверсии.

Матузов сообщил, что Ульяна Козлова, которая теперь работает в столовой немецкой эсэсовской команды, подготавливает взрыв. Если взрыв удастся — уйдет в отряд…

Из Кайковского леса прибыл Константин Мурашко.

— Дайте больше мин, тола, — потребовал он.

— Неужели уже израсходовали? — удивился я.

— Да, Фолитар и Игнат Чирко последние маломагнитки приклеили к цистернам с горючим. Теперь мы с Гавриловым готовим фашистам новые «подарки».

Мы дали ему двадцать килограммов тола и десять маломагниток, и он ушел обратно.

А спустя несколько дней Мурашко пришел в лагерь веселый и довольный.

— Повезло! — радостно пожал он мне руку.

— Рассказывайте!

— Рая Врублевская вызвала ко мне Николая Гаврилова… Я показал ему, как обращаться с толом и ставить маломагнитки. Потом стали думать, что именно заминировать. «У нас на станции формируются пассажирские составы, в отдельных вагонах едут офицеры… Что, если сунуть мину в такой вагон?» — предложил Гаврилов.

Мы так и решили.

Гаврилов пользовался правом свободного доступа в вагоны. И вот, как только на запасной путь подали состав, он с маломагниткой и пакетом толовых шашек осторожно вошел в вагон и в тамбуре уложил мину. Поезд уходил через четыре часа, и Гаврилов поставил шестичасовой взрыватель. Точно через шесть часов в пути произошел взрыв. Было убито двадцать пять офицеров. Гаврилов остался вне подозрения.

Эта удача еще больше раззадорила его, и на другой же день он заминировал автодрезину. Ничего не подозревая, четверо эсэсовцев сели в нее и уехали. На перегоне между Минском и Ждановичами вместе с дрезиной они взлетели на воздух.

— Гаврилов опять просит мину, но я пока не даю. Пусть пройдет немного времени, иначе на него падет подозрение, — говорил Мурашко. — Подождем случая заминировать что-нибудь гораздо более важное, чем дрезину, — закончил он.

Мы получили сведения, что между Сеницей и Прилуками (окрестность Минска) немцы строят мощную радиолокационную станцию «Медведица». По своей мощности «Медведица» будет вторая на временно оккупированной немцами территории. Она должна была координировать связи Берлина с центральным фронтом, перехватывать партизанские радиограммы и препятствовать поддержанию партизанами связи с Большой землей.

На заседании Минского горкома было принято решение во что бы то ни стало воспрепятствовать строительству этой станции.

Монтажные работы проводили военнопленные-поляки под сильной охраной эсэсовцев. После окончания работ их всех должны были расстрелять.

Обо всем этом я рассказал Мурашко. Он задумался, видимо перебирая в памяти людей, через которых можно проникнуть к монтажникам.

— Только ты один, Константин, можешь выполнить это задание: твои люди в большинстве из этого района, — сказал Лещеня.

— Не знаю, как выйдет, но постараюсь выполнить, — поднявшись, решительно ответил Мурашко.

Долгое время в лагерь не показывались братья Сенько, но никто на это не обращал внимания. Мы привыкли к тому, что от них долго, иногда по месяцу, нет никаких сведений, а потом вдруг неожиданно они появлялись, бодрые и веселые. Теперь я начал тревожиться. И вот скоро вместо них явилась связная Катя. Ее посеревшее лицо и впавшие глаза без слов говорили, что произошло несчастье.

— Что случилось? — предчувствуя недоброе, с тревогой спросил я.

— Владимир погиб… Константин, раненный, в СД… — глухо, не своим голосом проговорила девушка.

Я невольно прислонился к выступу землянки. Больно сжалось сердце. Перед глазами всплыла картина последнего прощания: перекидываясь шутками с остающимися в лагере партизанами, Владимир и Константин выходят в город…

— От кого слышала? Может, это еще не…

— Нет, это точно… — наклонила голову Катя. — Константина выдал какой-то предатель. Работники СД выследили его и окружили. Отстреливаясь, Константин убил восемь фашистов, но был ранен, надолго потерял сознание, и его увезли в СД.

Плечи Кати вздрагивали.

Только теперь я понял, как дорог был для Кати Владимир. Больше, чем каждому из нас, а его любили все…

— Где держат Константина? — тихо спросил я.

— Не знаю… Старались узнать, но пока ничего не вышло, — Катя говорила едва слышно.

— Больше никого не взяли?

— Говорят, на заводе Мясникова кого-то взяли, но кого именно — не знаю. Взяли профессора Клумова и из «корпуса самообороны» какого-то начальника.

— Фамилию этого предателя знаете?

— Нет.

— Хоть что-нибудь говорили они о нем?

— Ни слова.

— Откуда же тогда…

— Константина неожиданно окружили на улице. Он крикнул ребятам, что их предал… Больше он ничего не успел сказать.

Несколько минут мы молчали.

— А как Фролов и Иванов?

— Работают еще.

— У вас СД не было?

— Нет.

— Вы должны срочно выйти в отряд или переменить квартиру, — решительно сказал я.

— Что вы! Неужели думаете, что Константин… Нет, он фашистским палачам ничего не скажет, — горячо заговорила девушка, — а кроме Владимира и Константина, про нашу работу никто не знает.

— Катенька, я верю, я знаю, что Константин не выдаст… и все-таки конспирация требует, чтобы вы скрылись, — убеждал я ее.

В этот момент в землянку зашли комиссар Родин и Лещеня. Я им кратко рассказал о случившемся.

Печальную весть нужно было сообщить Марии Сенько. Анатолий Чернов привел ее в землянку. Мария взглядом обвела нас, внимательно посмотрела на Катю и дрожащими губами прошептала:

— Катя, что случилось?

Катя обняла Марию.

— Владимир погиб… Константин…

— Погиб… — едва слышно повторила Мария. Она освободилась из Катиных объятий и твердыми шагами вышла из землянки.

Я нашел ее за лагерем. Мария сидела на краю окопа и невидящими глазами смотрела вдаль.

— Мы все вместе с вами горюем, Мария, — проговорил я.

Она крепко сжала мою руку.

— Мы, комсомольцы, в первые дни войны поклялись бороться против оккупантов. Мои братья погибли на боевом посту…

— Константин жив, — нерешительно произнес я.

— Жив? — в ее голосе прозвучала слабая надежда.

— Жив, Мария, но он, раненный, попал в лапы палачей из СД.

Лицо Марии стало совсем бескровным. Срывающимся голосом она попросила:

— Оставьте меня одну.

Я шел по лагерю, напряженно раздумывая о причине гибели подпольщиков. Простая ли случайность или СД пролезло в наши ряды… Надо предпринимать экстренные меры, иначе могут погибнуть другие.

На экстренном заседании подпольного горкома мы решили послать в Минск товарищей, чтобы они узнали о подробностях и размерах провала и помогли оставшимся в живых подпольщикам.

Родин предложил послать Михаила Гуриновича и Максима Воронкова. Все согласились. Вызвав обоих, я им подробно рассказал о случившемся и о предстоящем задании.

— Согласны пойти в Минск? — спросил Лещеня, выходя из-за стола.

Поднялся Гуринович и коротко сказал:

— Мы коммунисты.

Через неделю они возвратились в сопровождении Фени Серпаковой, Галины Киричек и Клавдии Валузенко.

— Где Константин Сенько, так и не удалось узнать, — прежде всего сказал Воронков и опустил голову.

— Да… неизвестно даже, жив ли он еще или нет, — тихо проговорил Гуринович. — Узнали только одно: Михаил Иванов и Николай Фролов по-прежнему работают на своих местах… И не собираются уходить…

— Значит… — нерешительно начал я.

— Да! Они крепко верят, что Константин их не выдаст, — ответил Максим на мою невысказанную мысль.

— С завода Мясникова арестовали Сумареву, инженера Силантьева и механика Верлига, — вставила Галина.

— Их на день раньше, чем Соболенко, — быстро подхватила Феня. — Поэтому я думаю, что их арест не связан с арестом Соболенко…

Ночью мы с Лещеней, Родиным и Машковым обсуждали сообщения пришедших из Минска подпольщиков.

Мы были одного мнения: захватом Константина Сенько, арестами Сумаревой и других товарищей СД нанесло сильные удары по патриотам Минска. Но проникнуть в минское подполье фашистам все-таки не удалось.

Константин Мурашко прислал мне со связным записку:

«Работа идет. Срочно пришлите двадцать партизан. Место встречи — тайник».

Я сейчас же вызвал командира роты Малева:

— Николай, готовься идти в Кайковский лес. Возьми с собой двадцать партизан и продовольствия на три-четыре дня.

— К Мурашко?

— Да. Разыщешь его, и он укажет, что дальше делать.

Спустя полчаса группа партизан ушла.

Минуло два дня, и они возвратились в лагерь. Вместе с ними пришел и Мурашко. Войдя в землянку, он тотчас же выложил на стол толстый портфель.

— Что тут?

— Чертежи с планами радиолокационной станции «Медведица». Здесь вся документация.

— Как удалось ее достать? — Лещеня и Машков удивленно посмотрели на Константина.

Мурашко рассказал:

— Сам не ожидал, что так удачно получится. Однажды зашел я в Сеницу навестить свою мать, а потом заглянул к Вороничу. У него я застал подростка из нашей деревни Анатолия Шпаковского. Парнишка мне и раньше помогал.

Я завел разговор о строительстве немцами радиостанции и начал выпытывать: не бывает ли в деревне кто-либо из охраны или монтажников. «Этого не знаю», — ответил Воронич. — «Вот так не знаешь! — усмехнулся Анатолий. — А переводчик Ян? Он постоянно приходит к Марии Леваневской, влюбился в нее».

Я подробно расспросил Анатолия о переводчике. Мальчик знал немного, но обещал узнать больше.

Хотя было и небезопасно, я остался на ночь у Воронича и на другой день с нетерпением ждал Анатолия. Он пришел под вечер и сообщил, что переводчик — поляк Ян Шалневский — навещает Леваневскую почти каждый вечер. С наступлением темноты Анатолий пошел узнать, пришел ли Шалневский, и скоро вернулся. «Есть!» — шепнул он мне. Я проверил оба пистолета, гранаты и вышел. Анатолий провел меня кустами на тропинку, по которой должен был возвращаться переводчик. Я спрятался в кустах, стал ждать.

Было уже поздно, небо было ясное, звездное, светила луна. Я увидел идущего от деревни человека. Он шел, беспечно насвистывая песенку и освещая дорогу электрическим фонариком. Я вышел на тропинку и направился ему навстречу. Поравнявшись с ним, я сказал: «Добрый вечер, Ян!» Он отшатнулся.

— Откуда вы меня знаете? — Он быстро взглянул на мой карман, оттопыренный пистолетом, и, не ожидая ответа на первый вопрос, задал новый: — Кто вы?

— Я советский партизан. Мне надо поговорить с вами, Ян. — Он оглянулся, соображая, как ему отнестись к этой неожиданной встрече.

— Говорите, — сказал он.

Чувствуя его настороженность, я закурил и предложил ему сигарету. Он взял. Трепетный огонек на миг осветил его молодое худощавое лицо.

— Лучше бы не на этой дороге. Отойдем в сторонку, — посоветовал я.

— Я без оружия, — ответил он, — а вы, конечно, с оружием. Хотите силой увести?

— Нет, — сказал я. — Не хотите отойти — не надо. Силой уводить вас не собираюсь. Но я должен предупредить… — Я подошел вплотную и тихо закончил: — Когда кончатся монтажные работы, эсэсовцы всех вас, поляков, расстреляют.

Он вздрогнул.

— Зачем нас расстреливать, если мы у них работаем?

— Для того чтобы вы никому не смогли рассказать о вашей работе. Это обычный прием эсэсовцев, — ответил я.

Он долго молчал, затем спросил:

— Что вы нам предлагаете?

Я предложил ему организовать всех монтажников и уйти к партизанам.

Мы условились встретиться следующей ночью и попрощались…

Мурашко оглядел меня, Лещеню и других товарищей — все мы внимательно слушали.

На следующий день я опять встретил Яна, и он мне сообщил, что разговаривал со своими товарищами, даже беседовал со старшим инженером монтажников. «Все будет хорошо», — заверил Ян. — «А как охрана? Может, нужна помощь?» — спросил я. Ян пояснил, что охраняют слабо. Во-первых, потому, что неподалеку город, откуда может быстро подоспеть подкрепление; а во-вторых, немцы надеются, что поляки в чужом краю не разбегутся.

Так я еще два раза встретился с Яном. Потом он привел с собой инженера. Тот рассказал, что всеми работами руководит эсэсовский начальник, а он является лишь его техническим помощником, но копии всех чертежей имеет. Я предложил инженеру передать чертежи нам. Он долго изучающе глядел мне в лицо и — согласился.

Вместе обсудили план побега. Отлучаться с территории станции эсэсовцы разрешали только инженеру и переводчику, но вечером вся охрана находится в бараках, а возле ворот стоит лишь часовой. Поэтому побег наметили на вечер.

Прибыл Малев с группой. Они остались в лесу, а я пошел опять в Сеницу. В условленном месте инженер передал чертежи и сказал, что у них все подготовлено.

К вечеру я вышел на дорогу. Скоро от станции выехали две автомашины без светомаскировки. В воздух поднялись ракеты, началась стрельба. Я выбежал на дорогу и посветил фонариком, но машины проскочили мимо.

Спустя некоторое время по той же дороге промчались немцы, и я отошел к Малеву. Мы ждали до утра, выслав во все стороны разведку. На другой вечер пришел Анатолий и сообщил, что эсэсовцы сразу же обнаружили бегство монтажников и пустились их догонять. Заехав в лес, монтажники остановили машины и разбежались. Вся охрана радиостанции арестована и отправлена в Минск.

— Необходимо сообщить соседним отрядам, чтобы приняли монтажников, — сказал Родин. — Ведь они будут искать партизан.

— Обязательно, — подтвердил я.

Луньков тотчас же выслал связных в другие отряды.

— Спасибо, дружище. — Лещеня крепко пожал руку Константину. — Передай привет и благодарность своему младшему товарищу Анатолию Шпаковскому.

— Служу Советскому Союзу! — вытянулся Мурашко.

Когда мы вошли в землянку, он достал еще один пакет. Это были документы и военные чертежи, взятые Раей Волчек и Раей Врублевской из авиационного склада.

Я послал радиограмму на Большую землю и через три-четыре часа получил ответ:

«Переслать все собранные немецкие документы в Москву».

В тот же день группа автоматчиков, взяв документы, вышла в Полесье, где находился партизанский аэродром.

Скоро Мурашко привел в лагерь Анатолия Шпаковского, Раю Волчек и ее родных.

— Вот наш герой, — Мурашко слегка подтолкнул Анатолия вперед.

— Сколько ж тебе лет, дружок? — спросил его Лещеня.

— Пятнадцать, — неохотно пробормотал Анатолий, наклонив голову и оглядывая нас исподлобья умными, внимательными голубыми глазами.

Трудно было поверить, что этот мальчик выполнял ответственные и опасные задания.

— Расскажи, как ты поднимал на воздух фашистов? — попросил Константин парнишку.

— Говори, говори, — подбадривал его комиссар, но Анатолий только смущенно мял в руках шапку, по-прежнему поглядывая на нас исподлобья.

— Ладно, придется мне рассказать, — улыбнулся Мурашко. — В деревне Сеница помещение школы оккупанты приспособили под артиллерийский склад, здесь же разместилась охрана из восьми солдат и одного офицера. Этот офицер постоянно брал у матери Анатолия молоко. Первое время Анатолию было запрещено заходить в школу к немцам, но вскоре офицер, присмотревшись к Анатолию и посчитав его несмышленышем, разрешил ему это. Анатолий стал носить офицеру молоко, и охранники постепенно привыкли к нему. Мы узнали, что снаряды хранятся в классе рядом с учительской комнатой, где сейчас жила немецкая охрана, и решили взорвать их. Я приготовил две маломагнитки и тщательно объяснил Анатолию, где и как заложить мины.

И вот вместе с молоком Анатолий понес в школу мины; он сунул их в сложенные за печкой дрова.

Как мы и рассчитывали, взрыв произошел в час ночи. Не уцелел ни один фашист. К горящему зданию нельзя было подойти: рвались снаряды.

— Жалко, школа сгорела… — проговорил Анатолий.

— После войны выстроим новую, еще лучше будет, — уверенно сказал комиссар.

— Его матери не грозит опасность? — обратился я к Мурашко.

— Нет, иначе бы обязательно привели ее. Немецкими органами установлено, что дом загорелся от печи… Население не пострадало, а некоторые офицеры этой части были арестованы за недосмотр.

Все сели за стол, Мария Белезяко принесла чай.

— И сахар есть! — радостно воскликнул Анатолий, но тут же осекся и умолк, видимо испугавшись, как бы его не посчитали недостаточно взрослым.

— Есть, Толя, с Большой земли нам присылают, — ласково сказал комиссар.

Мы разговорились с Раей Волчек. Она — стройная, тоненькая, кажется даже хрупкой. На ней застиранное, искусно подштопанное, старенькое синее платье. По первому впечатлению ее загорелое лицо было малоприметным, но достаточно было заглянуть в спокойные, вдумчивые светло-карие глаза, чтобы почувствовать и силу воли и решительность.

Она рассказала, как устроилась работать в офицерскую столовую-казино. Позднее ей удалось установить связь с подпольщиками, стала распространять подпольную литературу и «собирать» документы эсэсовцев. И вот стало известно, что весь обслуживающий персонал фашисты собираются уволить и заменить его немцами.

Рая Волчек не хотела уходить в отряд с пустыми руками. Она все рассказала Мурашко и попросила:

— Дайте мне мину, я ее подложу.

— Но ведь при входе в столовую проверяют? — спросил Мурашко.

— Проверяют, но постовой солдат меня хорошо знает и последнее время не обыскивает.

Константин показал ей, как заложить мину.

— Боюсь, что ничего не поняла, — с досадой на себя сказала Рая и попросила Мурашко встретиться еще раз.

На следующий день она пришла в деревню Сеница. Здесь ей Мурашко долго и терпеливо разъяснял обращение с миной.

— Теперь выйдет, — повеселела Рая. — Давайте.

На следующий день Олег Фолитар принес на квартиру Раи три маломагнитки.

Как пронести мины в столовую?

Оккупанты не выдавали обслуживающему персоналу спецодежду. Каждый должен был иметь свою. Рая фартук, чепчик и рабочие туфли носила в небольшом чемоданчике. Часовой сначала осматривал его содержимое, но, находя постоянно одни и те же вещи, перестал проверять.

— Поставь, чтобы мина взорвалась около двенадцати часов, — попросила Рая Фолитара. — А раньше времени она не взорвется?

— Все может случиться, — нехотя ответил Олег.

— Вижу, ненужный вопрос я задала, — улыбнулась Рая. — Ставь!

Олег вставил взрыватель в мину с заводом на двенадцать часов. Рая, уложив ее на дно чемоданчика, прикрыла сверху одеждой.

Поравнявшись с постовым, она приветливо поздоровалась с ним. Охранник пропустил ее, как и обычно в последнее время, без проверки.

В одном из залов столовой обедали старшие офицеры. Они были особенно придирчивы, и ни одной официантке не хотелось подавать им. Поэтому их зал обслуживали по очереди.

— Пусти меня сегодня обслуживать большой зал, — попросила Рая свою подругу. — У меня просьба к одному из офицеров…

Та охотно согласилась.

Рая вошла в зал и положила чемоданчик в шкаф для одежды. В половине двенадцатого начали собираться эсэсовцы. Рая притворилась больной, пошла к немке, заведующей столовой, и отпросилась к врачу. Выйдя из столовой, она побежала домой, где ее ожидал Олег Фолитар и ее семья.

Когда они находились уже за городом, раздался сильный взрыв. В тот же день Олег вернулся в Минск и узнал, что взрывом убито двадцать два офицера и немка, заведующая столовой.

— Не страшно было? — спросил комиссар.

— Страшно… Из столовой чуть не бегом пустилась, но скоро все прошло, — улыбнулась Рая.

— Да ты не волчок, а тигренок, — засмеялся Лещеня. — Теперь можешь отдыхать, твои боевые задания закончены.

— Дайте мне винтовку, немного подучите, и для меня начнутся новые боевые задания, — сверкнула глазами девушка.

— Обязательно научим! А на первое время попросим в нашу столовую. Партизаны тоже любят квалифицированное обслуживание. Только попрошу не подкладывать мин по старой привычке, — улыбнулся комиссар.

Все весело засмеялись.

Семью Раи определили в семейный лагерь, а она сама, пока училась владеть винтовкой и автоматом, работала на кухне. Здесь она познакомилась с Марией Сенько. Мария тяжело переживала гибель братьев, но никто не видел ее плачущей. С осунувшимся лицом, впавшими глазами, она упорно работала.

Мы рассказали Рае про горе Марии и попросили отнестись к ней с особым участием. Девушки скоро узнали друг друга ближе и крепко подружились.

Дня через два нам сообщили, что все поляки-монтажники живы и находятся в соседнем с нами партизанском отряде.

8

На следующий день рано утром в лагерь прибыл Константин Мурашко. После диверсии на аэродроме прошло три недели, и это время он не сидел без дела.

Рая Врублевская — член его подпольной группы — работала на военном складе, расположенном в Козыреве. Этот склад снабжал армию и воздушный флот радиоаппаратурой. Мурашко дал задание: при отправке аппаратуры на фронт вытаскивать паспорта.

— Я думаю, что это неплохие документы, — сказал Мурашко и передал их мне. Из другого кармана Константин достал пачку приказов и заметок.

— Откуда это?

— У пьяных эсэсовцев Рая Врублевская вынимает из карманов, — пояснил Мурашко.

Документы оказались ценными. Среди них были и такие, которые пополняли наши представления о методах борьбы оккупантов с партизанами и подпольщиками.

— Передай Врублевской благодарность от имени подпольного горкома партии. Пусть дальше так же работает, — сказал я Мурашко.

— Наметили мы с Раей, — продолжал Мурашко, — еще одно дело, правда, рискованное. Гитлеровцам на фронтах туго приходится, и вот они отправили на восток с аэродрома зенитную команду, а вместо нее поставили словаков. Рая Врублевская уже встречалась с ними и разговаривала, рассказывала про партизан. Словаки не желают воевать за фашизм, хотят перейти к партизанам… Мы обещали им устроить это.

Я задумался, молчал и Лещеня.

— Да, дело здесь рискованное, — через некоторое время проговорил Лещеня. — Может быть, эти словаки и на самом деле честные люди, а может, и провокация СД. Организовать предварительную встречу можно?

— Постараюсь. Они обещали прислать офицера, — ответил Мурашко.

— Встретимся. Для прикрытия выделим группу партизан, — добавил я.

— Этого не нужно, — запротестовал Мурашко. — Они сочтут это за недоверие к ним.

Мы согласились. Снабдили Мурашко пистолетом, гранатами, подпольной литературой, и он вышел обратно в Сеницу.

Спустя три дня, в последних числах октября 1943 года, он вернулся с двенадцатью словаками.

— Рудольф Заяц, — представился мне стройный, чуть выше среднего роста брюнет. Это был словацкий офицер. Он довольно хорошо говорил по-русски.

Рядом с ним стоял другой словак, блондин, могучего телосложения, такой же большой, как наш Карл Антонович.

— Ян Новак. Были отколоты от вас, а теперь товарищи… — попытался по-русски сказать он, но, сбившись, схватил мою руку и, улыбаясь, крепко сжал ее.

Познакомились со Штефаном Росьяром, Ёзефом Качалкой, Яном Голасом и остальными. Словаки были вооружены автоматами и пистолетами. На двух грузовых автомашинах они привезли пятьдесят тысяч патронов.

Партизаны приняли чехословацких товарищей как родных братьев.

Рудольф отозвал меня в сторону и, волнуясь, сказал:

— Хотели было вывести весь дивизион, но нашелся предатель, поэтому прибыл только расчет одной батареи. Только вы не подумайте, что другие словаки — ваши враги, — торопливо добавил он. — Мы на своей спине узнали, что такое фашизм, и давно хотели уйти к партизанам. Перейдут к вам и остальные… А теперь будем вместе бить гитлеровцев, — твердо закончил он.

— Будем, — подтвердил я и крепко пожал ему руку.

На другой день по указанию горкома партии Машков вместе с Рудольфом написали воззвание к солдатам словацкого дивизиона. Отпечатанные воззвания Мурашко отнес в город. Через Врублевскую их распространили среди солдат. Однако немцы после перехода к партизанам батарейного расчета увезли куда-то остальных словаков.

Из Озеричино вернулся Чернов и принес почту, свежие номера националистических газет «Раніца» и «Беларуская газета». Между газетами я нашел конверт. На нем было написано «Рудольфу Зайцу».

— Откуда это? — спросил я Чернова.

— Хадыка сказал, что кто-то ему в деревне передал, — несколько удивленно ответил Чернов и вышел из землянки.

Я осторожно раскрыл конверт. Внутри была маленькая записка.

— Что там? — спросил Лещеня. Я прочел вслух:

— «Господин Рудольф!

Уже прошло немало времени, как вы устроились у партизан.

Мы думаем, что вы умный человек и успели заслужить у них доверие. Советуем действовать, пока вас не разоблачили. Быстро уничтожайте штаб отряда и возвращайтесь обратно. С.».

— Скорее всего провокация, но проверить нужно, — сказал я.

Лещеня взял у меня письмо, внимательно осмотрел его и улыбнулся:

— Выдумка СД. — Он бросил бумажку на стол.

Я все же решил устроить маленькое испытание словакам. Вложил записку в другой конверт, аккуратно заклеил и, позвав Чернова, велел ему отдать письмо Рудольфу.

Спустя некоторое время в землянку вошел побледневший Рудольф. Он осмотрелся и, видя, что мы с Лещеней одни, проговорил:

— Ну и сволочи! Только фашист может так пакостно придумать. Вот! — Он подал мне знакомый конверт.

Я в присутствии Рудольфа принялся внимательно читать письмо. Ко мне подошел Лещеня. Потом мы оба подняли глаза на Рудольфа. Он был взволнован.

— Фашистам не по душе, что мы вместе с вами воюем, — блеснул глазами Рудольф.

— А товарищам своим вы показывали? — спросил, Лещеня.

— Нет, хотел раньше с вами посоветоваться, — ответил Рудольф.

— И не показывайте, — посоветовал я.

— Разрешите нам сегодня пойти на железную дорогу, мы еще раз покажем фашистам, кто мы такие, — нахмурился Рудольф.

Мы разрешили.

Словак вышел, а я позвал Андрея Ларионова и спросил о новых товарищах.

— С ними в огонь и в воду пойду, — горячо похвалил словаков Андрей. — Верные друзья.

— А вот посмотри-ка на это! — Я постарался принять недоверчивый вид и подал ему письмо.

Ларионов быстро пробежал записку и возмущенно посмотрел на нас.

— Не верю! — твердо сказал он. — В последний раз, когда мы были на железной дороге, нарвались на засаду. Я шел впереди. Все залегли и прикрыли меня огнем, а Рудольф, думая, что я ранен, подполз ко мне… Предатель этого никогда бы не сделал.

— А теперь, после этого письма, пойдешь с ними на железную дорогу? — спросил Лещеня.

— Пойду.

Я разыскал комиссара и все ему рассказал. Мы решили направить Ларионова вместе со словаками на задание.

Приближался 1944 год. Стали обсуждать новогодний номер газеты. В нем предстояло рассказать о великих победах Красной Армии на всех фронтах, о героическом труде рабочих и колхозников, о мужественной борьбе советского народа в тылу врага.

— Нужно написать и о славных походах партизан, — предложил Сакевич.

— А не будет ли это нескромным? — усомнился комиссар.

— Какая же тут нескромность. Напишем о совершенных в Минске диверсиях и о результатах боевой деятельности партизан. Пусть народ знает о нас, это будет его воодушевлять, — охотно поддержал редактора Машков.

— И прежде всего напишем о наших подрывниках, — закончил Лещеня.

На следующий день мы внимательно просмотрели журнал боевых действий отряда. В журнал мы записывали точные, проверенные результаты боевой деятельности отряда и сообщали затем в Москву.

Теперь, подсчитав все данные, мы сами удивились. За двадцать месяцев пребывания в тылу противника нашими подрывниками только одних вражеских эшелонов было пущено под откос более ста. А сколько за это время убито гитлеровских оккупантов, скольким советским людям, страдающим на временно оккупированной территории, вселили надежду, укрепили в них веру в скорое освобождение от фашистского ига!

Написав статью, мы отдали ее редактору.

Уже все было отпечатано, когда с железной дороги возвратился со словаками Ларионов.

— Два эшелона спущено, — едва перешагнув порог землянки, весело отрапортовал он.

— Вот и пиши тут статьи!.. Только закончили — и уже устарела, — улыбнулся комиссар.

— Как словаки? — прежде всего спросил я Ларионова.

— Одно горе, — ответил он.

— Что такое? — насторожился Родин.

— Рудольф идет напролом, не обращая внимания ни на какую опасность, и его нельзя удержать.

— Подробнее расскажи, — попросил я Андрея.

— Подошли к полотну, — начал он, — произвели разведку. Узнали, что последние дни поезда идут очень медленно, зато впереди них платформы с песком не пускают. Мы решили поставить мину нажимного действия.

Часовые ходили один от другого на расстоянии двухсот метров. К рельсам нужно было ползти по-черепашьи. В первый раз Рудольф благополучно заложил мину, и эшелон взорвался.

День просидели в кустах, а вечером опять подошли к полотну. Там постоянно сверкали электрические фонарики патрулей и охранников. Подойти незамеченными было невозможно.

Мы тихо лежали. С запада раздался гудок паровоза. Когда эшелон находился недалеко, Рудольф схватил мину и пополз вперед. Я попытался удержать его за ногу, он ловко выскользнул. Эшелон приближался. Внезапно Рудольф поднялся во весь рост и бегом пустился к насыпи. Его заметили часовые и открыли огонь. Тогда мы тоже начали стрелять по немцам, прикрывая Рудольфа. А он был уже на полотне; наклонившись, быстро заложил заряд и под обстрелом бросился назад. Лишь только он успел отбежать, как паровоз наскочил на мину, раздался взрыв и воздушной волной Рудольфа свалило с ног. Мы подбежали к нему и отнесли к своим. Затем стали отходить. Вот, собственно, и все подробности, — закончил Ларионов.

Я попросил Андрея позвать Рудольфа. Тот вошел в землянку и стал «смирно». Мы все поздравили его с успехом. Потом предложили ему присесть, закурили.

— Недоволен я вами, Рудольф, — сказал я между двумя затяжками.

— Почему? — с изумлением посмотрел он на меня.

— Зачем лезли прямо под обстрел? — строго спросил я.

— Иначе нельзя было заложить мину, — повел он плечами.

— Неправда. Вам не дает покоя грязная записка СД, и вы таким путем хотите доказать, что вы не предатель.

— Отчасти вы правы, — признался он. — Но ведь фашистов все равно нужно уничтожать.

— Вот для того, чтобы их уничтожать, и не надо лезть под пули. Небольшая мудрость жизнь отдать. За одну нашу жизнь оккупанты должны заплатить сотней своих — таков партизанский закон. И чтобы больше таких трюков не выкидывать. Узнаем — накажем, — строго предупредил я.

— Сам видишь, товарищ Рудольф, фашистам скоро конец. Начнется новая жизнь. Вашему народу понадобится много честных энергичных людей… А ты лезешь на рожон! В борьбе нужно быть не только смелым, но и сообразительным, — сказал комиссар.

— Учту, товарищ комиссар! — радостно ответил Рудольф.

— Мы хотим назначить вас командиром взвода, согласны? — обратился я к Рудольфу.

— Меня?! — удивился он.

— Да, да, вас… Будучи командиром, вы должны больше думать о том, чтобы ваши соотечественники стали осторожнее…

— Благодарю за доверие… — Губы Рудольфа чуть дрогнули, он плотно сжал их.

5 мая группа Павла Шешко ушла на очередное задание. Через восемь дней она возвратилась, но среди подрывников не было Вильяма Гомолы.

— Погиб, — чуть слышно проговорил Шешко.

— Как погиб? — схватил я его за плечо.

— Возле железной дороги, уже после подрыва эшелона, наскочили на засаду. С близкого расстояния по нас ударили из автоматов. Вило сразу был ранен, он шел впереди. Мы бросились к нему, отбили у противника, но, когда несли, он умер… Утром его похоронили, — сказал Павел и опустил глаза.

Печальная весть быстро облетела лагерь. Особенно тяжело переживал гибель товарища Карл Антонович, который успел крепко сдружиться с веселым и отважным словаком. У обоих родина была порабощена фашистскими захватчиками, оба мечтали скорее увидеть ее освобожденной… Вечерами старый австрийский коммунист и молодой словак вели долгие разговоры о судьбах своих народов, о судьбах Европы… И вот Вило нет…

— Отомстим за Вильяма!

В тот же день усиленные группы подрывников-добровольцев, взяв по четыре заряда, ушли на железную дорогу.

Приближался день двадцать шестой годовщины Великого Октября. Партизаны готовились встретить этот день боевыми успехами. На железную дорогу вышли группы подрывников Любимова, Сермяжко, Мацкевича, Ларионова и Дмитриева. Они спустили под откос семь вражеских эшелонов с живой силой и техникой противника, двигавшихся на фронт.

Подпольщики Минска тоже ознаменовали великую дату: на улицах и скверах падали сраженные меткими выстрелами подпольщиков фашистские вояки, на предприятиях, в столовых и казармах раздавались взрывы.

Сакевич и Родин подготавливали праздничный номер газеты, листовки и воззвания для населения. Развернулась и партизанская самодеятельность, украшались землянки, приводилась в порядок территория лагеря.

Мы знали, что оккупанты, как правило, в дни советских праздников проводят свои карательные мероприятия против партизан. Поэтому разведчики Меньшикова усилили свои действия. Конные дозорные объезжали отдаленные районы.

И вот Денисевич и Жардецкий сообщили, что из Старых Дорог в сторону нашего лагеря вышел полк немецких солдат.

— Праздничные гости, — со злостью сказал Луньков и пошел готовить роты. Мы послали связных в расположенные недалеко от нас отряды Сороки и Мысника. Гитлеровцы двигались к селу Поречье, с тем чтобы переправиться через реку Птичь, намереваясь восстановить движение по шоссе Осиповичи — Бобовня, находящееся под контролем партизан.

В районе деревни Хреновое фашистскую колонну встретили огнем из двух пушек партизаны отряда Сороки. Тогда гитлеровцы повернули назад, но навстречу им двигался наш отряд.

Из деревни Рудица отряд вышел колонной и направился к селу Обчее. Противника там еще не было, мы стали занимать оборону. На левом фланге, недалеко от деревни Селец, расположилась рота Усольцева. Возле большака залегла рота Малева, рядом с ней со станковым пулеметом и группой партизан устроился Назаров.

Ждали недолго. Жардецкий и Валя сообщили, что в обход села Обчее движется более тысячи гитлеровцев. Я еще раз осмотрел наши позиции. За флангом Усольцева на другой стороне дороги виднелась небольшая высотка. Если противник ее займет, он сможет вести кинжальный огонь.

Я послал к Усольцеву Чернова с приказанием немедленно занять эту высотку. Вскоре ее занял взвод Маслова со станковым пулеметом. Прошло еще несколько минут, и показались первые вражеские группы. Подпустив их метров на пятьдесят, Маслов открыл огонь.

Гитлеровцы, оставляя убитых, отступили. Затем осторожно начали обтекать высотку. На помощь Маслову я послал еще один взвод из третьей роты. Но во много раз численно превосходящий нас противник продолжал окружать высотку и плотным кольцом охватывать партизан, оборонявших ее. Партизаны, отстреливаясь, отходили.

В этот момент из пулеметов и автоматов ударила рота Усольцева. Противник дрогнул и опять повернул к селу Обчее, ему преградила дорогу рота Малева. Фашисты, неся большие потери, атаковали ее. В действие вступили еще три наших пулемета. Тогда противник залег.

По селу Обчее стали бить фашистские минометы. Жители уходили в лес.

Противник нажимал. Я отдал приказание Малеву отходить к деревне Рудица. Под прикрытием его роты отошла и рота Усольцева.

Атаковав еще раз и потеряв много убитыми, гитлеровцы отступили. Не удался фашистам и этот поход против партизан. На поле боя они оставили около тридцати трупов солдат и офицеров.

Когда бой затих, ко мне подошел Родин и позвал:

— Пойдем… Тяжело ранен Ваня Залесский.

Это был восемнадцатилетний юноша, всегда живой и жизнерадостный. Перед боем он подал заявление о приеме в комсомол.

Я молча шел за комиссаром. На носилках, накрытых плащ-палаткой, лежал неподвижно Ваня Залесский. Вокруг него, опустив головы, стояли партизаны. Чиркин перевязывал рану на груди, но спасти раненого было невозможно. Через час Ваня умер.

6 ноября 1943 года мы похоронили Ивана Залесского с партизанскими почестями возле его родного села Сыровадное. Ивана Залесского наградили посмертно орденом Отечественной войны 1-й степени.

Ночью слушали приказ Верховного Главнокомандующего. Радист Лысенко полностью записал приказ и передал Сакевичу для помещения в газете. Партизаны оживленно обсуждали приказ. Мы чувствовали беспредельную гордость за Родину. Наша победа значительно приблизилась.

«Все силы направить на окончательный разгром противника» — таков был приказ Родины.

Приехавшего в лагерь Степана Хадыку снабдили газетами и листовками с приказом.

Проводив Хадыку, я вернулся в землянку. Там меня ждал Лысенко. Он подал радиограмму. Это был Указ Президиума Верховного Совета о награждении орденами и медалями партизан нашего отряда. Я пробежал список и передал Родину.

Были награждены наши лучшие подрывники, разведчики и подпольщики.

— Созовем митинг, — сказал комиссар.

Начальник штаба громко зачитал Указ. Товарищи поздравляли награжденных. Орденом Ленина наградили Михаила Петровича Гуриновича, орденом Красного Знамени — Константина Прокофьевича Сермяжко, Павла Андреевича Афиногентова, Максима Яковлевича Воронкова, Николая Прокофьевича Фролова, Андрея Яковлевича Пастушенко, орденом Отечественной войны 1-й степени — Андрея Ивановича Ларионова, орденом Отечественной войны 2-й степени — Николая Михайловича Малева, Михаила Павловича Иванова, Константина Константиновича Тихонова, Лаврена Мартыновича Кишко, Дмитрия Александровича Меньшикова, орденом Красной Звезды — Константина Федоровича Усольцева, Анатолия Павловича Чернова, Ивана Васильевича Шевченко, Федора Санифановича Шереша, Павла Антоновича Шешко и многих других. В воздух летели фуражки, варежки, раздавались радостные возгласы.

Я отошел в сторону и увидел идущего ко мне Матузова с двумя женщинами.

— Дарья Одинцова, моя жена, а это наша подпольщица Ульяна Козлова, — представил Матузов женщин.

Тепло поздоровались, пошли в землянку. Скоро подошли Лещеня и Машков.

— Вот наша патриотка-подпольщица, — представили им Ульяну Козлову.

— Поздравляем вас и Капитолину Гурьеву с награждением орденом Отечественной войны 1-й степени. — Лещеня и Машков пожали руки всем троим.

— С каким успехом еще можно поздравить?

— Последнее время я работала в столовой немецкой части. Поздно вечером пятого ноября под большим столом я пристроила сильную мину с двенадцатичасовым взрывателем, и утром шестого ноября столовая взлетела на воздух. Погибло много эсэсовцев, среди них есть и большие начальники, — коротко доложила Ульяна.

Возвратилась из очередного похода в Минск Катя. С ней пришли Фролов и Иванов. Вид у девушки был подавленный, измученный. Я собирался спросить, что случилось, но она заговорила сама.

— Фашисты Константина повесили, своими глазами видела… — Катя закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Мы с Фроловым ломали себе головы, как освободить Константина, — сказал Иванов, — но не могли даже установить, где он находится.

Мне вспомнилось кое-что из биографий двух братьев, так смело и решительно действовавших в подполье и так рано погибших в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами.

Владимир Сенько родился в Минске в 1920 году, на отлично окончил 29-ю среднюю школу и его премировали полным собранием сочинений В. И. Ленина. Два года он был комсоргом старших классов, участвовал в художественной самодеятельности.

Поступил в Ленинградский горный институт, но на втором курсе заболел и получил академический отпуск. В начале 1941 года комсомол направил его на краткосрочные курсы самолетостроения в Москву, которые он успешно закончил и возвратился в родной город.

Грянула война. Владимир попытался уйти из Минска, но не смог и вынужден был вернуться. Чтобы не попасть на каторжные работы в Германию, устроился грузчиком на сельхозбазу.

Младший брат, Константин, родился в 1923 году. Окончил восемь классов той же 29-й средней школы. Поступил в военно-топографическое училище в Минске. Здесь и застала его война.

Оба брата были комсомольцами, скромными, честными, преданными своей Родине патриотами. Они искали возможности активно бороться с фашистами.

С июля 1942 года Владимир стал связным партизанского отряда Сороки (позднее отряд имени Калинина), выполнял с помощью младшего брата различные поручения, устраивал на работу подпольщиков, распространял листовки, собирал оружие.

Когда в 1943 году наш отряд установил связь с Владимиром и Константином Сенько, к ним уже приглядывались агенты СД. Однако братья были очень осторожны, действовали осмотрительно, «следов» не оставляли, ночевали на конспиративных квартирах. Домой заглядывали редко. Больной отец, как вспоминают друзья и родственники, иногда говорил:

— Что вы делаете? Из-за вас погибнем все.

Владимир обычно отвечал:

— Я комсомолец! Если буду поступать иначе, ты же потом стыдиться меня станешь.

Оба брата были неутомимыми разведчиками и диверсантами, смелыми и инициативными. На своем боевом счету имели две легковые и семь грузовых автомашин, вывезенных из Минска в партизанский лагерь, двенадцать убитых офицеров СД, три спущенных под откос воинских эшелона. Кроме того, они выполнили немало сложных разведывательных заданий, доставляли в столицу Белоруссии литературу, оружие подпольщикам, а из Минска — продовольствие партизанам.

Во второй половине ноября 1943 года Владимир совершил нападение на видного фашиста с баронским титулом — директора немецкого поместья в бывшем совхозе «Заозерье» (деревня Дубки под Минском). Во время завязавшейся перестрелки с охраной барона Владимир Сенько был убит.

Месяцем позже, в конце 1943 года, Константин Сенько, будучи окруженным при выполнении боевого задания в Минске, в неравной схватке был тяжело ранен. Потеряв сознание, попал в руки карателей.

Константина жестоко пытали, однако он держался стойко, никого не выдал, ни одной фамилии не назвал.

11 января 1944 года вместе с другими советскими патриотами Константина Сенько повесили в Центральном сквере Минска. Вместе с Константином повесили и его отца — Ивана Сенько, а также Геннадия Гриневича, сдавшегося в плен без боя, когда брали Константина. СД обещало сохранить Гриневичу жизнь, если он сообщит интересовавшие оккупантов сведения. Гриневич не выдержал пыток. СД, вытянув из него все, что он знал, своего обещания не сдержала и тоже повесила.

За мужество и отвагу, проявленные при выполнении боевых заданий в тылу противника, за активную борьбу против немецко-фашистских захватчиков Указом Президиума Верховного Совета СССР Владимир Иванович и Константин Иванович Сенько посмертно награждены орденами Отечественной войны 1-й степени.

В те дни газета «Минский большевик» писала:

«Наш народ никогда не забудет своих героев, отдавших жизнь за свободу нашей Родины. Гитлеровские людоеды сполна ответят за муки советских людей».

— Не говорите про это Марии, — попросил я Катю.

Она посмотрела на меня, задумалась и грустно проговорила:

— Нет, надо сказать. Мария слишком страдает из-за того, что Константин в СД. «Сто раз легче умереть, чем попасть живым в лапы палачей», — говорит она.

— Да, придется сказать, — поддержал ее Фролов, — Мария крепкий человек, я сам ей скажу.

Мария встретила нас настороженным взглядом. Фролов нежно обнял ее за плечи.

— Мария, мы не смогли освободить Константина. Его позавчера казнили, он погиб как настоящий комсомолец. На следствии он ничего не сказал фашистам…

Мария пошатнулась.

— Погиб…

Рая Волчек обняла ее и вывела из землянки.

Когда мы вернулись в штабную землянку, Фролов доложил, что в день ухода из Минска он оставил в вокзальном зале ожидания для военных чемодан с маломагнитной миной и тремя килограммами тола.

Иванов достал листок бумаги и, передавая его мне, сказал:

— Ганько и Абрамова ищут рабов для немецких баронов.

Мы с Машковым стали читать. Это оказалось воззванием главарей «СБМ» к молодежи Белоруссии.

«Молодежь! «СБМ» призывает вас на добровольную службу Германии, стать плечом к плечу с немецкой молодежью на фронтах в Европе», — говорилось в воззвании.

В ответ на эту подлую стряпню подпольный горком партии выпустил воззвание ко всем белорусским юношам и девушкам столицы Белоруссии. Вот что мы писали:

«Молодежь Минска!

В своей гнусной листовке к молодежи фашистские выродки из «СБМ» призывают вас на добровольную службу на стороне Германии.

Пытаясь оттянуть, хотя бы временно, свою неизбежную гибель, гитлеровцы хватаются за последнюю надежду.

Так, они через «СБМ» взывают к молодежи Минска: «Стать плечом к плечу с немецкой молодежью на фронтах в Европе».

Им, подлым извергам, мало того, что они надругались над нашими юношами и девушками, отняли у них свободную и полную прекрасного будущего жизнь, превратив их временно в рабов.

Теперь им надо, чтобы советская молодежь проливала кровь за «новую Европу» и «фюрера» — Гитлера, за «фюрера», который ввергнул народы Европы в кровопролитную войну, который создал систему концлагерей, виселиц и застенков гестапо, который около трех лет, как пиявка, медленно высасывает кровь из нашего белорусского народа.

Кто может забыть пять тысяч расстрелянных минчан в деревне Тростенец?..

Кто может забыть, что тысячи юношей и девушек, отправленных в Германию, умерли от непосильного труда и голода?

Кто может забыть тысячи мирных жителей, замученных в застенках минского СД?

Никто этого не забудет! Белорусский народ жестоко отомстит гитлеровским разбойникам!

И этого кровожадного зверя ублюдки из «СБМ» называют вождем белорусской молодежи и призывают его защищать!

Как цинично и нагло выглядит их обращение к молодежи — «защищайте родину в Европе».

Чью родину? Они боятся прямо сказать: «Молодежь, защищайте немецкую армию от разгрома, не дайте ей погибнуть под ударами Красной Армии».

Ничего не выйдет, подлые захватчики и прихвостни Гитлера из «СБМ»!

Красная Армия уничтожит фашистское зверье, если даже оно успеет уползти в свою берлогу.

В обращении говорится, что за службу Гитлеру нашей молодежи «гарантируется такое же обращение, квартира, питание, обмундирование, жалованье и отпуск, как и каждому немецкому солдату и рабочему».

А вы спросите очевидцев, искалеченных каторжным трудом и голодным существованием в Германии, вернувшихся в Минск в конце января с. г., как они жили в Германии?

И они вам расскажут страшную быль о том, что в Германии созданы невольничьи рынки, где продают рабочих, привезенных из оккупированных областей Советского Союза, как быдло и рабов. Их не считают за людей и обращаются как со скотом.

И не мудрено, что фашистские выродки наперед спешат заявить: «Молодежь, вам гарантируется нормальное обращение…» и прочее.

— Юноши и девушки Минска!

Не дайте себя обмануть этим жалким предателям из «СБМ».

Час освобождения нашего города близок.

Вы сами видите, с какой лихорадочной поспешностью немцы возводят укрепления вокруг Минска и в самом городе.

Как воровато спешат вывезти ценности из города.

До вас доходят вести с Родины, что Красная Армия железной поступью идет на запад, освобождая километр за километром нашей земли.

Юноши и девушки! Поднимайтесь на борьбу с фашизмом, уходите в партизанские отряды, активнее помогайте наступающей Красной Армии.

Прочь кровавые руки предателей из «СБМ» от нашей молодежи!

Минский горком ЛКСМБ».
Утром воззвание было отпечатано. Анна Воронкова, Феня Серпакова и Иванов понесли листовки в город.

В тот же день в лагерь прибыл Исаев, заместитель Константина Мурашко. Он опасался ареста, так как его начал подозревать управляющий имением совхоза «Сеница». Исаев рассказал, что Фолитар и Чирко заминировали на станции Козырево еще шесть цистерн с бензином.

Он сообщил также и печальную весть: в начале 1944 года к Рае Врублевской ночью нагрянула СД и арестовала ее и отца. Продержав Раю три месяца под арестом, ничего от нее не добились и отправили в рабство в Германию.

Как стало известно позже, отважная девушка бежала к французским партизанам и вместе с ними боролась до победы над Германией. После войны эта смелая подпольщица-партизанка возвратилась на Родину.

Хочется хотя бы кратко рассказать о патриотической деятельности еще одной подпольной группы, действовавшей в Минске. В Центральном государственном архиве Белорусской ССР не так давно обнаружена серая папка, принадлежавшая когда-то гитлеровскому управлению СД. В этой папке хранятся документы, составленные гитлеровцами еще 31 января 1944 года.

О чем же говорится в этих документах?

В составе нашего отряда, вышедшего из Москвы, находился разведчик Кузьма Николаевич Борисенок, уроженец Руденского района. Вскоре после прибытия в Логойский район я послал Борисенка в деревню Гатово, что в шести километрах от Минска, для установления связи с бывшим председателем сельсовета Александром Маслыко, находившимся на нелегальном положении. Борисенок двое суток наблюдал за домом Маслыко. Было похоже на то, что изба брошена, а хозяина нет. (Позднее выяснилось, что немцы уже расстреляли Маслыко.) Кузьма Борисенок все же решился войти в деревню. Но сразу же наткнулся на местного полицейского, В завязавшейся перестрелке Борисенка ранило в ногу. Его подобрали в лесу партизаны. После излечения Борисенка направили в распоряжение Минского сельского райкома партии.

Кузьме оформили поддельный паспорт на имя жителя деревни Бардиловка. Это было очень удобно, потому что Борисенок действительно родился в Бардиловке. С новым паспортом, аккуратно заверенным всеми подписями и печатями, Кузьма стал появляться в Минске, где установил связь с патриотами, своими старыми друзьями вагонным мастером Петром Барановым и железнодорожниками Францем Новицким и Петром Бачило. Борисенок доставлял в Минск газеты, листовки и, конечно, мины, толовые шашки.

Однажды Петр Бачило получил задание гитлеровской администрации провести радио в офицерскую столовую. Привезенную Кузьмой мину Бачило положил в чемоданчик с инструментами. Оба подпольщика — монтер и его «помощник» Кузьма прошли в столовую и, положив чемоданчик на свободный стул, стали измерять площадь якобы для того, чтобы определить длину шнура, который потребуется для проводки. Потом незаметно вышли за дверь и быстро скрылись за железнодорожным мостом.

Тем временем столовую заполнили гитлеровские офицеры. Вскоре прогремел взрыв. Большинство офицеров погибло, санитарные машины вывезли много раненых.

Вторую диверсию Борисенок совершил совместно с Францем Новицким. Им удалось прикрепить к паровозу мину, через час она сработала, и паровоз взлетел на воздух.

Кузьма Борисенок и Франц Новицкий таким же способом взорвали четыре паровоза.

По заданию Минского сельского райкома партии Борисенок установил связь с рабочим электростанции Иосифом Буцевичем, снабдил его миной и толом. Мина, подложенная в котельной, вывела из строя станцию и оставила фашистов без электрической энергии.

Немало смелых диверсий совершил Кузьма Борисенок, пока его друзья не нарвались на предателя. На допросах в СД арестованные подпольщики вели себя мужественно, никого не выдали. Все они были казнены. Так погибли Франц Новицкий, Петр Баранов и Петр Бачило.

Борисенок в это время находился за городом и поэтому избежал ареста. Сейчас он живет в родном Минске, по Орловской улице. А исторические записи о подпольной группе, созданной им в Минске, бережно хранятся в захваченном советскими войсками архиве, в той самой папке, о которой я упомянул выше.

Раиса Павловна Радкевич, уроженка деревни Адамово Гресского района. Ее историю я узнал от нее самой, уже после войны.

Раиса Павловна до войны работала в Минске, в центральных мастерских Белгосстроя, слесарем.

С июня 1943 года Раиса — связная нашего отряда. В сентябре того же года, возвращаясь из лагеря в Минск, ей пришлось пройти через пылающую деревню Омельно и окружающие леса, которые в то время бомбили гитлеровские воздушные пираты. Дома ее ожидали пятилетний сын и муж, почти одновременно с ней прибывший из партизанского отряда «Железняк».

В три часа ночи раздался стук в дверь. Стук становился все сильнее, в окнах показались работники СД.

Раиса набросила на себя пальто, хотела бежать, но было уже поздно. Дом был оцеплен фашистами. Тогда она подошла к двери и решительно распахнула ее.

Один из первых вошедших в квартиру палачей ударил ее по лицу. Остальные начали обыскивать комнату, но ничего не нашли. На рассвете ее с мужем и ребенком увели.

Раиса думала, что соседи спят и никто ничего не видит. Это было не так. Соседи наблюдали из своих квартир за происходящим и говорили: «Какая Раиса мужественная, даже перед смертью, окруженная извергами, идет и улыбается».

Раису, ее мужа и ребенка привели в СД. Их сразу направили в кабинет, где сидели сам начальник Кох и переводчик.

Кох спросил у Раисы Павловны, сколько раз она была в отряде и где расположен отряд. Она молчала. Когда же ей повторили вопрос, сказала:

— Я ничего не знаю. Это последние мои слова.

Тогда Кох изо всей силы ударил Раису по лицу. От удара она пошатнулась. Ребенок начал кричать. Ее отвели в отдельную комнату. Там приказали раздеться. Она сняла пальто. Но ей приказали раздеться догола. Она не знала, что с ней будут делать. После безуспешного допроса ее положили на скамейку, привязали цепью и начали бить. Палач избивал ее так жестоко, что сам был весь мокрый от пота. Избитую, ее выбросили в коридор, где стояли муж и сын.

Ребенок подбежал к ней, спросил:

— Мама, тебя немцы больше бить не будут?

Затем взяли мужа. Его избили так же, как и Раису, и выбросили в коридор. Потом Раису с ребенком посадили в камеру. Они голодные просидели в СД неделю, потом их перегнали в тюрьму. По дороге в тюрьму Раиса навсегда рассталась со своим сыном. Об его участи она ничего не знала. В тюрьме она пробыла три месяца.

В декабре 1943 года большая группа заключенных, в том числе Раиса и ее муж, были погружены в товарные вагоны, по сто двадцать человек в каждый, и отправлены в концлагерь Освенцим.

Здесь их поместили в холодный барак-карантин. На левых руках накололи номера.

Сняв с женщин одежду, гитлеровцы одели их в свою и обули в деревянные бутсы. Затем погнали в седьмой блок, где они вскоре заболели тифом. Этой болезнью фашисты заразили их специально. Они производили опыты над заключенными. В бараках кишели паразиты: вши, блохи, клопы. Всех свалила заразная болезнь.

Многие умерли.

Наиболее слабых гитлеровцы сжигали в крематории.

Раиса хотела жить. В тяжелую минуту она решила во что бы то ни стало встать. Раиса боролась за жизнь. С помощью подруг ей удалось подняться. Она поборола болезнь.

Вместе с другими заключенными ее погнали на кок-сагыз. В любую погоду заключенных заставляли работать на полях, а поздно вечером пригоняли в лагерь. Они падали от голода. Ведь кормили только один раз в день, давали граммов по двести черствого черного хлеба и миску баланды.

Раисе хорошо запомнился надсмотрщик по прозвищу Дырявый. Он был особенно жесток. Был ранен пулей в голову и мстил за это русским как только мог. Когда женщин гоняли на обработку кок-сагыза, они обязаны были, придя на поле, снимать деревянные бутсы и ставить их в ряд, а обрабатывать кок-сагыз босиком. Того, кто не снимал бутсы, Дырявый избивал палкой.

Все в лагере было рассчитано на то, чтобы как можно больше женщин умерло. Каждую ночь в три часа их раздетых выгоняли во двор и заставляли встречать рассвет, стоя на коленях. Затем разрешали одеться и гнали под охраной рыть рвы и копать ямы вокруг лагеря.

Русские девушки и женщины не падали духом. Однажды после очередной встречи рассвета, когда измученных и голодных женщин погнали на поле, одна из девушек, Мария Савченко, затянула «Катюшу». Остальные подхватили. На девушек посыпались ругань и побои, но ничто не могло их остановить.

Не успела Раиса поправиться от тифа, как заразилась чесоткой.

Эпидемия эта настолько распространилась, что всех женщин погнали в баню, сказав, что будут делать селекцию. Они не знали, что значит селекция, но, придя в баню, поняли значение этого слова.

Наиболее тяжелобольных, среди которых были и друзья Раисы, фашисты отобрали и на глазах остальных отвели в крематорий, где заживо сожгли.

Каждый день, когда женщины возвращались с работы, на площадке, специально устроенной перед воротами, играл духовой оркестр, а около ворот стоял комендант Бреммен, по прозвищу Семиголовый людоед. В воротах он каждой подставлял палку, и тех, кто не был в силах перепрыгнуть, отправляли в крематорий.

И так каждый день под музыку из жизни уходили люди. Среди них были не только русские, но и поляки, мадьяры, греки, чехи, словаки и многие другие.

С каждым днем заключенных становилось все меньше и меньше. В фашистских застенках Раиса провела шестнадцать месяцев. Муж Раисы был замучен в Освенциме.

15 апреля 1945 года для узников наступил долгожданный день освобождения.

9

Минский подпольный обком партии подробно информировал и предупредил нас, что буржуазные националисты готовят новое предательство. Тщась помочь гитлеровской военщине отсрочить ее окончательную катастрофу, они собираются объявить мобилизацию.

Так называемый «корпус самообороны» благодаря работе, проведенной подпольными организациями и партизанскими отрядами по его разоблачению и разложению, перестал существовать как боевое соединение.

Оккупанты три раза проводили в нем чистку от «неблагонадежных лиц», и в «корпусе» осталась только маленькая горсточка бывших кулаков и сыновей помещиков.

Мы постоянно следили за националистическими газетами, издатели которых кричали во всю глотку о необходимости с оружием в руках бороться против Красной Армии и партизан.

Газета «Минский большевик» из номера в номер рассказывала об успешном наступлении нашей армии и ударах, нанесенных гитлеровским оккупантам партизанами.

Сотни юношей и девушек прибывали во 2-ю и 3-ю Минские бригады и в бригаду «Буревестник».

Почти все мужское население деревень готовилось к усилению борьбы за освобождение. Одни вступали в партизанские отряды, другие строили в лесу лагеря для своих семей.

И вот в такой обстановке «президент» Островский издал приказ о мобилизации мужчин 1908—1924 годов рождения. Его приказ ничем не отличался от приказов фашистов. Островский грозил уклоняющимся от мобилизации расстрелом, уничтожением их семей и конфискацией имущества.

Командующий так называемой «БКО» («Белорусская краевая оборона») — майор Кушель — занялся сколачиванием командных кадров, организацией офицерских школ и курсов. А каратели и полицейские отряды пытались путем организации облав набирать рядовой состав.

Большую шумиху вокруг «БКО» подняла немецко-фашистская печать. Однако вся эта трескотня заглушалась грозной канонадой советской артиллерии, громившей противника уже на территории Витебской, Могилевской, Гомельской, Полесской областей.

Мобилизацию оккупанты намеревались произвести в основном за счет западных областей Белоруссии и в первую очередь в Вилейской и Барановичской областях. Но, несмотря на всевозможные ухищрения, провокации и угрозы, желавших служить гитлеровцам, драться против родной Красной Армии и своих братьев-партизан находилось немного: только сынки бывших кулаков и помещиков вступали в «БКО», мечтая возвратить свои поместья.

Партийные подпольные организации и партизанские отряды в своей печати разоблачали сущность этой мобилизации как попытки фашистов спровоцировать братоубийственную войну. Партизанские отряды и бригады нанесли одновременный удар по многим призывным пунктам, гарнизонам и карательным отрядам противника, занимавшимся мобилизацией в «БКО».

Население не явилось на призывные пункты, и лишь в городах, где оккупанты располагали крупными силами, им удалось наскрести небольшое количество «добровольцев». Однако насильно мобилизованные, получив оружие, уходили в партизанские отряды.

Разведчики узнали, что в Столбцы на сборный пункт гитлеровцы согнали из Вилейской и Барановичской областей около тысячи восьмисот человек. Необходимо было действовать быстро и решительно, чтобы сорвать мобилизацию. Нужен был человек, хорошо знающий Столбцы и имеющий доступ к солдатам.

Мы сидели в штабной землянке и гадали, кто бы мог подойти. Наконец Сермяжко сказал:

— Такой человек есть, это Павел Рулинский, знаете?

Я припомнил бывшего учителя, партизана из роты Усольцева, который в прошлую весну в самую распутицу повел подрывников на железную дорогу. Он был очень симпатичен, но казался мне слишком говорливым и даже немного бесшабашным.

— Видишь ли, Константин, если трудна и опасна работа подрывника, то работа подпольщика еще более сложна и опасна. Подпольщик должен проводить работу на глазах у немцев и в то же время не быть замеченным. Справится ли Павел? — усомнился я.

— Более подходящего человека я не знаю, — ответил Сермяжко.

Я решил поговорить с Павлом Рулинским. В землянке Усольцева мне сказали, что Павел ушел на железную дорогу, но скоро вернется. Я направился к конным разведчикам.

Здесь что-то веселое рассказывал Ларченко, все громко смеялись. Когда я вошел в землянку, замолчали.

Едва я встретился глазами с Жардецким, он понял, что я пришел за ним, и поднялся.

— Юлиан Дмитриевич, — сказал я, когда мы с ним вышли из землянки, есть важное задание. Выполнишь?

— Если очень нужно, выполню, — твердо ответил он.

— Столбцы хорошо знаешь?

— Приходилось бывать, а что? — посмотрел он на меня.

— Езовитов и Кушель собрали там часть мобилизованных. Если немного шатнуть изнутри — эта часть рассыплется, — пояснил я. — Нельзя допустить, чтобы советских людей толкали в пропасть.

— Понимаю, опять, значит, мозги чистить, — проговорил Юлиан. — Только вы подскажите мне, с чего начинать.

— Дадим вам второго товарища, снабдим воззваниями… Когда он придет, поговорим о том, как вам действовать.

— Ясно, — согласился Жардецкий.

Сакевич и Машков написали воззвание, типография отпечатала тысячу экземпляров.

В землянку вошел Павел Рулинский.

— Есть у вас в Столбцах знакомые, которым можно довериться? — спросил я.

— Есть. Двое железнодорожников, учитель и еще кое-кто найдется.

Я подробно рассказал Рулинскому о задании.

— Дело нелегкое, но я думаю, что справимся, — проговорил Рулинский.

— Вы поляк?

— Да.

— Это даже лучше. Ведь там народ в большинстве из западных районов, — заметил я.

Мы позвали Жардецкого и вместе обсудили план действий. Юлиан попросил, чтобы им дали связного.

— Выбирай сам, — согласился я.

— Дайте Терновского, он парень смышленый, везде пролезет.

На другой день Рулинский, Жардецкий и Терновский, взяв по два пистолета, ручные гранаты и воззвания, вышли в Столбцы.

Поздней ночью они, пробираясь лесами и глухими местами, пришли в город, и Павел тихонько постучал в окно к знакомому железнодорожнику. Двери открыл сам хозяин и, пропустив их, спросил:

— По какому делу пришли, Павел?

— К тебе за помощью. Как солдаты держатся? — сразу приступил к делу Рулинский.

— Это ты про мобилизованных? — переспросил хозяин.

— Да, да.

— Старая польская пословица говорит: «Насильно согнанные в костел — не молятся». Так и здесь. Живут люди в казармах, муштруют их, но каждый смотрит, как бы удрать. Те, кто смелее, убегают поодиночке. Зато офицеры — настоящие собаки. Почти все бывшие пилсудчики, — взволнованно рассказывал старый железнодорожник.

— А с мобилизованными как встретиться? — спросил Рулинский.

— Из гарнизона их не выпускают, так как многие не возвращаются. К ним пробраться можно: ведь входят же в казарму столяры, печники, кровельщики.

Павел обрадовался: он умел делать оконные рамы и вставлять стекла.

— У тебя есть знакомые мастера, которые ходят работать в казарму? — поинтересовался он.

— Найдем, — бодро отозвался хозяин. — Ты что, к солдатам собираешься?

— Возможно, придется зайти. Твои мастера как, надежные люди?

— Для кого как!.. Я лично надеюсь на них.

— Вот и хорошо, а теперь нам надо хоть немного поспать, — попросил Жардецкий.

Хозяин постелил на полу.

Утром хозяин ушел на работу. Терновский вышел в город посмотреть на казармы.

В обеденный перерыв железнодорожник привел с собой пожилого мужчину-столяра. Разговорились. Но Рулинский не решался начать речь о деле.

— Да ты говори со мной в открытую, — не выдержал столяр и оглянулся на железнодорожника.

Тот, улыбаясь, кивнул:

— Не бойся. Павел, это свой человек.

Столяр согласился принять Павла в свою группу.

— Но ведь ты молодой, и люди твоего возраста все уже мобилизованы, — вдруг спохватился хозяин.

— Ничего, я притворюсь инвалидом, — улыбнулся Рулинский.

Ночью он тренировался ходить с вытянутой ногой, а утром, взяв у хозяина топор, заковылял к знакомому столяру.

У входа в казарму молодой, с чуть пробивающимися усиками новобранец внимательно оглядел Павла и хотел его задержать, но тут вмешался столяр.

— Что ты цепляешься? Он идет со мной. Работы много. Начальство разрешило мне взять помощника.

— Коли так, иди. — Солдат отошел в сторону.

Павел зорко смотрел по сторонам. Во дворе офицер, сердито крича, муштровал новобранцев.

В одной из комнат казармы была устроена столярная мастерская. Туда частенько заходили мобилизованные. Они узнавали о родных и вообще, что делается в городе.

Павел молча работал, стараясь прислушиваться к разговорам мобилизованных, узнать их настроение и мысли.

К вечеру в мастерскую зашел пожилой усатый новобранец, бывший колхозник. Он несмело попросил табаку. Павел подал ему кисет и улыбнулся.

— Правительство не обеспечивает?

— Эх, обеспечат они! Веревкой на шею… И влезли же мы в этот капкан… — пугливо озираясь на дверь, произнес усач.

— Да, дела у вас неважные, — задумчиво сказал Павел.

Наступило короткое молчание.

— Послушали, дураки, а теперь ни вперед ни назад. Побежишь домой — смерть от властей, останешься здесь — смерть от партизанской пули, — прошептал новобранец.

— Нужно искать выход, — сказал Павел.

— Поздно, — безнадежно махнул рукой солдат.

В этот момент в мастерскую вошли еще двое, и так хорошо начатый разговор оборвался.

Павел вышел во двор. За конюшней он нашел в заборе проход. Видно, ночью новобранцы уходили через него в город. Павел осмотрел и постарался запомнить местность вокруг казармы.

Вечером он пришел к железнодорожнику и, взяв с собой Жардецкого и Терновского, вернулся к казарме. Павел объяснил, где находятся посты; Жардецкий с Терновским без шума шмыгнули в отверстие в заборе и исчезли в темноте. Через час они возвратились.

— Все разбросали, — устало доложил Юлиан.

— Порядок, — удовлетворенно проговорил Павел.

Утром раньше всех встал Павел, ему хотелось поскорее узнать, как отнеслись мобилизованные к листовкам.

— Лучше бы тебе сегодня не ходить, — посоветовал Жардецкий.

— Обязательно надо, — возразил Павел и, вытянув ногу, заковылял к двери.

Часовой пропустил его, и Павел прошел в мастерскую. Столяр внимательно осмотрел двор, но воззваний нигде не было.

В обед в мастерскую зашел вчерашний усатый новобранец. Он боязливо осмотрелся, прислушался и торопливо достал из ботинка воззвание.

— Смотрите, что здесь пишут, — прошептал он и протянул листовку Павлу.

Рулинский внимательно прочитал, задумался и, как бы про себя, сказал:

— А может быть, здесь и правда… Партизаны, как ни говори, свои люди. Плохого вам не желают.

— Вот, если б так было, — скороговоркой сказал новобранец, — все сбросили бы это… — Он с отвращением подергал обмундирование.

— И бросайте, — вмешался столяр.

Усач молча стоял, низко опустив голову.

— Где ты взял эту листовку? — спросил Павел.

— Утром, во дворе… Снегом были присыпаны. Все бросились собирать, да офицер заметил. Нас выстроили и обыскали, но не все листовки нашли… Теперь наши мобилизованные читают.

— И что же они думают об этом?

— Не знают, с чего начать. Вот если бы кто посоветовал… — осторожно проговорил усатый новобранец.

— Дело рискованное, но если ты не болтун, я попробую узнать, что вам необходимо делать, — тихо сказал Рулинский. — А ты пока постарайся, чтобы мобилизованные поняли: идти за гитлеровцами — для них позорная гибель.

Вечером партизаны вместе с железнодорожником обсудили дальнейшие действия. Хозяин пообещал установить связь с находящейся рядом со Столбцами партизанской бригадой.

На следующий день он свое обещание выполнил. Оказалось, партизаны этой бригады тоже ведут работу среди солдат.

Вместе с тем Рулинский не прекращал связи с пожилым новобранцем. Дня через два этот усач сообщил Рулинскому, что несколько мобилизованных хотят поговорить с ним от лица батальона.

Ночью Рулинский встретился с ними на окраине Столбцов. Мобилизованные боялись кары за то, что дали вовлечь себя в националистические воинские части, Рулинский заверил, что партизаны примут их как своих обманутых братьев.

Спустя неделю семьсот пятьдесят солдат организованно перешли на сторону партизан, остальные разбежались. Осталось около ста восьмидесяти человек, преимущественно кулаков, фашистских пособников и других преступных, антисоветских элементов.

Терновский, Жардецкий и Рулинский благополучно возвратились в лагерь.

Лещеня поблагодарил их перед строем за успешное выполнение задания горкома партии.

В тот же день Павел Рулинский опять пришел ко мне.

— Дайте мне маломагнитку, я пойду обратно в Столбцы.

— Что ты придумал? — спросил Родин.

— Мой знакомый железнодорожник работает в паровозном депо, и мы решили взорвать поворотный круг. Дядя Юзеф сам заложит мину.

— Иди, — согласился я и приказал выдать Рулинскому три маломагнитки и пять килограммов тола.

Вернулся Павел Рулинский из Столбцов веселым.

— В депо паровозы больше не будут разворачиваться: дядя Юзеф свое задание выполнил, — доложил он.

В городской комитет партии стали поступать радостные известия. Объявленная националистами мобилизация полностью провалилась. В Минске на призывные пункты собралось не более ста человек. В Барановичской области к партизанам перешло три тысячи мобилизованных.

Приближалась весна 1944 года. Повеяло теплом. Солнечные лучи плавили снег и обнажали черные крыши землянок; с раскидистых елей то и дело падали тяжелые подтаявшие глыбы.

В последних числах марта к нам в отряд из Москвы прибыли сорок автоматчиков спецотряда НКВД СССР под руководством старшего лейтенанта Дмитрия Кузнецова. Они перешли линию фронта в районе Бобруйска, через разрыв в боевых порядках врага.

Кузнецов поддерживал прямую связь со штабом генерала Рокоссовского и выполнял его приказы. Эта группа стала действовать, оставаясь при нашем отряде.

В начале апреля, согласно приказу руководства, группу в двадцать пять партизан во главе с политруком Николаевым я отправил в район озера Нарочь, а потом в Белостокскую область, в распоряжение майора «Серго» — подполковника Сергея Ивановича Волокитина.

Весь апрель в партизанских районах гитлеровцы силами местных гарнизонов вели разведку боем, но, получив отпор, стали ограничиваться лишь бомбежкой.

В день Первого мая после торжественного собрания Родин перед строем зачитал первомайский приказ и приказ командования отряда.

В честь исторических побед Красной Армии, в честь нашей Родины, в честь боевой Коммунистической партии — организатора и руководителя наших великих побед я приказал произвести салют тремя ружейными залпами.

Конные разведчики донесли, что гарнизон в Белой Луже получил подкрепление и, по-видимому, что-то готовит. Вскоре прибыли артиллеристы с тремя пушками.

Мы выслали несколько разведывательных групп в район Буда-Гресская и в район деревни Шищицы узнать, что делается в гарнизонах противника. Возвратившись, они сообщили, что оккупанты готовятся к выступлению. Оставались неясными только направления их выступлений.

Теперь днем и ночью возле вражеских гарнизонов лазили наши разведчики.

Партизанами бригады имени Суворова были получены новые данные: гарнизоны Греска и Слуцка тоже готовятся к карательным действиям против партизан и населения.

На взмыленной лошади прискакала Валя и сообщила, что в сторону лагеря двинулись крупные силы противника. Спустя час разведчики с направления Буда-Гресская и Шищицы доложили о продвижении противника.

Было ясно, немцы решили произвести нападение одновременно всеми окружавшими партизанскую зону гарнизонами.

Преградить оккупантам дорогу мы выслали все три роты, а группу Кузнецова оставили для обороны лагеря. И вот в трех местах в лесу Княжий Ключ завязались бои. Потеряв около трех десятков убитыми, противник отступил.

В этих боях погибли наши бойцы Всеволод Николаевич Туркин, Аркадий Давыдович Гринько (оба посмертно награждены орденами Отечественной войны 2-й степени).

Я получил радиограмму. Командование приказывало срочно направить в Москву комиссара Родина и начальника штаба Лунькова.

Я присел на пень, написал сообщение на Большую землю, что противник начал против нас боевые действия. Затем показал полученную радиограмму Лунькову и Родину.

— Уйти теперь, когда гитлеровцы начинают карательную экспедицию? — удивленно пожал плечами Луньков.

— Это приказ руководства, нужно выполнять. Сами видите, написано «срочно».

До партизанского аэродрома далеко. Нужно было перейти шоссе, железную дорогу, обойти много вражеских гарнизонов, и я выделил для сопровождения Лунькова и Родина группу автоматчиков, проводником назначил Юлиана Жардецкого.

Рассвело. Товарищи собрались в дорогу. За лагерем мы простились. Комиссар и начальник штаба, обнимая остающихся, повторяли:

— Встретимся после победы!.. После близкой победы!..

У поворота дороги товарищи сняли фуражки и еще раз помахали нам.

Мы возвращались в глубокой задумчивости, хотя задумываться было некогда. Через несколько дней комиссар и начальник штаба будут в столице. Какая теперь Москва? Должно быть, в скверах уже зеленеет трава, цветут тюльпаны… Родин и Луньков пойдут по улицам столицы, передадут от нас приветы знакомым, письма родным. В Кремле они расскажут о нашем отряде, о борьбе белорусского народа с подлыми захватчиками…

Возвратившись в лагерь, я в первую очередь выслушал Меньшикова. Получив крепкий отпор, оккупанты отошли в свои гарнизоны. В Шищицы и Буду-Гресскую к фашистам прибыло подкрепление.

— Как аэродром в Марьиной Горке? — спросил я.

— Данных нет, — сказал Меньшиков.

— Надо срочно добыть. Поищи партизана, местного уроженца, и пошли к аэродрому, — приказал я ему.

Через полчаса Меньшиков привел молодого, высокого, здорового парня с ясными голубыми глазами.

— Филипп Слабинский, — представился тот.

— Марьину Горку хорошо знаете? — спросил я.

— Неподалеку оттуда родом, — кивнул Филипп.

Мы с Меньшиковым объяснили Слабинскому его задачу, дали для прикрытия пятерых автоматчиков, и Слабинский ушел.

Из Минска пришел Мурашко.

— Меня разыскивает СД, — сказал он. — Чирко и Гаврилов продолжают работать. Связь с ними придется поддерживать через Бориса Чирко.

— Сколько вы заложили мин? — спросил я его.

— Игнат Чирко заложил пятнадцать. Гаврилов заминировал пассажирский вагон с отпускниками. Убито двадцать офицеров и около сорока солдат. Недавно на товарной станции загорелись две цистерны с бензином, а вечером там же взорвались вагон со снарядами и две платформы с автомашинами…

Недели через две, после того как мы с Лещеней выслушали нескольких других минских подпольщиков, мы убедились, что Мурашко оставался в Минске до последней возможности. СД сумело его выследить. Задержись он еще на день — был бы схвачен…

Горком партии провел совещание со связными минского подполья, с тем чтобы найти новые возможности поддержания связи. Члены горкома обсудили, кто из наших товарищей способен заменить улетевших комиссара и начальника штаба. Перебрав и взвесив все возможности, Лещеня согласился с моим предложением назначить Константина Сермяжко комиссаром, а Козлова — начальником штаба.

Решив это, мы построили всех партизан отряда, и Лещеня от имени подпольного горкома партии зачитал приказ о новых назначениях.

После построения все партизаны горячо поздравляли Сермяжко: ведь, кажется, совсем недавно он бо́льшую часть времени проводил «на железке», подрывал фашистские эшелоны… Скромность, требовательность к себе и преданность долгу создали Константину большой авторитет среди всех.

В лагерь возвратился Чернов, которого я посылал сопровождать Филиппа Слабинского.

— Филиппа убили, — опустив голову, доложил он.

— Убили? — не поверил я.

— Под Марьиной Горкой мы встретили крестьян. Они рассказали, что на аэродром прилетели новые самолеты. Мы подобрались ближе к аэродрому. Дальше Слабинский пошел один. Он усиленно настаивал на этом, повторяя, что отлично знает местность и одного его не обнаружат. «Одному лучше, враг не заметит», — убеждал он. Мне пришлось уступить. Филипп ушел, мы залегли. Через час у аэродрома раздалась стрельба. Мы бросились туда, но эсэсовцев было много, и мы отошли. Я решил не возвращаться в лагерь, надеясь, что Слабинскому удалось ускользнуть от обнаруживших его охранников и он вернется к нам.

На другой день от местных жителей мы узнали, что на опушке леса около ста гитлеровцев окружили одного партизана. Партизан не сдавался и, убив восемь фашистов, упал, сраженный пулями. Крестьяне похоронили его. Это был Слабинский.

Филипп Слабинский был молод и любил жизнь, но в минуту опасности его рука и сердце не дрогнули. В районе Марьиной Горки появилась еще одна партизанская могила.

С нетерпением мы ожидали возвращения вышедших на задание групп подрывников. Наконец они прибыли в лагерь. Потерь не было. Последним вернулся Иван Любимов.

— Товарищ командир, задание выполнено: подорвано два вражеских эшелона, — спокойно доложил он.

— Отомстили за нашего Вильяма, — сказал Ларионов Рудольфу.

— И за Филиппа Слабинского, — добавил новый начальник штаба Козлов.

Все карательные экспедиции оккупантов против партизан кончились для врага провалом.

С приближением линии фронта фашисты предпринимали все более настойчивые попытки разгромить партизан. Готовясь к летним боям с советскими войсками, они напрягали все силы, чтобы обеспечить себе прочный тыл. Важное значение для противника имело нормальное передвижение по таким дорогам, как шоссе Москва — Варшава, Минск — Слуцк и Осиповичи — Бобовня. Гитлеровцы решили если не уничтожить полностью, то хотя бы парализовать боевую деятельность партизан, действовавших в районе этих шоссейных дорог.

Партизанские районы были опоясаны железным кольцом дивизии, снятых с фронта и отправлявшихся на фронт. Над лесными массивами и населенными пунктами рыскали эскадрильи «юнкерсов». Со всех сторон гремела артиллерия противника.

В Колодинских лесах, находящихся в сорока километрах южнее Минска, вела бои партизанская бригада «Буревестник» под командованием Мармулева. В последних числах мая 1944 года эта бригада под напором врага оставила населенные пункты Теребель, Русаковичи, Сергеевичи, Кобыличи.

С другой группировкой противника вела бои бригада «Беларусь» под командованием Андрея Степановича Юрковцева. Здесь гитлеровцам, наступавшим с севера, удалось занять шоссе Марьина Горка — Шацк.

Крупные силы оккупантов с востока, со стороны Марьиной Горки — Пухович, нажимали на отряды 2-й Минской бригады, которой руководил Андреев. Враг штурмом занял совхоз «Сенча». Партизаны оставили села Велень и Клетище Пуховичского района.

С юга, от Слуцка и Старых Дорог, фашисты начали наступление на бригаду имени Фрунзе. С запада от Греска, Белой Лужи, Шищиц, Буды-Гресской против нашего отряда и бригады имени Суворова выступили три полка пехоты с танками и пушками.

Для удобства руководства обороной комбриг Каледа передал в мое распоряжение два отряда: имени Фрунзе и имени Суворова. Усиленные группы разведчиков вступили в перестрелку с передовыми подразделениями противника. Мы с командирами приданных отрядов решили выдвинуться вперед, к берегу реки Случь. К рассвету достигли шоссе Осиповичи — Бобовня. В районе сожженного моста мы остановились.

Здесь приняли решение занять линию обороны на флангах отрядами имени Фрунзе и имени Суворова, а наш отряд должен был расположиться по обеим сторонам шоссе. Западный берег реки Случь и подступы к сожженному мосту заминировали.

Над нашими головами пронеслись две эскадрильи бомбардировщиков с черными крестами. Сзади нас грохнули взрывы, и опять наступила тишина. Мокрые, только что переплывшие на лошадях реку, прискакали разведчики Васильева и Терновский. Валя быстро направилась к нам, в ее сапогах хлюпала вода.

— Из Шищиц вышли гитлеровцы, с ними танки и артиллерия, — быстро доложила она.

— Много? — спросил начальник штаба Козлов.

— Очень много, но установить точно трудно. Разведчики следят, я сейчас поскачу обратно, может, есть уже что-либо новое.

— Переоденься в сухое! — крикнул ей Козлов.

— Жарко становится, быстро высохнет, — крикнула она и, вскочив в седло, помчалась обратно.

Передав через связных последние приказания командирам, я сел на своего Орлика и поехал осматривать линию обороны. Все лежали, укрывшись под деревьями, в ямах, замаскировавшись. В канаве находились минометные и противотанковые расчеты. Рядом, возле станкового пулемета, словаки Штефан Качалка и Рудольф Заяц что-то разъясняли своим бойцам. Подойдя к Рудольфу, я спросил:

— Не отступите?

— Ни за что!

— Этот сектор очень важен. Подпускайте противника до самого моста…

На другом берегу послышался гул моторов. Рудольф с Качалкой залегли у пулемета, а я поскакал на командный пункт.

Далеко между болотами вилось белой лентой шоссе. Вскоре на нем одна за другой показались несколько точек. В бинокль я увидел, что к нам приближались вражеские мотоциклисты. Они ехали медленно, оглядывая близлежащие кусты. Но вот они въехали на минное поле. Там поднялся столб земли и пыли. Один из мотоциклистов быстро развернулся, выпустил несколько очередей и помчался назад. В то же время на шоссе показались три танка и самоходная пушка. Первый танк остановился около разбитого мотоцикла, потом дал газ и устремился вперед. Под его гусеницами разорвалась мина. Танк вздрогнул всем корпусом, завертелся на месте, затем заглох. Остальные танки и две пушки открыли огонь по нашему расположению; за танками развернулась пехота.

Снаряды разрывались позади нас. Мы не отвечали. Гитлеровцы продвинулись к реке. Самоходная пушка, объехав поврежденный танк, приблизилась к мосту. Я подал команду: «Огонь!»

Ударили минометы, противотанковые ружья. Огонь партизан прижал гитлеровцев к земле. От танков отскакивали ярко светящиеся искры. Враг огрызнулся огнем, попятился назад и начал окапываться. Я опять посмотрел в бинокль.

Далеко на шоссе показалась автоколонна. Она остановилась. Солдаты выпрыгнули из машины. Заметив противника, Козлов, посмотрев в бинокль, выбрался из укрытия и побежал к пулеметчикам, которые находились возле шоссе. Пулеметчики открыли меткий огонь по автоколонне. Солдаты противника бросились было врассыпную, и гитлеровским офицерам пришлось немало потрудиться, чтобы восстановить порядок. Через поле, прикрываясь кустами, подходили к реке новые силы гитлеровцев. Перед нами стояла более чем в три раза превосходящая численным составом и боевой техникой группировка. Кругом свистели пули, рвались снаряды.

Согнувшись, к нам бежал связной отряда имени Фрунзе. Прислонившись к сосне, он, задыхаясь, передал мне записку. Я прочитал:

«Противник обстреливает нас полевой артиллерией, накапливается на берегу и готовится переправиться через реку. Есть убитые».

Я коротко ответил: «Держитесь». В район Рудицы мы послали командиру бригады Каледе нашего связного Анатолия Чернова. Только он ушел, как послышался нарастающий гул моторов: над нами появились три вражеских бомбардировщика, вокруг с пронзительным свистом посыпались бомбы. Одна упала в реку и подняла огромный столб боды. Вернувшись, Чернов доложил, что Каледа крепко держит свой рубеж обороны.

Гитлеровцы начали общее наступление. Первые вражеские подразделения переправились через реку, но, не успев закрепиться на нашем берегу, были уничтожены. Бой затих. Мы немного перекусили. С наступлением сумерек выслали разведчиков.

Ночью они услышали тихий плеск воды. Противник, воспользовавшись темнотой, попробовал форсировать реку. В воздух взвились наши ракеты. Пулеметчики открыли огонь. Гитлеровцы начали отступать, но их всюду настигала смерть. Оставшиеся в живых спешили к своему берегу. На нашем берегу оказалось шесть солдат, они, укрываясь от огня, залегли в яму. Я указал на них Меньшикову. Через полчаса Меньшиков доложил, что пятеро немцев взяты живыми. Мы отвели их в глубь леса и поставили к ним охрану.

Карл Антонович осветил карманным электрическим фонариком их испуганные лица и бегающие глаза и начал допрашивать.

Пленные рассказали, что офицеры успокаивали их тем, что партизаны имеют лишь по пять патронов, поэтому вначале они шли напролом. Однако теперь убедились в убийственности партизанского огня. Пленные рассказали также, что их дивизия переброшена с фронта из-под Бобруйска. Из их показаний стало ясно, что против партизан брошены не только танки, авиация, артиллерия, броневики, но и инженерные части для восстановления мостов, расчистки завалов на дорогах. После допроса пленных мы снова возвратились на командный пункт.

На рассвете противник открыл артиллерийский огонь. Один снаряд упал в расположении роты Малева и убил двух партизан. Неожиданно артиллерия замолкла. Гитлеровцы на всех участках вновь начали атаки. Они бросились к реке. Ко мне прибежал связной отряда имени Щорса и доложил, что на их участке враг переправился через реку. Мы с Козловым рассчитывали наши возможности: если не удалось удержать противника на том берегу и он смог переправиться, то выбить его отсюда еще труднее. Нужно отступать.

Сейчас же к командирам отрядов выслал связных с приказом отходить. Отражая яростные атаки гитлеровцев, мы отошли к деревне Селище. На опушке леса заняли оборону. Отсюда я послал помощника начальника штаба Андросика с группой автоматчиков в семейный лагерь, чтобы они увели людей в непроходимые для всех «чужих людей» болота. Андросик возвратился и доложил, что задание выполнил.

Под вечер разведчики сообщили, что противник крупными силами закрыл нам отход через шоссе Бобруйск — Слуцк и Минск — Слуцк. Других путей к отступлению у нас не было. Необходимо пробиться силой.

Наступило утро 3 июня 1944 года. Стояла теплая, солнечная погода. Партизаны уже третий день вели тяжелые, упорные бои, все время на ногах, без сна.

Из разведки возвратились Юлиан Жардецкий и Павел Рулинский. Они доложили, что гитлеровцы заняли деревню Нисподянку. Мы с Сермяжко посмотрели на двухкилометровку: из этой деревни прямой путь к нам в тыл. Над картой наклонился Козлов.

— Надо выбить врага из деревни, — он взглянул мне в глаза.

— Надо, но мы не можем для этого выделить более роты, — вздохнул я.

— Дайте роту, я попробую, — вызвался Козлов.

Сняли роту Сидорова, пополнили ее автоматчиками. Козлов обратился к партизанам роты со словами:

— Товарищи, противник занял Нисподянку, собирается ударить нам в тыл. Чтобы предупредить этот смертельно опасный для нас удар, надо во что бы то ни стало взять деревню. Это серьезное задание должны выполнить мы. Противник, не скрываю, превосходит нас количеством, но мы должны биться, как положено партизанам. Не ждите подкрепления, его ниоткуда не получим. Мы обязаны уничтожить противника своими силами. В бою падет товарищ — бейся за двоих, но победы добейся!

Сначала партизаны перешептывались между собой, потом последовал громкий ответ:

— Добьемся!

— Вперед! — скомандовал Козлов и вместе с Сидоровым повел роту.

Наша линия обороны протянулась на два километра. Противник имел танки, артиллерию, авиацию, непрерывно подтягивал все новые резервы, а нам приходилось рассчитывать только на свои силы. Но каждый партизан твердо знал свои обязанности, боеприпасов зря не расходовал, стрелял только наверняка, когда видел своими глазами противника. За две атаки противник потерял только убитыми более сорока человек.

Вскоре вернулся Козлов, потный, пропахший пороховым дымом, с испачканным лицом, и доложил:

— Деревня Нисподянка в наших руках. Сидоров со своей ротой остался там.

Лишь только он произнес это, как возобновилась ожесточенная канонада. Вскоре артиллерия замолкла, и вновь пошла в атаку пехота. Партизаны отбили и эту атаку.

В семнадцать часов 3 июня я получил донесение комбрига Каледы:

«Товарищ Градов, в 16.00 немцы прорвали оборону на участке моей бригады, заняли деревни Рудицу и Сыровадное и направились с востока в лес, к вам в тыл. Каледа».

Сердце сжалось от боли. Я показал донесение Константину Сермяжко. Прочитав, он изменился в лице и сгоряча отпустил несколько нелестных выражений по адресу соседей. Но можно ли обвинять товарищей? Я знал, они мужественно сражались с врагом, в несколько раз превосходящим их в живой силе и технике.

Раздумывать было некогда, и мы с комиссаром и Козловым приняли решение оставить Воробьевский лес. Отдали приказ отрядам сниматься. Выслали людей в деревни предупредить жителей, чтобы они прятали имущество и уходили в лес.

Партизаны горели желанием драться с гитлеровцами не на жизнь, а на смерть, и приказ об отступлении вызвал у них недоумение. Раздались голоса:

— Умрем, но фашистов не пропустим!

Нам с комиссаром пришлось пояснить, что в связи с прорывом противника для нас усилилась опасность; только тогда разгоряченные боем партизаны поняли смысл приказа. В шесть часов вечера мы оставили Воробьевский лес.

Как только наши отряды стали отходить, фашисты бросились в атаку, стали нажимать на группу прикрытия, но наскочили на мины и, потеряв три подводы с боеприпасами, с десяток своих солдат и проводника, отстали. Нам удалось оторваться.

В районе деревни Кошели остановились на отдых. Через час прибыла бригада имени Суворова. Несмотря на тяжелые бои, настроение было бодрое, боевое. Ни бомбежка, ни разрывы снарядов, ни воющие мины, которыми осыпал нас противник, не могли подорвать наш боевой дух. Партизаны шутили и говорили об ожесточенно атакующих гитлеровцах:

— Пусть попсихуют. Нас этим не возьмешь!

В эти же дни вели тяжелые бои с противником и вынуждены были отступить за реку Птичь бригады «Буревестник», «Беларусь», 2-я и 3-я Минские.

Утром после небольшого перехода я встретился с командирами бригад и секретарями подпольных райкомов и Минского горкома партии. Не было только командира бригады имени Фрунзе Арестовича. Он вел бои с противником между шоссе Бобруйск — Слуцк и Осиповичи — Бобовня.

Посовещавшись, мы приняли решение прорываться из окружения и бить противника с тыла. А чтобы спутать карты гитлеровскому командованию, договорились действовать в трех направлениях: бригады «Буревестник» и 3-я Минская должны были прорваться через Воронические болота и выйти в тыл противнику в Узденском районе; бригада имени Суворова — через шоссе Минск — Слуцк выйти в тыл противнику в Копыльском районе и соединиться с бригадой Шестопалова; бригаде имени Фрунзе через Каледу передали указание сманеврировать, выйти в тыл противнику и наносить удары методами засад.

Наш отряд, а также бригады «Беларусь» и 2-я Минская, подпольные райкомы и Минский горком партии должны были прорваться в Осиповичский район, потом повернуть обратно и выйти в тыл немцам. Тут же был создан штаб руководства этой объединенной группой, в который вошли секретари Минского подпольного горкома партии Лещеня, Машков, комбриги Андреев, Юрковцев и я. Командовать соединением штаб поручил мне. В соединении насчитывалось свыше пяти тысяч партизан. Кроме того, в пути продвижения к нам присоединялись женщины с детьми из семейных лагерей. Продовольствия не было. В первые дни блокировки отряды и бригады израсходовали много боеприпасов. Это вызвало немалую тревогу. У нас еще осталось некоторое количество боеприпасов. Я распределил их между отрядами. Дали строгий приказ о бережном расходовании боеприпасов; было также приказано без команды огня не открывать, бить противника только наверняка. Лошадей и повозки оставили лишь для перевозки раненых, боеприпасов и радиоимущества. Остальное имущество приказали взять на плечи, а лошадей распрячь и отпустить.

Соединение двинулось на прорыв. Впереди шла разведывательная рота. По дороге к нам присоединился отряд имени Щорса 3-й Минской бригады. Командир отряда Даниленко, узнав, что его бригада выступила на север, согласился остаться с нами. Наша колонна повернула к деревне Битень. Далеко впереди был виден полуостров, среди болот, где до блокады дислоцировался отряд Пивоварова 2-й Минской бригады. Там паром — переправа через реку Птичь. Если немцы его не уничтожили, мы должны им воспользоваться.

Теплая июньская ночь. В воздухе гудят вражеские самолеты. Они бомбят села и лесные массивы. Откуда-то сзади доносятся артиллерийские разрывы, слышны пулеметные и автоматные очереди, небо освещается ракетами.

Идем без остановки. Ночью 5 июня наше соединение достигло полуострова. Полуостров площадью около трех квадратных километров разрезан канавой шириной в десять метров со стоячей водой. Он покрыт смешанным лесом, окружен болотами с высокой, по пояс, травой и кустарником. К полуострову имелось два подхода: один по дороге из деревни Битень, другой с юга.

Конная разведка быстро разыскала переправу. По ней мы в первую очередь переправили роту Усольцева для прикрытия, затем до рассвета успели переправить на восточный берег Птичи весь обоз и укрыть его в кустах. Партизаны выставили охранение и легли отдыхать.

Около четырех часов утра неожиданно с южной стороны немцы открыли огонь из пулеметов и минометов. Мины рвались в нашем расположении. Конные связные сообщили, что во 2-й Минской бригаде есть убитые и раненые. Туда спешно направился комбриг Андреев. Над рекой около парома появился воздушный разведчик.

Партизаны Андреева сильным огнем встретили наступающих немцев. Противник сначала остановился, затем стал отступать. Для преследования гитлеровцев я выделил роту Малева. Вернувшись, он доложил, что это была лишь разведрота фашистов, которая отступила к городу Старые Дороги. Было ясно: противник знал наше расположение. На полуострове мы с Юрковцевым, Андреевым и секретарями горкома партии собрали всех командиров и комиссаров отряда. От них строго потребовали, чтобы они добились образцового порядка и организованности, чтобы каждый партизан точно и беспрекословно выполнял приказы командиров и комиссаров. Я предупредил, что, если мы не обеспечим железной дисциплины в отрядах, противник сумеет нас разгромить. После совещания командирами и комиссарами были проведены короткие партийные собрания по подразделениям.

Приняли решение — не дожидаясь вечера, начать переправу через Птичь. Первыми должны были форсировать реку бригады Юрковцева и Андреева и личный состав подпольных райкомов. После переправы на восточный берег они должны были занять там оборону и прислать ко мне связных, а я со своим отрядом должен был прикрывать переправу, пока не форсирует реку все соединение. Командиры и комиссары отправились разъяснять задачу партизанам.

В этот момент налетели бомбардировщики. Все залегли в высокую траву, в кусты. Вокруг разлетались брызги грязи от взрывов бомб, но жертв не было. После того как самолеты отбомбились и улетели, разведчики доложили, что обе переправы целы.

Партизаны начали переправляться. Они быстро переходили по кладкам плота. Партизаны Юрковцева переправились на восточный берег и сменили находившуюся там группу Усольцева. Она возвратилась назад. Свои заслоны мы выставили в главных направлениях: перекрыли дорогу из деревни Битень и подходы через болото.

Время шло. Противник не показывался. Посмотрел на часы. Переправа давно должна была закончиться, но связных от них пока нет. Подождал еще час и послал на переправу разведку.

Вернувшись, разведчики доложили, что ни на нашем берегу, ни на противоположном партизан нет. В деревню Битень прибыло шесть немецких танков.

Злость и досада охватили меня: выходит, Юрковцев и Андреев не сдержали своего слова, оставили нас? В это время из деревни по парому открыли стрельбу фашистские танки. Я дал команду под огнем противника переправляться через реку.

Разведчики с лошадьми переправились на другой берег на пароме. Козлов и Сермяжко остались руководить прикрытием на западном берегу, а я на восточном занял оборону.

Танки продолжали обстрел парома. Я послал Ларионова и Афиногентова взорвать его. Теперь остался только плот. Заминировали все подходы к нему. Последним переправился Усольцев.

После захода солнца мы выслали вперед разведчиков во главе с Ларченко. За ночь нужно было пройти около двадцати километров. Приказали снять с повозок оставшиеся боеприпасы, лошадей распрячь и пустить.

С наступлением сумерек, тяжело нагрузившись, мы двинулись на восток. Болото было топкое, заросшее высокой травой.

Вскоре мы напали на след наших бригад. В пути подобрали четырех раненых партизан из бригады Юрковцева, от них узнали, куда ушли бригады. Раненых взяли с собой, нести пришлось на носилках, это затрудняло и без того тяжелое продвижение по болотам.

В час ночи догнали ушедших вперед партизан. Пришлось выругать и строго предупредить их.

Договорились вместе двигаться на восток. С рассветом все наше соединение прибыло в Осиповичский район, расположенный южнее станции Талька, и остановилось в молодом сосновом лесу. Здесь решили обождать до вечера. Уставшие партизаны, пристроившись под соснами, быстро уснули.

На лесных опушках были выставлены секреты. Решив, что оккупанты теперь уже прочесали полуостров, я предложил возвратиться обратно. Все со мной согласились. Создали ударную группу прорыва в количестве восьмисот пятидесяти автоматчиков и пулеметчиков. В состав этой группы включили роту Сидорова. Командиром группы назначили Козлова.

С заходом солнца над болотами лег туман. Ночь была теплая. Воспользовавшись этим, мы пошли в обратном направлении. Вперед выдвинули сильную группу, за ней пошло все соединение. Подошли к нашей переправе, она оказалась целой. Скользя и спотыкаясь, переходили по трясущимся бревнам.

С рассветом туман рассеялся, мы вышли на полуостров и замаскировались. Распределили участки обороны. На окраины леса выслали разведчиков. Наш отряд занял оборону на северной опушке полуострова. В деревню я послал разведчиков во главе с Меньшиковым. Перед деревней они столкнулись с колонной гитлеровцев и, отстреливаясь, отошли на полуостров.

Скоро зашуршали кусты, и перед глазами замелькали продвигавшиеся перебежками фашисты.

— Подпустите ближе, — передал я по цепи.

Как только фашисты приблизились, партизаны дружно открыли огонь. Фашисты с разбегу бросались на землю. На месте убитых появлялись новые.

— Гранатами! — послышался громкий голос Малева.

И в тот же миг один за другим начали раздаваться взрывы. Враги не выдержали, повернули обратно. Я поднял свой отряд в контратаку. Партизаны, воодушевленные победой, преследовали бегущих гитлеровцев.

На опушке леса мы увидели Рахматула Мухамендярова и Андрея Ларионова. Оба тяжело дышали и руками вытирали пот с лица.

— У фашистского офицера длинные ноги, не мог его никак догнать, пришлось стрельнуть, — сказал Рахматул и, торопясь, подал мне планшетку офицера.

Вскоре мы дали команду отойти назад. На поле боя оказалось много убитых солдат противника. Партизаны быстро собрали оружие, боеприпасы и документы. Вернувшись на свои рубежи обороны, они опять залегли в кустах и замаскировались.

Мы с Сермяжко прошли по рядам. Партизаны рассматривали немецкие документы; рядом на земле лежало трофейное оружие и боеприпасы.

Вместе с Карлом Антоновичем открыли планшетку немецкого офицера. Из отметок на топографической карте можно было понять замысел гитлеровского командования. Потом вывернули бумажник. Карл Антонович прочитал письмо жены офицера:

«…Ганс, я очень недовольна, что ты выполняешь неблагодарную работу по борьбе с бандитами. Твои два лучших друга погибли от бандитов, и я боюсь за твою судьбу. Пришли ящик бобов, ибо мы последнее время в Берлине получаем больше камня от бомбардировок, чем продуктов».

— Нечего сказать, дожили, если жена просит хотя бы бобов, — пробормотал Карл Антонович.

В этот момент фашисты возобновили атаку на нашем участке. Мы следили за ожесточенным боем. Ни один из вражеских солдат не проскочил через нашу линию обороны. Стрельба начала ослабевать и вскоре совсем стихла.

После часа передышки немцы начали третью атаку на участке одного из отрядов 2-й Минской бригады. Противник, сосредоточив там сильнейший огонь, прорвал оборону.

Мы с Андросиком побежали в отряд и вместе с Кузнецовым повели его группу из сорока автоматчиков в контратаку. Партизаны сошлись с противником лицом к лицу. Стреляли почти в упор. После короткого, но ожесточенного боя немцы дрогнули и побежали. Прорыв был ликвидирован.

Вытирая пот, я вылез из душного камыша и увидел на бугорке лежащего Андросика. Кузнецов, наклонившись над ним, снимал с него гимнастерку, мокрую от крови.

— Погиб, прямо в грудь, — тихо сказал Кузнецов.

Партизаны, найдя сухое место, молча похоронили своего товарища.

Противник то в одном, то в другом месте атаковал нашу оборону. С пяти часов утра до полудня отбили двенадцать атак. В штабе собрались посоветоваться. Юрковцев предложил отходить обратно на восток.

— Без нужды вернулись обратно, — со злостью упрекал он.

Я молчал: вернулись мы по моему предложению… Но из того, что здесь нам снова приходится туго, вовсе не следовало, что в другом месте нам было бы лучше. Все дело в том, что сейчас почти везде в этих районах сосредоточены большие силы противника.

— Теперь поздно об этом говорить, лучше подумаем, что будем делать дальше, — перебил Юрковцева Лещеня.

Я предложил во что бы то ни стало продержаться до вечера, а потом прорваться на запад. С этим предложением все согласились.

Мы послали партизан разрушить переправу через реку, чтобы противник не мог ею воспользоваться. Теперь остался только один выход — прорываться на запад.

На командный пункт принесли первых раненых. Со связным я пошел к Козлову. Ему было явно не по себе из-за того, что он не участвует в бою.

Авиация не показывалась. Нам было видно и слышно, как она весь этот день бомбила Воронические болота, где ночью прошли бригады «Буревестник» и 3-я Минская. Мы направились в роту Усольцева.

В это время опять началась атака противника. Партизаны во время атак скосили кусты своим огнем, и теперь большое пространство впереди превратилось в чистое поле, что затрудняло наступление гитлеровцев.

Проползая вдоль линии обороны со связным, я прижался к станковому пулемету и взглянул в лицо пулеметчику. Это был Аркадий Оганесян. Он зорко наблюдал за своим сектором обстрела, ловко поворачивая ствол пулемета.

Вот в кустах слева показалась группа немцев. Вмиг повернулся пулемет Аркадия и заработал. Мы перебежками добрались до Усольцева, приказали ему перебросить на участок Оганесяна несколько автоматчиков.

Отбили и эту атаку. С Усольцевым прошли через цепь партизан. За своим пулеметом лежал с завязанной головой Аркадий Оганесян.

— Ты ранен? Иди к врачу, — ласково сказал ему Усольцев.

— Тяжело? — нагнувшись, спросил я.

— Через прорезы щита прошла и по затылку саданула, — Аркадий отвел воспаленные глаза.

— Приказываю идти к врачу, — сказал я и оторвал его руку от пулемета.

Приказание пришлось повторить. Наконец Оганесян встал, посмотрел на своего товарища и, с трудом размыкая пересохшие губы, проговорил:

— Смотри, Коля, не пропусти фашистов, я сейчас вернусь.

Мы повели его к врачу. Чиркин быстро перевязал рану. Ослабевший Оганесян сразу же заснул.

Приближался вечер. Противник больше часа молчал. С наступлением темноты мы решили идти на прорыв. Но не успело солнце спуститься за деревья, как вновь началась яростная атака. Противник подтянул новые силы и штурмом хотел захватить полуостров. Трудное создалось положение.

Мы приказали взять на носилки всех раненых. Чернова послали к Сермяжко с приказанием во что бы то ни стало отразить нажим немцев и после сигнала — красной ракеты — перейти в контратаку.

— Не будем ждать вечера? — глядя на мои приготовления, спросил Лещеня.

— Нельзя ждать, иначе враг раздавит нас, — ответил я и быстро направился к Козлову.

Он тотчас поднял группу истомившихся в бездействии партизан. Они бесшумно поползли к западному краю обороны полуострова. Из-за топких болот противник вел сильный огонь. Партизаны не отвечали.

— Начнем, — тихо сказал я Козлову и, поднявшись во весь рост, крикнул:

— За Родину! Смерть фашистам!

Мой голос слился с грохотом нашего огня. Соединение одновременно открыло огонь из всех видов оружия. Били минометы, пулеметы, автоматы и винтовки.

Неудержимой лавиной партизаны ринулись вперед. Кто-то обогнал меня, кто-то рядом упал, но поднялся и побежал; кругом трещали автоматы.

— Ура! Ура! Вперед!

Крики, стрельба — все слилось в сплошной гул. На километровом участке мы смяли и большей частью уничтожили противника. Сзади нас, на реке Птичь, переправа уничтожена — оттуда противник не придет. Перепрыгивая через трупы вражеских солдат, мы выбежали на сухое место.

По направлению нашего отряда в воздухе показалась красная ракета. Это Козлов с сотней автоматчиков зашел противнику в тыл и ударил, соединившись с Сермяжко.

Только теперь мы почувствовали смертельную усталость, но отдыхать было некогда, нужно было оторваться от врага. Вперед вышла разведрота во главе с Меньшиковым. Через полчаса поднялись все. За ночь прошли девять километров. Партизаны были сильно утомлены боями, в течение нескольких суток продвигались по труднопроходимым болотам, без питания. Раненых несли на носилках, что затрудняло движение. Нас сильно связывали примкнувшие к нам жители деревень, скрывающиеся от гитлеровцев: женщины с грудными и малолетними детьми, старики.

Несмотря на все эти трудности, боеспособность партизан была отличной. От партизан не отставали и партизанки. Они также мужественно переносили все невзгоды; те, которые имели оружие, отважно сражались наравне с мужчинами, а те, которые были безоружны, во время боев на самом переднем крае обороны готовили партизанам пищу, перевязывали раненых, выносили их с поля боя. Даже детишки и те не падали духом. После того как были прорваны цепи наступавших гитлеровцев и мы ушли с «полуострова смерти» — так прозвали его партизаны нашей группировки, — я во время марша ночью подошел к сбившимся в кучу ребятам и, стараясь говорить веселым тоном, спросил:

— Как живем, ребята?

В ответ на мой вопрос один из них спросил:

— Товарищ подполковник, вы нас не бросите? — В его голосе были слышны мольба и ужас.

Сердце сжалось… Я ответил, что ни при каких обстоятельствах их не оставят. Постарался успокоить ребятишек, заверив, что скоро мы выйдем из окружения.

Детишки повеселели, стали уверять, что марш они выдержат, а есть им вовсе не хочется.

Под утро 9 июня наша группировка остановилась на дневку в заболоченном лесу, в четырех километрах от деревни Лавы. Выставив группы прикрытия и наблюдения, мы расположились на отдых.

Восемь суток, проведенных почти без сна, дали себя почувствовать. Пристроившись, кто как сумел, прислонившись друг к другу, все сразу уснули. Бодрствовали только дневальные и дежурные.

Комбриг Андреев со своим комиссаром Петром Павловичем Ванкевичем подошли ко мне и предложили кусок хлеба с салом. От сильного переутомления не хотелось есть, несмотря на то, что все эти дни у меня почти ничего не было во рту. Как будто отвык от еды. Но когда съел бутерброд, то почувствовал такой голод, что сразу вспомнил поговорку: «Аппетит приходит во время еды», и даже пожалел, что только раздразнил желудок.

Андреев начал шутить, а Ванкевич вспомнил блокировку немцами 25 января 1943 года Воробьевского леса, Княжий Ключ.

— Тогда получилось хорошо, а нам с вами, Станислав Алексеевич, решительно не везет, третий раз в переплет попадаем.

— Ничего, Петр Павлович, выцарапаемся и на этот раз, — ответил я.

День был прекрасный, солнечный; партизанам удалось немного просушить одежду и обувь.

Разведку с утра решили не посылать: во-первых, чтобы не выдать себя, во-вторых, трудно было вести ее, так как в населенных пунктах населения не было. Спасаясь от гитлеровцев, все, кто мог, ушли в лес.

Для обсуждения дальнейшего плана действий пригласили комбрига Юрковцева. Приняли решение прорваться в Воробьевский лес, а под вечер произвести разведку в населенном пункте Лавы.

День прошел спокойно; авиация противника не появлялась. Вечером получили данные, что в Лавах и Щитковичах стоят какие-то немецкие части с пушками.

С наступлением темноты двинулись лесом на прорыв через Лавы. К часу ночи все отряды вышли на рубеж атаки.

Гарнизон гитлеровцев в Лавах оказал яростное сопротивление. В течение тридцатиминутного боя его боеспособность была подавлена. Гитлеровцы бежали в Старые Дороги. А мы двинулись вперед, в Воробьевский лес. В пути наша разведка выяснила, что немецкие войска снимаются, значит, карательная операция заканчивается.

В Гресском районе мы встретились с партизанами бригады имени Фрунзе, которые рассказали, что в ночь на 3 июня бригада отошла за шоссе Осиповичи — Бобовня.

На рассвете следующего дня с целью дезорганизовать противника и сорвать его планы бригада силами отрядов имени Буденного, Рокоссовского и Дзержинского перешла в наступление в районе деревень Обчее и Селец. Это наступление было неожиданным для гитлеровцев, и бригада, воспользовавшись растерянностью противника, оторвалась от него, зашла в тыл вражеской группировке, нанесла ей сильные удары.

Так, 9 июня группа партизан отряда имени Рокоссовского в районе деревни Жилин Брод отбила у противника большой обоз, взяла в плен нескольких гитлеровцев.

На следующий день рота партизан отряда имени Кирова напала на вражескую автоколонну на участке дороги Малитоново — Щитковичи в районе деревни Красная и уничтожила десять автомашин, при этом было убито и ранено восемнадцать гитлеровцев.

Подразделения бригады имени Фрунзе, оказавшись в тылу наступавших против партизан вражеских войск, дезорганизовали их своими смелыми и энергичными действиями.

Бригада имени Суворова прорвалась на запад в Воробьевский лес.

Задуманная немецко-фашистским командованием операция по уничтожению партизанских отрядов и бригад на территории четырех районов Белоруссии, как и предыдущие операции, провалилась.

Выяснив обстановку, мы распустили по домам всех местных жителей, примкнувших к соединению во время блокады и перенесших вместе с нами все невзгоды. Женщины, дети и старики благодарили партизан за то, что они спасли им жизнь. Многие плакали.

Я приказал Лысенко подготовиться к передаче радиограммы; написал, что блокада окончилась. В течение десятидневных боев отряд потерял пятерых убитыми, четверо были ранены. Какие потери понес противник, еще не выяснили.

Возвратились на старую стоянку. Лещеня и Машков передали радиограмму Минскому подпольному обкому партии, сообщив, что опять могут выпускать газету и установить связь с минским подпольем. Ко мне подошел Карл Антонович.

— Вот оперативная сводка ставки Гитлера за десятое июня. Только что приняли из Берлина. Послушайте: «На центральном участке фронта после десятидневных упорных боев большая территория очищена от советских банд. Разбито сто девяносто восемь дзотов, захвачены большие трофеи, несколько тысяч партизан уничтожено, основная группировка банд окружена на полуострове северо-восточнее Щиткович, изо дня в день кольцо окружения сжимается, ликвидация идет к концу…»

Я взял эту сводку. Кое-что в ней было интересно: противник подтверждал, что против партизан были брошены большие силы. Как впоследствии было установлено, в этой карательной экспедиции участвовало огромное количество регулярных войск, снятых с фронта и двигавшихся на фронт, танковая бригада, шесть эскадрилий бомбардировщиков, охранные и полицейские части. Им не удалось нанести нам большого урона.

10 июня 1944 года теплым солнечным днем мы прибыли в свой зимний лагерь. Уныло выглядели полуразрушенные минами землянки и сожженные трофейные грузовые и легковые автомашины.

Коско по-хозяйски все осмотрел.

— Землянки быстро восстановим, — решил он.

Мы перевели из болот семейный лагерь. Там никто не пострадал. Партизаны расположились возле единственного родника и сделали палатки из парашютов и шалаши из сосновых и еловых веток.

Сакевич наладил выпуск газеты «Минский большевик».

Мы с Сермяжко выслали разведчиков на наши старые места с задачей вести неослабное наблюдение за гарнизонами противника.

Вскоре вернулись в свои лагеря и остальные бригады.

За все дни блокады партизаны потеряли около ста человек убитыми и приблизительно столько же ранеными. Больше всего от фашистских извергов пострадало мирное население.

Некоторое время спустя узнали и о потерях противника. Валя Васильева и Ларченко в деревне Вороничи захватили полицейского с женой.

— Как вы их поймали? — удивился Козлов.

— Они по уцелевшим от пожара домам рылись, — сдвинув брови, проговорила Валя.

— Мерзавцы! Фашисты начали грабеж, а вы хотите закончить, — презрительно бросил полицейскому Козлов.

Подбородок у полицейского задрожал, он стал плаксиво причитать:

— Мы — босые, голые… семья… Немцы сказали, что партизаны уничтожены, вот мы и вышли.

— Значит, партизаны уничтожены и никто за грабеж не накажет? Ошиблись, голубчики! — злобно сверкнул глазами Козлов.

— Участвовал в карательной экспедиции? — спросил я полицейского.

— Участвовал, но в партизан не стрелял, — выдавил полицейский.

— О, да ты в самом деле хороший! — иронически улыбнулся начальник штаба.

— Много убитых у немцев? — спросил я.

— Машинами вывозили, — охотно отозвался полицейский. — Из разговоров немецких офицеров мы поняли, что более двух тысяч.

10

Из Озеричино возвратился Чернов и сообщил радостную весть: Степан Хадыка жив, здоров и ждет от нас задания.

В тот же день в Озеричино вышли Василиса Васильевна, Москалев и Фолитар. Они понесли газеты и листовки, рассказывающие правду о карательной экспедиции оккупантов против партизан. Оттуда с помощью Хадыки они доставили партизанскую печать в Минск.

Вечером состоялось партийное собрание, на котором Рахматул Мухамендяров, Павел Рулинский и Долик Сорин были приняты кандидатами в члены партии, а Василий Каледа — в члены партии.

Партизаны отдыхали, чинили одежду и чистили оружие. Уже готовились вновь выходить на железную дорогу подрывные группы, но однажды утром радист Яновский принес радиограмму. Руководство приказывало нашему отряду готовиться к походу на запад, в Восточную Пруссию.

— Замечательно! — вслух проговорил я.

— Что замечательно? — придвинулся ко мне Сермяжко.

— На, читай.

— Действительно, замечательно, — прочитав радиограмму, живо сказал Сермяжко. — Ведь это значит… В этом краю партизанам вскоре не будет работы — вот что!

С радиограммой ознакомили штаб и членов Минского горкома. Провели закрытое совещание, подытожили результаты боевых действий отряда.

За двадцать восемь месяцев боевых действий в тылу врага отряд потерял убитыми около шестидесяти человек, из них восемь лыжников-десантников, вышедших из Москвы.

На участках железных дорог — Минск — Осиповичи, Минск — Борисов, Минск — Столбцы и Минск — Молодечно диверсионными группами, которыми руководили политруки К. П. Сермяжко и Г. М. Мацкевич, лейтенанты К. Ф. Усольцев и И. А. Любимов, старшие сержанты М. М. Маурин и И. С. Сидоров, где были подрывниками П. А. Афиногентов, А. Я. Пастушенко, А. И. Ларионов, А. С. Михайловский, К. К. Тихонов, А. Г. Кулеш, A. П. Чернов, Ф. С. Шереш, П. А. Шешко, В. Ф. Михеев, B. М. Сермяжко, П. С. Прокопеня, К. Ф. Ефременко, В. А. Вакуленко, Валентина Васильева и другие, пущено под откос сто восемьдесят семь вражеских эшелонов с живой силой, техникой и боеприпасами. В открытых боях и в спущенных эшелонах уничтожено более четырнадцати тысяч вражеских солдат и офицеров.

Партийная организация росла за счет отважных патриотов. В партию было принято шестьдесят четыре товарища.

В нашей парторганизации состояло около ста членов. Всей своей работой коммунисты показали, что нет иных интересов у большевиков, как священная цель защиты своей Родины, изгнания с нашей территории фашистских полчищ.

Верными помощниками парторганизации являлись комсомольцы.

Лучших комсомольцев, пользующихся авторитетом у партизан, комсомольская организация рекомендовала в члены партии.

Комсомольцы громили врага, и о них не забудет Родина, как не забыли партизаны товарищей, погибших в неравных боях с гитлеровцами: минских подпольщиков Владимира и Константина Сенько, Гейнца Линке — члена комитета комсомольской организации, Павла Грунтовича, Ваню Залесского и многих других.

Под руководством подпольного горкома партии большую работу провели партийная и комсомольская организации по созданию в Минске подпольных групп и расширению подпольной печати. Наши подпольные группы совершили пятьдесят две крупные диверсии, из них около сорока в Минске. Они заминировали и уничтожили шестьдесят пять цистерн с горючим, четыре паровоза, двадцать четыре вагона с гитлеровцами и боеприпасами, уничтожили более тысячи фашистских солдат и офицеров, вывели из города сто пятьдесят семей и сто десять бывших военнопленных.

Работа в подполье была исключительно опасной. Малейший просчет, малейшая неосторожность могла стоить жизни. Ведь каждый раз, внося в помещение толовые шашки, магнитные мины, подпольщики подписывали себе смертный приговор.

Что звало наших подрывников, разведчиков, подпольщиков и связных, которые доставляли в Минск оружие, взрывчатку, антифашистскую литературу и оттуда разведданные, на эти ратные подвиги? Дисциплина, приказ, долг? И то, и другое, и третье. Но кроме всего этого было еще что-то, что стало их сутью, стучало в сердце, повелевало жить именно так, а не иначе. Это любовь к Родине, к своему народу, к Советской власти, к родной Коммунистической партии, ненависть к коварному врагу.

Боевые результаты отряда и подпольно-диверсионных групп были достигнуты благодаря гибкой работе партийной и комсомольской организаций отряда, их членов, а также благодаря поддержке белорусского народа, который твердо верил Коммунистической партии и неуклонно шел по указанному ею пути.

По призыву партии подвиги совершали рядовые советские люди, партийные и беспартийные, все те, кому свобода, честь и независимость Родины были дороже всего. Победный клич советских людей «За Родину! За партию!» с первых дней Великой Отечественной войны раздавался повсюду на временно оккупированной территории Белоруссии.

Он звучал в грохоте катящихся под откос и разбивающихся вражеских эшелонов, при взрывах на шоссейных дорогах и в жестоких атаках. Его читал в листовках, в подпольных газетах, на стенах домов и на заборах, в селах, городах и в гарнизонах противника непокоренный белорусский народ.

Каждый партизан и подпольщик, идя в бой с коварным врагом, повторял эти слова: «За Родину! За Коммунистическую партию!»

Неуютно чувствовали себя завоеватели в столице Белоруссии. Рвались мины на банкетах эсэсовцев, в общежитиях летчиков, в офицерских казино. Выводились из строя электростанции, предприятия и мастерские, обслуживающие оккупантов. В воздухе разваливались самолеты, в пути взрывались цистерны с горючим. Не проходило дня, чтобы в городе не было взрыва, не падали сраженные пулями, гитлеровцы в одиночку и группами. Земля горела под ногами оккупантов.

Горком стал издавать газету «Минский большевик», которая, как и другие газеты, распространялась в Минске. Только с сентября 1943 года по июнь 1944 года из Минска в партизаны ушло двадцать тысяч человек. Перед освобождением Белоруссии и ее столицы Минска горкомом партии были разработаны и проведены в жизнь меры по спасению населения города от уничтожения и угона в фашистскую Германию, а также по предотвращению разрушений уцелевших зданий и заводских корпусов.

Только в лесах южной пригородной зоны Минска под охраной партизан нашли себе приют более пяти тысяч семей трудящихся города. Газета «Минский большевик» в номере за 25 июня 1944 года писала:

«Только за последнее время в городе проведено более шестидесяти диверсионных актов, в результате которых убито и ранено 356 офицеров, 224 солдата, один генерал и 92 прихвостня Гитлера. Подорвано два самолета, два склада с горючим, пять бензоцистерн, пять паровозов, более 20 автомашин и т. д. …»

Многие высокопоставленные гитлеровцы, в том числе и генеральный комиссар Белоруссии гауляйтер Вильгельм Кубе, нашли свою гибель в Минске.

Минский горком, как и многие райкомы, горкомы и обкомы, действовавшие на территории оккупированной Белоруссии, был руководящей силой партизанского движения и большевистского подполья.

Надо вникнуть в такие ошеломляющие цифры: в то время, как гитлеровская пропаганда на все лады трубила об окончательном искоренении партизан, в Белоруссии действовало 1108 партизанских отрядов, большинство которых входило в 199 бригад. Они насчитывали около 400 тысяч бойцов и командиров. Более 250 тысяч людей находилось в резерве — готовых в течение суток взяться за оружие.

А подпольщики? 10 подпольных обкомов партии, 185 межрайонных, районных и городских комитетов, 1316 первичных партийных организаций действовали в тылу врага. К ним надо приплюсовать комсомольско-молодежное подполье: 10 областных и 210 межрайонных, районных и городских комитетов комсомола, объединявших около 100 тысяч молодых патриотов, входивших в более чем пять тысяч первичных комсомольских организаций.

Вот это свидетельство того, что не было и нет такой силы, которая могла бы поставить на колени советских людей, даже временно попавших в оккупацию.

Сейчас, спустя двадцать шесть с лишним лет, перебирая в памяти события тех дней, я удивляюсь, какой многообразной была деятельность нашего отряда. Мы вели разведку и совершали диверсии, организовывали подполье, громили немецкие гарнизоны и полицейские участки, занимались агитационно-массовой работой среди партизан, населения, вражеских войск, разоблачали и ликвидировали вражескую агентуру. Мы оказывали помощь местному населению, решали хозяйственные и многие политические вопросы.

Вынуждая противника посылать против нас войска, мы отвлекали на себя часть сил с фронта и тем помогали Красной Армии. Кроме того, в борьбе с партизанами противник нес потери и порой весьма значительные.

Большую организационную и диверсионную работу провел наш бессменный секретарь партийного комитета отряда Константин Прокофьевич Сермяжко, ныне председатель колхоза имени Ленина Каменецкого района Брестской области.

Он лично пустил под откос шестнадцать вражеских эшелонов.

Много диверсий совершили руководители подпольных групп в Минске: Константин Илларионович Мурашко, Георгий Николаевич Красницкий, Кузьма Ларионович Матузов, Борис Иванович Чирко, Николай Прохорович Фролов, Ефим Федорович Исаев, Кузьма Николаевич Борисенок, Екатерина Мартыновна Дубовская и другие, подпольщики и связные Олег Мартынович Фолитар, Михаил Павлович Иванов, Василиса Васильевна Гуринович, Феодосия Кондратьевна Серпакова, Анна Воронкова, Вера Герасимовна Зайцева, Клава Валузенко, Мария Воронич, Дарья Николаевна Одинцова и многие другие, оперативные работники отряда Михаил Петрович Гуринович, Максим Яковлевич Воронков и Григорий Александрович Москалев.

Я подробно рассказал на совещании секретарям горкома о наших подпольных группах, указал связных и как их разыскать.

В связи с подготовкой к походу на запад горком партии решил освободить меня от руководства минскими подпольщиками.

После совещания партизанам было объявлено о предстоящем походе. Все обрадовались.

— Пойдем и дальше бить противника с тыла. Дойдем до Пруссии! — воскликнул Мацкевич.

Мы послали радиограмму в Москву и приготовились к приему самолетов.

В дни блокады оккупанты восстановили шоссе и дороги, но спустя день после своего возвращения на старую базу, партизаны с помощью населения опять привели их в негодность. Поэтому мы могли свободно выбрать приемочную площадку, не опасаясь нападения немцев.

Через несколько дней в районе деревни Обчее мы приняли груз с первого самолета. В мешках мы нашли пистолеты, автоматы, ручные пулеметы и патроны.

Днем получили указание с Большой земли ждать еще самолеты.

Три ночи подряд к нам прилетали самолеты. Мы получили не только боеприпасы, но и одежду, обувь, мясные консервы, сахар, табак и — что наиболее радостно для нас — московские газеты.

В поход решили взять пятьсот партизан. Подбирали только молодых и самых выносливых. Семейный лагерь — около пятисот детей, женщин и стариков — оставили на прежнем месте, выделив для его охраны и обеспечения продовольствием взвод партизан во главе с Исаевым. Оставшихся партизан я передал Кузнецову.

И вот отряд, готовый к походу, выстроился. Провожать нас собрались все семьи партизан. Матузов, Красницкий и Мурашко грустно смотрели на нас, они оставались в распоряжении горкома для поддержания связи с минскими подпольщиками.

Попрощавшись, мы тронулись.

По лесу шли и днем, пока не встретили разведчиков бригады Шестопалова. Остановились отдохнуть. Прибывший Шестопалов сообщил нам обстановку, дал проводников.

Радист включил радиостанцию. Москва передавала о начавшемся наступлении Красной Армии в Белоруссии.

— Скорей на запад! А то еще попадем в окружение своих, — весело воскликнул Сермяжко.

Кто из партизан, идя через сугробы на железную дорогу или прорываясь из окружения противника, не жаждал скорее встретиться со своими бойцами? Но теперь дорога вела партизан на запад, чтобы выполнить наказ советского народа — быстрее уничтожить подлых захватчиков.

— Скорее в путь! Уже отдохнули! — раздавались нетерпеливые возгласы партизан.

Во время привала в районе реки Неман радисты протянули антенну, снова включили радио. Передавалось сообщение об освобождении белорусских городов, Минск окружен. Эта весть моментально облетела отряд. Красная Армия наступала с невиданной быстротой. Каждый час поступали новые сводки Совинформбюро. Трудно было установить, где противник и где свои. Возле рации с карандашом и блокнотом в руках постоянно дежурили радисты.

Яновский подал мне радиограмму, в которой сообщалось, что партизаны Николай Денисевич, Владимир и Константин Сенько, Николай Андросик, Вайдилевич, Яков Воробьев, Гейнц Линке, Павел Грунтович и другие посмертно награждены орденами.

Уставшие от похода партизаны отдыхали. Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь рокотом наших самолетов. Какая разница с небом лета сорок первого года!.. Подняв головы, партизаны радостно улыбались.

В первых числах июля 1944 года конная разведка Красной Армии натолкнулась на наши секреты. Между маленькими елочками я увидел Валю Васильеву, Ларченко и Терновского, а за ними на потных лошадях ехал отряд конногвардейцев.

— Наши! — дрожащим от радости голосом крикнула Валентина Сермяжко.

Партизаны бросились к всадникам, стащили их с седел, стали подбрасывать вверх.

Армейские разведчики рассказали нам, что в этом направлении наступают войска 1-го Белорусского фронта под командованием генерала армии Рокоссовского, а мы объяснили им местную обстановку, передали данные о противнике.

Радости партизан не было конца. Бойцов угощали партизанским ужином, расспрашивали о фронте; нашлись земляки, которые с волнением вспоминали родные места.

Утром к лагерю подошла артгруппа резерва Главного командования.

Неожиданно мы получили новую радиограмму. Нам предписывалось немедленно возвратиться в Минск. Долго и тепло прощались партизаны с бойцами, воинская часть уходила на запад, а мы спешили в Минск. Напоследок наш отряд сфотографировался вместе с бойцами.

Наступил долгожданный светлый день.

Минск освобожден! Партизаны, словно не замечая трудностей лесных дорог, без отдыха проходили большие расстояния. Все торопились узнать судьбу своих родных и близких.

Несмотря на то что обстановка для нас была не ясна, мы, чтобы сократить путь, продвигались по шоссе Минск — Слуцк.

Созревали озимые. Уже выгоняла острые трубки яровая пшеница, светло-зелеными волнами переливались овсы.

Навстречу нам двигались колонны автомашин, танков, самоходных орудий, проносились эскадрильи истребителей и тяжелых бомбардировщиков. Широко раскрытыми глазами мы разглядывали развернувшуюся в наступлении грозную силу нашей армии.

В восемь часов утра 6 июля 1944 года наш отряд достиг местечка Самохваловичи, в восемнадцати километрах от Минска. Здесь нас остановили советские патрули. Офицер объяснил мне, что дорога на Минск еще не свободна, южнее города сгруппировались остатки гитлеровских частей и пытаются прорваться на запад.

— Нет, в Минск мы не можем вас пропустить… противник появляется отрядами до тысячи человек, вас разобьют. Обождите денек, — приветливо сказал молодой, но уже поседевший полковник.

— Тогда разрешите нам занять участок обороны, — попросил я.

— Это можно. Признаюсь, сил у нас маловато, подкрепление не успело еще прибыть… Пойдемте, — полковник поднялся из-за стола и направился к нашему отряду.

Нам выделили участок обороны на краю опушки леса. Впереди простирались зеленые луга с небольшими кустарниками и поля с озимыми посевами.

Около полудня из кустов показалось несколько немцев. Я позвал Карла Антоновича, и он крикнул немцам, чтобы они сдавались. Вместо ответа застрочили их пулеметы.

— Огонь! — крикнул я.

Заработали наши пулеметы и автоматы: партизаны, стреляя на ходу, без команды бросились к кустам. Через некоторое время стрельба прекратилась и вернувшиеся партизаны привели с собой пленных. Их допросили.

К вечеру пришел офицер штаба с ротой бойцов. Рота заняла наш участок обороны, а мы пошли в Самохваловичи.

Все улицы местечка забиты бойцами и партизанами.

— Какой бригады? — спросил я одного партизана.

— Третьей Минской.

Долго пришлось разыскивать командира бригады Мысника. Он нервничал.

— Минск — рукой подать, а генералы наши не пускают туда. Как младенцев, держат нас под своей опекой, точно мы воевать не умеем, — сердился он.

Мы нашли Карла Антоновича, взяли пленных и пошли в штаб.

Нас принял генерал.

— Хорошо, что вы пришли с переводчиком, — обрадовался он. — Моего ранили, может, вы мне поможете? — обратился генерал к Добрицгоферу.

— С удовольствием! — улыбнулся Карл Антонович.

Среди других пленных допросили двух гитлеровских полковников. Один из них с двумя железными крестами был заместителем командира 45-й танковой дивизии, другой — командиром 110-й штурмовой дивизии.

— Сколько у вас осталось танков? — устремив острый взгляд на изнуренное лицо немца, спросил генерал.

— Пятнадцать, — угрюмо ответил полковник.

— Где командир дивизии? — генерал не сводил с полковника взгляда.

Немец долго что-то объяснял, наконец Карл Антонович перевел:

— Еще вчера на броневике под прикрытием трех танков отбыл на запад для организации обороны.

Генерал иронически улыбнулся.

— Где линия обороны?

— Полковник говорит, что Минск в их руках и они через него прорываются на запад, — с улыбкой пояснил Карл Антонович.

— Откуда такие данные? — усмехнулся генерал.

— Сообщение ставки фюрера, — последовал короткий ответ.

— Почему, отступая, поджигаете деревни и города? — продолжал допрашивать генерал.

Гитлеровский полковник опустил глаза.

— Выполняют приказ, — перевел Карл Антонович.

Генерал задумался и, обратившись к Добрицгоферу, сказал:

— Вы им разъясните, что за поджог деревень и городов, за уничтожение мирного населения их будет судить советский суд. И покажите господам полковникам, где находится линия фронта. — Генерал подошел к стене, на которой висела большая карта.

На карте красными флажками была отмечена линия фронта — она проходила уже недалеко от Вильно.

Гитлеровцы растерянно смотрели то на карту, то друг на друга; один из них со стоном схватился за голову. Генерал приказал их вывести.

— Мы хотим сегодня же идти в Минск, — немного погодя, сказал я генералу.

Он отрицательно покачал головой:

— По данным авиаразведки, крупные группировки противника, продвигаясь на запад, часто пересекают Минское шоссе… Обождите до завтра.

— Но ведь у нас две тысячи вооруженных партизан, неужели вы нам дорогу должны посыпать песком? — горячился Мысник.

Я поддержал его.

— Что ж… Если надеетесь на свои силы, идите, — оживился генерал. — Как у вас с боеприпасами?

— Патронов хватит, недостает только мин, — повеселел Мысник.

Генерал вызвал офицера.

— Он обеспечит вас всем, в чем нуждаетесь, — сказал генерал и пожал нам руки.

Вечером мы вышли из местечка и прямо по шоссе направились в сторону Минска. Поскорей дойти до него, увидеть своими глазами.

По обеим сторонам дороги выслали сильные группы разведчиков. В районе деревни Станьковщина разведка обнаружила во ржи большую группу гитлеровцев.

— Нужно их взять, — сказал Мысник.

Мы осторожно окружили поле, где укрылись фашисты. Карл Антонович пополз вперед и начал громко кричать, чтобы немцы сдавались в плен. В ответ затрещали длинные очереди из пулемета. Тогда мы открыли ружейно-пулеметный огонь и стали сжимать кольцо. Скоро из высокой ржи группами начали выходить с поднятыми руками солдаты и офицеры. Это были остатки немецкого полка 110-й штурмовой дивизии. Построив пленных в колонну, повели их с собой.

По дороге то в одном, то в другом месте возникали небольшие стычки, и колонна пленных немцев все росла.

Недалеко от Минска мы встретили наши танки, за ними двигалась пехота; началась ликвидация окруженной группировки противника.

Около самого города мы передали пленных частям Красной Армии.

В одиннадцать часов вечера 6 июля 1944 года мы вошли в столицу Белоруссии Минск. Город местами еще горел. Центральную часть города фашисты превратили в руины.

Несмотря на позднее время, народ был на улицах и горячо приветствовал нас. Радостные толпы освобожденного населения: молодые женщины, седые старушки и старики — горячо обнимали партизан. Все вокруг шумело, ликовало, радовалось. А между тем в городе еще продолжалась кое-где перестрелка. Это заканчивалась ликвидация последних оставшихся в городе гитлеровцев.

Мы расположились лагерем на берегу искусственного озера. Я разыскал горком партии. Он обосновался в небольшом домике в центральной части города, и связные стали приводить сюда подпольщиков. Большинство из них мы видели впервые.

Вот вошел средних лет мужчина.

— Чирко Борис Иванович, — представился он.

Лещеня и Машков усадили его между собой, попросили рассказать, как его группе удалось сохранить от уничтожения немцами ряд предприятий.

— После того как мне передали указания горкома партии, я создал подпольную группу. Мы начали следить за командами фашистских минеров, — говорил Чирко. — Дежурили днем и ночью. Когда бои приблизились к городу, начали действовать: обрезали ведущие к минам провода на заводах имени Мясникова, имени Кирова, имени Ворошилова, «Большевик», в Доме Красной Армии, в театре оперы и балета, на Второй электростанции. Военные специалисты сейчас помогают там нашим рабочим, и город скоро получит свет.

Лещеня и все присутствующие горячо пожали руку Чирко.

— Народ никогда не забудет ваших заслуг, — взволнованно сказали руководители горкома.

После Чирко вошел экономист ликеро-водочного завода Петр Карпович Национ. Он рассказал, как организовал охрану завода и как члены подпольной группы Пинкевич и Стоплинник 3 июля разминировали одну из баз противника. Там находилось большое количество снарядов, авиабомб, гранат и взрывчатых веществ. Склад был передан воинской части по учету трофеев.

Затем пришли Гаврилов, Игнат Чирко и другие патриоты, простые советские люди — рабочие, инженеры, учителя. Они не жалели ни сил, ни здоровья, ни даже самой жизни, защищая свой родной город от разрушения.

После обеда мы вместе с Мурашко, Красницким и Матузовым вышли в город. Здесь подпольщики встретили своих знакомых, от которых мы узнали о расстреле профессора Клумова, нашей подпольщицы Сумаревой и других патриотов.

Через несколько дней съездили в Тростенец — этот страшный лагерь смерти. Низкие темные бараки, окруженные несколькими рядами колючей проволоки, длинные ямы, полные трупов, где лежали десять тысяч зверски замученных советских людей, над которыми рыдали, бились в безысходном горе и проклинали убийц родные и близкие погибших.

Красная Армия беспощадно громила фашистских захватчиков, продвигаясь все дальше на запад. Уже была освобождена вся Белоруссия. С 6 июля в Минск стали прибывать партизанские бригады и отдельные отряды. Они размещались в городе и в окрестных деревнях Козыреве, Лошица, Грушевка и других.

Уцелевшие дома не могли вместить такого большого количества людей. Ведь на территории Белоруссии действовало 1108 партизанских отрядов, насчитывавших свыше 370 тысяч бойцов. Поэтому вокруг Минска раскинулись новые, мирные партизанские лагеря.

По улицам разъезжали командиры бригад, отрядов, разведчики, связные. Ходили загорелые веселые парни, девушки и женщины с винтовками и автоматами. Слышался громкий смех, раздавались боевые песни и звуки гармошек.

Вот он, Минск, наш славный партизанский город, который фашисты пытались задушить. Он живет и бурлит радостью победы.

С сияющими от счастья лицами ходят подрывники, разведчики, пулеметчики, подпольщики, связные… Вот они, верные сыны и дочери непокоренной Белоруссии, слава о которых прошла далеко за пределы нашей великой Родины.

Правительством Белорусской Советской Социалистической Республики 16 июля 1944 года в столице Белоруссии Минске был проведен парад партизан.

С самого утра со всех концов города — из Сторожевки, Комаровки, от Червенского тракта, из окружающих деревень — потянулись к ипподрому колонны партизан и группы минчан. Огромный зеленый луг на берегу Свислочи был заполнен необъятной людской массой.

Мне припомнились демонстрации Первого мая и октябрьские праздники в Минске до войны. Десятки тысяч людей собирались тогда на площади Ленина. Но никогда еще не было такого количества людей, как сегодня на параде партизан.

Мы с Константином Сермяжко с трудом пробирались сквозь толпу, встречали знакомых партизан, беседовали…

Нет, не все новости были радостными.

Иван Матвеевич Тимчук и Сергей Долганов сообщили нам, что Василий Трофимович Воронянский трагически погиб при перелете через линию фронта.

Андрей Дубинин рассказал, что накануне соединения с частями Красной Армии погиб Леонид Сорока.

Не всем довелось участвовать в минском параде. В братских могилах лежали те, кто погиб в боях за честь и независимость нашей Родины. Таких было много, очень много.

А вот Федор Боровик… Он сообщил, как из района озера Нарочь с группой майора «Серго» прошел через Руднянскую пущу в Августовские леса. Группа их из семидесяти человек, в которой было восемнадцать испанцев, выросла в большой отряд. Он был командиром группы подрывников и там до соединения с частями Красной Армии подорвал шесть вражеских эшелонов с живой силой и техникой.

Душой партизанского движения на территории республики, его ведущей и руководящей силой была Коммунистическая партия Белоруссии.

За несколько минут до начала парада на трибуну поднялись члены правительства, секретари ЦК партии, представители общественных и партийных организаций города, делегаты армии.

На трибуне первый секретарь ЦК КП(б)Б, председатель Совнаркома БССР П. К. Пономаренко, рядом с ним командующий 3-м Белорусским фронтом генерал армии И. Д. Черняховский, секретарь Минского обкома партии В. И. Козлов и другие товарищи. Около ста тысяч человек смотрят на трибуну.

Пономаренко поздравляет всех с освобождением белорусского народа.

Огромная площадь отвечает партизанским «ура!».

— Разрешите от вашего имени передать слова любви и благодарности нашей родной Коммунистической партии, славным воинам, принесшим освобождение белорусской земле.

Снова вспыхивает взволнованное «ура! ура!».

— Да здравствует наша великая Родина!

Пономаренко от имени белорусского народа и участников митинга благодарит войска трех Белорусских и Первого Прибалтийского фронтов, принесших свободу миллионам белорусов.

Он говорит о том, что пришлось пережить людям в фашистской неволе… Вспоминает тех, кто не дожил до победного дня. Сотни тысяч людей уничтожены фашистскими людоедами, замучены в лагерях смерти, в душегубках, зверски истреблены в селах и городах. Сколько женщин потеряли своих дочерей и сыновей, сколько детей осталось сиротами!

Площадь замерла в грозном молчании, исполненном гнева и боли за погибших товарищей и близких.

Пономаренко говорит о героизме народа, о боевых делах партизан. Он вспоминает о том тяжелом пути, который прошел народ за эти три года борьбы. Эти слова доходят до каждого сердца, будят воспоминания. Кто вспоминает партизанские походы, бои с гитлеровцами, блокаду, кто — дни подполья в подневольном Минске.

— Товарищи минчане! Партизаны и партизанки! Вы показали себя доблестными патриотами в эти страшные три года, вы не покорились врагу. Сейчас перед вами стоит задача — не покладая рук работать над обновлением родного Минска, родной Белоруссии. Нам помогает вся страна. Уже идут первые эшелоны с продовольствием и строительными материалами из Горького, Свердловска и других городов. Мы залечим раны нашей прекрасной столицы!

— Залечим! — поклялось людское море.

Митинг закончился. Бригады и отдельные отряды ровняли ряды. Наступила тишина.

— Парад, смирно! — прозвучало над площадью.

— Равнение направо! Поотрядно, шагом марш! Первой перед трибуной проходит бригада имени Воронянского. За ней щорсовцы, чапаевцы, чкаловцы, кировцы. Проходят на разукрашенных цветами и лентами конях партизаны-кавалеристы. Катятся трофейные противотанковые «тридцатисемимиллиметровки». Держа равнение, проходят партизаны бригады «Штурмовая», 1-я, 2-я, 3-я Минские, в которых воевало немало минчан.

Пройдя во главе нашего отряда мимо трибуны, Сермяжко, Козлов и я отошли в сторону.

Мимо нас стройными рядами продолжали идти наши боевые товарищи.

Вот идет молодая девушка, почти подросток, смелая разведчица Валя Васильева. Яркое солнце отражается в ее начищенном до блеска автомате и, переливаясь, больно слепит глаза. Рядом с ней шагают подпольщицы и связные: пожилая учительница Василиса Васильевна Гуринович, Зоя Василевская, Рая Волчек, Ульяна Козлова, Феня Серпакова, Клава Валузенко, Галина Киричек, Анна Воронкова…

За ними идут подрывники Любимов, Шешко, Афиногентов, Михайловский, Валентина Сермяжко и другие.

Еще дальше — ветераны гражданской войны Иосиф Коско, Василий Каледа, Юлиан Жардецкий…

Вместе с белорусами и русскими в одних рядах проходили и удмурт Андрей Ларионов, и татарин Рахматул Мухамендяров и армянин Аркадий Оганесян, и еврей Долик Сорин.

Все они боролись за скорейшее освобождение родной страны от ненавистных фашистских захватчиков.

Снова и снова идут колонны партизан. Проходят бригады «Буревестник», имени Ворошилова, «Беларусь». Казалось, колоннам не будет конца. Шли партизаны разных возрастов, в различной одежде, с разнообразным оружием — с минометами, пулеметами, автоматами; катились пушки.

Вот она, сила народная!

«Крепка дружба наших народов! В этом наша сила. Мы вместе, нами руководит наша Коммунистическая партия, и поэтому нам не страшны никакие интервенты», — подумал я, глядя на проходящие мимо трибуны колонны партизан.

Уроки истории говорят: кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет.

Я обращаюсь к молодежи, к вам, мои дорогие читатели, строители коммунизма — школьники и студенты, рабочие и воины, инженеры и чекисты… Старшее поколение, не жалея жизни, сражалось на всех фронтах за Советскую власть и защитило ее от заговоров и атак контрреволюции, белогвардейщины и нашествий иностранных интервентов. Вам, идущим дорогами отцов и дедов ваших, мы передаем эстафету грядущего и надеемся, верим: вы будете достойными подвигов своих отцов, сумеете зорко охранять великие завоевания Октября, высоко нести непобедимое ленинское знамя труда и борьбы. И помните, что нет больше чести, чем быть патриотом своей Родины, отдавать ей все свои силы, энергию и молодую страсть, а если нужно — и жизнь.

Мне уже больше семидесяти лет. Теперь главные мысли у меня — о судьбе поколения, которое идет следом за нами.

Молодым нередко кажется, что все интересное уже сделано до них. Заблуждение. Это от избытка жизненных сил и свойственного юности нетерпения: хочется враз свершить что-то крупное. Не сразу это делается. В то же время ум бороды не ждет. Не ждет бороды и подвиг.

Большинство людей, названных в книге, — молодежь в возрасте восемнадцати — двадцати пяти лет. Жили они в суровое и тяжелое время, но сумели почувствовать чутким сердцем и понять умом, где их место, когда шла борьба против немецко-фашистских захватчиков.

Сознавать себя полноправным и деятельным участником исторического процесса — вот что прежде всего необходимо тем, кто нынче молод и жаждет подвигов. Не только на войне совершаются они. Каждый день может стать подвигом, если прожит он не кое-как, а с высоким гражданским смыслом.

Деды и отцы оставляют юным великое наследство — страну социализма и революционные традиции. Героизм в советскую эпоху стал массовым, превратился в органическую потребность человека.

Я склоняю голову перед павшими в борьбе. Многие мои боевые друзья погибли в открытом бою и в застенках гитлеровцев. Некоторые умерли от ран и болезней. Но многие ветераны живут, даже друзья партизанской молодости, участники борьбы трудящихся Западной Белоруссии против польских захватчиков в 1920—1925 годы. Бывший мой заместитель, участник столбцовской и многих других операций Филипп Матвеевич Яблонский, проживает ныне в Молодечно. В Отечественную войну находился в действующей армии, был ранен, награжден орденами и медалями. Сейчас он пенсионер, однако и по сей день не оставляет работу — заведует гортопом. Старый подпольщик бодр, крепок, зимой купается в проруби.

Бывшим командирам боевых повстанческих групп 20-х годов — Адаму Никаноровичу Дзику, Константину Николаевичу Такушевичу и Антону Андреевичу Абановичу — правительство республики установило персональные пенсии. Живут они в родной Белоруссии.

В Москве я часто встречаюсь с белорусским партизаном 1920—1925 годов и добровольцем испанской войны пенсионером Никоном Григорьевичем Коваленко.

Приезжая в Минск и другие белорусские города, навещаю соратников по отряду — Константина Прокофьевича Сермяжко и его жену Валентину Михайловну, Константина Федоровича Усольцева, Алексея Семеновича Михайловского, бывших командиров разведывательно-диверсионных групп Георгия Николаевича Красницкого, Кузьму Лаврентьевича Матузова, Константина Илларионовича Мурашко, Федора Васильевича Боровика и многих других. Все они работают на ответственных постах, растят детей, некоторые, подобно мне, стали уже дедушками.

Десятки бывших бойцов и командиров отряда после войны остались в Белоруссии, хотя прежде жили далеко от нее. Видимо, земля, за которую сражались, не щадя жизни, стала для них родной. Так произошло с сибиряком Константином Федоровичем Усольцевым, ныне главврачом Гомельской психиатрической больницы, старшиной Алексеем Семеновичем Михайловским из Татарии и сержантом Федором Васильевичем Назаровым (ныне оба на пенсии). Михайловский работал вторым секретарем райкома партии в Смолевичах, а Назаров — на хозяйственной работе в Минске.

Я переписываюсь с двумястами бывшими сослуживцами. Почти все они побывали у меня в Москве, в красивом десятиэтажном доме близ Ленинского проспекта, где сейчас моя квартира.

Из окон квартиры далеко видны жилые кварталы. По вечерам над крышами сгущается сиреневое марево, неторопливо опускаются сумерки. В этот час я обычно отрываюсь от своих дел, выхожу на балкон и думаю о тех, кого довелось повстречать на долгом жизненном пути.

Сколько лет миновало, а по ночам мне все еще снятся боевые эпизоды, черные мундиры карателей, идущих цепью и стреляющих из автоматов. И хочется тогда встать и преградить им путь.

Если понадобится, я готов исполнить свой воинский долг.

Станислав Алексеевич Ваупшасов — командир отряда, член Минского подпольного горкома партии 3-го созыва.

Георгий Семенович Морозкин — комиссар отряда.

Дмитрий Александрович Меньшиков — начальник разведки отряда.

Иван Леонович Сацункевич — комиссар партизанского отряда «Разгром», первый секретарь Минского межрайкома партии.

Михаил Петрович Гуринович — оперативный работник отряда.

Константин Федорович Усольцев — командир 2-й роты.

Федор Васильевич Боровик — разведчик и диверсант-подрывник.

Олег Мартынович Фолитар — разведчик, подпольщик Минска, исполнитель ряда диверсий.

Константин Илларионович Мурашко — командир подпольной группы в г. Минске.

Савелий Константинович Лещеня — секретарь Минского подпольного горкома партии.

Георгий Николаевич Машков — секретарь Минского подпольного горкома партии.

Александр Демьянович Сакевич — редактор подпольной газеты «Минский большевик».

Михаил Павлович Иванов — подпольщик.

Словак Ян Голас — боец отряда.

ПОДПОЛЬЩИЦЫ г. МИНСКА:

Зоя Николаевна Василевская.

Александра Петровна Никитина.

Галина Владимировна Циркун.

Ульяна Николаевна Козлова.

* * *

Ионас Ионович Вильджюнас — командир литовского партизанского отряда.

Раиса Алексеевна Волчек — подпольщица г. Минска.

Антон Семенович Кирдун — командир роты, затем — помначштаба отряда.

Александр Федорович Козлов — начальник штаба отряда.

Константин Прокофьевич Сермяжко — командир диверсионных групп и заместитель по политчасти командира отряда.

Группа партизан. В первом ряду (слева направо): лейтенант Тимофей Иванович Кусков, Петр Павлович Ванкевич, Константин Прокофьевич Сермяжко. Во втором ряду: Мария Антоновна Белезяко, Алексей Григорьевич Николаев. В третьем ряду: Сергей Романович Белохвостик, Михаил Епифин и Н. Никольский.

Валентина Михайловна Сермяжко — разведчица и секретарь комсомольской организации отряда.

Партизаны отряда «Градова» (слева). На переднем плане (с автоматом и маузером) командир отряда подполковник С. А. Ваупшасов беседует с бойцами и офицерами Красной Армии. Июнь 1944 года.

Слева направо: начальник разведки партизанской бригады «Дяди Коли» Иван Федорович Золотарь, Елена Григорьевна Мазаник и партизанка бригады «Дяди Коли» Надежда Викторовна Троян.

В нижнем ряду (слева направо): Капитолина Михайловна Гурьева (ныне Довбыш), Станислав Алексеевич Ваупшасов, Андрей Людвигович Касперович. Во втором ряду: Бронислав Андреевич Касперович, Кузьма Ларионович Матузов, Довбыш (муж К. М. Гурьевой), У. Н. Козлова, Дарья Николаевна Одинцова.

На снимке в первом ряду (слева направо): Степан Степанович Манкович — секретарь Бегомльского подпольного райкома партии, комиссар партизанской бригады «Железняк»; Станислав Алексеевич Ваупшасов; Петр Леонтьевич Червинский — командир спецгруппы на Смоленщине и в БССР; Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко — начальник ЦШПД и первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии; П. Кривоносов; Петр Петрович Вершигора — начальник разведки в соединении Ковпака и командир партизанской дивизии в последние дни войны.

Во втором ряду (слева направо): Федор Григорьевич Марков — командир партизанской бригады им. Ворошилова; Григорий Михайлович Линьков — командир отряда «Бати»; А. Жданович; И. М. Карданович — уполномоченный ЦК КП(б) Белоруссии по Могилевской области; Петр Карпович Игнатов — бывший командир партизанского отряда имени братьев Игнатовых.

Примечания

  1. Оговариваюсь для точности: у нас комиссара по штату не было, а был заместитель командира по политической части.
  2. Что же предстоит мне,
    Новая любовь или гибель?..
  3. «Советская Белоруссия» № 50, 8 мая 1943 г.
  4. Б. Рудзянко после войны был разоблачен и понес заслуженное наказание.
  5. «О партийном подполье в Минске в годы Великой Отечественной войны». Минск, 1961, стр. 15.
  6. Партархив ЦК КПБ, протоколы заседаний Минского подпольного ГК КП(б)Б, лл. 1—2.
  7. Там же, ф. 4, оп. 33-А, д. 659, лл. 14—15.