Отвоёванная весна. Александр Сабуров Книга 2. Провозвестники победы

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Партийная конференция

Северо-западнее Киева на карте можно разглядеть почти правильный прямоугольник, образованный красными черточками железных дорог. Правая его сторона — линия, соединяющая Мозырь и Коростень, нижняя — линия Коростень – Сарны, левая — дорога Сарны — Лунинец и, наконец, верхняя — Лунинец — Мозырь.

На карте этот прямоугольник кажется совсем небольшим, на самом же деле длина каждого из его сторон 150-200 километров. Весь он залит бледно-зеленой краской — так обозначаются густые леса. Многочисленные голубые жилки — реки и речушки. Заштрихованные пятна — болота. Этот лесной край стал теперь нашей Малой советской землей. Центр ее — небольшая деревня Селизовка, где разместился штаб нашего соединения. Здесь разрабатывались планы новых ударов по врагу. Здесь были госпиталь и мастерские. Здесь выходила наша газета «Партизанская правда» и печатались листовки.

Селизовка стала магнитом, притягивавшим людей со всех сторон. Лезли сюда и гитлеровцы. Но для того чтобы сунуться в леса, переполненные партизанами, фашистам требовалось собрать не менее трех дивизий. А это не так просто было сделать — Советская Армия на фронте все крепче била гитлеровцев. Они вынуждены были везти из Европы новые и новые войска. На всем же пути до фронта действовали партизаны. Поэтому нередко случалось, что солдаты и офицеры, направлявшиеся на передовую, прямо с дороги попадали в госпитали или на кладбище. Чтобы хоть частично обезопасить дороги, соединявшие Германию с Восточным фронтом, гитлеровцы должны были день и ночь охранять мосты, станции, железнодорожные пути. Вот почему они не могли сразу собрать достаточные силы для разгрома нашей партизанской базы. Вот почему до поры до времени мы чувствовали себя относительно спокойно. Конечно, только до поры до времени! Мы знали: рано или поздно враг попытается покончить с партизанами… А пока жизнь в Селизовке шла своим чередом.

Сегодня 6 декабря — ничем не примечательный партизанский день. Возле дома, где обосновался штаб отряда Шитова, толпится народ. Люди терпеливо ждут своей очереди: они пришли «записываться в партизаны». Командиры вызывают их по одному, подолгу беседуют: не каждому по плечу тяжелая партизанская жизнь.

…А начальника хозяйственной части Федора Сергеевича Коротченко одолевают свои заботы. Партизаны захватили у немцев много коров. Кормить их нечем. И наш гораздый на выдумки «завхоз» решил изготовлять самодельные консервы. Партизанские повара в больших котлах варят мясо, потом укладывают его в бочки и заливают жиром. Оказалось, что не хватает бочек, и Федор Сергеевич ведет сложные переговоры с жителями окрестных сел. Те хотят «разжиться у партизан» винтовками и патронами. Коротченко предлагает менять винтовки на бочки или, в крайнем случае, на ящики. «Договаривающиеся стороны» вырабатывают условия этого необычного обмена.

Буквально не закрывается дверь дома, где разместилась политическая часть штаба. Газеты и листовки идут нарасхват, и наша слабосильная типография едва успевает их печатать.

Ранним утром я обходил наше большое и шумное хозяйство. Радостно было видеть, как многолюдно в нашей Селизовке, как к партизанам валом валит народ. А вот шедший рядом со мной Петрушенко был мрачен.

— Я прошу, — хмуро говорил он, — строго наказать командирам отрядов — пусть тщательно проверяют каждого, кто приходит. Среди громадного потока людей гитлеровцам легко забросить своих агентов. Не мне вам объяснять, что это значит.

Он пристально смотрит на меня, как бы стараясь внушить мне свою тревогу. Потом, после раздумья, взволнованно продолжает:

— Поверьте, Александр Николаевич, это не излишняя подозрительность. Нет! У меня из головы не выходит трагический случай с Боровиком. Я точно знаю: нами серьезно занялось гестапо. Самый простой для них путь — перебить наших опытных командиров. Взрыв мины, от которого погиб Иван Федорович, только начало… А трое солдат, пойманных Заварзиным в лесу под Ромезами? Они тоже минировали дороги! Да что говорить, подобных примеров более чем достаточно. Знали бы вы, каких подлецов я накануне допрашивал… И вся эта нечисть пыталась пробраться к нам. Только дорожка оказалась для нее скользкой.

Костя взглянул на часы и заторопился:

— Пройдемте ко мне. Через несколько минут доставят резидента Гиммлера. Помните, я докладывал о Морском Коте? Сегодня есть время познакомиться с ним поближе.

Перед нами пожилой человек небольшого роста, в аккуратном костюме старинного покроя. Его круглое лицо обрамляет сизая бородка. В серых глазах застыла настороженность. Внешне он спокоен. Только слегка подергивается неестественно тонкий нос да на бледных щеках проступают красноватые пятна.

Мы предлагаем арестованному сесть.

— Как чувствуете себя в наших партизанских условиях?

— Сердечно благодарю господина командующего за внимание и прошу об одном: ускорьте расстрел. У меня и моей спутницы нет выбора. Смерть неизбежна. А расстреляете нас вы или наши хозяева — это, в конечном счете, безразлично.

Он тихонько, стараясь запрятать тревогу, постучал пальцами по столу. Тонкие губы дрогнули, растянулись в жалобной улыбке, интеллигентное лицо стало печальным.

— Старик я уже… Пожил — и хватит… Сам променял тихую, но голодную жизнь на эту — беспокойную и опасную…

— Кем ехали работать?

— Переводчиком.

— Давно занимаетесь этим?

— Это моя профессия.

— Когда выехали из Германии?

— Два месяца назад.

— Войск в Германии много?

— Кто их знает… Я служил на текстильной фабрике.

— Переводчиком?

— Так точно. Там работали французы. У меня от них много подарков..

Петрушенко лукаво посмотрел на шпиона и украдкой что-то записал. Я еще некоторое время беседовал с арестованным о его профессии, потом как бы невзначай обратился к Косте:

— Когда прибудут к нам самолеты из Москвы?

— Должно быть, дней через десять, — не задумываясь ответил он.

— Тогда попробуйте пока использовать арестованных. Пусть переводят захваченные документы…

— Правильно, — горячо поддержал мою мысль Петрушенко. — Может быть, и госпожу отправим в Москву? — В этот момент Костя был похож на рыбака, который готов ждать сколько угодно, лишь бы клюнуло.

— Простите, господа. Но моя спутница, она же немка. — Шпион снова постучал пальцами по столу. — А я русский. Бывший, правда, — попытался он пошутить.

Да, умирать он уже явно не хотел. И не хотел ехать в Москву со своей напарницей.

— Вы согласились бы работать в Москве? — с улыбкой спросил Петрушенко.

Кот тоже улыбнулся, почтительно наклонился в сторону Кости, видимо, ожидая разъяснений. А его цепкие глаза уже впились в фотографию, которую Петрушенко небрежно вертел в руках. Так и не дождавшись уточнений, арестованный наконец решил ответить на заданный вопрос:

— Коммунист из меня, господа, не получится. Физическим трудом заниматься я стар. Быть чиновником — надо заслужить доверие. Просто не знаю, что вам и сказать…

— Понимаете, — задушевно заговорил Костя, — все, что может сделать человек, должно принадлежать обществу. А кто получал пользу от вашей работы?

— Народ, — убежденно заявил господин.

Петрушенко пристально посмотрел на Кота, и я почувствовал: сейчас начнется решительная схватка.

— Хорошо, — произнес Костя, протягивая одну из фотографий шпиона, доставленную нам Станиславом. — Вы были текстильщиком в Бельгии? На кого, работали?

Глаза арестованного растерянно забегали, но он быстро овладел собой и с виноватой улыбкой произнес:

— Извините, на фабриканта.

— На какого?

— На французского.

— А чьим подданным были?

— Немецким.

— Значит, все эти годы занимаетесь разведкой?

— Не отрицаю, — натянуто засмеялся Кот, — только добавьте — коммерческой разведкой, не более.

— Посмотрите теперь на этот снимок!

— У вас была удачная операция, — нагло ответил господин. — Давно ли, если это можно знать? И кто стал жертвой?

— Не волнуйтесь, господин резидент. Эти копии доставлены из Берлина. А подлинники находятся там, где им положено быть. Никто и не подозревает, что с них сняты копии. Посмотрите, — Костя протянул ему оба снимка, — работа датирована октябрем сорок второго года. Как видите, это произошло совсем недавно.

Шпион внимательно посмотрел на фотографии, словно впервые их видел, и возвратил Косте.

— Хорошая работа. Теперь мне все понятно. Скажу откровенно: гестапо пыталось втянуть меня в антительмановскую разведку. Попробовали. Способностей не нашли. Получилась неудача…

Наступила пауза. Петрушенко вынул третью фотографию.

— Вы были в августе прошлого года в Кенигсберге?

Брови резидента дрогнули. Он чуть заметно кивнул.

— По этим бумагам?

— Да.

— А в словацкую дивизию ехали с этим? — И Костя показал карточку с четырьмя печатями.

Шпион на мгновение закрыл глаза. Потом, не отвечая на вопрос, обратился ко мне:

— Позвольте размять ноги, ревматизм у меня…

Походив по комнате, он резко повернулся к нам.

— Вы сможете отправить меня в Москву? — И получив утвердительный ответ, заговорил медленно, словно тяжело раздумывая: — Очень благодарен вам, господин командующий, и вам, господин капитан, что все обошлось без допросов. Мы легко поняли друг друга. Дело военное, и мне понятно, что с этим не медлят…

Петрушенко порылся в сумке, вынул записную книжицу и протянул шпиону.

— Ваша?

— Моя.

В записной книжке были зашифрованы многие сведения, представлявшие несомненный интерес.

— С Гиммлером вы давно встречались?

— Недели за две до того, как попал к вам.

— Где?

— В лесу под Винницей, в ставке фюрера. Но задание мне давал полковник. По его сведениям, в словацкой дивизии большое подполье, созданное английской разведкой. Туда меня и послали переводчиком…

— Значит, в словацкой дивизии имеется английское подполье?

— Полковник обращал мое внимание на какого-то Репкина. Предполагают, что он коммунист. Организация, — видимо, небольшая, но активная. Полковник предупредил: Репкин — офицер, имеет отношение к штабным документам, передает сведения белорусским партизанам. А в списке, который вы у меня отобрали, фамилии подозреваемых словацких офицеров…

Мы еще долго допрашивали шпиона. Когда его стали уводить, он взмолился:

— Господа, очень прошу, чтобы о нашем разговоре не узнала эта старая тварь. Пардон, я говорю о моей спутнице…

— Кстати, что вам известно об этой женщине?

— Я мало знаю о ней… Думаю, что ее подсунули дублером. Слышал, что перед войной она с группой норвежских туристов была в Ленинграде. Эта особа — опасная штучка.

Морского Кота увели. Мы с Петрушенко решили поближе познакомиться с его напарницей.

Высокая фрау остановилась перед столом.

— С какой задачей вы ехали в Мозырь? Отвечайте только правду.

— Я уже говорила: следить за этим старым чертом. Моя роль здесь ничтожная. Первая скрипка, господин командующий, мой супруг-прохвост. Это он должен был руками словаков наставить вам синяков.

— Не скромничайте! Оба вы — одного поля ягоды! .

— Это он настраивает вас против меня, проклятый провокатор. А моя работа чистая, провокациями не занималась.

Костя тщательно записывал показания. А я, волнуясь, непрерывно ходил из угла в угол. Было ясно, гиммлеровская разведка в упор нацелена на нас и не зря рискует такими опытными шпионами, как Морской Кот и эта волчица.

— Хорошо начал операцию Таратуто, да бесславно закончил, — ошарашил меня Бородачев, едва мы с Богатырем переступили порог штаба.

— Оставил Словечно?..

— Пока нет. Но сообщает, что до рассвета вынужден будет отойти.

Для переживаний не было времени. Требовались срочные меры.

— Пишите приказ отряду Иванова: «Срочно выйти к городу Словечно и совместно с отрядом Таратуты окончательно очистить город от противника и закрепиться в нем».

Когда Бородачев закончил писать, я продиктовал второй приказ: «Реве. Срочно двигаться к городу Словечно.»

— Стоит ли, Александр Николаевич, перебрасывать отряд Ревы, — засомневался Бородачев. — Иванов с Таратутой вполне справятся.

— Неизвестно.

— Может быть, вообще оставить Словечно и выбрать другой объект для нападения? — осторожно спросил Бородачев и покосился на меня. — Трудный это орешек…

Я промолчал. Начальник штаба тяжело вздохнул. Мы поняли друг друга без слов. Не в наших правилах было отказываться от задуманного. Враг должен знать: раз партизаны начали наступление — они доведут его до конца. Да и объект был выбран не случайно. В этом маленьком городке гитлеровцы держали большие запасы продуктов. А наши припасы сильно сократились: партизанская семья очень выросла за последнее время.

Мы рассматривали карты, когда примчался связкой. Таратуто оставил Словечно, так как фашисты подтянули новые войска.

— Неужели они начали общее наступление? — встревожился Бородачев.

— Поедем… посмотрим на месте, что и как, — предложил я.

…С высокого холма хорошо были видны в бинокль фашистские солдаты на окраине Словечно.

Некоторые из них перестреливались с партизанами подошедшего отряда Иванова, остальные спешно рыли окопы.

«Окапываетесь, — подумал я, — это хорошо. Значит, наступать не собираетесь. Значит, силенки маловато». Не успел я поделиться своими соображениями с комиссаром и начальником штаба, как к нам подбежал Иванов.

— И о чем только думает Таратуто! — закричал он еще издали. — Я привел на помощь свой отряд, а он отступил. Выходит, зря мы полезли в самое пекло! Нам одним города не взять…

— Ладно, — сказал я, — выводи своих партизан из боя, а мы поедем к Таратуте. Жди приказа.

Мы с комиссаром и начальником штаба приехали в деревню Тхорынь, куда отступил Таратуто. Оказалось, что сюда уже подошел со своим отрядом Рева.

Отчитав Таратуту за поспешный отход, мы вместе наметили новый план наступления. Главная роль в этом плане отводилась отряду под командованием Ревы. Два других отряда должны были ему помогать и следить за дорогами: если фашисты попытаются подтянуть к Словечно новые войска — отбросить их!

— Готовьте побольше машин да подвод, — сказал Бородачеву Рева.

— Зачем?

— Как зачем? Трофеи возить…

Вскоре новый бой закипел за Словечно.

Над дорогой, по которой двигались наши партизаны, показались самолеты со словацкими опознавательными знаками на крыльях. Дорога опустела. Самолеты покружили над ней, потом свернули к лесу и сбросили свой смертоносный груз в болото. Быстро построившись, бойцы снова устремились вперед. Три красные ракеты, взлетевшие в небо, возвестили, как было условлено, что отряд Ревы ворвался в город.

«Только бы удалось закрепиться», — подумал я и направился к отряду Таратуты. Отряд этот, как уже говорилось, должен был следить, чтобы к фашистам в Словечно не подошло подкрепление. Оказывается, мы правильно все рассчитали. Гитлеровцы появились именно там, где устроил засаду Таратуто. Их накрыл десяток наших пулеметов. После небольшой заминки фашисты пришли в себя, развернулись в цепи и начали наступать. По пути им предстояло перебраться через речку Ясинец. К счастью, Будзиловский со своими пушками был уже здесь.

— Товарищ командир, — жарко шептал он мне, — пусть перейдут речку, а луг у меня на прицеле. Пусть идут!

Словно услышав приглашение Будзиловского, гитлеровцы ринулись вперед, и тогда убедительно заговорила наша артиллерия. Враги бросились в лес. Там офицеры кое-как привели в порядок свое потрепанное войско и попытались подойти к Словечно с другой стороны. Но тут врага ждал новый сюрприз: семьсот партизан отряда Иванова.

Гитлеровцы в Словечно так и не дождались подмоги, но, все еще рассчитывая на нее, продолжали отчаянно сопротивляться. Наступила ночь. Над городом появилось зарево пожаров. Реву я отыскал в доме бургомистра. В богато обставленной столовой Петрушенко и Богатырь допрашивали хозяина дома.

— Значит, городским головой были? — спросил я предателя.

— Ну який вин голова, колы в нужнике захоронился, — смеясь сказал Рева. — Пошли подивимся, як наши дела, — вдруг перешел он на серьезный тон.

За ночь партизанам удалось отбить всего несколько домов.

Новый день вставал над дымящимся пепелищем, но бой не затихал. В одной части Словечно были партизаны, в другой — немцы.

В центре виднелось двухэтажное кирпичное здание: здесь засело основное ядро фашистского гарнизона. Здание стояло на таком выгодном месте, что из него простреливались все прилегающие к центру улицы. Наши артиллеристы попробовали бить по нему, но 76-миллимстровые снаряды не пробивали толстые стены старинного строения.

Я вовремя подошел к обескураженным артиллеристам. На площади и перед зданием виднелись убитые гитлеровцы. Среди них здоровенный офицер. От него ползком к нам пробирался Волчков. Из окон здания фашисты открыли по нему пулеметный огонь.

— Убьют парня… И зачем он туда лазил? — возмутился я.

— Одни письма и никаких документов, — через несколько минут докладывал Волчков.

— А во внутренний карман заглядывал? — спросил его командир взвода Кротов.

— Разве туда доберешься, — беспомощно развел руками Волчков. — Эту тушу не повернешь.

Кротов ничего не ответил.

Не прошло и пяти минут, как я заметил нового пластуна, подбиравшегося к злополучному толстяку. Из здания снова открыли шквальный огонь, наши артиллеристы ответили.

Разрывы снарядов отвлекли внимание фашистов, и Кротов (это был он) упорно полз вперед. Вот он приблизился, перевернул фашиста, и вдруг… убитый ожил и вцепился в партизана. Мы замерли… Кротов быстро выстрелил, и гитлеровец повалился на землю.

Мы вздохнули с облегчением только тогда, когда Кротов благополучно вернулся. Оказалось, что офицер притворялся мертвым. Это ему долго удавалось. Он даже не шевельнулся, когда его обыскивал сначала Волчков, а затем переворачивал Кротов. А потом не выдержал.

В небе появились шесть словацких самолетов и развернулись для бомбардировки. Фашисты ракетами показали им на занятую партизанами часть города. Партизаны, в свою очередь, запустили ракеты в сторону расположения фашистов. Так повторялось несколько раз, а самолеты все кружили. словно уточняли для себя цель. Потом обрушились на позиции немцев.

Воспользовавшись коротким замешательством в стане врага, мы усилили натиск и продвинулись еще на один квартал. Каменный дом, где засели эсэсовцы, оказался в окружении.

В этот момент послышались частые выстрелы со стороны дороги, ведущей в Словечно. Там был в засаде отряд Таратуты. Видимо, гитлеровцы снова пытались пробиться в город. Я поехал туда.

Около дома бургомистра меня остановил начальник хозяйственной части соединения Федор Сергеевич Коротченко.

— Загружаем зерном обоз и направляем вместе со скотом в Селизовку, — доложил он. — Зерна тут, наверное, не одна тысяча тонн. Решил вывозить его машинами в деревню Тхорынь — близко и дорога хорошая. Заберем, что успеем.

— Сколько ходит машин?

— Сейчас двенадцать четырехтонных. Павел Федорович обещал дать еще две. И овощей много засоленных. Будем брать?

— Потом. В последнюю очередь. Сначала хлеб…

Тревога за участок Таратуты была не напрасной. Из Овруча на выручку гарнизона Словечно подходил целый батальон. Однако вскоре выяснилось, что это словаки. Они развернулись на большом расстоянии от отряда Таратуты и открыли интенсивный огонь… в воздух. Затем, будто в панике, хотя по ним никто не стрелял, словаки ушли обратно в Овруч.

Было совсем темно, когда я возвращался в Словечно через Тхорынь. Навстречу, сияя фарами, на большой скорости мчалась партизанская автоколонна с зерном. Порожние машины спешили за грузом в Словечно. Расстояние здесь было небольшое, машины оборачивались быстро, и создавалось впечатление, что их очень много. Партизаны впервые были свидетелями замечательного зрелища: в Словечно еще идет бой, а наши уже возят трофеи. Да не на лошадях, а целой автоколонной!

— Ну, значит, не пропадет наш брат-партизан. Хлебом Гитлер в достатке обеспечил! — довольно улыбаясь, заметил мой шофер Степан Лесин.

— Весь вопрос в том, как сохранить его.

— Это проще простого, товарищ командир. Зерно сухое. Прикажите Коротченко мобилизовать стариков бочкотару мастерить. Ящики тоже сгодятся. Просмолить их надо, засыпать туда зерно и закопать. Тогда больше года пролежит — и ничего не случится. Верно говорю!

«Дельный совет, — подумал я, — хорошо бы заложить такие базы не только у нас, но и в других районах».

…А фашистский гарнизон в Словечно по-прежнему сопротивлялся.

— Пришлось даже несколько домов оставить, — рассказывает мне Богатырь. — Замучило нас каменное здание: нет спасения от обстрела. Но, кажется, нашли способ покончить с ним.

— Взорвать?

— Нет, Рева придумал другое… Пойдем посмотрим.

Партизаны из отряда Ревы взяли большую копну соломы, облили ее мазутом и двумя длинными канатами начали подтягивать к дому.

— Ничего не выйдет из этой затеи, — сказал я Богатырю. — Кто ее направит к двери? Место открытое, не подойдешь.

— Подожди, тут все предусмотрено.

Действительно, нашли выход: с помощью третьего каната, за который тянули сидевшие в укрытии бойцы, копну заставили обогнуть углы дома и подползти прямо к дверям.

Рева подбежал к пулеметам, ленты которых были набиты зажигательными пулями.

— Ну, хлопцы, устроим фрицам иллюминацию!

Заговорили «максимы», копна вспыхнула, огонь захлестнул коридор, и тотчас раздались оглушительные взрывы. Послышались крики, неистовая брань… Из окон верхнего этажа начали выпрыгивать фашисты. Как бы догоняя их, в проемах окон показались языки пламени.

За моей спиной раздался восхищенный голос Петрушенко.

— Вот это по-нашему! Надо отучить зверье прятаться за стенки. Пусть знают: партизаны если не убьют, то сожгут! — И уже спокойно сообщил: — Приехал с докладом Бородачев.

Мы отправились на квартиру бургомистра. Факелы пожарищ освещали Словечно. Дым и копоть стлались в воздухе. Яркие лучи фар снующих вокруг машин рассекали темень. Гул моторов разносился далеко над холмистым полем.

Перед окнами особняка застыли две немецкие грузовые машины. Вокруг суетились партизаны. Оказывается, грузовики подкатили незадолго до нас — подвезли запасы сражающемуся гитлеровскому гарнизону, да нарвались на партизан.

Рева первым влез в машину и закричал оттуда.

— Хлопцы, це ж они привезли нам подарок! Тут боеприпасов больше, чем мы израсходовали за всю операцию. И обмундирование, и чоботы. И еще что-то…

Было очень кстати, что немцы «любезно» доставили нам в Словечно столь ценный груз. К тому же две тяжелые грузовые машины помогли нам вывезти не один десяток тони зерна в партизанские закрома.

Продолжительный, трудный бой за Словечно длился тридцать семь часов и закончился полной победой партизан.

Штаб разместился в роскошном кабинете бургомистра. Богатырь, Рева и я внимательно слушаем Бородачева. Надев очки, он подвинул к себе настольную керосиновую лампу со старинным абажуром и читает:

«Во исполнение вашего приказа вверенный мне отряд провел несколько боевых операций в Киевской области. Юго-восточней железнодорожной станции Терещинской пустили под откос два воинских эшелона с техникой, следовавших на восток. Уничтожено 15 тягачей, 10 орудий, 2 паровоза, 19 вагонов. Отрядом совершен налет на гарнизон эсэсовских войск. Убито 22 гитлеровца. Много раненых противнику удалось вывезти в госпиталь г. Киева. Взяты трофеи: пулеметов — 6, винтовок — 65, автоматов — 3, револьверов — 5. В этом бою пали смертью храбрых шесть партизан.

В результате переговоров в отряд перешло с оружием сто семь полицейских…»

Бородачев перевел дыхание и закончил:

— Донесение подписал командир отряда Селивоненко.

— Скажи, пожалуйста, як повезло Селивоненко, — с завистью произносит Рева. — Це наверняка работа взвода моего Калашникова.

— Насчет вашего Калашникова, Павел Федорович, не спешите. Он ушел из Киевской области. Есть донесение. Я доложу отдельно, — замечает Бородачев.

— А все же правильно мы поступили, — задумчиво говорит Богатырь, — что не завязали войну с полицией. Теперь фашисты не могут ей доверять. Значит, ни полицейские, ни словаки не станут воевать против нас. Придется господам арийцам самим отведать партизанских оплеух, вроде сегодняшней…

Я слушаю боевых друзей и думаю: «Куда теперь бросят фашисты свои силы — на Житомирщину или Киевщину? И там, и там земля горит у них под ногами».

Мои мысли снова прерывает торжественный голос Бородачева:

— «Приказ №61 отрядом выполнен. В Ровенской области, в Клесувском районе взята станция Томашгруд на железной дороге Сарны — Коростень. Все станционное оборудование выведено из строя. Разрушено на протяжении нескольких километров железнодорожное полотно. Отряд удачным маневром захватил железнодорожную станцию Остки. В пятнадцати деревнях созданы группы самообороны. Обстановка вполне позволяет развернуть в области партизанское движение. Задерживаюсь для проведения дополнительных операций. Командир отряда «За Родину».

Иван Федоров».

— Значит, вопреки утверждениям Геббельса и гаулейтера Украины Коха, партизанское движение растет и на землях Западной Украины, — бросил Богатырь.

— Разрешите, товарищ комиссар, доложить остальные донесения, — приподнято-официальным тоном произносит Бородачев. — Вот что сообщает Волков:

«Нашей партизанской группой спущен под откос эшелон с офицерским составом, следовавший на Сталинградский фронт. В результате крушения убито до четырехсот человек».

— Молодец Волков! — горячо откликается Петрушенко. — Хороший эшелон гробанул.

— Но у него не все благополучно, Константин Петрович, — настораживает нас Бородачев и продолжает читать донесение:

«Ваш приказ о назначении Яворского командиром отряда Славутского района мною был объявлен местной группе партизан. После этого Яворский был убит в лесу неизвестно кем. Прошу дать приказ о назначении командиром отряда товарища Одухи. В состав местного отряда наши семнадцать партизан приняты без особого энтузиазма».

— Тут не обошлось без руки украинско-немецких националистов, уверенно комментирует услышанное Петрушенко.

— Подготовьте радиограмму Волкову, Илья Иванович. Пусть назначает командира. И сообщите, что к нему выходит с отрядом Шитов. На днях из состава нашего соединения выделим еще один партизанский отряд и также направим в район Славуты. Шитов возглавит партизанское соединение в составе этих трех отрядов.

— Это полностью оздоровит обстановку, поддерживает меня Богатырь.

— Боюсь, товарищи, что наше решение невыполнимо, — осторожно роняет Бородачев. — Радиограмма генерала Строкача отменяет предложенный нами план развития боевых действий на Правобережье Днепра.

Это известие вывело всех из равновесия. Начисто отметалось то, что было предложено в результате долгих раздумий, на основе большого опыта. Мы, например, не случайно послали отряд Федорова в Ровенскую область. Учли, что сам Федоров работал там до войны, его хорошо знали, и он знал людей, знал местные условия. Или Селивоненко! Его отряд уже освоился на Киевщине, наладил связь с подпольщиками… А теперь надо приказать, чтобы все бросил, чтобы уходил в другое место?

После долгих споров решили отстаивать свой план. Передали радиограмму в Москву, в ЦК партии с просьбой отменить приказ Украинского штаба партизанского движения.

— У меня еще не все. Александр Николаевич, — как всегда, невозмутимо замечает Бородачев. — В донесении Волков сообщает, что Станислав был у Половцева в Остроге.

— Давайте, давайте! — загорелся Костя.

— «Станислав благополучно вернулся. С Половцевым встречался парашютист из Лондона и дал ему задание принять срочные меры. чтобы прекратить переход словаков к партизанам. Половцев попытался возражать, заявил, что Советская Армия является союзницей английской и американской армий. Капитан из Лондона ответил на это, что разведка ни в какие союзы не вступает..»

Начальник штаба умолк, словно давая нам возможность осмыслить услышанное. Потом тщательно протер очки и снова склонился над текстом донесения:

«Половцев еще просил передать, что Калашников, рекламировавший себя секретарем Киевского обкома партии, агент гестапо. Станет навязывать вам связь, будьте осторожны. Им будут сделаны попытки также установить связь со словацкими офицерами, в том числе с Репкиным. Калашников имеет задание выяснить, с кем связаны словацкие офицеры: с Лондоном или Москвой?»

— А как же мой Калашников? — опять всполошился Рева. — Выходит, погиб? И хлопцы его погибли? Весь взвод?

— Минуточку, — заторопился Бородачев, роясь в бумагах. — Куда я девал донесение Селивоненко? Там как раз есть сообщение о взводе вашего Калашникова… Ага, вот оно:

«В лес Иваньковского района, где должна была состояться встреча секретаря Киевского обкома партии Калашникова с вами, заранее вышел со своим взводом Калашников из отряда Ревы для обеспечения безопасности. На вторую ночь партизаны неожиданно были окружены эсэсовскими войсками, прибывшими из Киева. Нашему Калашникову со взводом удалось вырваться из окружения, но эсэсовцы, видимо, имели приказ во что бы то ни стало уничтожить партизан. На преследование одного взвода были брошены большие силы. Моя разведка доложила, что взвод ушел за Припять. Удалось ли ему окончательно оторваться от преследования — неизвестно. На месте условленной с вами встречи ни секретаря Киевского подпольного обкома партии Калашникова, ни Пермякова не оказалось.

Селивоненко»

— Погибли хлопцы… А какой был боевой взвод, — упавшим голосом сказал Рева. Он даже как-то осунулся, посерел.

— Не спеши, Павел, хоронить ребят, — стараясь быть спокойным, заговорил Богатырь, но я видел, как трудно ему это дается.

— Я предупреждал: не надо спешить в гости к этому мифическому Калашникову, — взволнованно перебил комиссара Петрушенко. — Что тут удивительного? Ведь ясно — Гиммлер бросил на разгром партизанского движения своих лучших резидентов. Шутка сказать, если бы ему удалось захватить командование целого соединения?! Была бы эффективнейшая операция… И конечно, еще не все кончилось…

— В таком случае мне непонятно: кем является ваш коллега парашютист Пермяков? — пристально поглядел на Петрушенко Бородачев.

Костя в ответ только пожал плечами.

Донесение, переданное Станиславом, было последней вестью от Половцева. Человек, когда-то действовавший против нас, в последнее время оказывал партизанам все более ценную помощь. С этим не могли примириться те, с кем он раньше был связан. Вскоре Половцева нашли мертвым…

В один из морозных декабрьских дней в Селизовке произошло незабываемое событие.

В доме, где расположился штаб соединения, открылась первая партизанская партийная конференция. Здесь собрались командиры, политработники, рядовые партизаны — представители коммунистов нашего соединения. Были приглашены также секретари подпольных райкомов партии.

Справа, на глухой, без окон, стене висели две большие карты. На одной из них детально отражена битва на Волге. На другой показан наш боевой путь от Брянских лесов до Житомирщины. Многочисленные яркие точки отмечали расположение подпольных и местных партизанских групп. Эта цветная россыпь говорила о многом. И прежде всего, рождала чувство гордости, благодарности за ту огромную поддержку, которую получило от народа и партийного подполья наше соединение на правом берегу Днепра.

…Закончен мой доклад о задачах партийной организации соединения в развитии партизанского движения на Правобережье Днепра. Мы с комиссаром за столом президиума внимательно слушаем делегатов.

— Как ты считаешь, будут наступать на нас словаки? — тихо спрашивает Богатырь.

— Думаю, что нейтралитет больше устраивает их самих, чем нас, — так же тихо отвечаю я. — Не все тут, конечно, зависит от Налепки. Но ценно уже то, что командование полком на время операции он взял на себя…

Председательствующий предоставляет слово Волкову — комиссару отряда, который уже вернулся из-под Славуты. Он говорит, что население Каменец-Подольщины с радостью встретило партизан.

— Настроение отличное, — подхватывает Волков. — Наши листовки об окружении фашистов под Сталинградом вдохновили народ. Но нет оружия. Отряд под командованием Шитова и сформированный нами отряд имени погибшего подпольщика Николая Михайлова под командованием Одухи получили поддержку в народе. Но одному Шитову трудно будет командовать двумя отрядами. Туда нужно послать хорошего комиссара… Должен отметить и такой факт. Местные подпольщики организовали массовый побег военнопленных из лагеря в Шепетовке. К Шитову пришло более ста человек. Но имевшиеся у него винтовки были уже розданы.

Шитов не смог всех вооружить. Сейчас ведутся переговоры с полицейским гарнизоном о его переходе к партизанам…

Увлекшись темой, Волков рассказывает, как он под видом агента гестапо был со Станиславом «в гостях» у коменданта города Славуты, и в заключение предлагает не давать боя противнику в Селизовке. Он считает, что всем соединением следует идти к Славуте — Шепетовке.

Я вынужден был прервать его. Подойдя к карте, еще раз разъяснил наш план.

Но Волков продолжает настаивать на своем.

— Мы вот с Фроленко были в Остроге у одного ксендза… — начинает он.

— Лучше расскажите о партийно-политической работе. Ваши похождения в Славуте и Остроге не имеют к этому прямого отношения, — резко прерывает Волкова Петрушенко.

Но в комнате раздаются недовольные голоса:

— Пусть рассказывает. Мы партийные делегаты. Можем знать обо всем.

Волков мнется, молчит, потом нерешительно продолжает:

— Ксендз не знал, что мы за люди. Станислав рассказал: только начинаем бороться с фашистами. Тогда ксендз предложил установить связь с Москвой, но… через Лондон. Обещал обеспечить нас продуктами, боеприпасами. Понимаете, положение: ксендз руководит немецкими базами, значит, там есть его люди… И не удивляйтесь, что упоминаю Лондон. Я не ошибся. В Остроге полно английских разведчиков. Темная это публика. То пытаются примазываться к партизанам, то — к бандеровцам. А кроме того, ищут связей со словацкими частями…

Выступление Волкова, конечно, не раскрыло всей картины. Но в какой-то степени осветило обстановку в районах будущего партизанского края.

Комиссар отряда «За Родину» Кизя все свое внимание сосредоточил на вопросах партийно-политической работы.

— За время рейда наша партийная организация приняла в партию 46 боевых партизан. Ряды комсомола выросли на 39 человек. Это партийно-комсомольское пополнение полностью оправдало себя при выполнении боевых задач. Молодые коммунисты Тимошенко, Резников, Симоненко, Ширяев, Геращенко. Никитченко и другие стали инициаторами шефства всех подразделений над нашим госпиталем. И получилось прекрасно. После каждого боя партизаны несут в госпиталь подарки, рассказывают раненым о прошедших боях. Это поднимает боевой дух тех, кто временно вышел из строя.

Голос Кизи звучал громко, уверенно. Чувствовалось, что говорит человек, привыкший выступать перед любой аудиторией.

С интересом слушали делегаты конференции политрука Ульянова из отряда Ревы. Поделившись опытом партийной и комсомольской работы, он подробно остановился на деятельности агитаторов из числа рядовых партизан.

— На мой взгляд, — продолжал Ульянов, — заслуживает внимания такое полезное дело. Мы проверили, как расходуются боеприпасы. Установили, что некоторые автоматчики и пулеметчики жгут много патронов, а толку мало Как выправить это ненормальное положение? Долго советовались, спорили, решили, чтобы каждый коммунист и комсомолец завел личный боевой счет, чтобы бил фашистов с наименьшей затратой боеприпасов. Этому примеру последовали и беспартийные партизаны.

Ульянов рассказал о партизанских кострах, которые стали традицией в отряде. О том, какое огромное влияние на новичков оказывают беседы у костра.

— А секретарь комсомольской организации Василий Волчков из взвода Лаборева по своей инициативе установил связь со словацкими солдатами, охранявшими железную дорогу Ельск — Мозырь, — неторопливо продолжал Ульянов.

— Как это — «по своей инициативе»? — не удержался Петрушенко.

— А так. Пришли взрывать мост. Группу Волчкова обнаружили словаки. Начали, махать шапками, подзывать к себе. Партизаны ответили тем же. Договорились: по одному выйти на середину моста для встречи. Потом собрались вместе. По-дружески побеседовали и пошли минировать мост. Словаки даже тол помогли подносить. А перед самым взрывом они инсценировали перестрелку. Сейчас ведут регулярную переписку…

Рассказ Ульянова вызвал особенное оживление и одобрение присутствующих.

Видимо, потому комиссар отряда имени Щорса Бугров начал свое выступление с сообщения о том, что он установил связь с командиром словацкой роты. Встреча состоялась вблизи деревни Богутичи. Теперь партизаны регулярно посылают словакам листовки и получают от них важные сведения.

От отряда Селивоненко выступил секретарь парторганизации Конопелько. Он заострил внимание на вопросах бдительности:

— К нам в отряд пришли два человека с рекомендацией Киевского подпольного обкома партии. Мы приняли их в свою семью, как равных. Но новые партизаны необычно повели себя… Теперь выяснилось, что действительное руководство Киевского партийного подполья было почти полностью арестовано. А гестапо создало ложный обком партии во главе с провокатором Калашниковым.

Я взял донесение Гали, в котором подтверждалось сообщение Половцева, и дал прочитать редактору нашей газеты «Партизанская правда». Цыпко бегло просмотрел текст и немедленно огласил его:

«Калашников, который именовал себя секретарем обкома партии Киевской области, является провокатором. Его фамилия и обком легендированы киевским гестапо. Цель простая — взять в свои руки все нити подполья и партизанских отрядов и подставлять их под удар гестапо».

— Вот так дела стряпает гестапо! Попадешь на крючок и не будешь знать, к кому, — заметил Таратуто.

— Завтра же отпечатаем большим тиражом листовку и разъясним народу гнусную роль этих провокаторов, — сказал Цыпко.

— А где же все-таки наш Калашников? — тревожно спросил Рева.

— Полиция распускает слухи, что его взвод разбит и уничтожен, — глухо отозвался Яковенко, комиссар отряда Селивоненко.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Трудно было смириться с мыслью, что из-за вражеской провокации погиб боевой взвод, командир которого, по злой иронии судьбы, был однофамильцем ставленника гестапо.

Горячие выступления делегатов завершились речью комиссара соединения Захара Антоновича Богатыря.

Он с удовлетворением отметил, что в соединении вырос большой резерв командных и политических кадров.

— Многие командиры отделений могут с успехом быть командирами и политруками взводов, а командиры взводов и политруки — командирами и комиссарами отрядов, — заявил он. — Настало время, когда наши замечательные кадры могут и должны стать тем костяком, вокруг которого будут создаваться новые и новые отряды. Дело чести и прямая обязанность каждого отряда — создавать новые боевые единицы. Пусть множатся ряды народных мстителей, — с подъемом провозгласил Богатырь. — Это будет наш боевой ответ на героические дела Красной Армии и тружеников советского тыла.

Недалек день, когда мы, партизаны, соединимся с победоносно наступающими советскими войсками. А чтобы приблизить тот день — крепче удары по врагу, выше знамя партизанской борьбы!

Конференция избрала партийную комиссию. Секретарем ее единодушно выдвинули Богатыря.

…Это было в суровую зиму 1942 года, в глубоком тылу врага. Партизанская партийная конференция заканчивала свою работу, и как клятва, как призыв к новым боевым делам во славу Родины под сводами маленького, занесенного снегом дома звучал «Интернационал».

Новые испытания

К встрече нового, 1943 года мы готовились по-партизански. Многие грозные признаки говорили о том, что фашисты вот-вот двинут против нас крупные силы. Штаб хорошо понимал, что вряд ли удастся отстоять от врага Селизовку: слишком мало оставалось у нас боеприпасов, даже патронов для пулеметов и автоматов было, что называется, в обрез, а о снарядах для орудий и минометов и говорить не приходилось. Чтобы не тащить с собой пушки и минометы, ставшие теперь лишним грузом, мы закопали их до лучших времен в укромных местах. Так же поступили и с большинством пулеметов.

С тяжелым сердцем зарывали партизаны свое боевое оружие. Однако иного выхода не было. Только так могли мы сохранить его. Люди верили: это ненадолго. Раздобудем на каком-нибудь гитлеровском складе снаряды, патроны, и тогда…

План предстоящего боя был разработан во всех деталях. На окраине деревни построили дзоты — небольшие блиндажи, накрытые грибообразной крышей из земли и бревен. Из «гриба» выглядывали один-два пулемета. Такие точки, опоясавшие деревню, представляли довольно внушительную силу. Все пространство между дзотами заминировали.

Чтобы прорваться в Селизовку, гитлеровцам необходимо сначала проделать проходы в минном поле и обезвредить несколько десятков мин. Не так-то просто будет сделать это под огнем наших пулеметчиков! Пока немецкие минеры справятся с работой, пройдет немало времени. Это и предусматривал наш план: продержать врагов на морозе (а морозы в то время стояли лютые), вывести из строя как можно больше гитлеровцев, а потом ударить по ним с тыла. Сделают это отряды Ревы и Иванова, скрытые в засаде. Удар с тыла обязательно заставит фашистов временно прекратить атаку деревни. Это позволит ее защитникам уйти в лес. В результате гитлеровцы потеряют убитыми, ранеными и обмороженными большое количество солдат, а получат пустую Селизовку, скорее даже не деревню, а пепелище.

Таков был план. Для его успешного осуществления нам было важно абсолютно точно знать дату наступления противника. В этом взялся помочь Налепка. И он сдержал слово. Накануне Нового года Рудольф привез письмо. Налепка сообщал, что наступление назначено на 31 декабря. Наступать на Селизовку будут шесть батальонов гитлеровцев. Словацкой дивизии поручено прикрывать тылы. В письме перечислялись населенные пункты, через которые должны отходить наши отряды. В конце Налепка заверял, что, если фашисты станут преследовать партизан, словаки дадут бой, после чего всем полком перейдут на нашу сторону. К посланию была приложена схема наступления.

Из письма Налепки мы узнали, что в результате событий в районе Волги гитлеровцы не получили обещанных машин. Это означало, что двадцать километров, отделяющие противника от Селизовки, он пройдет пешком, по трудным лесным дорогам…

— По моим подсчетам, гитлеровцы появятся только к вечеру, — резюмирует Бородачев, оторвавшись от полученной схемы. — Неужели решатся наступать ночью!

— Это было бы замечательно! — откликнулся я.

Мы принимаем решение немедленно вывести в тыл наступающим фашистским частям отряды Ревы (с восточной стороны Селизовки) и Иванову (с юга).

— Вы, Илья Иванович, — говорю Бородачеву, — займитесь вместе с Петрушенко разведкой. Я с комиссаром пойду на передовые позиции.

Едва мы с Богатырем вышли на улицу, к нам подбежал автоматчик Пономарев.

— Шпиона поймали!

Он ведет нас в дом. Посреди комнаты стоит человек.

— Ну, покажи свою галерею! — Автоматчик Уваров задирает на арестованном рубаху. Все тело незнакомца по крыто замысловатой татуировкой.

— Я знаю этого разрисованного хлюста, — выступает вперед Пономарев, — Мы вместе в армии были, в одном взводе. Под Харьковом его послали в разведку. Он предал нас, а потом выступал по радио, чтобы мы сдавались в плен. По картинкам на шкуре я и признал его.

Шпион даже не пытается оправдываться. Заикаясь и плача, он рассказывает, как был завербован.

— Ты лучше повтори, подлюга, что успел донести фашистам, — требует Пономарев.

Мы поняли, что партизаны уже допросили предателя. Оказалось, что он успел передать немцам план нашей обороны, сообщил о численности отрядов и вооружении.

Видимо, поэтому противник частично изменил план наступления. Под вечер на западной опушке леса перед Селизовкой появился небольшой передовой отряд врага. Заняв деревню Руднище, он отрезал нас от северных дорог. Однако гитлеровцы почему-то медлили с началом боя.

— Руднище занято жандармскими войсками силами до батальона. Все дороги в северной части контролируются противником, — докладывает командир взвода Лаборев.

— Рудня-Сырница занята словаками. На дорогах южнее Селизовки выставлены заставы — доносит разведчик отряда Таратуты Теренин.

Не успел Бородачей нанести на карту эти данные, как Петрушенко принес новые сообщения:

— Разведкой установлено: сто первый словацкий полк занял восточную часть леса. Передовые отряды залегли на опушке в полукилометре от Селизовки.

— Значит, немцы готовят нам окружение, — задумчиво протянул Бородачев.

— Хорошо, что госпиталь и обозы в безопасном месте, — добавил Богатырь.

В прошлую ночь, под прикрытием одного отряда, мы отправили хозяйственную часть со всеми обозами и госпиталем в урочище Симоновичи. На обороне Селизовки остались отряды имени Щорса и «За Родину». Отряды Ревы и Иванова уже находились в тылу врага, но телефонная связь с ними работала пока бесперебойно.

— Отряд залег в урочище Можарец. Кругом словаки… Что делать? — спрашивает по телефону Рева.

— Веди наблюдение, — отвечаю я. — Первым не завязывай бой.

— Слухай, Александр, — вскоре возобновляет разговор Рева, — Вот докладывают мне: словаки устанавливают вблизи нас артиллерию. Рудольф говорит, что слышал голос Налепки.

В наш разговор с Ревой вклинивается звонок Иванова.

— Подожди, Павел, перехожу на Иванова

— Отряд окружают войска СС. Разрешите отойти на отметку «Перекоп»?

Быстро отыскиваем с Бородачевым возвышенность 154. Приказываю Иванову:

— Незаметно для врага выведите отряд в квадрат семнадцать-двадцать два…

За стенами нашей землянки слышится частая трескотня. Мы с Богатырем почти одновременно выбегаем за дверь. Из леса, восточнее Селизовки, там. где. по нашим данным, находятся словаки, кто-то бесшабашно запускает десятки ракет. Яркие вспышки следуют одна за другой…

— Ну, хлопцы, теперь держись! — говорю я.

— Там же словаки… — Богатырь еще не договорил, как раздался басовитый артиллерийский залп.

Мы прижались к стене дома, ожидая взрыва. Снаряды пронеслись над Селизовкой и начали рваться в западной стороне деревни в расположении эсэсовских войск.

Бегу к телефону.

— Чья артиллерия бьет по немцам? — спрашиваю Реву.

— Словацкая, та, что выстроилась напротив нас. Дай приказ, я ее живо приберу к рукам!

— Пока нельзя этого делать. Следи за боем в Селизовке. Как только противник ввяжется в бой со всех направлений, наноси удар с тыла по эсэсовцам…

Разговор оборвался. Телефонисты пытаются восстановить связь, но безуспешно. Значит, повреждены провода.

Минут через тридцать завязывается бой в расположении словацких частей. Длинными очередями бьют пулеметы, строчат автоматы, рвутся гранаты…

— Неужели Рева все-таки ввязался в бой со словаками? вырывается у меня.

— Почему Рева, — поправляет меня Бородачев, — может, словаки «по дружбе» подсыпали Реве?

Грохот артиллерийской подготовки смолкает, а гитлеровцы все еще не идут в наступление.

В заснеженном полушубке появляется раскрасневшийся, возбужденный Рудольф.

— Командир Рева приказал рассказать вам: сто первый полк ведет бой с германами.

— Значит, Налепка нас не подвел! — радостно кричит Богатырь.

— Налепка там, — продолжает Рудольф — Я лежал в густых елочках, совсем близко от того места. То мне добре слышно было. Он приказ давал артиллеристам: «По врагам славян — огонь!» Поверьте, товарищ командир, Налепка наш человек…

— Ну вот, Илья Иванович, все правильно, — обнимаю я Бородачева.

Рудольф отправляется обратно. Перед уходом он несколько раз повторяет наш краткий приказ Реве:

«Связаться с Налепкой. Действовать по обстановке. Информировать регулярно».

После ухода Рудольфа мы долгое время сидим в неведении. Противник молчит. Никаких известий ни от Иванова, ни от Ревы. Это продолжается мучительно долго…

В 24.00 мы, едва ощущая вкус, принялись жевать замерзшие бутерброды. Так, в ожидании боя, в холодной землянке на окраине Селизовки, я и мои друзья встретили новый, 1943 год.

Но вот, словно добрый новогодний вестник, зазуммерил полевой телефон. Мы плотно окружили аппарат. Но радость была преждевременной: к нашему проводу подключились немцы.

— Сволочи! Предлагают сдаваться в плен, — едва сдерживая ярость, сказал Бородачев.

Настало время принимать решение. На всякий случай приказываю зажечь костры, приготовленные еще днем у каждого «дзота» и на подходах к линии обороны

Выхожу на улицу. Село словно вымерло. Голое поле вокруг Селизовки освещено полыхающими кострами. Они бросают на снег неровный, но яркий свет. От этой картины тревожно становится на сердце, и я не столько понял, сколько почувствовал, а ведь до рассвета нам не удержаться здесь. И тогда можем лишиться единственного выхода на юго-восток. В памяти всплывают воспоминания, сохранившиеся с тех времен, когда я с батальоном выходил из киевского окружения. Там, в Харьковцах, мы тоже всю ночь провели в большом напряжении, вблизи вражеских войск. А с рассветом оказались в огненном котле. Счастье, что нам удалось на короткое время оторваться от врага… Но тогда я не знал партизанских методов борьбы в современной войне. Теперь за нашими плечами немалый опыт удачных оборонительных боев на Брянщине, опыт вождения отрядов в сложных и даже очень опасных условиях. Это окрыляло, вселяло уверенность.

В конце улицы одиноко чернела наша «татра». В ней сидел Лесин и на слабых оборотах прогревал мотор.

Меня почему-то потянуло на КП командира отряда «За Родину» Ивана Филипповича Федорова. Нет ли у него чего-нибудь нового? В глубине души я понимал, что это пустая надежда: связные Ревы могли прибыть только сразу на наш КП. Но я понимал и другое — им вообще не пробиться через освещенную кострами полосу на глазах у врага. И все же направился к Федорову.

По пути столкнулся с Кизей. Он шел к левофланговому дзоту, где, по его словам, что-то случилось. На подступах к дзоту мы услышали приказ наружной охраны залечь.

Лежа выслушивали сообщение командира роты Кузьмина:

— Из леса, от дороги, связывающей Селизовку с Красноселкой, ползут вражеские цепи.

Тут же к нам открыто подошел командир роты Санков.

— Товарищ командир, фрицы пошли в наступление.

— Местность хорошо пристреляна?

— Видите пни? — показал Санков. — По ним установлена наша прицельная линия. Пулеметчики откроют огонь, как только враг появится у этих пней.

— Действуйте! — одобрил я.

— Началось наступление со всех направлений, — сообщил Бородачев, когда я вернулся на свой КП.

Я посмотрел на него: то ли от тусклого света, то ли от волнения он показался мне очень бледным. Но голос начальника штаба звучал по-прежнему спокойно и уверенно.

— Как, товарищи, не прорвется противник? — спросил я.

— Не думаю, — отрицательно покачал головой Бородачев.

— Сумеют ли теперь своевременно ударить с тыла Иванов и Рева? — задал вопрос Богатырь.

— Сумеют, — ответил я. — Мы можем продержаться здесь несколько часов. А противник на снегу в такой мороз будет себя чувствовать не совсем уютно…

Внимательно вслушиваюсь в звуки, которые просачиваются в землянку. Гуще становится трескотня автоматов, длиннее пулеметные очереди. «Ползут на сближение», — подумал я. И тут послышались взрывы.

Вбегает связной от Федорова:

— Противник разбил левофланговый дзот!

За ним появляется связной от Таратуты:

— Немцы продвинулись за дом лесника…

На КП остаются Бородачев и Петрушенко. Я направляюсь к Таратуте. Богатырь — к Федорову.

На северо-западной окраине деревни, где находился правый фланг отряда Таратуты, горит дом лесника. В балке рвутся мины: это гитлеровцы напоролись на нашу минную полосу.

Я приказываю Таратуте обстрелять балку, но противник уже оставляет ее и двигается в нашу сторону.

Ближе и ближе видны на снегу черные точки. Гитлеровцы обходят дзот, стоящий на возвышенности, а мы… мы не можем даже предупредить Ковалева, командира взвода, занимающего дзот, об опасности окружения. Хорошо, что наблюдение оказалось у Ковалева на высоте. Бойцы заметили подкрадывающегося врага и плотным огнем заставили его залечь. Видно, как мечутся гитлеровцы, доносятся крики их раненых…

Не прошло и двадцати минут, как противник начал терять инициативу. Бой на этом участке стал ослабевать.

Зато на участке Федорова грохот перестрелки все усиливался. Первая цепь противника была уничтожена, но следующие, переползая через своих убитых, не обращая внимания на раненых, упрямо разгребали руками глубокий снег и ползли, ползли.

«Почему молчит Рева? Где он?»

Под утро противнику удалось зацепиться за окраину Селизовки. Связи с отрядами Ревы и Иванова не было. Их непонятное бездействие ставило под угрозу отряды, оборонявшие Селизовку. Чего-то мы недодумали в нашем плане…

С большой внутренней болью отдаю приказ об отходе.

Трудная и очень опасная задача встала перед нашими минерами. Не дожидаясь рассвета, они начали прокладывать дорогу для наших отрядов, уходивших на восток…

С той незабываемой ночи прошло много лет. Но и сейчас с глубоким волнением и благодарностью вспоминаю я героический труд партизанских минеров. Под непрерывным вражеским обстрелом они разгребали голыми руками промерзлый снег, нащупывали детонаторы, бесстрашно обезвреживали один за другим смертоносные заряды.

В Селизовке уже вела бой только одна рота из отряда Таратуты, прикрывавшая наш отход. В седом мареве зимнего рассвета молча двигались партизаны. Неожиданно вспыхнул яркий огонь. Это Лесин поджег «татру». Степан добыл ее в бою, относился к машине бережно, словно это было живое существо. И вот своими руками поджег ее.

Оглушительный взрыв потряс землю. На улице, по которой только что прошли сотни людей, в момент, когда должен был проходить наш штаб, кто-то заложил мину. Взрывной волной убило ездового и двух лошадей. Оказавшегося неподалеку Петрушенко отбросило на несколько метров в сторону и контузило.

Да, невеселым было для нас первое морозное утро 1943 года.

А что с Налепкой? Как он? Чем закончился бой словаков с жандармским полком? Эти вопросы пока оставались без ответа

Лесные деревни снова оказались в руках оккупантов. Но, несмотря на это, нам удалось собрать все отряды, госпиталь и обозы в одно место — в урочище Войтековское.

После трудных боев и опасного перехода изнуренные партизаны повалились где кто мог, не обращая внимания на мороз и снег. Люди с минуты на минуту ждали команды двигаться дальше, хотя никто не знал, можно ли вообще идти вперед и в какую сторону идти.

В заброшенном одиноком домике собрались командиры и комиссары отрядов. Здесь было шумно.

Иванов доказывал, что его отряд был скован противником и не мог пробиться к Селизовке. Но это не спасло его от справедливых обвинений товарищей.

— Зачем ссылаетесь на расстояние? — возбужденно говорил Богатырь. — Достаточно было ночью в лесу открыть огонь по противнику. Независимо от расстояния это вызвало бы общую панику…

— К чему оправдываться, товарищ Иванов, — уже без всякой дипломатии нажимал Бородачев. — Скажите прямо: малость сдрейфили.

— Чего тут было дрейфить? — басил Иванов. — Говорю вам, не мог развернуться, вот и все.

Тут снова поднялся невообразимый шум.

— Вообще, товарищи, — заявил Рева, — я должен сказать, словаки запутали нам всю операцию. Будь на восточной стороне не они, я бы забрал всю артиллерию.

— Словаки и без тебя неплохо ударили по эсэсовцам из орудий, — вставил реплику Бородачев.

— А як же сложилось потом? — не поддавался Рева. — Словаки стали между нами и фрицами. Фашисты, получив порцию артиллерийского огня, полезли на словаков. Те дали отпор. А я оказался у них за спиной. Послал Рудольфа на связь к Налепке. И что? У них там началось, как в той басне с лебедем, раком и щукой. Чембалык с батальоном драпанул к Буйновичам. Второй батальон рванул на Лядо, а артиллерия откатилась назад — на Красноселку.

— А Налепка?

— Налепка пошел с извинением к немцам и прекратил бой. У них там начался разбор. В это время застрелился их командир-артиллерист. Видно, этот офицер ценой своей жизни решил спасти словаков от расплаты. И что тогда делают немцы? Словаков оставляют у себя в прикрытии, а сами наступают на Селизовку. А я с отрядом снова остаюсь за спиной у словаков…

— Ты говоришь так уверенно. Павел, словно побывал у них на КП, — поддел Реву Бородачев.

— Я говорю правильно. Зачем же мне тогда дали Рудольфа?

— Кстати, где он? — тихо спросил Петрушенко. При этом он неловко повернулся, и лицо его сразу исказила гримаса. Костя еще не пришел в себя после контузии, и каждое движение причиняло ему боль.

— Когда в Селизовке начался пожар, я послал Рудольфа к Налепке, чтобы согласовать наши действия. С тех пор его нет…

— Панькаемся со словаками и попадаем в нелепое положение. Ох уж эта мне дипломатия на войне, — проворчал Бородачев. Он, по-видимому, никак не мог определить своего отношения словакам и всякий раз шарахался из одной крайности в другую. Я с трудом сдерживал резкие слова в адрес Ревы и Иванова. Но страсти все же разгорелись. Продолжать дальше в том же духе было не время.

— Давайте, товарищи, спокойно оценим обстановку, — предложил я. — Несмотря на отступление, нам удалось многое сделать. Мы завлекли в глубь лесов три вражеские дивизии. В боях за Селизовку враг понес внушительные потери, оставив на поле боя наверняка не одну сотню убитых солдат и офицеров. Мы при этом потеряли шесть человек убитыми, и пять партизан ранено. А главное, мы узнали в действии организацию Налепки…

Командиры слушали молча. Никто не спорил, но я чувствовал, что мои доводы не разгоняют их мрачных дум.

Отступление есть отступление, и я понимал состояние товарищей. Они считали себя ответственными за неудавшийся разгром подразделений противника, наступавших на Селизовку. Я тоже считал себя ответственным за неудачу, ко сейчас не время было предаваться переживаниям: более двух тысяч партизан на морозе, под открытым небом, ждали нашего решения.

Я взглянул на карту. Отыскал место на железной дороге Сарны — Костополь, где с двумя отрядами действовал Шитов. Необходимо повернуть ход событий. Надо радировать Шитову, чтобы усилил удары по железнодорожным станциям, а мы в это время сделаем бросок на полторы сотни километров на северо-запад понанесем внезапный удар в новых местах — на коммуникациях врага Сарны Лунинец. Это заставит гитлеровцев перейти к обороне.

— Время идет, — услышал я спокойный голос Богатыря, — надо уходить, пока нас снова не окружили.

Мы склоняемся над разостланной на столе картой. Бородачев карандашом отмечает новый маршрут, минуя населенные пункты и дороги. Вот уже красная линия отметила тридцатикилометровое расстояние на северо-запад через реку Уборть, пересекла дорогу Олевск – Лельчицы, устремилась к Турову на Припять и на полпути оборвалась у бывшей границы с Польшей в лесном массиве у деревни Рубеж.

— Смелее, Илья Иванович, поторапливаю я Бородачева, — выходите на речку Льва, а отсюда — на Мерлинские хутора. Здесь поставьте флажок.

— Дывысь! Хутора разбросаны на целый район. Может, там и зазимуем? — улыбаясь, заговорил Рева, словно путь уже был открыт и он приглашал нас к себе в гости.

— Нет, Павел, — возразил я. — Оттуда ты со своим отрядом ударишь сначала по городу Столин, а потом по Домбровице. — Показываю ему на карте города на железной дороге Сарны — Лунинец. И, сделав небольшую паузу, добавляю: — А товарищ Иванов оттуда уйдет к Шитову, чтобы разгромить гарнизоны в Людвиполе, Городнице, Бережно.

— А может, выйти на железную дорогу Сарны — Ковель? — вступил в разговор Федоров.

— Правильно! Туда вы и пойдете со своим отрядом. Было бы хорошо, — говорю ему, — если бы вы взяли райцентры Городно и Морочно. Противник не скоро выведет свои силы из леса, а мы тем временем, сманеврировав, выйдем на железную дорогу.

— Можете не беспокоиться, — отозвался Федоров. — Задача будет выполнена. Эти районы на Ровенщине мне хорошо известны.

— А вы, товарищ Мирковский, попробуйте со своим отрядом пробиться к Селивоненко. Обоснуйтесь в Малинских лесах, чтобы распространить свои действия на Киевскую область и связаться с настоящим киевским подпольем.

Офицер пограничник Мирковский был выброшен в тыл врага во главе оперативной группы. Перед рейдом он присоединился к нам. Бугров из его группы стал комиссаром в отряде Таратуты, Яковенко — комиссаром у Селивоненко, а самого Мирковского, после гибели Боровика, мы назначили командиром отряда.

Отряд Таратуты был оставлен в резерве, при штабе.

Прошло немного времени, и соединение двинулось в новый путь.

Проделав за ночь тридцать километров, утром в деревне Рубеж мы снова столкнулись с врагом. Головной отряд Федорова с ходу завязал бой. Видно, фашисты были застигнуты врасплох, но зацепились за дома и упорно сопротивлялись. Противник мог получить подкрепление: дороги свободны… Нельзя было медлить ни минуты.

— Ты расправляйся с гарнизоном, — приказал я Федорову, — а мы поведем колонну в обход деревни. Когда пройдет тыловое прикрытие, оставляй Рубеж и следуй за нами.

Вскоре я уже был на восточной опушке леса и торопил колонну.

Партизаны огибали деревню полем и уходили в лес на хутор Шугалей. В лесных зарослях с треском прокладывал себе дорогу наш обоз: более семисот подвод ломились по бездорожью.

Сквозь хаос звуков я услышал перестрелку позади колонны. Потом донеслись пулеметные очереди от хутора Шугалей, к которому мы двигались.

— Все! Не успели оторваться! — с отчаянием сказал я Богатырю.

— Я поехал к тыловому прикрытию, — сразу определил свое место комиссар.

— Ну, а я в Шугалей…

Чердаш промчался через поле и вынес меня к окраине хутора, где уже образовался затор. Рядом шла бешеная стрельба.

Вскоре я увидел Реву, в распахнутом полушубке, с неизменной трубкой во рту.

— Понимаешь, Александр, напоролись на доты. Тут проходит бывшая совете ко-польская граница. Засели фашистские гады и поджидали нас…

— Сколько дотов?

— Три, но обстреливают весь хутор.

— Давай сюда роту Смирнова, пусть атакует доты, а отряды пойдут лесом, — сказал я, направляясь к колонне.

Заметив приближающийся походный КП, на облучке которого восседал ездовой Петлах, я прокричал:

— Следуй за мной, прокладывай дорогу обозу!

Вместе с ротой Свиридова, я направился в обход хутора.

Следом ринулась вся партизанская громада.

Мы уже пересекли безымянную речушку и входили в Дремучий лес, когда резко усилилась стрельба в Шугалее.

Я помчался обратно: там остались наши бойцы, остался Смирнов…

У самого хутора меня заставил спешиться свист пуль. В нескольких шагах гремел гневный голос Богатыря. У высокой сосны раскрасневшийся комиссар изо всех сил тряс какого-то человека. Я бросился на помощь.

— Понимаешь, он стрелял в Таратуту!. — ошарашил меня Богатырь. Я сразу узнал того самого бывшего полицая, который пришел к нам с группой подпольщиков под Аврамовской…

Подоспел наш комендант Колыбеев.

— Смотрите, чтобы не сбежал! — строго предупредил его Богатырь.

Я поспешил в хутор, где продолжалась ожесточенная стрельба.

— Рота по-прежнему пытается атаковать доты, — доложил Смирнов.

— Особенно не вылезайте вперед! Берегите людей! Как только пройдут отряды, отходите по нашим следам. За собой оставляйте минные заграждения.

Вечерело. Все гуще становились тени. Повалил мокрый снег. В наступавшей темноте наши отряды сумели скрыться в лесу за хутором Шугалей. Стрельба прекратилась.

Людей до предела вымотал многокилометровый переход.

Мы решили устроить привал до утра в Темном бору, неподалеку от дороги Олевск — Туров.

Трудным был и этот привал. Партизаны лежали в снегу, нельзя было ни громко разговаривать, ни жечь костры. Только для оперативной части наспех соорудили шалаш: надо было срочно допросить предателя, чтобы обезвредить его соучастников.

Этим и занялся Петрушенко. Когда стало совсем светло, он разыскал меня на снегу.

— Разоблачены еще трое террористов. — Петрушенко назвал фамилии. — Я приказал разоружить и взять пока под стражу…

Костя рассказал, что четверо разоблаченных террористов ранее работали в полиции, но поддерживали активную связь с подпольщиками. С целью провокации эти предатели перестреляли словацкий конвой, освободили арестованных подпольщиков и по заданию немецкого коменданта всей группой перешли в соединение…

Как мы, и в первую очередь я, оплошали! Ведь вызывал же этот полицай с самого начала наше недоверие. Почему позволили мерзавцу пролезть к нам, дали возможность вершить черные дела? Да, к партизанам приходили сотни людей, честных советских людей, но среди них могли быть и такие. Не оскорбить подозрением друга, распознать врага — это и есть большевистская бдительность, которой учит нас партия. Поздно было признаваться, что в данном случае не хватило у меня бдительности!

Но главной заботой в тот момент было другое. Шпион получит по заслугам! С ним покончено. Надо спасать жизнь тысяч партизан. Вот уже трое суток люди находятся в смертельной опасности, лишены сна, пищи, отдыха. После тяжелых боев и переходов они вынуждены спать на земле, под снегом. Да и этот сон лишен покоя. Нет уверенности, что нас ждет передышка и рассвет избавит от вражеского преследования.

Пока кругом тихо. Даже снег перестал падать.

Я подошел к повозкам, на которых безмолвно лежали раненые, еще вчера метавшиеся в горячечном бреду. Неужели замерзли?

Осторожно смел снег с ватного одеяла.. Нерешительно приоткрыл Колбасина и Паршина и отшатнулся: передо мной бледные лица с закрытыми глазами. Но вот у Колбасина дрогнули веки, он внимательно посмотрел на меня.

— Живы?

— Не беспокойтесь, товарищ командир, мы выживем, — с усилием проговорил раненый. И уже совсем тихо добавил: — Мы не будем стонать, нам ничего не надо… Только не оставляйте на расправу фашистам…

— Как вы могли подумать такое!

Словно не расслышав моего возгласа, Колбасин продолжал:

— Мы уж решили, что нас оставили… Положение трудное… Надо, конечно, спасать здоровых…

— Сейчас пересечем дорогу Олевск — Туров и снова выйдем на партизанский простор!

На лицах Колбасина и Паршина появилась усталая, благодарная улыбка.

Я обошел все повозки с ранеными и больными, задавая один и тот же (Вопрос: «Вы живы?» К величайшей радости, все откликнулись.

А из-под снега, будто из-под земли, вылезали партизаны, непобедимые, дорогие мои товарищи…

Оживал лагерь… Начались сборы. Мы готовились к новому походу.

Дорога Олевск — Туров засыпана снегом: до нашего прихода никто не проложил по ней ни единого следа. Но разведка головного отряда нашей колонны все же не решалась пересекать дорогу по голой широкой просеке.

Движение колонны внезапно приостановилось. Мы с Богатырем, пришпорив коней, подскакали к густой заросли ельника, где сгрудились разведчики и командиры отрядов. Рева и Федоров в бинокли рассматривали ровную заснеженную даль:

— Немцы! — проговорил Рева, когда мы подошли к ним вплотную.

Взяв бинокль, я рассмотрел еле заметное движение немецкого обоза со стороны Олевска.

Не успели мы еще принять решение, как на противоположной опушке леса появилась растянувшаяся цепь эсэсовцев.

«Передовой отряд!» — подумал я. И сказал Реве:

— Выходи с двумя ротами навстречу обозу. Засады должны перехватить его на мосту. Бой веди до тех пор, пока мы не пересечем дорогу.

Рева тут же поспешил к своему отряду, а мы, притаившись, пропустили мимо себя без единого выстрела эсэсовцев, которые едва брели по глубокому снегу.

Минуты казались вечностью. Противник двигался медленно и осторожно. Нам пришлось долго лежать на опушке.

Только убедившись, что прошел последний солдат с огромной овчаркой, я приказал подтянуть колонну к дороге.

Через некоторое время на мосту завязался короткий и жестокий бой. Воспользовавшись паникой, охватившей врага, мы сразу оседлали дорогу, через нее ринулись партизаны и обозы. Никто и ничто не смогло бы уже удержать такую лавину.

Это было 5 января 1943 года. Переход через дорогу Олевск — Туров был благополучно завершен. Фашисты оставили у моста более сорока трупов.

Небольшая по масштабу, но важная для нас операция позволила соединению вырваться из окружения и выйти на оперативный простор…

Вот и деревня Дроздынь. Зная данные разведки, я был убежден, что здесь, вблизи Альманских болот, мы дадим нашим людям по-настоящему отдохнуть, чтобы потом снова развернуть боевые действия. Наш штаб немедленно начал разрабатывать новые планы, исходя из девиза: противник за партизанами в лес, а партизаны в это время бьют оккупантов в городах и на станциях железных дорог…

Чтобы обсудить с товарищами наши дела, и задачи, я немедленно разослал связных за командирами отрядов, которые расположились в прилегающих хуторах.

Первым вернулся связной из отряда. Таратуты. Он был очень взволнован и едва смог выговорить:

— За Дроздынью, в лесу, лежат немцы!

По нашим расчетам, немцы могли быть здесь только через двое-трос суток. Неужели еще завелись провокаторы?!

Связного я оставил при штабе. В таком состоянии его нельзя было отпускать. На проверку полученных сведений отправил Лаборева.

Возвращение Лаборева не принесло радости.

— В лесу притаились фашисты. Одеты в белые маскировочные халаты. Обнаружены груды парашютов. Полагаю, что на этом участке был высажен парашютный десант противника.

— Надеются захватить нас спящими, — предположил Бородачев.

— Вот что, друзья. Будем поротно тихо уходить из деревни, — приказываю я Бородачеву. — Вперемешку пропускайте обозы. На улице разожгите костры. Пусть думают, что мы готовим ужин. После нашего ухода отряду Ревы окружить Дроздынь. Полагаю, что, как только погаснут костры, противник постарается войти в деревню, чтобы застать нас врасплох. Задача. Ревы — уничтожить врага.

— Хватит им нас гонять! Пора проучить фашистов и заодно отвадить их от десантных операций против партизан, — горячо поддержал Богатырь.

— А зачем мне морозить весь отряд? — спрашивает Рева. — Предлагаю другой план. Половину отряда оставлю здесь в деревне, в сараях для засады. Эти хлопцы добре встретят небесных чертей в белых халатах и трошки почешут им спины. А когда чертяки побегут звидсиля, то за деревней их подкараулит вторая половина отряда. Там на просторе мы окончательно и поцоломкаемся. Рева не даст им далеко уйти… Кто с неба пришел, пусть туда и отправляется…

Предложение Ревы оправдало себя. Когда в Дроздыни погас последний костер, фашисты начали вползать в деревню, но сразу попали в огневое кольцо партизан. Вражеский десант был полностью уничтожен.

Под Дроздынью нашли могилу более ста фашистских молодчиков, брошенных специально на уничтожение штаба соединения.

Но обстановка по-прежнему оставалась тревожной. Мы не знали, чем ответит враг на потерю десанта. Пока же нам удалось оторваться от противника. Через Альманские болота все отряды вышли к Мерлинским хуторам.

Это были дни, полные неожиданностей и больших переживаний. Ценой невероятных усилий, выдержки, самоотверженности партизаны вытянули врага из леса, а сами снова вернулись к месту, определенному Ставкой, — на Житомирщину. Часть отрядов осталась на отдыхе в Белоруссии, на Мерлинских хуторах.

Все это время нервы у меня были натянуты до предела. Теперь дало себя знать пережитое. Я затемпературил, свалился, а когда пришел в себя, то сквозь дрему услышал громкие голоса.

— Будить не буду, — раздраженно говорил Степан Лесин. — Врач не разрешает!

— Тогда сам доложи, — упрашивал кто-то. — Скажи, что получили радиограмму, но погода паршивая…

— А тебе что, командир погоду исправит? — огрызнулся Лесин.

Я так и не понял, о чем шел разговор. Голоса смолкли. Остался только шум леса. Неужели опять поднялась пурга? Где я нахожусь? И вдруг вереницей всплыли воспоминания: Галя, Налепка, Рудольф… Упорные бои в Селизовке, огненное кольцо… Прорыв… Выход с боями к Пинским болотам… Кровавые схватки в Рубеже, Шугалее, на переходе дороги Олевск — Туров. Десант… Шайка террористов…

Снова и снова перебирая в памяти события, я думал о страшной ночи на Мерлинских хуторах.

Там на нашем пути попался еще один шпион.

Я забыл его фамилию, но помню все остальное… Бурное совещание командиров и комиссаров. В штабной кухне в это время готовили ужин. Через стенку доносился голос коменданта Колыбеева:

— Воду берите только из бочки!

Я тогда еще сказал Косте:

— Почему Колыбеев думает, что именно во дворе штаба отравлен колодец?

А через несколько часов случилось несчастье. Возвращаясь с задания, перед штабом остановился взвод партизан из отряда Федорова. Ребята бросилась к колодцу. Вода в нем оказалась отравленной… Погибли двадцать семь бойцов!

Слово «шпион» стало слишком часто звучать в отрядах. Вспыхнули взаимные подозрения. Кое-кто из командиров растерялся и стал настаивать на переходе в глубь Белоруссии к партизанам Козлова, куда еще в декабре ушел со своим соединением Ковпак.

Требовалось срочно очистить наши ряды от паникеров и на глазах у всех расправиться со шпионами.

Морозной лунной ночью партизаны соединения, затаив дыхание, слушали приговор группе шпионов, с которыми мы терпеливо возились до сих пор. Короткие залпы бойцов комендантского взвода слились с тысячеголосым единодушным криком: «Смерть предателям!»

…А потом комиссар Богатырь по списку вызывал тех, кто был замечен в малодушии и трусости. Один за другим выходили эти люди из строя, складывали перед нами оружие, боеприпасы… Им приказали в течение часа оставить отряды. Некоторые пытались уговаривать нас, просили простить, поверить…

После этой ночи началась обычная боевая жизнь. Утром мы получили новые донесения из разных районов. В них подтвердились наши предположения о ходе событий. Сбывалось то, о чем мы мечтали, отступая от Селизовки: оккупанты ослабили охрану городов и железнодорожных станций. Все склады и железнодорожное хозяйство они оставили на попечение полиции. Даже дом отдыха старших фашистских офицеров в городе Столин охранялся только полицией. Все силы в этом районе были брошены в леса против партизан.

Что же было дальше, после 14 января? Было что-то важное, но память отказывала мне. Неужели я так тяжело болел?

Рывком сбросив одеяло, я вскочил с постели и тут же с радостью почувствовал: я почти здоров. Очевидно, ночью был кризис: температуры нет, голова ясная.

Я потянулся к сумке, лежавшей рядом на табурете, вынул итоговую сводку за двенадцать дней боевых действий и карту. На карте — там, где расположены Мерлинские хутора, — густо встали красные флажки: так обозначались наши отряды. Среди них — флажок отряда имени Котовского! Этот отряд организован недавно из жителей западных областей Украины. Возглавляет его Годунко.

Годунко в прошлом — один из руководителей бандеровских банд. Вопреки категорическому запрещению своих атаманов он начал истреблять фашистских оккупантов. Бандеровский суд приговорил его за это к четвертованию. Годунко ушел в лес и долго был на распутье. Мы вышли ему навстречу. Годунко поклялся, что будет верным сыном Советской Украины. Мы поверили, и вскоре назначили его командиром отряда.

Забегая вперед, могу сказать, что мы не ошиблись. Годунко оказался очень отважным, волевым командиром. Отряд под его командованием прошел славный боевой путь борьбы с фашистами и их наймитами. Смертельно раненный в бою с бандеровцами, Годунко передал личное боевое оружие своему шестнадцатилетнему сыну и, умирая, сказал: «Завещаю тебе довести до конца то большое дело, которое не успел завершить твой батька. Докажи, что ты верный сын своей советской Родины…»

Рядом с флажком отряда Годунко — флажок польского отряда под командованием Роберта Сатановского. Сатановский пришел к нам из Польши с пятью товарищами. Они просили помочь организовать польский партизанский отряд, включить его в состав соединения и принять под наше командование.

В ходе дружеских переговоров, протекавших без особой дипломатии, мы условились: отряд будет бороться с фашистами под своим национальным флагом, личный состав может носить форму польской армии.

За короткий срок такой отряд был создан. В совместных боевых операциях он завоевал добрую славу, стал притягательным центром для многих польских патриотов.

Роберт Сатановский! Кто мог тогда предполагать, что наш польский друг прославится не только отвагой в боях и командирским талантом! После войны он стал всемирно известным дирижером. Ныне Роберт Сатановский — директор и главный дирижер Познаньского театра оперы и балета. Недавно в Москве состоялся большой концерт оркестра под его руководством. В зале находились сотни бывших партизан. Они слушали волшебную музыку и у многих на глазах были слезы, слезы радости и гордости…

…А вот флажок отряда, организованного недавно из жителей Клесувского района Ровенской области.

От Мерлинских хуторов красные флажки веером разбегались по территории пяти областей.

В обобщенной сводке боевых действий отрядов подводились итоги выполнения разработанного нами плана.

Отряд Ревы занял город Столин. Взято в плен 112 полицейских. Уничтожен спиртзавод и 20 автомашин. В доме отдыха убито 17 фашистских офицеров. Захвачено много валюты. Отгружено 10 подвод хромовой кожи и мануфактуры.

Отряд «За Родину» под командованием Федорова занял города Городно и Морочно. Уничтожен спиртзавод. Захвачено 300 тонн хлеба, 280 велосипедов, 10 радиоприемников.

Отряды Иванова и Шитова отбили у оккупантов города Людвиполь, Городница, Бережно. Захвачены склады с мукой, мясом, сахаром.

Затем снова упоминается отряд Ревы. Вместе с отрядом имени Щорса и вновь организованными отрядами (имени Ворошилова, Котовского и польским) они взяли город и железнодорожную станцию Домбровица Ровенской области. Уничтожено два паровоза, 12 платформ с техникой, подорван мост через реку Случ, уничтожены склад горючего, два склада с запасными частями к автомашинам и тракторам.

Среди трофеев тысяча тонн зерна. Уничтожено все станционное оборудование и на протяжении пяти километров выведено из строя железнодорожное полотно.

Отряды Селивоненко и Мирковского разгромили под Киевом три гарнизона оккупантов. Пущены под откос четыре эшелона противника.

Внизу крупным шрифтом указывалось: убито 575 оккупантов; потери партизан — 8 человек убито и 18 ранено.

Я включил приемник. Комната наполнилась мрачными аккордами траурных симфоний. Это гитлеровская Германия оплакивала свою трехсоттысячную группировку, разгромленную нашими героическими войсками под Сталинградом.

Невольно снова бросил взгляд на сводку наших боевых операций. Партизаны шли в едином строю с родной армией.

Наша армия! Она мужественно приняла на себя первый страшный удар фашистских полчищ. Тогда мы не знали всего, но понимали: бой идет не на жизнь, а на смерть, решается судьба советского народа, каждого из нас. Это вызывало у людей, небывалое ощущение собственной ответственности за судьбы Родины. Поэтому в первые же месяцы врагу был нанесен сокрушительный моральный удар: вдребезги была разбита идея «молниеносной» войны.

— И вот теперь наша армия учинила противнику разгром, невиданный в военной истории по своим масштабам. Она уверенно шла на Запад. И хотя это был нелегкий путь, он вел к победе… А, мы, партизаны, в тылу врага верно помогали войскам. Великим счастьем было сознавать это.

Всю ночь жгли костры, но так и не дождались обещанных самолетов с боеприпасами.

Опасность снова подкрадывалась к соединению. На рассвете к нам добралась Галя. Она принесла недобрые вести.

«У нас после Селизовки все уладилось, — писал Налепка. — Нашу дивизию нацисты снова пробовали послать на акцию против вас. Нам с начальником штаба дивизии удалось отбрехаться. С Югославии прибыла дивизия германов, расквартировываются в Славуте и Шепетовке. Боюсь, могут ее бросить против вас. Если это случится, то будет плохо, что мы отказались».

Нетрудно было догадаться, к чему сведется новый план наступления фашистов. Сначала оттеснят соединение Шитова с Каменец-Подольщины. Потом такая же участь постигнет отряд Иванова. Все отряды сгонят в одно место и зажмут в Сарненской низине, навязав нам оборонительные бои.

Галя у печки отогревала ноги.

— Если уж эти гады решили покончить с нашим соединением, то будут добиваться своего, — словно продолжая прерванный разговор, произнесла она. — А я, как злой гений, приношу вам одни неприятные вести. Беда, да и только…

Переживания разведчицы были понятны нам. Галя видела только одну сторону дела: вот она пришла, и мы узнали о новом наступлении гитлеровцев. Пройдет совсем немного времени, она вернется на свою спокойную работу. А нашему партизанскому войску надо снова искать выход из опасной ситуации. Ей, естественно, было страшно за нас.

— Послушай, Галя, — подсел я к печке. — Что, если попробовать уговорить Налепку? Пусть в случае наступления на нас примет участие в нем и откроет нам дорогу на Житомирщину…

— Не забывайте, Александр Николаевич, что Налепка сейчас в большой опале.

— Но он пишет, что «все уладилось».

— Уладилось?.. Там такое творится!.. — И, помолчав, Галя продолжает: — Налепка мне сам рассказывал. После событий в Селизовке командир полка Чани даже заболел от страха. Собрал всех офицеров, страшно кричал. Но особенно возмутительно вел себя Чембалык. Он обвинил Налепку в национальной измене. Теперь Налепке не доверяют… Он никуда не может выехать из Ельска. Даже в штаб дивизии его сопровождает кто-нибудь из офицеров.

— Значит, бенешевская офицерня на что-то надеется!

Чем больше осложнялась обстановка у словаков, тем значительнее было все то, что делали в этих условиях Ян Налепка и его товарищи. Раньше им угрожал огонь с двух сторон. С одной стороны фашисты, с другой — партизаны. Сейчас возникла третья открыто выступили офицеры буржуазной ориентации. Мы понимали, что этот взрыв изнутри может оказаться для сочувствующих партизанам словаков куда опаснее, чем открытое наступление озлобленных неудачами фашистов.

Как никогда раньше, возникла прямая необходимость сократить расстояние между нами и словаками, чтобы в опасный момент быть рядом.

Мы с Галей обсуждали у карты возможности выхода отрядов в районы Олевска, Словении и Овруча, когда появился Бородачев.

Он передал мне радиограмму. Украинский штаб партизанского движения сообщал, чтобы в ближайшее время самолетов не ждали…

Как не вовремя пришло это известие! Предстоит большое наступление фашистов, а мы остаемся без боеприпасов!

Мы, конечно, понимали, почему генерал Строкач не мог помочь в тот момент. После ликвидации армии Паулюса фронт советских войск продвинулся далеко вперед по территории с разрушенными коммуникациями. Авиация временно заменяла железнодорожный и автомобильный транспорт, необходимый для переброски войск и боевого снаряжения. В общем, все было понятно, но от этого не становилось легче…

Мы с Бородачевым сели за карту: начали прокладывать маршрут к словацким друзьям.

— Подождите, Александр Николаевич! Насчет Олевска у меня есть новые данные! — спохватился Бородачев. — Сейчас принесу.

Через несколько минут наш невозмутимый начальник штаба дорвался в комнату, как ураган:

— Калашников вернулся! Да с какой армией!!!

…По дороге через снежное поле двигался обоз, облепленный людьми.

Захлопали двери домов. Радостная весть птицей облетела хутора: «Калашников идет!», «Калашников воскрес!», «Калашников вернулся!»…

Через толпу с трудом протиснулся удалой минер и пулеметчик, прекрасный музыкант Илья Наценко с аккордеоном в руках. Когда обоз Ивана Калашникова сомкнулся с партизанской толпой, грянул боевой марш.

Было забавно наблюдать, как играет Наценко. До войны он был пианистом. В Давид-городке ему в руки попался трофейный аккордеон. Долго он возился с ним. Правой клавиатурой овладел мастерски, искусно вел любую мелодию, а вот игра левой рукой никак не получалась. Тогда создался своеобразный дуэт. Играли вдвоем: Наценко правой рукой вел основную мелодию, а левой аккомпанировал ему боец из артгруппы Картузова Попков — тоже незаурядный музыкант. Получалось неплохо.

…Калашников с трудом добрался до крыльца, где стояли мы с Бородачевым. В наступившей тишине четко прозвучал его торжественный рапорт:

— Товарищ командир! Двадцать пять суток нас преследовал противник. За это время взвод с боями прошел через Полесскую, Гомельскую, Могилевскую области Белоруссии и вышел в Минскую — к партизанам соединения Козлова. Имеем сто двадцать человек пополнения. Трофеи: девять пулеметов, одно орудие, пять минометов, двести винтовок, десять тысяч патронов.

— Ну, Иван Иванович, порадовал! Воскрес из мертвых! — Мы не выпускали Калашникова из объятий. А он, скрывая смущение, растерянно теребил шапку.

— Товарищ командир, — вдруг тихо сказал Калашников. — С нами пришел депутат Верховного Совета СССР секретарь Ровенского обкома партии…

— Ну хватит, хватит, а то задушишь! От немцев Калашников ушел, а свои на радостях до смерти затискают, — послышался рядом добродушный голос.

Ко мне подходил моложавый, но уже полнеющий мужчина. Глаза его радостно блестели:

— Будем знакомы. Бегма Василий Андреевич, — крепкое рукопожатие скрепило наше знакомство.

Вместе с Бегмой уже в штабе мы еще раз выслушали Ивана Калашникова, который подробно рассказал о провокационной затее киевского гестапо. Дело обстояло так. Узнав, что мы постоянно ищем связей с подпольем, гестапо организовало лжеподполье во главе с вымышленным секретарем Киевского обкома партии Калашниковым. Пермяков, являвшийся агентом гестапо, под видом советского разведчика старательно втирался в доверие к подпольщикам и партизанам. Оказывая «услуги», провокатор «связывал» их с «руководящим подпольным центром». Начинались массовые аресты, отважные патриоты погибали в фашистских застенках…

Так, по гестаповским планам, должны были выйти на связь и мы…

Много пришлось пережить Ивану Калашникову и его бойцам, пока они добрались до партизан Козлова. Зато здесь нашим повезло. К белорусским партизанам прилетел товарищ Бегма, чтобы вручить ордена ковпаковцам, которые находились в тс время на базе соединения Козлова. Оказалось, что товарищ Бегма рассчитывал побывать с той же целью и в нашем соединении. Так прибыл Василий Андреевич со взводом Калашникова на Мерлинские хутора. Этот день был наполнен тревогой и радостью — сочетание, характерное для нашей хлопотливой партизанской жизни.

…Получив новое задание, Галя ушла к Налепке.

К вечеру возвратился со своим отрядом из города Столин Павел Рева и сразу зашел ко мне. Я в это время просматривал радиограммы Шитова, Иванова, Федорова и был так поглощен известиями о новом наступлении фашистов, что не заметил прихода Павла.

— Что с тобой, Александр? — тихо спросил Рева.

— Тяжело… Через три дня мы можем снова оказаться в окружении… А я так надеялся на передышку!

Рева, несомненно, шел ко мне с каким-то разговором, но, увидя мою озабоченность, долго не решался заговорить.

— Три дня… Як будто время достаточно… — нарушил он наконец тягостное молчание.

— Плохо, Павел! — перебил я, — Шитов с соединением ушел с Каменец-Подольщины. Иванов выводит отряд из Людвипольского района к нам. Отряд Федорова оставил райцентр Морочно и тоже прибудет сюда. Следом за ними придут полки СС. Где возьмем боеприпасы? У нас триста повозок раненых и больных. Самолетов ожидать пока не приходится…

Рева подошел к столу, оценивающе посмотрел на карту, ткнул пальцем в зеленое пятно Альманских болот. Болота считались непроходимыми. Была, правда, одна тропа, но пробираться по ней можно было рискнуть только с хорошим проводником. Мы ничего не говорили, понимая друг друга без слов. Если пройдем через Альманские болота на юг, то упремся в район железных дорог Сарны — Лунинец, Сарны — Коростень. Завтра или послезавтра противник надежно прикроет этот участок своими войсками. Да и опасно оставлять у себя в тылу незамерзающую болотную топь. Можно потерять обоз и всю конницу. Тогда раненых и больных придется нести на руках… Но и это не все. Уйдя в болота, мы отрывались от партийных и подпольных связей, от населения. А это могло иметь гибельные последствия.

Северная часть этого заболотья, где находилось соединение, представляла собой открытую местность. Необходимо любыми средствами выбираться отсюда до появления фашистских войск.

Оставался юг. Видимо, Рева сразу понял, что я наметил выводить отряды в этом направлении. Он внимательно рассмотрел все мои метины на карте и перешел к деревням, округленным красным карандашом. Дроздынь, Бежица, Озеры лежали между болотами и железной дорогой Сарны — Коростень.

Оторвавшись от карты, Рева не спеша снял шапку и медленно прошелся по комнате, стягивая полушубок. Потом резко вернулся к карте, молча взял карандаш и… начал расставлять свои роты на обороне отмеченных мной деревень, словно это дело было уже решено и осталось только уточнить детали.

Сердце наполнилось огромной благодарностью к этому родному человеку. Как просто готов он принять на себя, на плечи своего отряда всю тяжесть основного удара врага!

— Не в этом проблема, Павел, — с трудом скрывая охватившее меня чувство, сказал я и опять склонился над картой. — Я, конечно, понимаю, что ты задумал. Хочешь стянуть немцев в этот угол, создать иллюзию мнимого окружения соединения, а потом тайно улизнуть. Ведь так? Но при таком решении придется за одну ночь пройти восемьдесят пять километров. Это первый отрезок пути. А через несколько часов отдыха нужно сделать второй бросок и покрыть еще пятьдесят километров. В зимних условиях мы не одолеем больше тридцати. А дневать под самым Столиным — безумие…

— Зачем нам ногами топать? — оживился Рева. — Я пригнал со Столика двести пар волов. В деревнях одолжим у добрых людей сани и упряжь: у них все равно нема никакого тягла… Впряжем волов и коней, посадим хлопцев в сани — и аллюр три креста!..

Это была находка! А Рева уже делил, общее число партизан на четыре: определял, сколько потребуется саней.

— Всего четыреста двадцать шесть! Совсем немного! Добудем!

— Что ж, быть по-твоему, — обнял я Павла. — Давай на этом остановимся. Сейчас придет секретарь Ровенского обкома партии товарищ Бегма. Будет вручать награды.

В центре комнаты на столике разложены коробочки с орденами, которые товарищ Бегма должен вручить Богатырю, Бородачеву, Реве и мне.

С добрыми, проникновенными словами обратился к нам Василий Андреевич Бегма:

— Я — счастливый человек, — сказал он. — Мне выпала честь вручить вам высокие правительственные награды здесь, в глубоком тылу врага, далеко за линией фронта. Это ли не свидетельство того, что советские люди в любых условиях находят достойное место в борьбе за свободу и независимость любимой Родины. Еще несколько дней назад я был в Москве. Родина знает о боевых делах своих сынов, знает и гордится подвигами партизан во имя победы…

Бегма начал читать Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР. Мы стояли рядом, сомкнув наш маленький, но дружный строй.

Награды вручены. Бегма поздравил нас и сразу приступил к другим делам. Попросил познакомить его с обстановкой.

Мы рассказали Василию Андреевичу все, что знали, и, в свою очередь, спросили: останется он у нас или же вернется в Москву?

Бегма ответил не сразу:

— Зачем мне сейчас возвращаться в Москву? Я на Ровенщину пойду, к своим избирателям. Организую партизанский отряд. А там вырастем, окрепнем, будет соединение…

Василий Андреевич сказал это удивительно просто. В тоне его не было и тени сомнения.

Товарищи начали наперебой давать советы. Потом кто-то из них сказал:

— А вообще-то, тебе, Василий Андреевич, не позавидуешь. Много времени придется затратить на организацию соединения…

— Почему? — насторожился Бегма.

— Кто добыл оружие, давно воюет, — значит, уже в отряде… — начал Бородачев. — Мы накопили опыт. Знаем тактику развития партизанского движения на примере многих областей…

— Об этом и расскажите подробней, — попросил Бегма.

— Приведу пример, — сказал я. — В Каменец-Подольскую область мы направили отряд Шитова. За месяц-полтора он разросся в крупное соединение. Сейчас насчитывает три отряда…

— Но новых людей требуется вооружить. А чтобы взять у врага оружие, нужно иметь силу, — добавил Богатырь.

Бегму наши замечания не смутили. Он иронически заметил:

— Вы же не выделите мне отряд из своего соединения? Значит, придется начинать сначала… Ничего не поделаешь…

— А почему бы и нет? — . невольно вырвалось у меня. — В Ровенской области уже действует наш крупный отряд под командованием Ивана Филипповича Федорова. Он имеет большой опыт организации партизанского движения в Середино-Будском районе, Сумской области. Отряд показал свою боеспособность и в трудном, полном опасностей рейде.

— Кстати, — заметил Бородачев, — товарищ Федоров до войны работал в Ровенской области.

— Подождите, товарищи! Вы что же, выделяете Федоровский отряд нашему обкому? Тогда меня не надо агитировать… — И, будто ловя нас на слове, воскликнул: — Так что, по рукам?

Мы замялись, но Василий Андреевич оказался человеком напористым, и решение состоялось. Я попросил начальника штаба Бородачева подготовить приказ. Тогда Бегма широко улыбнулся, вынул из кармана конверт, извлек из него какую-то бумагу и протянул мне. Это была выписка из решения ЦК КП(б)У. Решение обязывало нас выделить из состава соединения отряд в распоряжение Ровенского обкома партии.

Мы дружно рассмеялись.

— Я хотел, дорогие хлопцы, выяснить ваше настроение, — рассмеялся вместе с нами и Бегма. — Поэтому не сразу показал решение ЦК. А теперь вижу, что вы правильно понимаете задачи…

— Ну и дипломат, — протянул Бородачев.

— Дипломат не дипломат, а секретарь обкома с довоенным стажем, — весело откликнулся Бегма.

И начались «текущие дела». Предстоящее наступление немцев и вопросы снабжения, условия жизни населения и положение раненых — все интересовало Василия Андреевича. С интересом отнесся он и к нашим сообщениям о связях со словаками.

В соответствии с планом соединение сконцентрировалось южнее Альманских болот. Отряд Ревы занял оборону у деревни Дроздынь.

А в Бежицах в это время проходил митинг, посвященный вручению орденов партизанам отряда Иванова.

Василий Андреевич Бегма под громкие одобрительные возгласы партизан заканчивал свою речь, когда прибыл гонец из отряда Федорова.

— Рота Санкова оставила деревню Храпунь. Немцы двигаются на Дроздынь, — взволнованно доложил он. Меня словно ударило током. По нашим данным, с востока могли наступать только словаки. Откуда взялись немцы? Почему молчит Рева?

Мы поспешно закончили митинг и отдали приказ: командира со своими подразделениями, согласно плану, занять оборону и усилить разведку.

Я, Бегма и Богатырь в санях помчались к Реве в Дроздынь.

Павла мы застали на улице у дверей штаба. Я быстро сообщил ему о донесении, рассказал о своем недоумении.

Рева прямо-таки взорвался:

— Это же безобразие, — закричал он. — Конечно там словаки! Так якого ж биса Санков оставил Храпунь без ведома командира…

Я приказал Реве немедленно поднять отряд по тревоге и двигаться к Храпуни. Как всегда, Реве не понадобилось много времени на сборы. Не прошло и тридцати минут, как его отряд выступил из Дроздыни. Мы, опередив Реву, выехали к Федорову. Встретились с ним у небольшого хутора Движки. Федоров утверждал, что в Храпуни не словаки, а немцы, и что туда прибывают все новые силы.

— Почему ваша рота оставила Храпунь? — напустился я на него. — Почему не донесли вовремя, чтобы мы могли подбросить подкрепления?

Федоров доказывал, что враг незаметно подошел к Храпуни и неожиданно навалился на роту Санкова.

Я все еще не мог понять: откуда взялись немцы? Мы ждали их на «хвосте» у соединения Шитова. А о появлении Шитова в этих краях еще не было никаких сведений.

Пока мы разговаривали, подъехал Рева.

— Отряд на подходе. Махнем, не теряя времени, к Храпуни. На месте будет виднее! — предложил он.

Я пересел в его сани. Проехав около километра, оставили лошадей на дороге, а сами пошли на опушку леса, которая возвышалась над местностью.

От Храпуни нас отделяла только розная голая низменность. Мы залегли в снегу и нацелили на деревню бинокли.

— Ей-богу, Александр, там самые настоящие немцы, — сказал Рева.

Я и сам в этом убедился. В бинокль все было видно. На улицах деревни суетились фигуры в немецких шинелях.

На дороге за нашей спиной вскоре показался отряд Ревы, с которым шел В. А. Бегма, а мы все еще рассматривали подходы к деревне, чтобы точнее определить задачу отряда.

— Все ясно, — возбужденно произнес Павел и начал отползать с возвышенности, на которой мы лежали. Потом неожиданно поднялся во весь рост.

Со стороны Храпуни ударила короткая пулеметная очередь. И тут же с дороги послышались громкие голоса: «Реву ранило…»

Я не помню, как сорвался с места, как сломя голову бросился к дороге. Реву несли на руках.

— Павел, что с тобой!

Как побелело лицо моего самого близкого, самого дорогого друга!

— Ты ранен?

— Не, Александр. На этот раз, кажется, все…

А из Храпуни открыли шквальный пулеметный огонь. Надо было срочно разворачивать и вводить в бой отряд.

— Немедленно доставьте Реву в госпиталь! Пусть сделают все для его спасения!..

С тяжелым сердцем повел я в бой отряд Ревы. Вместе с нами пошел в наступление на левом фланге и товарищ Бегма. Не успели мы выдвинуться на луг, как нас заставил залечь исключительно меткий огонь. Такая точная стрельба возможна только с помощью оптических приборов. Вот почему первая же очередь сразила Павла.

Подразделения партизан уже зашли во фланг противнику, но он обстреливал нас с той же убийственной силой.

Я снова выбрался на возвышенность, чтобы оттуда управлять боем. Враг, очевидно, заметил это и взял высотку под перекрестный огонь трех пулеметов. Пули ложились кучно, почти рядом. Если бы не смекалка моих боевых друзей партизан Ларионова, Лаборева, Лесина, Заики и не их самоотверженная преданность, вряд ли я остался бы жив. Это они, буквально под огневым дождем, голыми руками разгребли снег, вырыли узкий ров и стащили меня со злополучной высотки.

Выбравшись из этого рва, я увидел у леса Шитова и комиссара его отряда Скубко. Они доложили о прибытии своего соединения и сообщили, что от самого Олевска их преследует дивизия СС.

То, чего мы ждали, случилось значительно раньше. Обстановка складывалась не в нашу пользу. А в голове неотступно стучало: «Рева ранен…» Надо было запутать врага, обмануть его нашим движением в разные стороны, и я приказал Шитову идти обратно — на Каменец-Подольщину, пока враг не успел перекрыть все дороги. Тут же мы условились с Бегмой, что он с отрядом Федорова направится в глубь Ровенской области. Всю тяжесть удара приняли на себя оставшиеся отряды.

Бой продолжался до позднего вечера. И хотя Храпунь мы не взяли, но и немцам не удалось продвинуться вперед, а нам необходимо было выиграть время, чтобы дать уйти Бегме и соединению Шитова.

В Дроздынь я примчался поздней ночью. Там узнал: нет больше Ревы…

Как подкошенный свалился я на кровать, никого не мог видеть, ничего не хотел слышать. Мне и сегодня не стыдно признаться в том, что это были минуты страшного отчаяния, тупого тяжелого забытья…

К действительности меня вернули новые недобрые вести. Из Клесува враг тоже двинулся в наступление, теперь уже на Дроздынь.

Срочно собрались командиры. Решено было осуществить тот самый план, который так просто и самоотверженно предложил Павел Рева.

А обстановка усложнялась с каждой минутой. У нас даже не было возможности собрать всех партизан, чтобы отдать последние воинские почести любимому товарищу. Хоронили Реву тайно, чтобы враг не узнал, где находится могила славного партизана, и не мог над ней надругаться. Мы тогда поклялись сразу же после войны перенести останки Павла на родную Днепропетровщину, которую он горячо любил. И эту клятву сдержали.

Но партизаны все же в долгу перед памятью боевого друга. Мы до сих пор не добились, чтобы огромные заслуги Павла Ревы в развитии партизанского движения получили достойное признание. Всей своей жизнью и самой гибелью он заслужил право называться Героем.

…Когда тело Ревы увезли в лес, в Дроздыне уже начались бои. Но они не застали нас врасплох. Спокойно и уверенно встретили наши отряды бешеный натиск врага.

Словаки так и не появились. Как выяснилось позже, в последнюю минуту фашистское командование отстранило их от участия в этой акции, заменив отборными эсэсовскими частями.

Через трое суток гитлеровцы, увязавшись за нами, сконцентрировались в Сарненском узле.

И когда фашистское командование, уверенное в успешном завершении операции, готовило последний удар по соединению, партизаны совершили заранее предусмотренный маневр вокруг Альманских болот и вышли на Житомирщину.

Соединение вырвалось из петли. Это было так неожиданно, что сбило с толку гитлеровцев. В результате в течение двух часов они вели бой… со своими.

Да, наши отважные люди выдержали еще одно грозное испытание. Они обманули врага, нанесли ему значительный урон и при этом сохранили свои силы, свою боеспособность. Но победа досталась дорогой ценой!

И хотя говорят, что на войне без потерь невозможно, даже на войне к ним невозможно привыкнуть…

У друзей одни дороги

Неужели весна? Так рано?

Из окна маленького штабного домика видно, как низко нависли над лесом дождевые тучи. По стволу мощной разлапистой сосны весело бегут струйки воды, и только в глубоких складках коры кое-где упрямо держится изморозь. Кажется, еще недавно кругом лежал ноздреватый снег. Но густая дождевая пелена плотно закрыла лес, и он за одну ночь сбросил зимний наряд.

В комнату тихо входит Свиридов — командир роты из отряда Ревы.

— Товарищ командир, — необычным, просительным тоном говорит он, — ночью должны прибыть самолеты. А погода нелетная, и, видать, скоро не установится… Сколько мне еще сидеть на этом аэродроме? Другие подразделения действуют на железных дорогах, а моя рота за две недели не уничтожила ни одного фашиста.

С возвращением на берега реки Уборть мы сразу взялись сооружать аэродром. Строили с таким расчетом, чтобы принимать самолеты с посадкой. Но до сих пор на него не приземлилась ни одна машина.

Я пытаюсь втолковать расстроенному Свиридову, как важно нам обеспечить постоянную работу партизанского аэродрома. А он горячо доказывает, что сейчас прием самолетов может обеспечить любая группа самообороны.

Наш разговор прерывает появление Бородачева.

— Почему вы не уехали на аэродром? — набрасывается Илья Иванович на Свиридова.

— Есть, уехать на аэродром! — Свиридов вскакивает и пулей вылетает за дверь.

— Получены письма от Налепки и Чембалыка.

— Молодец Налепка, снова пробился к нам. И очень своевременно… — говорю я, прочитав письмо от Яна.

Налепка писал об охране железных дорог и сообщал график движения поездов. Он даже указал, где и когда надо минировать дороги, что было очень кстати. Наши отряды, рассредоточенные по вражеским коммуникациям, начали осваивать новые районы: налаживали связи с населением, изучали подходы к железнодорожным путям. Теперь мы уже не новички в этих областях.

Налепка не ограничился передачей нам необходимых данных. Он договорился с Чембалыком, что тот передаст партизанам взрывчатку, которую гитлеровцы предназначали для подрыва дотов на бывшей советско-польской границе. (Это делалось для того, чтобы партизаны не использовали сооружений.)

Еще раз перечитываю концовку письма:

«В главной квартире фюрера после разгрома армии Паулюса замышляется новый план…

Думаю, что скоро усилится движение транспорта. Рвите главным образом локомотивы. Все локомотивные заводы Германии перестроены на танковые. Офицеры службы перевозок жалуются на нехватку локомотивов. Играю с офицерами в дружбу. Некоторые помаленьку проговариваются — ожидается большая переброска на восточный фронт техники и живой силы. Полагаю, что в апреле начнется новая операция против Красной Армии. Надеюсь узнать подробно место и план наступления».

— А что пишет Чембалык?

— По-прежнему чудит, — откликается Бородачев. — Вместо ответа на вопрос: где и когда будут переданы аммонал и обещанные пулеметы, Чембалык спрашивает: не разрешим ли мы принять на своем аэродроме самолеты из Лондона?

— Откуда он знает, что у нас готов аэродром?

— В том-то и вопрос! А чего стоит продолжение его письма! Можем ли мы обеспечить продовольствием батальон, полк, дивизию, спрашивает Чембалык. Затем ставит нас в известность, что собирается начать самостоятельные боевые действия против фашистов по соседству с нами на Западной Украине. Интересуется, дадим ли мы свое согласие.

— Знает об этом Налепка?

— Кто их разберет… Выяснилось, что именно Чембалык сорвал переход к нам словаков в Селизовке. Как же, спрашивается, совместить все это с какими-то «самостоятельными боевыми действиями на Западной Украине»? Чембалык не впервой увиливает от взятых обязательств. И каждый раз преподносит новые выдумки. Прямо не знаю, что с ним делать?..

Илья Иванович расстилает на столе карту. Он уже успел, пользуясь данными Налепки, разбить железные и шоссейные дороги на секторы для отрядов. Маленькие красивые треугольники плотной россыпью обложили дороги от Сарн до Киева, от Житомира до Мозыря. Особенно густо стоят треугольники на участках Славута — Шепетовка, Казатин — Бердичев.

— Боюсь, сорвет нам план эта проклятая погода, — задумчиво говорит Бородачев. — Заполучить бы два-три самолета взрывчатки. Тогда по-другому заговорим с гитлеровцами!

— Может, еще прояснится к вечеру…

— Не похоже… Я решил, Александр Николаевич, послать Рудольфа к этому щеголю Чембалыку. Его надо малость припугнуть, чтобы отдал наш аммонал.

Начальник штаба так уверенно сказал «наш аммонал», словно эта взрывчатка была собственностью партизан, а Чембалык незаконно присвоил ее.

Выясняется, что еще во время моей болезни Бородачев с комиссаром решили вопрос о поездке Рудольфа. Не хватало только моего согласия. Я про себя улыбнулся этой наивной хитрости.

— Кстати, Рудольф здесь. Может быть, вы с ним поговорите?

Илья Иванович выходит и сразу же возвращается с Рудольфом. Сначала беседа не клеится… Все мысли вертятся вокруг одного: как Чембалык отнесется к приезду Рудольфа? Ведь он запретил Меченцу появляться в своем батальоне.

— Чембалык? Он, конечно, хлюст, — рассуждает Бородачев. — Но ведь без него, я так понимаю, мы не сможем взять аммонал. Правильно, Рудольф?

— Господин Чембалык, если будет иметь желание, все сделает, — уклончиво отвечает Рудольф. — Но я хочу сделать вопрос. Зачем вам, чтобы Чембалык отдавал аммонал? Пусть стотник ничего про то не знает. Нужен аммонал, Рудольф привезет…

Оказывается, на складе, где хранится взрывчатка, работают друзья Рудольфа. Если он возьмет их с собой к партизанам, они захватят весь аммонал.

Рудольф говорит горячо, убежденно, он не сомневается в успехе. И его дерзкий, рискованный план начинает казаться мне заманчивым и вполне осуществимым.

В конце концов решаем так. Рудольф едет к Чембалыку с запиской о передаче аммонала. Если стотник не выполнит наше требование, Рудольф заберет взрывчатку с помощью своих земляков.

Все было оговорено, согласовано, уточнено, но мы еще и еще раз напоминаем Рудольфу об осторожности.

— Не могу я быть очень осторожным, — задумчиво говорит он. — Когда я много осторожный, то сам себя боюсь. Рудольф добре знает, что он может сделать и чего не может… О, уже десять годин… — смотрит он на часы. — Разрешите ехать, товарищ командир?

— Не торопись, — останавливает Меченца Бородачев. — У нас, у русских, есть обычай малость посидеть перед дорогой. — И Бородачев усаживает партизана.

Едва прикоснувшись к стулу, Рудольф тут же встает. Проверяет свои документы, прощается с нами и быстро выходит из комнаты.

Выходим и мы с Бородачевым. Рудольф уже надел на плечи солдатский походный ранец и садится в сани. В этот момент откуда-то выбегает его закадычный дружок Степан Лесин. Они перебрасываются несколькими фразами, и я слышу голос Рудольфа:

— Не навсегда уезжаю. Не надо провожать! Завтра буду возвращаться. Пока…

Сани трогаются. Из-под копыт лошади далеко разлетаются комья мокрого снега. Несколько мгновений еще виден силуэт Рудольфа, потом все растворяется в пелене первого весеннего дождя.

Мы все же дождались на свой аэродром самолетов с Большой земли. Пилоты Лунц и Слепов доставили нам из Подмосковья несколько тонн взрывчатки.

Великая радость охватила партизан!.. Самыми горячими словами благодарили мы боевых друзей — авиаторов полка, которым командовала Герой Советского Союза Валентина Степановна Гризодубова. Очень хотелось сделать летчикам что-нибудь приятное. И мы погрузили в самолет Слепова несколько кабанов, сопроводив эту живую посылку просьбой на имя командира: не зачислять наш подарок в строгие военные нормы питания…

Необъяснимое чувство переполняло сердце, когда я в ту ночь возвращался с аэродрома.

Крылья Родины! В глубоком тылу противника эти слова имели особый смысл.

Было около пяти часов утра. В лесу забрезжил рассвет. День начинался ясной зарей. Снег почти сошел. Размокла оттаявшая земля, и полые воды Полесья шумными потоками устремились в узкое русло Уборти. Тихая река забурлила, поднялась, вышла из берегов. Одну за другой заливало лесные низины вокруг лагеря. Если не прекратится дождь, мы окажемся на острове.

Добираться к нам можно теперь только по единственной узкой дороге или верхом на лошадях по мелководью. Но если не знаешь эти места, непременно угодишь в непроходимую заросль или в глубокий омут.

Рудольф еще не вернулся, и это очень беспокоило меня. Он плохо знал наши леса. Может, решил переждать, пока спадут воды? Нет! Не такой характер у этого человека, чтобы заставлять кого-нибудь волноваться.

У штабного домика нас встречает Степан Лесин. Все спят. Но вот тишину разрывает далекий взрыв. Звук доносится со стороны железной дороги Сарны — Коростень.

Вот так же, возвращаясь на днях с совещания в польском отряде, я услышал неожиданный взрыв, за ним другой. А через несколько часов стало известно, что наши отважные диверсанты пустили под откос два воинских эшелона врага.

Докладывая тогда, Бородачев сказал:

— Рвут в такую непогодь, когда добрый хозяин и собаку из дому не выпускает. Но ведь не только приказ заставляет партизан идти на задание… В такой дождище могли отсидеться. Да и трудно проконтролировать каждый шаг подрывников. А они идут. Я помню первую империалистическую войну. Не раз и тогда удивлял меня героизм русских солдат. Но то, что происходит сейчас, ни с чем не сравнимо. Это небывалый массовый порыв к подвигу…

И в этот раз я инстинктивно ждал второго взрыва, но он не последовал. Что же, пусть будет один — и это неплохо, если вражеский эшелон полетел под откос!

На пороге штаба сталкиваюсь с Бородачевым.

— Хорошо, что вы приехали! — говорит он, отходя в глубь комнаты.

У горящей печки сидит незнакомая девушка лет восемнадцати. Лицо бледное, мокрые волосы слипшимися прядями падают на плечи. Она кутается в полушубок, протянув чуть не к самому огню босые ноги. Увидев меня, девушка вздрагивает, как испуганная птаха, и еще плотнее натягивает на плечи полушубок. Рядом на скамейке задумчиво сидит Богатырь. Он словно не замечает меня. Молчит и Бородачев.

В их позах и молчании подавленность, но я не решаюсь задавать вопросы при постороннем человеке.

— Откуда к нам пожаловала такая гостья? — будто ничего не замечая, спрашиваю товарищей.

Девушка вскакивает и говорит глухим, простуженным голосом:

— Меня зовут Ольгой. Я дочь Антона. Пришла передать: Рудольф Меченец арестован…

В комнате становится тихо. Слышно только, как весело потрескивают дрова в печке да журчит вода за окном.

— Теперь надо ждать новых событий, — мрачно произносит Богатырь.

— Непременно! — откликается Бородачев.

— А главное, не знаешь, кто следующий пойдет за Рудольфом, — продолжает Богатырь. — Надо быть готовыми ко всему. И даже к самому страшному…

Я хорошо понял комиссара: арест Рудольфа может стать началом трагедии словацкого подполья. Выдержит ли Меченец? Сдержит ли клятву? Кто предал? Как спасти его? Да и можно ли спасти?

Богатырь перебрасывается короткими фразами с Бородачевым, но я уже не слышу их. Перед глазами встает отъезд Рудольфа…

С каким радостным волнением спешил он в Буйновичи, чтобы успеть вернуться с аммоналом по зимней дороге!.. Теперь у нас есть взрывчатка, а Рудольфа нет…

У девушки глаза слипаются от усталости.

— Отведите нашу гостью в землянку, хорошо накормите и дайте выспаться, — приказываю я вызванному Колыбееву.

В комнате остаемся я, комиссар и начальник штаба.

— Надо заставить Чембалыка любой ценой спасти Рудольфа. Другого выхода нет, — говорит после раздумья Богатырь.

Я соглашаюсь с ним.

— Заставить? — удивленно переспрашивает Бородачев. — Черта с два вы заставите этого хлюста? Он опять начнет волынку тянуть.

— И все же надо нажать на Чембалыка и даже припугнуть его. Ведь он был связан с Рудольфом…

Опять становится тихо. Мы сидим по разным углам, но думаем об одном.

— Вот она, жизнь партизанская, — тихо говорит наконец Бородачев. — Кажется, все учтено, все предусмотрено и осечка исключена. И вдруг из-за ерунды, из-за пустякового просчета все летит в тартарары… Кончится война, и народ будет судить о партизанских делах только по сводкам: столько, дескать, убито фашистов, столько поездов пушено под откос, столько взято трофеев, а как это далось, какой ценой — никто и не узнает.

Что-то ты, Илья Иванович, в лирику ударился, — прерывает начальника штаба Богатырь. — Сейчас надо спасать Рудольфа. А времени у нас — в обрез.

— Надо… Но что будем делать?.. Подождите, друзья, — вдруг оживляется Бородачев. — Что, если предложить Чембалыку ускорить переход его батальона к партизанам? При этом поставим непременное условие: он должен захватить с собой Рудольфа. Немцам Чембалык может сказать, что решил предпринять акцию против нас, а Рудольф ему нужен в качестве проводника.

— Идея стоящая, — поддержали мы Бородачева.

Мы тут же засели за письмо.

— Чембалык верен себе! — с досадой говорит Бородачев. — В ответ на наше письмо просит подогнать к деревне Локнице десять буренок…

— А почему вы удивляетесь? — возразил я. — По нашему предложению он и должен с батальоном перейти из Буйновичей в Локницу.

— Не похоже, Александр Николаевич, что стотник принял это предложение, — многозначительно произносит Бородачев.

— Откуда вы знаете? Может быть, он из осторожности написал, что будет в Локнице ждать коров. А сам надеется, что мы поймем это как согласие на переход батальона?

— Не думаю. Я уже установил: Чембалык вывел к Локнице не батальон, а роту. Председателю сельсовета тоже приказал приготовить десять голов скота. Сам же собирается вернуться в Буйновичи.

— Очень хорошо…

— Ничего хорошего не вижу. С таким самодуром каши не сваришь. Не о Рудольфе он беспокоится, а о своей шкуре! А в общем, я пришел узнать, какое будет решение. Петрушенко сказал, что вы уезжаете на встречу с Галей…

— Это так, Галя прислала срочный вызов. А вы, Илья Иванович, распорядитесь, чтобы выполнили просьбу Чембалыка. Пусть подгонят к Локнице десять голов скота и одновременно подтянут туда роту партизан.

После ухода Бородачева отправляюсь посмотреть хозяйство.

Наш домик, запрятанный в лесных зарослях вблизи реки Уборть, теперь не одинок. Появились мастерские, склады с боеприпасами, навесы для скота, увеличилось количество землянок.

Добраться к нам нелегко. Единственная лесная дорога из Картеничей подходит к месту нашего расположения. Но она обрывается на берегу реки Уборть. А за рекой, между двумя заливами на полуострове, в утепленном шалаше, живет рыбак. Круглые сутки он жжет небольшой костер, который служит маяком.

Против этого шалаша, на нашем берегу, проложена тайная тропа к штабу. Сюда не могут проникнуть случайные люди: для того и живет за рекой рыбак. Кто не знает, для чего горит костер, наверняка забредет к нему. А наша охрана, не обнаруживая себя, сразу задержит неизвестного…

Услышав стук топора, я сказал Лесину:

— Узнай, кто пришел к рыбаку.

Удар топора был сигналом для нашей комендатуры. Сейчас в ожидании вестей от Чембалыка я был так нетерпелив, что не стал ждать сообщения охраны и послал для выяснения своего ординарца.

Из полуоткрытой двери мастерской вырывался резкий скрежет напильника. Ко мне подошел с рапортом инженер-конструктор Григорьев.

— Спецгруппа занята изготовлением заводных мин.

Я иду с Григорьевым в мастерскую. Старик столяр сбивает на верстаке деревянными гвоздями маленькие фанерные ящики. Готовые ящики штабелем сложены вдоль стены. Это футляры для новых мин. Чтобы их не обнаружил миноискатель, в них нет ни капли металла. Другой партизан за тисками мастерит шестеренку из гильзы снаряда.

Григорьев важно ставит на верстак ящик с готовой миной.

— Видите рычажок? Если его поставить, скажем, на десятый зуб, то по мине благополучно пройдут девять танков. Взорвется только десятый.

Он нажимает на рычажок. Шестерня послушно поворачивается на один зуб. При десятом нажатии раздается слабый щелчок. Это ударяет о капсюль освобожденный пружиной боек.

— От такого удара мгновенно последует взрыв, — торжественно объясняет Григорьев.

Об руку с Григорьевым трудится такой же изобретатель — слесарь Васильев. Оба не гонятся ни за титулами, ни за должностями. Не разберешь, кто начальник, кто подчиненный. И Васильев и Григорьев трудолюбивы, талантливы, увлечены своей работой. Кто-то из партизан в шутку окрестил друзей инженерами-конструкторами. С тех пор их иначе не называют.

— А где Васильев? — спрашиваю я.

— Пошел в Боровое за часами-ходиками. Надоело нам выпиливать шестерни из латунных пластинок. Хотим часовую шестерню приспособить. Тогда быстрее будем ладить мины…

— Значит, у вас все отработано? Когда же испытания?

— Когда прикажете. Мы готовы.

Я уже собирался уходить, но от Григорьева быстро не вырвешься.

— Прошу маленько погодить, товарищ командир. — Инженер-конструктор снова подходит к мине. — О танках я вам доложил, а об автомашинах нет. Но здесь есть разница. Если при той же установке механизма на десятый зубец по мине пойдут грузовики, взорвется не десятая, а пятая машина.

— Почему? — не улавливая сути, спросил я.

— Очень просто. Каждая машина нажмет на рычажок дважды: передними и задними колесами. И рычажок сработает дважды. Это. мне думается, еще больше собьет с толку фашистов.

Дело в том. что гитлеровцы уже обожглись на партизанских минах и придумали такой трюк. В начале колонны они пускали тягач. Если тягач подрывался, фашисты внимательно прощупывали участок дороги впереди взрыва или просто обходили его. Дорогу же позади взрыва они справедливо считали безопасной и без особого риска пользовались ею. Это нас не устраивало… Теперь трюк с тягачом не спасет оккупантов: мины будут рваться бессистемно — и в середине и в конце колонны.

— А, пожалуй, этот секрет не скоро разгадает противник, — с удовольствием говорю я. — Молодцы!

В мастерскую вошел наш опытный диверсант Мишин. Я сразу понял: Мишин здесь свой человек. Дружески поздоровавшись с мастерами, он заметил меня и немного смутился.

— Как дела, герой? — попытался я подбодрить партизана.

— Спасибо, товарищ командир. Дела — ничего.

— Что нового?

— И новое тоже есть. Гитлерюги все на хитрости пускаются, хотят заморочить нам голову. Только не на таких напали… Не помогут им и собаки!

— Собаки? — удивился я. — Это действительно новинка. Расскажите.

— Что придумали твари… Были мы недавно на железной дороге Сарны — Коростень. Так они туда со всех окрестных деревень собак согнали. Привязали к телеграфным столбам. Куда ни сунешься, везде на пустолайку нарвешься.

— И что же?

— Они дураков искали! Думали нас запугать, а сами решили на станциях отсиживаться. Ну мы собак быстренько поотвязывали и спокойно заминировали полотно… Теперь бы еще между собой порядок на дорогах навести.

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Как бы это лучше объяснить… В общем, товарищ командир, сейчас на железные дороги выходит столько диверсионных групп из разных отрядов, просто ужас. Каждый норовит первым взорвать поезд. И что получается? Только выберешь хорошее место для минировки, смотришь, приходит другая группа. Как узнают, что мы уже тут, уходят навстречу поезду к минируют впереди. А мы сидим и ждем… Так и обманываем друг друга. Не война, а смешное кино: кто кого опередит…

— Например?

— За примером ходить недалеко. Вот хотя бы вчера ночью. Подрывники соседнего подразделения оторвали у состава четыре вагона с хвоста и кричат нам: «Рвите голову, хвост оторван!» Я рванул. Шесть вагонов свалилось, а остальные уволок паровоз. Тут уже мы завопили: «Рвите голову!» Несколько взрывов было, пока доконали паровоз… В общем, на линии тесно стало от наших диверсантов…

Я невольно засмеялся:

— Это же здорово! Благодаря взаимной помощи вы и свалили состав.

— Оно, может, и так товарищ командир. А я хочу проситься на Козятинскую дорогу. Там партизан поменьше. Буду рвать эшелоны и с головой, и с хвостом…

На дороге, невдалеке от мастерских, показались артиллеристы. Они тянули два новеньких 76‑миллиметровых противотанковых орудия. Только ночью получили мы их из Москвы. И вот уже орудия собраны, приведены в боевую готовность, и ребята спешат провести пристрелку. С артиллеристами почему-то радист Павел Бурый.

Я быстро вышел из помещения и окликнул его:

— А вы чего разъезжаете?

— Старший радист Хабло мне сегодня весь график перепутал, — недовольным тоном отвечает Бурый. — Он принимает длиннющую радиограмму от генерала Строкача, а мы рядом одновременно работать не можем. Вот и приходится мотаться со своим хозяйством.

За последнее время действительно стало тесновато в эфире. Да это и понятно. При штабе соединения пять радиостанций. Одна держала связь с Центральным штабом партизанского движения, вторая — с Украинским штабом, третья — с нашими отрядами, четвертой безраздельно владел Петрушенко, пятая была запасной. Каждая из них имела солидную нагрузку, которая увеличивалась изо дня в день. Вот и мотались наши радисты в поисках места, где можно было бы работать без помех.

— Что нового от Строкача?

— Я сегодня только на передаче сидел. — И, отозвав меня в сторону, Бурый шепотом добавил: — Передавал донесение о подготовке Гитлером нового наступления. Уж больно длинно пишет наш начштаба. В эфире и без того толкотня, а центр не увеличивает количество сеансов.

— Ничего не поделаешь…

— А что, если одного из радистов перевести в Картеничи?

— Дело серьезное. Срочно посоветуюсь с вашим старшим.

Я тут же направляюсь к радистам. Саша Хабло сидит в землянке спиной к двери. На голове наушники. Он ведет прием и, очевидно, не замечает меня. За расшифровкой — Майя Вовчик. Тут же Аня: она держит связь с Центральным штабом. Всегда веселая, улыбчивая, неунывающая, Аня на этот раз тоже горько сетует на тесноту в эфире…

Через несколько минут Саша Хабло снимает наушники и здоровается со мной.

— От кого принимали?

Радист берет со стола несколько листков радиограммы и начинает докладывать:

— Шитов взял райцентр Эмильчино.

В длинном списке захваченных трофеев меня смущают некоторые цифры. После того как перечислено внушительное количество боеприпасов, вооружения, продовольствия, скромно указано: «Сто килограммов аммонала, сто пятьдесят метров бикфордова шнура, до тысячи детонаторов».

— Тут Шитов, видимо, нулики забыл приписать? — спрашиваю я.

— Боятся, как бы вы не заставили сдать взрывчатку на центральную базу… А операция была удачная. Вот бы отличившихся хлопцев — к орденам. Как-никак соединение, можно сказать, новорожденное, ребят не мешает подбодрить, да они и заслужили, — осторожно намекает радист и лукаво смотрит на меня.

Совсем недавно мы действительно передали Шитову еще два вновь сформированных отряда. Теперь Иван Иванович командует молодым соединением. И хорошо командует. Слава о его партизанах гремит на Подолии — в районах Славуты и Шепетовки. Но в воспитательных целях я оставляю без ответа реплику Саши Хабло.

— От Петрушенко и Иванова есть что-нибудь?

— Они не отзываются уже второй день. Вот Селивоненко прорвался. Больше десяти дней молчал. Передал, что взорвано и сожжено пять мостов, пущен под откос эшелон с техникой, уничтожено двадцать пять автомашин. Есть радиограмма и из Дымерского района Киевской области, — продолжает Хабло. — Мирковский сообщает скромно: сдались шестьдесят шесть полицейских с оружием, устанавливает связь с киевским подпольем.

— Киевское подполье — это очень важно! — замечаю я.

Полистав свою тетрадь, Хабло продолжает:

— Отряд Калинниченко в Овручском районе взорвал эшелон. Партизаны из отряда имени Буденного расстреляли под Мозырем семь автомашин с эсэсовцами. Отряд имени Котовского пустил под откос воинский эшелон. Теперь бандеровцы совсем озвереют против Годунко. А он, видно, мужик правильный, — комментирует радист.

— Давай дальше, не отвлекайся!

— Есть еще сообщение Олевского отряда. Тоже ведь только родился отряд, а уже успел сократить армию Гитлера на тридцать пять солдат. Радиограмму от Таратуты я передал Бородачеву. Жалуется старик: другие отряды мешают ему работать на железной дороге. Просит или запретить им переступать границу его сектора или выделить ему другой участок. — И вдруг по-озорному улыбнувшись, Саша говорит: — С вас причитается, товарищ командир, — и протягивает мне радиограмму.

«КОВПАКУ, ФЕДОРОВУ, САБУРОВУ.

Боевой приказ № 00171

1. Товарищ Сабуров в результате правильной оценки обстановки в районе действия умело рассредоточил отряды по важнейшим объектам и районам. Его отряды, особенно маневрируя, находятся не только в Житомирской области, но и в Каменец-Подольской области. Сабуров оказал большую помощь штабу Ровенской области, выделив свой крупный отряд Федорова в распоряжение Бегмы. Отряды Сабурова значительно активизировали свою боевую деятельность, достигли хороших результатов, увеличились численно и вооружаются трофейным оружием.

2. В настоящее время обстановка требует от всех отрядов активизировать свои действия. Больше пускать под откос эшелонов, взрывать крупные железнодорожные мосты, громить гарнизоны, сжигать склады.

3. Всеми способами добывать оружие, боеприпасы, взрывчатые вещества, не ожидая привоза из Москвы.

4. Создавать в каждом районе новые отряды, высылать туда организаторов и командиров и вооружать трофейным оружием.

5. За достигнутые успехи в деле развития партизанского движения Сабурову, Богатырю, Бородачеву объявляю благодарность и представляю к правительственной награде. Объявляю благодарность всему нач. составу.

Начальник Украинского штаба партизанского движения

генерал Строкач».

Очень приятно было получить такую весть. Но я даже не успел перечитать приказ. В землянку вбежал Лесин и сообщил, что меня ждет Антон.

Короткое энергичное рукопожатие, и вот я уже слышу глуховатый голос связного:

— Вам пакет от Чембалыка.

Волнуясь, вскрываю конверт. В нем маленькая, словно наспех набросанная записка:

«Получилась большая шкода с Рудольфом Меченном. Потому прошу ваше командование, помогите мне в этом деле — выслать своих хлопцев за Буду-Софиевскую, к деревне Весновое. Надо не меньше тридцати пяти солдат. Будет идти машина и будет ехать Рудольф Меченец в Мозырь. Надо снять его с машины. А остальные нехай едут дальше. В Локницу нельзя приехать. Я получил от Репкина слово по телефону. Як только Рудольф будет брехать на меня, то Репкин позвонит, чтобы я удирал до штаба красных.

Богданович»

Послание явно сумбурное, но тревожное. А времени в обрез. Из разговора с Антоном выяснилось, что Рудольфа отправят в Мозырь завтра вечером или послезавтра утром. Кого послать в засаду? Здесь не должно быть осечки, следует действовать только наверняка. Пожалуй, лучше всего поручить это дело роте Свиридова. Но ее надо снять с аэродрома. А в последние дни как раз установилась летная погода, могут прибыть самолеты. Кто их примет? Остальные роты на ответственных заданиях. Чтобы отозвать их, нужно время…

Я еще прикидывал и раздумывал, когда Лесин доложил о возвращении из рейда отряда Иванова. С ним прибыл и Петрушенко. Это было как нельзя кстати.

Операцию по освобождению Рудольфа Меченца решено было поручить роте Терешина из отряда Иванова. Возглавил бойцов Костя Петрушенко.

Я распорядился, чтобы партизаны немедленно отправлялись к месту засады, а сам выехал на встречу с Галей.

Нелегким оказался путь от Картеничей до хутора Гостова. Заболоченные равнины превратились в большие, хотя и неглубокие озера. Под ослепительным солнцем далеко кругом простирается водная гладь.

Вместе со взводом Лаборева мы верхом пробираемся сквозь лесную чащу, стараясь держаться сухих мест. Возле Локницы я и мои спутники стали свидетелями волнующего события: в соответствии с договоренностью партизаны передавали словакам скот.

Видим, вдалеке по водному разливу медленно передвигаются люди. Поднимаю бинокль. Словацкие солдаты. Их человек двадцать. Навстречу им от леса идут партизаны. На клочке земли, окруженном водой, происходит встреча. В бинокль видно, как люди приветственно машут руками, затем сближаются, помогают друг другу выбраться из воды. До нас доносится гул ликующих голосов, слышатся крики «ура», «дружба», вверх летят шапки и даже гремят выстрелы: друзья салютуют долгожданной встрече, но мы спешим.

Домик, где должна состояться наша встреча, удалось разыскать только на следующее утро. Но Гали здесь не оказалось. Хозяйка домика, пожилая болезненная женщина, передала нам крохотное письмецо.

Одним взглядом я охватил всю записку: «Уехала к Богдановичу. Там беда. Ждите, вернусь. Привет от Петро». Внизу неразборчивая подпись Гали — «Верная».

Прочитав записку, я тут же приказал Лабореву взять автоматчиков и скакать в Ромезы.

— Найдете учителя Подольского и скажете: пусть немедленно свяжется с Налепкой. Необходимо узнать, что произошло в Буйновичах…

Галя появилась через несколько часов. Вид у нее был такой измученный и подавленный, что я просто испугался.

— Все рухнуло… — с трудом выговорила она, тяжело опускаясь на табурет. — Чембалык застрелил Рудольфа…

Она попыталась добавить еще что-то, но не выдержала и разрыдалась.

— Успокойся и расскажи толком, как это случилось.

— Чембалык убил его у себя в кабинете… Теперь хвастает, что вырвал Меченца из рук гестапо и уничтожил ключ от замка к Репкину…

— Ты была при этом?

— Нет. Рассказали солдаты. Они находились рядом и слышали, как Рудольф крикнул: «Стреляйте в сердце… В нем вся ненависть к предателю!» А потом загремели выстрелы…

Я слушал Галю, а мысленно был там, где в засаде затаилась рота Терешина. Партизаны ждали, когда покажется машина с конвоем. И я еще ждал вместе с ними. Я не успел привыкнуть к мысли, что Рудольф мертв…

— Почему ты уезжала в Буйновичи? — наконец спросил я.

— Налепка послал туда Петро — своего помощника по разведке. Он должен был сопровождать Рудольфа в Ельск. Петро взял меня с собой, чтобы я из Буйновичей могла передать вам, где удобней перехватить машины на пути к Ельску…

— Но Чембалык сообщил, что по распоряжению Репнина он направляет Рудольфа в Мозырь.

— Это ложь! Налепка только вчера узнал об аресте Рудольфа. И то — не от Чембалыка…

— А мы получили записку от Чембалыка и устроили засаду…

— Я знаю, — отозвалась Галя. — Он действительно направил в Мозырь две машины. В первой были словаки, во второй — эсэсовцы… Петро рассказал, что в последний момент эсэсовцы пересадили Рудольфа к себе. Машина со словаками нарвалась на наших партизан. Тогда эсэсовцы, охранявшие Рудольфа, вернулись в Буйновичи. Партизаны ранили несколько словаков, перевязали их и отпустили. Это тоже плохо получилось! В Буйновичах их сразу арестовали. Там сейчас большой переполох… Словацкий гарнизон возмущен поведением Чембалыка. Немцы подозревают заговор. Началось следствие…

Да, Чембалык сыграл с нами злую шутку! Но теперь мы хоть знаем его истинный облик… Это хитрый, решительный враг. Какой еще удар готовит он партизанам?

— Не говорил ли тебе Петро, что они думают предпринять?

— Налепка приказал Чембалыку срочно прибыть с батальоном в Ельск и привезти всех арестованных словаков.

— Чембалык расправится с ними, как с Рудольфом…

— Налепка решил любой ценой вырвать их из рук гестапо… А при Чембалыке теперь неотлучно будет находиться Петро. Он не допустит расправы.

— Как же все-таки Чембалык объяснил причину расстрела Рудольфа?

Эсэсовцам он сообщил, что Рудольф собирался бежать. А Лысаку заявил в разговоре, будто спасал от гестапо Репнина и его подполье…

Галя умолкла, думая о чем-то своем, и медленно произнесла:

— Смерть Рудольфа дорого обойдется Чембалыку. Я уверена, Налепка ему не простит!

— А ведь Налепка считал Чембалыка своим близким другом… — невольно вырвалось у меня. — Вот что, Галя, срочно возвращайся в Ельск. Связь будем держать через Содольского. О своем решении мы сообщим.

Серая, грязноватая вода хлюпала под копытами наших коней. Уныло хмурилось затянутое тучами небо… Под стать погоде было и мое настроение…

…Лаборев вернулся от Содольского к вечеру следующего дня. Он доставил донесение от Налепки, которое заставило наш штаб напряженно работать всю ночь. Мы тщательно разбирались в деталях нового плана наступления противника на восточном фронте. Это наступление, задуманное ставкой Гитлера, было названо секретным шифром «Цитадель».

Заработали радиостанции. Мы спешили подробно, ничего не упуская, информировать Москву о новых коварных замыслах врага. К тому же необходимо было срочно пересмотреть и наш собственный план боевых действий, сделать перестановку сил с учетом надвигающихся событий.

Особенно много времени пришлось потратить на обработку статистических данных, подготовленных гитлеровцами для своего командования. В их рапорте сообщалось:

«Сосредоточение войск и техники для наступления на Курск становится проблемой. Сроки операции «Цитадель» подвергаются большой опасности. Партизаны на всех коммуникациях перехватывают движение транспортов… В ночь на 21 марта партизаны взорвали мост через реку Десну, юго-западнее Брянска. На дороге Сарны — Лунинец взорван мост через реку Случ. Взорван мост через реку Беседь. По сравнению с январем диверсий стало вдвое больше. Общее число их равняется 765. Приведено в негодность 54 паровоза, 2170 вагонов, 50 километров рельсов выведено из строя. Паровозное и вагонное хозяйство становится уязвимым местом. Перебрасываемые десять дивизий не могут обеспечить себе полную безопасность продвижения на восток…»

Признаться, до этих пор мы сами не представляли в полной мере причиненного врагу ущерба. Это была первая подробная и, очевидно, точная оценка противником партизанских действий. Оценка давалась на основе анализа боевых операций на коммуникациях общей протяженностью в восемь тысяч километров.

Далее гитлеровцы писали, что для охраны каждого километра пути необходимо не менее восьми солдат. Для охраны каждого большого и малого моста — в среднем не менее взвода. Каждая станция или разъезд требуют для охраны не менее роты.

Мы подсчитали, что оккупантам необходимо иметь 141 тысячу солдат охранных войск. Гитлер выделил 50 тысяч. Причем большинство их составляли не кадровые солдаты, а пожилые резервисты, бывшие железнодорожники, полицейские, фронтовики, уже искалеченные войной. Словом, в охранные войска направляли тех, кого удалось собрать в результате тотальной мобилизации.

В документе также указывалось, что основными артериями передвижения войск и техники являются дороги Минск — Смоленск — Брянск, Минск — Гомель — Брянск, Ковель — Киев, Львов — Киев.

Пока мы с Бородачевым занимались расстановкой своих сил на этих главных маршрутах врага, пришло новое сообщение.

В 101-м словацком полку вспыхнуло возмущение, вызванное убийством Рудольфа Меченца. Открытые выступления словаков обратили на себя внимание фашистского командования. В штабе дивизии решили разоружить полк. Налепка сообщал, что готовит переход полка к партизанам.

Я срочно созвал всех руководителей штаба. Пока мы ждали Богатыря, Бородачев побывал на радиостанции и сообщил:

— Ставка требует, чтобы человек, давший сведения о новом наступлении фашистских войск, был представлен к правительственной награде.

— Но ведь Налепка — иностранный подданный… — напомнил Костя Петрушенко.

— Не беспокойтесь, там знают… — многозначительно ответил Бородачев. — Это не первое его донесение… И как некстати сейчас его переход к нам. Лишимся такого источника информации! Неизвестно еще, как на это посмотрит Ставка?..

— Да, неожиданно все случилось, — поддержал начальника штаба Костя, — преждевременно…

— По-моему, тоже, — согласился Бородачев. — Но ничего не поделаешь. Кто знает, сколько там таких Чембалыков? Рудольф уже стал их жертвой…

Я не слушал дальнейшего разговора Бородачева с Петрушенко. Я заканчивал ответ Налепке.

«Только сейчас получил ваше письмо, на которое спешу ответить, не теряя времени.

1. При переходе добровольно на нашу сторону мы предоставляем полное право иметь самостоятельный отряд для борьбы с немецкими захватчиками за свою независимость и свободу, причем берем на себя заботы об оказании практической помощи этому отряду.

2. Офицерский состав и их слуги, желающие воевать против фашистов, безусловно, остаются со своими людьми в отряде. Не желающие находиться в партизанских отрядах по тем или иным причинам — офицерский состав и их слуги будут направлены в Москву в распоряжение командующего чехословацкими войсками генерала Свободы. Один из ваших офицеров со своим слугой уже направлен в Москву.

3. Из вашего письма видно, что вам угрожает опасность, и оставаться там вы дальше не можете. Следовательно, терять время или медлить с переходом к нам — это значит подвергать себя и людей еще большей опасности. Этого допустить нельзя. Поэтому советую поторопиться с переходом к нам.

4. Местом сбора при переходе к нам назначено село Ромезы. Встречу вас и ваших людей организуем, а вы со своей стороны заранее поставьте нас в известность (конечно, если позволит вам время).

5. При переходе к нам заберите с собой все имеющиеся у вас оружие и боеприпасы, необходимость в которых вам не следует объяснять, так как вы сами понимаете это.

Вот все! Желаю счастливого успеха и крепко жму вашу руку.

С приветом к вам и вашим офицерам и солдатам

Сабуров»

— Какие будут мнения? — спросил я, прочитав письмо вслух.

— Видимо, другого выхода нет, — отозвался Петрушенко.

— Все верно, — перебил его Богатырь. — Мы не имеем права подставлять словаков под удар гестапо.

— А ты что скажешь, Илья Иванович? — обратился я к Бородачеву. Но начальник штаба не ответил на мой вопрос.

Мы задумались, и было над чем. Как реагировать на массовое желание словаков перейти к партизанам?

Прямых указаний мы не имели, но обстоятельства заставляли решать судьбу словаков. Я снова — в который раз! — мысленно взвесил все «за» и «против» и после долгого раздумья сказал:

— Давайте не терять времени. Коль у них там беда на пороге, надо скорей отправлять письмо.

Весна полностью вступила в свои права. Весело зазеленела молодая листва, небо сделалось нежно-голубым, и первые грозы напомнили нам, что бывает и такой, совсем мирный, гром.

Апрель приближался к концу. Дела наши шли неплохо, только тревожило молчание Налепки. Правда, дел было очень много, и они отвлекали от тревожных мыслей. К нам прилетел из Москвы секретарь Каменец-Подольского обкома партии депутат Верховного Совета СССР Олексенко. Согласно решению ЦК КП(б)У мы передали ему все отряды, бывшие под командованием Шитова, и Олексенко развернул на Подолии деятельность подпольного обкома партии.

Партизаны по-боевому отметили первомайский праздник: взрывы на железных дорогах вполне заменили нам праздничный салют. Беспокоило только молчание наших словацких друзей. Долгожданное письмо от Налепки пришло лишь 10 мая.

«Уважаемый товарищ Сабуров, — писал Налепка. — В знамение III Всеславянского съезда в Москве — 9 мая 1943 года — вас и всех других поздравляем и провозглашаем, что мы начинаем вторую часть борьбы против ненавидимых немцев. Эта часть уже активная. Мы слышим голос своей крови и не хотим никаким способом ни помогать, ни смотреть на зверские вычины немцев на наших русских братах. Оставляем наши семьи, чтобы дать все — ум и жизнь — на службу своей родине и своего народа. Включаемся в борьбу за освобождение всех славя неких братов.

Сразу представляем план перехода к вам словенских бойцов и офицеров. Мы просим помогать нам при этом деле точно для наших желаний, чтобы дело получилось успешно.

1. Ночью на 15 мая 1943 года сделаем переход наших подразделений и материальной части в направлении Ельск — Движки — Ромезы. Выйдем из Ельска в 23.15 нашего времени. Штаб будет на тяжелой автомашине. Как помощь мы себе желаем — в 23.30 нашего времени подминировать мосты у хутора Коммуна при Ельске после нашего проезда. То же делаем мы. Подминировать дорогу у Острова в 23.00 нашего времени.

После выхода нашего полка из Ельска будет сигнал, что это мы едем. Будет сигнал два раза трубой в этих местах. Нас должна ожидать ваша большая группа и тридцать штук подвод для боеприпасов. Сигнал: два раза трубою к пароль «Репкин». Ответ — «Катин». Два человека должны быть одеты в немецкой форме. Это ваша группа, она должна нас сразу привести в ваш штаб.

2. Этой же самой ночью 14-15 мая в 21.00 нашего времени должны ожидать в одном километре за Пильщиками по направлению Богутичи ваших тридцать людей, которые заберут охрану номер два. Пароль: «Богданович». Эти солдаты должны быть приведены в ваш штаб, где будем мы. Место и час просим поддерживать точно.

3. С 14 по 15 мая третья ваша группа должна ожидать наших бойцов и офицеров из Ельска в деревне Слободка, западнее Козинки, в 22.00 нашего времени. Эта группа ждет наш полк, и кто бы ни пришел, приводить их тоже в ваш штаб. Пароль: «Богданович».

Так же само сделать с бойцами нашими, которые будут в группах самостийно до вас утекать.

Об этом должны знать только вы и заинтересованные командиры. Будет ваша вина, как не получится по-хорошему.

Ждем встречи с вами и радуемся. С первою дня желаем счастья.

Репкин».

Тщательно изучали мы этот документ, стараясь как можно точнее расставить свои силы, чтобы исключить всякую случайность и максимально обезопасить переход. Все делалось втайне. Никто из партизан даже не догадывался, что идут встречать переходящий к нам словацкий полк.

В последнюю минуту перед нашим выходом на операцию появился запыхавшийся кинооператор Центральной студии документальных фильмов Владимир Анисимович Фроленко, прилетевший вместе с секретарем обкома партии Олексенко. По первому впечатлению, Фроленко показался мне сугубо штатским человеком. Но сейчас его словно подменили: подтянутый, энергичный, взволнованный предстоящей работой, он настойчиво просил разрешить ему идти вместе с партизанами. Фроленко был буквально обвешан аппаратами, а из-за спины выглядывал автомат. Да, он был снаряжен и для съемок, и для боя…

— Поймите, операция не представляет для вас никакого интереса, — ответил я, пытаясь смягчить отказ.

— Я, конечно, только кинооператор, — парировал Фроленко, — но тоже умею делать выводы. На маловажные дела не выезжает все командование…

Против его проницательности трудно было возразить, и» Фроленко поехал с нами…

Путь лежал на Ромезы.

Партизаны уже заняли деревни Ромезы и Движки. В небольшой деревушке Будки нас встретил Содольский.

— Будет гроза, — сказал он, протягивая мне руку. — Я предлагал Репкину начать переход с утра. Он не согласился. Теперь может все сорваться.

— Ничего! Обойдется, — ответил я, и мы направились к ближайшему дому. Я извинился перед хозяином и попросил впустить нас ненадолго в комнату.

Как только мы остались вдвоем с Содольским, он сказал:

— В поселке Коммуна расположилась эсэсовская часть с танками. По-моему, немцы узнали о переходе полка…

— Может быть, совпадение?

— Это, пожалуй, исключено. Налепка объявил о переходе полка к партизанам. На сборе словацких офицеров Чембалык выступил против. Налепка назвал его предателем, а Чембалык обвинил Налепку в том, что он одним приказом хочет всех словаков зачислить в большевики. Петро передал, будто бы Чембалык поклялся, что не допустят этого, и ни один словак к партизанам не перейдет. Командир полка Чани растерялся и доложил в штаб дивизии о волнениях в полку.

Я развернул карту. Отметил расположение эсэсовской части и повел карандашом по дороге от Ельска через Конопели — Шароны на Ромезы.

— Чембалык с батальоном, — добавил Содольский, — находится в Богутичах.

Я отметил и эту деревню, расположенную вблизи железной дороги, километрах в десяти южнее Ельска.

— Как чувствует себя Налепка?

— Хорошо. Бодрый. Смеется… Просил передать, что все будет делаться так, как сказано в письме. Петро рассказывал. что Чембалык отказался выходить из Богутичей в Ельск.

А Налепка сказал ему, что очень сожалеет об участи тех, кто окажется потом в плену у партизан. В общем, разговор у них состоялся серьезный…

«Трудно будет Налепке вывести полк к нам, очень уж разные люди окружают его», — подумал я, но не решился поделиться своими опасениями с Содольским. Он и без того был настроен довольно мрачно.

Наступила ночь. И хотя давно прошла гроза, на небе все еще ни одной звездочки. От реки Чертень тянет прохладой. На заставе тишина. Говорить громко запрещено, да никто и не решился бы нарушить сторожкое молчание. Время перевалило за полночь, а мы все еще ждем… С той стороны, где поселок Коммуна, занятый эсэсовцами, показалось зарево, заигравшее тревожными отсветами на низких тяжелых тучах. Донесся гул моторов. Протарахтело несколько пулеметных очередей, но вскоре все стихло.

— Ну и тьма, — неожиданно раздается приглушенный голос Лаборева.

Он знает, что мы где-то здесь. Наши негромко откликаются. И вот уже он рядом со мной.

— Отряды заняли оборону, — шепчет Лаборев. — Пока никто не перешел… В Ельске спокойно, но по-прежнему кидают в небо ракеты.

Впервые за эту ночь я вдруг осознал безнадежность ожидания. Значит, Чембалык раскрыл врагу наши планы, предал своих офицеров и солдат.

Что еще говорил Лаборев, — я не слышал. Передо мной возник образ Яна Налепки — ясный, чистый, мужественный. Что с Яном? Убит? Арестован?

Мучительно медленно тянется время. Под утро возвращаются из Ромезов измученные бессонницей и волнением Богатырь и Бородачев. И почти тут же мы явственно слышим перестук лошадиных подков.

Напрягая слух, улавливаем неразборчивый говор. Подбегает кинооператор Фроленко:

— Садитесь, скорее садитесь… — не то приказывает, не то умоляет он. — Я уже сделал первые кадры! Словацкие офицеры приехали… — И он нацеливает киноаппарат на опушку леса.

— Из-за кустов появляются всадники. Впереди на буром высоком коне Налепка, в кожаном пальто, при полной амуниции. Он наклонился к идущему рядом с его конем командиру заставы Чижову, о чем-то говорит. За ним на конях еще трое.

Заметив нас, Налепка остановил коня, ловко соскочил на землю, передал поводья Чижову. Спешились и остальные всадники. Щелкнули каблуки, звякнули шпоры, и раздался торжественный голос Яна Налепки:

— Товарищ командир соединения, прошу вашего дозволения представить группу словацких офицеров. Капитан Налепка — Репкин прибыл в полное ваше распоряжение. – Он снова щелкнул каблуками, будто поставил точку в конце официальной речи, и заговорил взволнованно, сердечно: — Прежде всего мне хотелось бы выполнить поручение оставшихся в Ельске солдат и офицеров. Они просили передать большой привет партизанам, пожелание нашей искренней дружбы и полного понимания…

— Сердечно благодарю вас, солдат и офицеров за большую помощь, оказанную советским партизанам и нашей армии. Приветствую вас в нашей партизанской семье.

Не помню, что я еще говорил тогда. Но твердо помню: наши крепкие дружеские объятия были выразительнее любых слов.

— Просим извинить нас, — заговорил Налепка, когда мы уселись кружком на густой, еще не просохшей траве. — Мы не уложились в указанное время. Наш полк оказался за закрытыми воротами. Мы вот с товарищами уходили через подворотню…

— По-партизански… — улыбаясь, сдержанно добавил офицер с круглым, полным лицом в таких же, как у Налепки, очках. При знакомстве он назвал себя Катиным. — Прорыв через германские заставы и патрули был для нас хорошим экзаменом.

Я заметил, как подернулись грустью глаза Налепки. Он пристально посмотрел на товарища, но ничего не сказал.

Зато третий офицер — Имрих Лысак (Петро) поправил Катина.

— То был плохой экзамен… Плохой потому, что его уже нельзя пересдать…

— Чем вы объясняете неудачу? — спросил я. нарочно не обращаясь ни к кому персонально.

— Для нас был очень неожиданным приход эсэсовской части, — быстро заговорил Катин. — Настроение у офицеров и солдат сразу упало. И охоты уходить у многих поубавилось…

— Нас подвел один командир батальона, — резко оборвав Катина, прямо сказал Лысак.

— Его фамилия Чембалык? — не удержался Бородачев.

— Мы хорошо знаем Чембалыка, — добавил Богатырь. — Он расстрелял замечательного человека Рудольфа Меченца. И это нам известно…

— Но вам не известно, — резко бросил Лысак, — что Чембалык именно сегодня объявил об отводе полка на отдых в Словакию. Многие захотели поехать на родину.

Налепку передернуло. Он долго протирал очки, словно успокаивал себя этим занятием, и наконец сказал:

— То во всем виноват я. У меня не было в голове мысли, что те, кто ненавидит нацизм, будут против активной борьбы…

Перед нами сидели три словацких офицера, и каждый из них по-своему объяснял случившееся. Лысак говорил прямо, без обиняков. Катин хотел дипломатично сгладить острые углы. Налепка пытался держаться бодро, но, видимо, понимал свою ошибку.

Да, он слишком замкнулся в своем подполье и упустил главное: повседневную работу с солдатами и офицерами. Не добившись четкой организации, не имея хорошо продуманной программы действий, должной дисциплины, Налепка не сумел добиться единства в решении судьбы полка. В последнюю минуту многие офицеры оказались на стороне Чембалыка.

Мне не хотелось сразу давать разбор событий. Это было неуместно.

— Как вы решили, — обратился я к офицерам, — останетесь у партизан или хотите отправиться в Москву?

Первым отозвался Катин:

— Нас Москва лучше устраивает.

— Почему «нас»? — сразу оборвал его Налепка. — Я желаю рядовым пройти здесь школу партизана.

— А вы, товарищ Лысак?

— Я буду там, где будет мой начальник капитан Налепка.

— Значит, только один из вас летит в Москву? — спросил Бородачев.

— Нет, никто не летит! — решительно заявил Катин. — Я тоже остаюсь с Налепкой.

— Тогда поедем в Чапаевку. Там нас ждут.

Когда мы тронулись, что-то защелкало в ближних кустах: кинооператор Фроленко вел съемку.

Улица деревни Чапаевка была запружена народом. Сюда собрались жители со всех окрестных сел. Они уже знали о переходе к партизанам Яна Налепки и его товарищей. Мы едва пробирались сквозь плотную толпу. Ян то и дело поднимался на стременах и низко кланялся народу. Сотни людей отвечали ему дружескими улыбками.

В середине деревни — две пулеметные тачанки. Вскочив на одну из них, Богатырь открыл митинг:

— Наша партизанская семья пополнилась друзьями из Чехословакии. Мы верим, что общая борьба с ненавистным врагом принесет радостную победу. Сегодняшняя наша встреча — еще одно свидетельство крепости братских уз славянских народов. А там, где торжествует братство, победа будет завоевана…

Я смотрел на Налепку. Его взгляд был устремлен на товарищей — словацких офицеров, окруженных плотным кольцом партизан и местных жителей. Люди стояли в обнимку, тесно прижавшись друг к другу, словно никогда между ними не было трудных, залитых кровью дорог… Много хлебнули они горя и слез. Но сейчас, когда руки сплелись в мощном рукопожатии, им уже ничто не страшно. Они навсегда вместе!..

Глаза Налепки светлели с каждой секундой, и наконец широкая радостная улыбка озарила его лицо. Да, он был счастлив! И это ощущение счастья звенело в каждом слове его взволнованного, проникнутого огромной сердечной теплотой выступления.

Появление Яна Налепки на тачанке вызвало бурю восторженных приветствий. Он долго не мог начать. Но вот над притихшей толпой раздался его громкий, чистый голос:

— Великодушные браты! Мы, словаки, сыны небольшого чехословацкого народа, пришли к великому старшему брату. Пришли учиться у него борьбе за свободу и счастье народное. Пришли исполнить наказ дедов и прадедов наших. Словами народного поэта Словакии Колэра они завещали нам идти к русским, у вас искать защиты и помощи:

Ты, бедный сын Татра,

К сему приклонись величавому, старому дубу…

…Мы пришли к вам по своей воле. Фашистское правительство вырвало нас из народа и бросило в пучину войны. Мы не ведали, что будет. Но знали, кто наш враг и кто друг. И сейчас выполняем зов своего сердца. Встаем вместе с советскими партизанами под одно победное знамя и будем бороться с врагами за свободу до последней капли крови. Можете верить нам, как своим сынам, как своим верным братам!

Окончился митинг, но еще долго не расходился народ. Давно не видела такого веселья лесная деревня Чапаевка…

Пока продолжалось гуляние, я успел посоветоваться с Богатырем и Бородачевым. Решили вызвать из всех отрядов словаков, которые ранее перешли к партизанам.

А тем временем начальник хозяйственной части соединения Федор Сергеевич Коротченко пригласил нас к столу.

…Обед затянулся. Обмену мнениями, казалось, не будет конца. Шли оживленные воспоминания.

— У меня есть одно желание, — сказал в конце обеда Налепка. — Хочу скорее встретиться с тем командиром, у которого мы будем служить…

Я посмотрел на часы. Бородачев, отправившийся собирать словацких солдат, должен был появиться минут через тридцать.

— Придется немного подождать, — ответил я. — Начальник штаба скоро принесет приказ. И все будет ясно.

Но нам не пришлось ждать. Илья Иванович справился со своей задачей раньше…

— Товарищ генерал, — голос начальника штаба звучал, как никогда, строго и официально, — разрешите доложить?.. Чехословацкий отряд в сборе и прибыл в Чапаевку. В составе отряда сорок восемь словацких солдат и сержантов.

Налепка весь засветился и, быстро поднявшись, воскликнул:

— У вас есть такой отряд?

— Да! Сейчас уже есть! — ответил я. — Остается лишь согласовать некоторые вопросы. Штаб соединения намерен назначить командиром чехословацкого отряда вас, капитан Налепка.

— О, то великое доверие… Постараюсь оправдать его перед советскими партизанами!

Слова Налепки были наполнены громадным внутренним волнением, и оно невольно передалось нам.

Мы горячо обнялись.

— А теперь за работу, товарищ капитан! Подберите из своих подчиненных начальника штаба и комиссара, представьте их командованию для назначения…

В тот день все мои товарищи испытывали чувство торжественной приподнятости. Мы понимали, что сделан серьезный вклад в великое дело.

Фашизм пытался разобщить народы Европы, натравить их друг на друга. Ложью и террором нацисты хотели сломить волю простых люден к единению. Но ленинские идеи пролетарского интернационализма покорили сознание масс. Народы Европы на горьком опыте убедились, что победа над коричневой чумой немыслима без сплочения фронта бойцов антифашистов, что ее можно добыть, только сражаясь плечом к плечу с советским народом, с его героической армией. Уже тогда в далекой Чехословакии словацкие и чешские коммунисты поднимали народ на борьбу, готовились достойно встретить Советскую Армию-освободительницу. А на земле Советской Украины в наш партизанский строй встали сыны братского славянского народа, чтобы вместе идти на Запад, к победе, к светлому будущему…

Когда я на следующий день приехал в Ромезы, чтобы встретиться у Содольского с Галей, меня поразила необычная тишина и полное безлюдье.

— Куда девались жители? Неужели их успели угнать?

— Не похоже, — ответил Лаборев, поворачивая к дому Содольского. — По-моему, после ухода партизан они подались в леса…

— Я тоже так думаю, товарищ генерал, — поддержал Лаборева Волчков. — В деревне погоду угадывают лучше, чем в Институте прогнозов!

Двери в доме Содольского были раскрыты настежь. В комнатах осталась только мебель. На столе вверх пружинами лежало сиденье от дивана. Лаборев и Волчков, не говоря ни слова, сняли его и положили на место.

— Садитесь, товарищ командир. Подождем, может, кто появится… — сказал Волчков.

Опытный разведчик был нрав. Не прошло и часу, как к дому осторожно подошел хозяин.

— Я прямо из Ельска, — сказал он, протягивая мне руку, — очень спешил!

Куда девались жители? — нетерпеливо перебил я.

— Председатель сельсовета эвакуировал всех в лес к Заболотью. Опасаются облавы на словацких офицеров.

— Ясно… Ну, рассказывайте, что делается в Ельске? Почему не пришла Галя?

— Галя решила задержаться и понаблюдать… Чембалык запил и что-то сделал с ногой: не то прострелил, не то сломал. Словом, уехал в Братиславу лечиться…

— Сволочь! — вырвалось у меня. — Подвел товарищей под удар и сбежал!

— Не спешите, — остановил меня Содольский. — Есть слухи, что его арестовали по приказу генерала Канариса и увезли в Берлин… Галя должна уточнить это.

Тяжелое раздумье охватило меня. Чембалык тоже был антифашистом, но придерживался лондонской ориентации. Сколько он натворил бед…

— Уход Налепки ошеломил всех, — продолжал Содольский. — Офицеры уже сутки заседают в столовой. Солдаты закрылись в казармах. На улицах только эсэсовские патрули. Вчера зачитывали приказ командира: каждый, кто попытается уйти к партизанам, будет расстрелян на месте.

— Полковник Чани решил этим приказом замести следы?

— Может быть… В его приказе также говорится, что родственники тех, кто ушел к партизанам, уже арестованы. Думаю, что об этом не надо сообщать Налепке… Кстати, о нем — ни слова в приказе. Чани распустил слух, будто Налепку и двух офицеров украли партизаны.

— Неплохой слух. Такую версию следует поддерживать до поры до времени. Может быть, это приостановит гестаповский террор против словаков.

— Мне кажется, что расправы с полком не будет, — заключил Содольский. — Войск у гитлеровцев мало, а партизан вокруг много… Для них не секрет, что между Днепром и Припятью находится соединение Ковпака… Есть разговоры, что в эти края движутся еще два крупных соединения: Героя Советского Союза Федорова с Черниговщины и полковника Мельника. Немцы сейчас поспешно собирают войска. Похоже, что туда же бросят и словаков, чтобы хоть так столкнуть их с партизанами.

— Понимают ли это словаки? — взволнованно спросил я. И подумал: нужно срочно выпустить листовку. Еще раз разъясним словакам, в какой обстановке они находятся. И прямо скажем, что их промедление с переходом к партизанам равносильно смерти…

До нас донесся мощный гул. Выскочили во двор. Три самолета неистово пикировали на болото.

— Смотрите, смотрите, — закричал Лаборев, — к реке идет танк. — Я вытащил бинокль. По заболоченному лугу бешено крутился танк. Вокруг него вздымались фонтаны взрывов. Самолеты методично заходили на бомбежку, и всякий раз казалось — это последний для танка заход. Но машина продолжала упрямо двигаться по болоту, а самолеты пикировали снова и снова. Неожиданно танк остановился.

— Словацкий танк! — горячо убеждал нас Содольский. И было похоже, что это так.

Я приказал Волчкову подобраться к танку, выяснить, в чем дело, и, если надо, помочь танкистам.

Волчков выехал на дорогу, ведущую к Ельску. Самолеты, видимо, уже израсходовали весь запас бомб и теперь с небольшой высоты обстреливали танк из пулеметов.

Чтобы лучше видеть происходящее, я взобрался на крышу сарая. Вот открылся люк башни. Из него выскочил человек в кожаной тужурке и шлеме. Он быстро установил пулемет и длинными очередями начал бить по самолетам.

Дуэль продолжалась до тех пор, пока одни из самолетов не задымился и не стал уходить в сторону Овруча. За ним, дав еще несколько очередей, повернули и остальные. А танкист все стрелял им вдогонку…

Потом он взвалил на спину пулемет, взял еще какие-то вещи и направился к лесу.

Я послал наперехват Лаборева.

Вскоре Лаборев и Волчков вместе с водителем вернулись к танку. Они долго суетились вокруг машины, залезали внутрь, что-то вытаскивали. Потом разбежались в разные стороны и залегли. Раздался сильный взрыв. На месте, где стоял танк, остались только темные развороченные глыбы.

Мы вскочили на лошадей и помчались к лесу. Там и произошла встреча с танкистом.

— Командир танка сержант Мартин Корбеля, — представился мне коренастый темноволосый словак двадцати — двадцати двух лет.

— Здорово вам досталось!

— Ничего. Солдатские кости оказались крепче железа… А машину жалко… — Корбеля грустно посмотрел туда, где остался его танк.

— Что происходит в Ельске?

— Командование опасается бунта. А после моего ухода даже не знаю, что там начнется…

— Как же вам удалось уйти, товарищ Корбеля?

— Позавчера под вечер вызвал к себе всех танкистов начальник штаба полка капитан Налепка и заявил: ночью выходим всем полком на акцию. Я понял, что будем действовать против партизан. Сказал, что у меня неисправен танк, хотя он был, конечно, в полком порядке. Я решил, как только уйдет полк, двину на танке до вас. Со мной хотели идти еще несколько танкистов.

— Потом, — продолжал Корбеля, — мы всю ночь просидели в машинах. А утром узнали, что Налепка со штабом ушел к партизанам. Решили махнуть и мы. Я собрал боеприпасы, захватил самые необходимые вещи и вот ружье. Договорился с экипажем. Но вдруг всех неожиданно собрали и выстроили на плацу. Зачитали приказ: за попытку перейти к партизанам — смерть. И родным тоже!.. Хлопцы приуныли, заколебались. А я подумал и решил — уходить немедленно. Добре пообедал перед дорогой, завел машину да вперед…

— И вас никто не остановил?

— Понимаете, повезло. У шлагбаума — часовой. Я мчу мимо. Часовой, конечно, начал стрелять. Но что для танка та винтовочная пуля?.. Проехал несколько километров лесом. Вижу: луг и речка. Мост на дороге разобран. Свернул на луг, а тут налетели самолеты. И остался танкист без своего танка…

— Главное, сам жив! — подбодрил я Корбелю. И, подозвав Лаборева, приказал: — Проводите товарища в Чапаевку к командиру чехословацкого партизанского отряда. Будь здоров, танкист, — тепло попрощался я со словаком, — желаю тебе доброй партизанской славы…

О подвиге Мартина Корбеля вскоре узнали все. 20 июня о нем напечатала наша газета «Партизанская правда». Она сообщила, что за проявленную храбрость и мужество чехословацкий патриот представлен к высокой правительственной награде. Словацкий танкист стал одним из самых популярных людей в соединении.

По дороге на хутор Шуты, где стоял штаб отряда Таратуты, веселый разговор завел наш балагур Вася Волчков.

— А знаете, старик, что в Будках живет, подобрел. Начал исправляться…

Я знал этого деда, явного кулака и скопидома. Однажды он отказался дать овес для наших коней.

— Могила его исправит! — думая о своем, резко оборвал я Волчкова.

— Не скажите, товарищ командир. Он занятный старик. Помните, когда мы просили овес, Уваров заприметил у него в конюшне симпатичного бычка. Мы еще тогда в шутку пытались купить этого бычка, а дед запросил тысячу целковых.

— Что же, он советскими деньгами потребовал?

— Так точно, советскими. Он человек с мозгой. Видит, чья берет, — отозвался Васька, очень довольный тем, что заинтересовал меня. — Доложили об этом мы уважаемому начхозу Коротченко. Ну а Федор Сергеевич — человек рассудительный. Прикинул, что к чему, выдал нам деньги, послал за телком. И знаете, что приключилось дальше? Этот кулацкий элемент расчувствовался, отдал бычка и денег не взял. Сколько я его ни уговаривал, он свое твердит: «С партизан денег не возьму…»

Я от неожиданности даже придержал коня. Внимательно посмотрел на Ваську и спросил:

— А деньги при вас?

— Нет. Зачем государственный капитал при себе возить? Все, до копеечки, мы чин по чину вернули в кассу хозяйственной части.

Этот разговор происходил как раз на развилке дороги, и я, не говоря ни слова, повернул на Будки.

— Товарищ командир, нам не сюда! — попытался остановить меня Волчков.

— Почему не сюда? Правильно едем…

— Извините, нам надо на Загатье, а эта дорога на Будки.

— Вот через Будки и поедем.

Волчков заметно сник и как бы невзначай заметил:

— Нам, конечно, все равно… Только, во-первых, — дальний крюк, а во-вторых, лишние люди про нас выведать могут…

Я ни в чем не подозревал Волчкова, просто решил воспользоваться знакомством с этим старикашкой, в перевоспитание которого, честно говоря, не верил. Хотел поговорить с ним о том, что партизаны украли Налепку и словацких офицеров. Нам было выгодно, чтобы такой слух дошел до немцев.

Но, к моему удивлению, как только мы въехали в Будки и повернули к дому старика, Волчков начал усиленно отговаривать меня от встречи.

— И зачем вам понадобился этот сивый дед с темным прошлым? Население может истолковать ваш приезд неправильно, мол, партизаны с бывшим кулачьем возятся, даже сам командир к старику пожаловал…

— А ты не беспокойся о моей репутации, — уже понимая, что здесь что-то нечисто, сказал я.

Подъехали к дому. Волчков первым соскочил с коня:

— Мне подождать здесь? — видимо желая остаться на улице, спросил он.

— Всем остаться. А вы пойдете со мной!

Хозяин встретил нас довольно дружелюбно. Поговорили о том о сем, я ввернул ему слушок о краже Налепки. Он как будто поверил и сокрушенно заметил: «До чего дошло, живых людей воруют…» Собираясь уезжать, я начал благодарить его за подарок. Старик ничего не мог понять. Тогда я спросил напрямик:

— Почему вы не взяли деньги за бычка?

Волчков крякнул. Хозяин дома посмотрел на него и начал юлить.

— Пусть партизаны едят и добрым словом меня вспоминают…

Но тут из-за занавески появилась его сноха.

— И чего крутите? — набросилась она на деда. — Боитесь правду сказать командиру? — Старик цыкнул на женщину, но не так-то легко было заставить ее умолкнуть. — Мой свекор из ума выжил, — обратилась она ко мне. — Приехали ваши хлопцы. Отсчитали нам за бычка тысячу рублей. А потом свекор вытащил самогон и начали они сделку обмывать…

— Пьянствовали? — строго косясь на Волчкова, спросил я.

— Ни боже мой! Только обмывали, — невнятно пробормотал он.

— А дальше затеяли игру в карты. Ну ваши хлопцы у моего свекра обратно ту тыщу рубликов и выиграли…

Я обернулся к Волчкову.

— Вы, товарищ командир, спросите хозяина. Мы ему все деньги отдавали, а он не брал. Так я говорю? Подтверди, дед, командиру.

— Верно. Игра — дело серьезное. А я человек самостоятельный, — забасил старик. — С воза упало — пиши пропало. Те деньги не мои. И не бабье занятие в серьезные мужские дела соваться, — грозно прикрикнул он на сноху.

— Завтра же вы получите свои деньги. Этот человек, — указал я на Волчкова, — вам их и доставит.

— Так этот парень не виноватый. Не карайте его… Игра есть игра! Выиграл, — значит, деньги его, — примирительно сказал старик.

— И что вы городите? — взъелся вдруг на старика Волчков. — Какие там мои? Все выигранные деньги я в кассу партизанскую сдал.

— Как это «сдал»? — ахнул старик.

— Так просто: сдал, и все тут. Только неправда моя — не признался, что отыграл их в карты. Сказал, будто ты ничего не взял за телка и партизанам подарок сделал…

— Такие деньги ни за что ни про что вернуть в казну? Да еще по собственной воле?

Старик был ошеломлен.

— Эх ты… Кулак ты был, кулак и остался. Гнилая твоя душа, — так Василий Волчков попрощался с хозяином дома.

Мы уже было тронулись в путь, когда услышали ставший почему-то робким голос старика:

— Вы сейчас на Кузьмичи пожалуете?

— Да, на Кузьмичи, — ответил я, собираясь в противоположную сторону.

— Там прошлой ночью партизаны мост взорвали, поезда уже не ходят… — словно не заметив моего сердитого голоса, тихо произнес старик.

— Знаю, — буркнул я, пряча радость. На самом деле я еще не знал, что отряду Таратуты удалось взорвать мост через реку Словения.

Как только выехали из деревни, Волчков сразу пристроился рядом.

— Дошлый старик, все знает, даже про взрыв моста уже пронюхал. Не мешало бы ему мозги прочистить.

— И кое-кому заодно тоже, — многозначительно сказал я Волчкову.

В штаб Таратуты я приехал в то время, когда допрашивали пойманного наконец махрового шпиона Пермякова.

— Ну что? — спросил я Таратуту, показывая глазами на шпиона.

— Дает показания. И знаете, даже предлагает свои услуги…

— Его услуги нам и так памятны, — резко сказал я, вспомнив чудовищную провокацию, затеянную этим мерзавцем. Это он «организовал встречу» с так называемым киевским подпольным обкомом партии.

Взяв со стола протокол допроса, я бегло просмотрел его. Показания Пермякова были явно неполными.

— Это все? — сурово спросил я арестованного.

— А вам что… известно больше?

— Да. Больше! Может, соизволите сказать, кого инструктировали и обучали стрелять в спину словакам?

— Каким словакам? — лицо Пермякова выразило полнейшее недоумение.

— Не знаете?.. Может, вы и Калашникова из киевского гестапо не знаете?

— Об этом я уже говорил… Меня самого запутал Калашников. Первое время я ему верил, потом уже было поздно…

— А с какой целью вы создавали подпольную группу под Калинковичами?

— Создавал не я, а комендант Калинковичей… Зачем приписывать мне чужие заслуги? — Пермяков пытался иронизировать, но кривая улыбка только еще сильней исказила его мрачное, обезображенное испугом лицо.

— Может, вспомните, для чего потребовалось арестовывать лжеподполье? Не для того ли, чтобы оправдать расстрел словаков?.. Теперь поняли, о каких словаках идет речь?

— Мне словаки не мешали. Я их не убивал…

— Перестаньте играть в прятки! Четыре террориста, засланные в наше соединение, разоблачены. Кто подбирал их?.. Молчите? Тогда скажу я. Вы заверяли коменданта, что если лжеподпольщики перебьют словацкий конвой, то партизаны наверняка примут их как настоящих подпольщиков? Для этого вы пролили кровь словаков?

— Не помню такого случая… Этим занимался комендант. Его инструктировал немецкий генерал. Он и дал директиву не жалеть словацкой крови: дескать, чем больше погибнет словаков, тем скорее их соотечественники начнут по-настоящему воевать против партизан.

— А чью кровь должны были пролить подобранные вами террористы?

— Вы знаете больше меня, раз они разоблачены, — голос Пермякова звучал глухо.

— Помните, Александр Николаевич, — сказал Таратуто, когда увели арестованного, — в Брянских лесах по нашим партизанским местам бродил шпион по кличке Золотозуб? Мы за ним долго охотились. Тогда еще к нам перешла большая группа бывших полицейских, и они подробно о нем рассказывали… Через несколько дней Золотозуб напоролся на нашу заставу. А в секрете находились те самые хлопцы. Они его опознали. Но шпиону удалось скрыться… Так вот: это был Пермяков.

— Да, это матерый хищник! Хорошо, что его удалось задержать. Устроим открытый партизанский суд… А сейчас поговорим о другом. Как идут дела?

— От моста через Словению остались рожки да ножки. Немцы теперь не скоро его восстановят.

— Значит, задание выполнено раньше срока? Как это вам удалось сделать?

— Очень помогли словаки, — вступил в разговор молчавший до этого комиссар отряда Бугров. — У нас с ними здесь давняя дружба. Вместе заминировали мост. Вместе и взорвали…

— Вы не беседовали с ними о переходе к партизанам?

— Словаки хотят этого. Только очень боятся за судьбу близких, оставшихся на родине. А солдаты, которые помогали минировать мост, уже у нас.

Я рассказал Таратуте и Бугрову о Налепке, о чехословацком отряде и попросил их отправить перешедших к ним солдат в распоряжение Налепки.

— Возникает новый вопрос, товарищ командир, — обратился ко мне Таратуто. — Мост восстановят не скоро, движение на дороге прекратилось. Что теперь делать нашему отряду?

— Поэтому я и приехал. Как вы смотрите на перспективу выхода отряда на Волынь? Предполагается, что вы должны развернуться в соединение. Представьте ваши планы: сколько думаете создать отрядов, кого рекомендуете командирами и комиссарами. Для непосредственной связи с Украинским штабом партизанского движения будете иметь радиостанцию…

— Значит, переходить на свои хлеба? — не то радуясь, не то сомневаясь в целесообразности задуманного, спросил осторожный Таратуто.

— Ваш отряд давно действует самостоятельно.

— Задача большая. Тут надо продумать все до мелочей.

Таратуто говорил медленно, взвешивая каждое слово. И я понял: он уже прикидывает, как действовать в новых условиях.

Практика выделения отрядов в самостоятельные соединения вполне себя оправдывала. Выделенные раньше отряды Шитова, Федорова, Мирковского успешно действовали, росли, мужали буквально на глазах. Теперь настала очередь отряда Таратуты. Это была серьезная боевая единица, и нам нелегко было отпускать ее из соединения, но это было необходимо:

Любому командиру всегда трудно расставаться с людьми, которые выросли у него на глазах, вместе с ним обретали боевое мастерство. А тут речь шла о целых отрядах.

Но мы каждый раз без колебаний принимали такое решение, сокращали свои собственные резервы и возможности ради одной цели — дальнейшего развития партизанского движения на оккупированной врагом территории. Мы гордимся тем, что на базе нашего соединения выросли новые соединения С. А. Олексенко, И. И. Шитова, В. А. Бегмы, И. Ф. Федорова, сумевшие в короткий срок обрасти пополнением, закрепиться в своих районах и развернуть успешные боевые действия.

Центральный Комитет партии неоднократно указывал партизанам, что задача каждого соединения, каждого отряда не только расширять сферу боевых действий, но расширять и масштабы народного движения в тылу врага. Не только множить боевые успехи, но множить и ряды народных мстителей.

Отправляя нас в рейд на правый берег Днепра, ЦК прозорливо предполагал, что приход соединения включит в борьбу против врага новые мощные силы, что к нам вольются тысячи местных жителей. Так и было. Борьба в тылу врага стала подлинно всенародной. Земля пылала под ногами захватчиков.

Яна Налепку я нашел на берегу реки Уборть. Он стоял над крутым обрывом и задумчиво смотрел на речную гладь.

Из-за леса поднималось солнце. Дымчато-серый туман плыл над водой, занавешивая поросшие кустарником берега. По ту сторону реки, в глубине заболоченного залива, по-прежнему горел неугасимый костер деда-рыбака. Кругом неутомимо перекликалась птичьи мелюзга.

Картина рождающегося утра делала еще ярче те чувства, которые переполняли мое сердце. Нас ждали большие дела. А недаром говорят в народе: хорошие дела хорошо начинать с утра. Утро наступало ясное, погожее…

Я очень обрадовался, заметив Налепку, но не хотелось прерывать его раздумье. Может быть, сейчас, глядя на уходящую вдаль реку, он мысленно перенесся к себе — в родные Татры, на милую свою родину, по которой всегда тосковал.

Я понимал его. Нам было куда легче. Даже здесь, в глубоком тылу противника, партизаны находились у себя дома: с нами были народ, партия. Мы постоянно получали действенную помощь и моральную поддержку…

Под ногами у меня хрустнула ветка. Налепка обернулся.

— О, товарищ генерал! Здравствуйте! Я еще вчера имел ожидание встречи.

Мы уселись на поваленных деревьях у самого обрыва.

— Да, вчера я действительно задержался… Зато послал к вам Мартина Корбелю.

— Так точно, он прибыл. Рассказал мне историю с танком. Жаль, что я раньше не знал Корбелю…

— К сожалению, многого раньше мы с вами, капитан, не знали…

Я не хотел упрекнуть Налепку или напомнить ему о неудаче с переходом полка. Но его, видимо, мучили те же мысли. Он взволнованно произнес:

— Да, у наших солдат ненависть к нацизму и стремление к борьбе с ним — огромные. Но мы, офицеры, не смогли их организовать… У нас в народе есть легенда о герое Яношике. Он боролся с помещиками против кривды. Яношик был такой сильный, что его не могли побороть враги. Но злые люди в час борьбы подсыпали под ноги Яношику гороху, и он свалился… Вот я и думаю: кто подсыпал нам того гороху?

— Вы слишком доверились таким, как Чембалык…

— Я доверял ему столько, сколько понимал, что можно доверять, — запальчиво ответил Налепка. — Я знал, что за таким Чембалыком стоит антифашистский союз офицеров под названием «Флора». Товарищ генерал не мог про то знать…

— «Флора»? — переспросил я. — Та самая «Флора», которую организовал секретарь эмигрантского правительства генерал Вест?

Точная информация, полученная от Петрушенко, попала в цель.

Мой собеседник на мгновение опешил.

— Значит, вы знаете и про «Флору»?.. То есть антифашистская организация. А Чембалык имеет еще добрую поддержку у начальника штаба сухопутных войск Словакии подполковника Гальяна и у начальника разведки жандармерии капитана Петерки. Про то мне нельзя было забывать…

— Простите, капитан, — перебил я, — ваше решение о переходе полка к партизанам, как мы поняли, выражало стремление к активной борьбе с фашизмом. Почему же ваша так называемая антифашистская организация «Флора» не поддержала этого решения?

— Помешала разная ориентация, — после мучительной паузы произнес Ян. — То я сейчас добре понял, только поздно… Хотел бы встретить того Чембалыка, отвести душу…

— Это тоже поздно! — Ия рассказал о поспешном отъезде Чембалыка в Братиславу, о том, что он арестован в пути. — Видите, — добавил я, — он и здесь пытался уйти в сторону…

Налепка нервно встал, несколько раз быстро прошелся и вернулся ко мне.

— Раз потянули в Берлин Чембалыка, значит, зацепились за «Флору». Теперь я понял и другое: «Флора» — это не народ… Но прошу верить, что тут, — он с силой ударил кулаком себя в грудь, — бьется честное словацкое сердце…

— Мы никогда не переставали верить вам, капитан, — твердо сказал я.

— И еще просьба. Пусть ваши командиры научат меня водить отряд, держать оборону, наступать на гарнизоны. Я прошу дать знания моим солдатам, как подрывать фашистские эшелоны… С теми знаниями мечтаю вернуться на свою землю, чтобы по-вашему, по-советски, воевать с нацистами и гнать их с моей родины!

Вы успели познакомиться с командирами?

— Со многими уже повстречался. Добрые вояки…

— Командира отряда Иванова знаете?

— Высокий такой, здоровый? Моряк?

Я рассмеялся.

— Какой же он моряк? Он артиллерист. А фуражка у него действительно морская… Так вот, что я хотел сказать: мы думаем послать Иванова с отрядом в район Новоград — Волынска — Шепетовки — Славуты. Это будет очень интересный рейд. Иванову предстоит действовать в весьма сложной обстановке. Он должен разгромить несколько немецких комендатур и провести ряд диверсий на железных дорогах. Как вы относитесь к тому, чтобы подключить к этому рейду и ваш отряд?

— То для нас добрый план, — сразу согласился Налепка.

Вот и отлично. Пойдем в штаб и там обо всем подробно договоримся.

…В штабе мы застали Богатыря и Петрушенко.

— Отзывают в Москву, — огорошил меня известием о своем отъезде Петрушенко. — Приказано забрать Станислава, Морского Кота и его спутницу. Вот радиограмма…

Мне сразу стало не по себе. Как не хотелось расставаться с Константином Петровичем Петрушенко! За время совместной боевой жизни он стал не только моим хорошим заместителем по разведке, но и настоящим другом.

— Может, пошлем кого-нибудь другого?

— Нет, этого сделать нельзя: ведь я вел следствие… И возможно, — уже совсем, тихо добавил Костя, — мне дадут новое задание.

Я воспринял последнее замечание Петрушенко как личную обиду:

— Ну, если вам здесь не нравится…

Костя рассмеялся и крепко обнял меня.

И тут же как-то нерешительно заговорил Богатырь:

— Не знаю, что и делать… Получен ответ на наш запрос. Мне тоже разрешен вылет в Москву…

— Только этого не хватало, — взорвался я. — Так всем сразу…

Я приводил какие-то доводы, пытаясь доказать право на задержку моих боевых друзей. Но в глубине души понимал: так нужно. Петрушенко обязан лететь по вызову. Богатырю предстоит решить в ЦК КП(б)У целый ряд вопросов, связанных с нашей дальнейшей боевой деятельностью.

Стараясь отогнать грустные мысли, я занялся неотложными делами.

— Иванов подготовился к рейду?

— Да, все сделано, — отозвался Богатырь.

— Когда думает выходить?

— Это осталось согласовать с тобой. — Комиссар говорил, как всегда, спокойно, ничем не выдавая своего волнения.

— Придется созвать заседание штаба. Пригласить Иванова. Вместе с ним, как мы с вами уже решили, пойдет в рейд чехословацкий отряд. Правильно я говорю, капитан?

— Так точно, — с радостью ответил Налепка.

Дежурный пошел разыскивать Бородачева и Иванова.

Штаб засел за работу. В ней принимал участие и капитан Ян Налепка.

Чехословацкий отряд был выстроен в центре деревни. Начальник штаба Бородачев объявил перед строем приказ по соединению:

«Назначить капитана Яка Налепку (Репкина) — командиром чехословацкого партизанского отряда.

Поручика Михаила Петро (Катина) — комиссаром чехословацкого отряда.

Сержанта Стефана Хованца — начальником штаба отряда.

Подпоручика Имриха Лысака (Петро)- заместителем командира отряда по разведке».

Затем Бородачев прочитал еще один пункт приказа. Этот пункт обязывал всех командиров отрядов откомандировать ранее перешедших к партизанам словацких солдат и сержантов в распоряжение командира чехословацкого партизанского отряда.

— С объявлением настоящего приказа, — замедлив чтение, торжественно закончил Бородачев, — командиру чехословацкого отряда капитану Яну Налепке приступить к исполнению своих обязанностей.

Налепка четким шагом вышел из строя и громко произнес:

— Есть, приступить к исполнению обязанностей!

Затем достал из планшета и огласил первый боевой приказ по отряду. В нем определялась структура отряда, а также приводились фамилии вновь назначенных командиров взводов и отделений.

Налепка обошел своих бойцов, знакомясь с ними. Побеседовал с каждым солдатом, расспросил, откуда родом, когда и при каких обстоятельствах перешел к партизанам. Придирчиво осмотрел оружие.

Вот он остановился возле высокого, чуть сутулившегося словака. Это был только что назначенный командир отделения Выло Шалгович.

— Значит, вам удалось тогда уйти к партизанам?

— Благополучно обошлось, товарищ капитан. Те ваши вояки, что тогда меня арестовали, конвоировали не до тюрьмы, а прямо… до партизан…

— Знаю, знаю, — дружески похлопал Шалговича по плечу Налепка. — Достойный арестованный. Правильную дал команду тому конвою.

Затем Налепка разговорился с другим солдатом.

— Моя фамилия Гудак, Андрей Гудак, — отозвался тот.

— A- а… Старый знакомый по мозырской тюрьме, — улыбнулся Налепка какому-то своему воспоминанию.

— Так точно, товарищ командир!

Меня заинтересовал этот разговор. Я попросил Гудака рассказать о том, что связано с тюрьмой.

— Меня посадили в тюрьму, товарищ генерал, за распространение партизанских листовок. А в ту недобрую ночь наш капитан Налепка был дежурным по дивизии. Осматривая тюрьму, он зашел в мою камеру. Спросил: «За что посадили?» Я честно сказал капитану: «Партизанскую листовку в кармане нашли». А он в ответ: «Не горюй. Иди погуляй ночью, а утром возвращайся, разберемся». Ну, я и ушел…

Познакомившись с личным составом, Ян Налепка произнес короткую, но яркую речь. Закончил он призывом:

— Словаки — к бою!

Единодушным «ура» ответили бойцы своему командиру. Отряд, чеканя шаг, двинулся в путь. Над колонной словаков, как набатный клич, загремела наша русская, рожденная в дни битвы с фашизмом, песня:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,

Идет война народная,

Священная война!

Чехословацкий партизанский отряд начал действовать.

Я не заметил, откуда и в какой момент появился кинооператор Фроленко. Прижимая к себе аппарат, он бежал впереди отряда. Признаться, тогда это вызвало у меня раздражение: уж очень неуместна была его согнутая фигура впереди чеканящего шаг отряда.

Прошло много лет. Нет уже в живых кинооператора Владимира Фроленко. А и по сей день я с глубокой признательностью вспоминаю нашего товарища, его боевую работу в глубоком тылу врага. Только благодаря ему для истории навсегда сохранились живые образы Яна Налепки и его боевых друзей.

Подойдя к землянке начальника штаба Бородачева, я остановился, пораженный. Вокруг расположился многолюдный табор. В тени, под кустами, сидели вперемежку со стариками женщины и дети. Все их добро было разложено рядом. А чуть в стороне бродили лошади, коровы, свиньи, овцы…

— Откуда вы? — спросил я полную, средних лет женщину.

— Копищуки! — гордо ответила она.

Деревня Копище Олевского района стала партизанской сразу же после нашего прихода на Житомирщину. Только из этой деревни в наши отряды влилось около ста пятидесяти человек.

— От карателей убежали? — встревожился я.

— Сами, по своей волюшке пришли… — как-то загадочно ответила та же женщина. — Видите, сколько мы телков на мясо привели. Да и коровы все дойные. Будем молочком поить ваших партизан.

— Кто вас привел?

— Наши муженьки скомандовали, мы и явились. Они там в землянке. А нам не велено раскулдыкивать…

В землянке полно народу.

— Этого еще не хватало! — раздраженно говорил Бородачей. — Притащили сюда женщин, детей… Пожарище в деревне устроили… Черт знает что…

Я с трудом протолкался вперед.

Начальник штаба был очень расстроен. Рядом с ним сидел Налепка.

— Что случилось, Илья Иванович?

— Да вот натворили дел эти молодчики… — начал он, указывая на группу партизан. — Сами себя уполномочили от всех копищуков и вчера самовольно ушли в свою деревню…

— Мы знали, что нам не разрешат этого, — послышался робкий голос.

— Может, вы вместо меня будете докладывать командиру? — сердито оборвал говорившего Бородачев. Он строго оглядел притихших партизан и обратился ко мне: — Ума не приложу, что теперь делать? Пошли в Копище, зажгли дома, забрали семьи — и к нам. Куда мы денем этот табор?

— Так-то оно так, да не совсем, — выступил вперед невысокий усатый партизан. — И уж вы разрешите мне обо всем сказать…

Оказывается, староста обратился к немецкому коменданту Олевска с просьбой, чтобы он поставил в Копище гарнизон, поскольку «нет сладу с народом из-за партизан»… Комендант согласился, но потребовал, чтобы прежде всего в деревне построили казарму для солдат, пекарню и столовую. Столовую и пекарню построили. А солдат староста предложил разместить в домах партизанских семей, над которыми готовилась расправа.

Узнав об этом, партизаны-копищуки решили: старосту убить, дома сжечь, новостройки, возведенные для фашистского гарнизона, уничтожить, а семьи увести в лес.

— Пусть лучше все огнем займется, пусть пропадает нажитое добро! — закончил свою оправдательную речь усач. — Мы знаем: теперь в Копище не будет немецкого гарнизона, и на пост старосты желающих не найдется… А останемся живы, Советская власть вернется, — не пропадем!

— Значит, вашей вины тут нет? — перебивает его Бородачей.

Усач мнется и нехотя тянет:

— Вина есть… Ничего не скажешь, самовольная отлучка получилась… Это справедливо замечено…

Конечно, самовольный уход группы партизан из отрядов был серьезным нарушением дисциплины. Мало того, без согласия командования они сожгли деревню, привели в соединение семьи. Я внимательно смотрю на партизан, ожидающих решения, а сам думаю о детях, женщинах, стариках, которых только что видел. Ни одного хмурого лица. А ведь совсем недавно они своими руками сожгли дома, сожгли все добро, нажитое долгим упорным трудом. Сами себя лишили всего, только бы враг не явился в родную деревню. И к нам пришли не с пустыми руками: привели последнюю животину, с улыбкой предлагают своих буренок для партизанского котла… А у самих малые дети…

Какой мерой можно измерить глубину этого щедрого душевного порыва?

Я с трудом заставил себя сказать несколько нравоучительных фраз о дисциплине. Напомнил, что армейский устав живет в наших сердцах. Строго предупредил, что будем беспощадно наказывать нарушителей. Я говорил, а провинившиеся согласно кивали головой.

— И смотрите, чтобы подобное было первым и единственным случаем, — сказал я, отпуская партизан.

Люди облегченно вздохнули, громко заговорили, но ни один человек не тронулся с места. Мне понятно было их состояние в тот момент: ведь я ничего не сказал о семьях.

— О близких мы позаботимся. Направим пока в хозяйственную часть. Пусть помогут собирать овощи на распаханных полянах…

Землянка моментально опустела. Остались только Бородачев, я и Налепка. Нас было трое и… тишина. Никто не спешил начать разговор. Казалось, что здесь еще звучат взволнованные слова, еще обсуждается «проступок», который при других обстоятельствах следовало бы считать подвигом.

— Да… Трудно быть в наших условиях начальником штаба, — заговорил наконец Бородачев. — Вот призываешь людей к порядку… Ушли самовольно, — значит, допустили серьезное нарушение… Это — с одной стороны. А с другой? На такое дело поднялись, что каждому из них по справедливости не мешало бы объявить благодарность…

— Надо говорить «браво» тем людям, товарищ начальник штаба, — взволнованно сказал Налепка. — Я много читал книг и добре знаю, как было раньше, при царе. Брат шел на брата, если у них забирали корову, лошадь, дом… А теперь говорят: лучше все пожечь, чем отдавать врагу!.. Я хочу, чтобы и наш народ имел власть, в которую так же верил бы… А мой комиссар этого не уразумел, — неожиданно закончил Налепка.

— Я не совсем понимаю вас, Ян. Начали за здравие, а кончили за упокой?

— А тут и понимать нечего, Александр Николаевич, — откликнулся Бородачев. — Товарищ капитан тоже отколол номер: самовольно отстранил от должности своего комиссара, поручика Катина. И это перед выходом отряда в рейд!

— То я его и поспешил снять, бо идем в рейд! Мне нужен боевой комиссар, а этот не может с народом разговаривать. Как это сказать? Классового сознания еще не хватает. Товарищ начальник штаба подполковник Бородачев говорит, что на такое дело надо писать приказ по соединению… Пусть будет приказ. Но дайте мне советского комиссара!

— А как посмотрят на это ваши партизаны?

— Я уже заявил им, что буду просить командование дать советского комиссара. Солдаты остались тому рады и теперь ждут…

«Ну вот, — подумал я, — еще задача. Как быть? Правильно ли будет назначать на должность комиссара в чехословацкий отряд нашего советского человека?»

И, словно догадавшись о моих сомнениях, Налепка заговорил снова:

— Не думайте, товарищ генерал, что словаки того не поймут. Они верят советским людям, потому и пришли к вам…

— Богатырь об этом знает?

— Нет. Я только пришел до вашего начальника штаба.

— Захар Антонович собирает документы. Он ведь сегодня летит в Москву, — напомнил Бородачев.

— Ладно, пойдем к Богатырю.

…Захара Антоновича мы застали в политчасти. Он сидел над кипой документов, газет, листовок.

— Готовишься? — не без зависти спросил я.

— Есть такое дело! — радостно отозвался Богатырь.

— Ну так отвлекись на минутку, — И я коротко объяснил суть дела.

— А как же рейд? — озабоченно спросил Богатырь.

— В рейд пойдет с нами советский комиссар, — как о чем-то уже решенном твердо заявил Налепка.

— Для нас это новость. Разве он назначен?

— Нет, я и пришел про то просить.

— Ну раз так случилось, — уверенно заговорил Богатырь, — я думаю, для этого вполне подойдет Леонид Каллистратович Федоров. Он член партии с солидным стажем, горняк, до войны работал председателем Криворожского горисполкома. Простой, обходительный, но принципиальный человек.

— Тут бы надо еще и дипломатические способности иметь, — добавил Бородачев, — Как-никак иностранная воинская часть…

— Между словацкими и советскими партизанами нет дипломатии, — возразил Налепка. — Есть одна честная правда. Нам нужен такой человек, как сказал комиссар. Мы просим назначить товарища Федорова!

Приказываю вызвать Федорова. Когда он пришел, мы рассказали ему обо всем и спросили, согласен ли он занять нужную должность. Леонид Каллистратович некоторое время молчал, раздумывая. Потом не спеша сказал:

— Я согласен. И прошу, если нет возражений, назначить поручика Катина моим заместителем. Мы с ним поближе познакомимся и, надеюсь, договоримся.

— Мудрые слова, — поддержал Федорова Богатырь. — И не будем откладывать: отряду пора выходить в рейд. Стройте людей. Я принесу приказ…

Да, жизнь выдвигала новые вопросы, но она же подсказывала и решения. Так случилось, что в чехословацкий отряд пришел жить, работать и воевать советский человек — Леонид Федоров.

Солнце уже спускается за урочище Темного Бора, заметно спала жара, а взлетное поле нашего аэродрома еще завалено огромными деревьями, которые на день стаскивают сюда для маскировки. Правда, воловьи упряжки давно наготове, но комендант аэродрома Демьяненко никак не решается подать команду.

— Вот только перед вашим приездом шнырял над нами «мессер». Может заметить, что мы очищаем посадочную площадку…

— Ничего он не заметит, — поторапливает коменданта взволнованный предстоящим отъездом Богатырь. — Ночью они тут не летают, и этот стервятник наверняка ушел на свою базу.

— Не спеши, Захар, подождем малость, — поддерживаю я коменданта.

На опушке показывается всадник. Еще издали я узнаю Налепку.

— Что случилось, Ян?

— Все в порядке, товарищ генерал. Чехословацкий отряд движется по маршруту номер один, — докладывает Налепка, передавая поводья ординарцу. И только когда мы проводим несколько шагов, он тихо добавляет. — Получил сообщение из бывшего своего полка. В Мозырь приехали представители штаба словацкой армии. Волнуюсь: в полку могут начаться аресты…

— А чем вы можете их предотвратить? — спрашивает Богатырь.

— Думаю написать тем нацистским холопам ультимативное письмо…

— Не горячитесь, капитан. Посмотрим, что там предпримут. Отряд Таратуты следит за событиями в полку.

— То добре, — соглашается Налепка. — Я тоже передал, чтобы мой доверенный информировал вас обо всем через Галю или Содольского. Главное, чтобы вы были в курсе…

— Это я и хотел сказать. А теперь до свидания… — И Налепка протягивает мне руку.

— Не спешите, Ян. Маршрут номер один проходит недалеко от аэродрома. Дождемся, пока подойдет ваш отряд.

Налепка охотно соглашается и удивленно смотрит по сторонам. Его недоумение нам понятно: говорим об аэродроме, а кругом ничего похожего…

Но вот телефонисты подключились к проводам, связывающим аэродром с постами воздушного наблюдения. К аппарату подошел Демьяненко и тотчас доложил:

— В воздухе спокойно. Разрешите действовать?

В потемневшее небо взлетает ракета. И сейчас же оживает поле: трогаются волы, длинные ветвистые деревья начинают расползаться в разные стороны. Все больше раскрывается клеверное поле, все чище становится площадка.

Налепка по юношески задорно хохочет:

— Не зря существует выражение: «Не верь глазам своим!» Я и не знал, на чем стою…

Но вот запускают вторую ракету. По краям посадочной площадки загорается девять костров, и тут же из дубравы (вырываются яркие лучи прожекторов. На освещенную поляку медленно выползают восемь воздушных кораблей. Каждый из них тащит четверка волов.

Появление огромных самолетов на нашем партизанском аэродроме в фашистском тылу стало для нас уже привычным. Но Налепке это зрелище кажется фантастическим. Несколько секунд он молчит, озираясь по сторонам, потом растерянно бормочет:

— Не можно себе такого представить… Не можно… То есть еще одно советское чудо… днем… здесь… восемь самолетов… То есть чудо!!!

— Бывает и больше, — отвечаю я и объясняю, что за короткую летнюю ночь прилетевшие самолеты не успевают возвратиться за линию фронта.

С наступлением весны стало проблемой снабжение боеприпасами и медикаментами. Поэтому мы решили прорубить просеки, соорудить в лесу капониры и обеспечить надежную дневку для самолетов на Малой земле.

Первое время в Москве тоже не верили, что у нас смогут оставаться на день самолеты. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. К нам прилетел секретарь Каменец-Подольского обкома партии товарищ Олексенко. Во время посадки самолета пилот никак не мог выпустить шасси и вынужден был сесть на «брюхо». Обошлось без серьезной аварии, но винты, конечно, основательно погнулись. Экипажу пришлось здесь, в лесу, ждать другую машину, которая доставила запасные винты. С этого и началось…

— Ну что, кажется, пора прощаться? — оживленно говорит Богатырь.

Мы направляемся к машине,

Сверху из кабины самолета меня окликает летчик Слепов:

— Товарищ генерал, отметьте: пятнадцатая посадка.

— Жду двадцатой!

Окружающие рассмеялись. Дело было вот в чем. Среди прочего трофейного имущества партизаны захватили в городе Столин кортик, отделанный редчайшей художественной чеканкой и эмалью. Особенно восхищались кортиком партизанские летчики. Мы договорились, что он будет вручен тому, кто первым совершит двадцатую посадку на нашем аэродроме. Слепов буквально бредил этим кортиком и впоследствии действительно получил его…

Мы с комиссаром горячо обнялись. Через минуту самолет тронулся и помчался с такой скоростью, что ему хватило для разбега половины поля. За Слеповым так же мастерски взлетела машина, пилотируемая любимцем партизан Борисом Лунцом. С ним улетели больные женщины и дети. Немного погодя в воздух поднялись остальные машины, увозившие раненых партизан из отрядов Олексенко, Медведева, Бегмы.

Последний воздушный корабль еще шел на взлет, когда появилась встречная машина, прибывшая из Москвы с боевым грузом.

Налепка восхищенно смотрел на происходящее и горячо благодарил меня: он высоко оценил то, что ему доверили тайну нашего аэродрома.

Наступал ранний летний рассвет, а на аэродроме не прекращалась жизнь: работящие волы затащили в лес все одиннадцать прибывших самолетов. Аэродром снова стал покрываться зеленым маскировочным нарядом.

Подошли чехословацкий отряд и отряд под командованием Иванова.

— Сегодня я получил здесь еще и крылья, товарищ генерал, — Налепка, волнуясь, говорил несколько высокопарно и торжественно. — Наш отряд не есть очень большой, но рядом с советскими людьми мы чувствуем двойную силу…

Я крепко пожал ему руку. Четко отдав честь, Ян Налепка направился к своим воинам. И вот уже он во главе отряда, рядом с комиссаром Федоровым…

Я долго стоял на пригорке, провожая в рейд два боевых подразделения.

Великое братство рождалось в боях за великие цели.

Возвращение отряда Налепки с боевого задания совпало с приходом в наш партизанский край соединений Ковпака, Федорова, Бегмы и Мельника.

Леса были переполнены партизанами. Радостно было видеть эту грозную народную силу. На разных языках говорили бойцы. Слышалась русская, украинская, белорусская, польская, словацкая речь. Но люди отлично понимали друг друга. У них были одни мысли, одно желание: выполнять волю народов и скорее разгромить врага.

Этим же стремлением были проникнуты речи всех товарищей, выступавших на совещании руководителей партизанских отрядов, подпольных обкомов партии и членов подпольного ЦК КП(б)У, которое проходило в нашем соединении. В совещании принимали участие прилетевшие с Большой земли секретарь ЦК КП(б)У Демьян Сергеевич Коротченко и начальник штаба партизанского движения Украины генерал Строкач.

С большим вниманием слушали мы речь комиссара Ковпаковского соединения Семена Васильевича Руднева. И вдруг в комнату птицей влетела песня:

Словацкие матери,

У вас есть хорошие сыновья…

Все невольно прислушались, а товарищ Коротченко наклонился ко мне и тихо спросил:

— Почему так громко работает радио?

— Это не радио, Демьян Сергеевич. Сегодня прибыл с задания чехословацкий отряд…

— Пусть поют…

Комиссар Руднев так и закончил свой доклад под словацкую песню…

Во время перерыва в работе совещания Демьян Сергеевич вместе со мной решил навестить бойцов Налепки.

Мы застали их оживленно беседующими у костра. Увидев нас, Налепка вскочил и командой поднял партизан.

— Отставить, — улыбаясь сказал Демьян Сергеевич. — Настроение, вижу, у вас хорошее: значит, довольны результатами похода?

— То мало для нас быть довольными, — отозвался Налепка. — Мы получили большую школу… Я жду своего комиссара, чтобы вместе идти к вам с докладом.

— Вот и докладывайте. Для этого мы и явились с товарищем Коротченко, — представил я нашего гостя.

Налепка засуетился, нашел планшет, достал какие-то записи…

— А вы просто рассказывайте, без бумажек… — сказал ему Демьян Сергеевич.

— Можно и без бумажек, только прошу дозволения показать наш рейд. — Налепка разложил на коленях карту и поставил крест на участке железной дороги Шепетовка — Полонное.

— Что это за знак?

— Тут наше отделение пустило под откос воинский эшелон.

— Кто командир отделения? — спросил Коротченко.

— Сержант Шалгович.

Вот к попросим товарища Шалговича рассказать, как это удалось сделать.

Я понял Коротченко. Ему хотелось поговорить просто, непринужденно, разбить ту скованность в отношениях солдат и офицеров, которая присуща любой буржуазной армии.

— Не знаю, как вам докладывать? — смущенно начал знакомый мне высокий словак. — Могу только сказать, что много раз пришлось покрыться потом и набраться страхов, пока тот эшелон полетел вверх колесами…

— Это ничего, — подбодрил я, — у нас партизаны говорят: «Беда намучит, беда научит».

— То есть справедливая пословица, — отозвался Шалгович — Нам казалось, что на участке мало охраны. Не успели подойти, а оттуда огонь… Мы назад. И хоть можно было отбежать только с полкилометра, мы остановились много дальше… Тут посоветовались, погоревали и решили идти на другой участок. И тогда уже не пошли, а, прямо сказать, поползли… Только наш минер Юрий Пухкий забрался на насыпь, а оттуда пулемет опять шлет приветы. Снова пришлось не в ту сторону двигаться. Надо идти в третий раз. Охотников стало меньше. Получилась дискуссия. С одной стороны — страшно. С другой — как доложим командиру? В общем, уже начало светать, а мы все речи держим. Тут издалека послышался взрыв. Наши вскочили… Пойдем, и все!.. Верно говорю? — спросил он товарищей. Словаки дружно поддержали Шалговича, а Юрий Пухкий добавил:

— Рассказывай! Я потом…

— Ну, значит, мы опять отправились к железнице. Тихо, никого нет. В общем, наш Юра сработал, как великий минер. Умненько заложил мины. Но тут опять разгорелась дискуссия. Теперь уже никто не хотел уходить. Всем понадобилось собственными глазами видеть, что будет с эшелоном… Полежали часок на опушке. Слышим: идет и тяжко дыхает. А мы, наверно, и дыхать перестали, только смотрим. Потом так рвануло, что жуть. Вот и весь рассказ. Да, надо сказать: в том эшелоне ехало много германов. Такая была наша первая операция.

— Вы хотели что-то добавить, товарищ Пухкий? — обратился Коротченко к светловолосому коренастому минеру.

— Да. Хотел сказать, что наш Шалгович хоть и человек важный, но не всегда отважный… Нельзя нам было разбегаться после взрыва. Я до того добегался, что наскочил прямо на полицаев, чуть совсем не пропал, — раздраженно закончил минер.

— Вы не правы, товарищ Пухкий, — вмешался я в разговор. — Партизаны в случае необходимости прибегают и к такому маневру при отходе, чтобы не подставить под удар всю группу.

Но Пухкий стоял на своем.

— А почему у Корбели такого не было?

Я перевел взгляд на бывшего танкиста. Пухкий проследил за моим взглядом и обратился к Корбеле:

— Подтверди, Мартин, при всех командирах.

— Верно. У нас не было такой ситуации, — скромно заметил Корбеля. — Просто повезло…

— Сколько всего пущено под откос эшелонов? — спросил я Налепку.

— Три. Подорвано три паровоза и двадцать четыре вагона.

— Для начала хорошо! — похвалил Демьян Сергеевич.

В это время подошел комиссар отряда Леонид Федоров.

Он сердечно поздоровался с нами и скромно сказал:

— Мне очень приятна похвала товарища Коротченко. Народ в отряде действительно отважный. Только вот… — комиссар смущенно подыскивал нужное слово, — безрассудного риска не одобряю. А такие факты, к сожалению, есть…

— То была большая цель и притом малый риск. Стоило рисковать, — спокойно заметил Налепка, сразу понявший, на что намекает Федоров. — Разрешите отпустить бойцов на ужин, товарищ генерал?

Мы остаемся вчетвером у тлеющего костра.

— Я говорил о ненужном риске, — продолжает Федоров. — Хочу закончить эту мысль. Факт, с которым я столкнулся, не дает мне покоя… Судите сами: товарищ Налепка ездил на встречу к бандиту Тарасу Бульбе. Можно считать чудом, что он ушел оттуда живым…

О главаре одной из украинских националистических банд Боровце, по кличке Тарас Бульба, мы знали давно.

До войны он был германским шпионом. С приходом оккупантов стал начальником полиции Клесувского района. В этой должности завоевал большое доверие хозяев. В благодарность за кровавую службу они отдали Боровцу на откуп еще и Олевский район.

Почувствовав силу, предатель назначил парад полицейских гарнизонов, специально стянутых в Олевск. На этом сборище он объявил себя «гетманом всея Украины и батьком Тарасом Бульбой».

Фашистское командование переполошилось, узнав о властолюбивых замыслах своего выкормыша, и решило разделаться с новоявленным гетманом. Олевск окружили войска, но Боровец сумел вывести в лес небольшую группу полицейских.

Он попытался установить связи с партизанами. Долго, но безрезультатно возился с ним полковник Медведев. Зимой Боровец присылал своего офицера к нам и просил, чтобы мы послали к нему представителя.

Но к тому времени мы располагали исчерпывающими сведениями об этом махровом бандите и отказали ему в установлении контакта.

Налепка знал о нашем непримиримом отношении к Бульбе. Что же заставило нашего командира отряда поехать к бандиту?

— Как прикажете все это понимать? — резко спросил я.

— О, тут целая история, товарищ генерал. Если разрешите, я расскажу. Связной от Тараса Бульбы привез письмо. Меня приглашали в его штаб. Признаюсь, комиссар не советовал ехать. А я считал, что такой случай упускать нельзя. Ведь неспроста бандит искал встречи именно со словаками?

— С кем вы были у Бульбы? — спросил Демьян Сергеевич.

— Мне предложили прибыть одному. Я не должен был показать трусость и выехал один. Встретились. Разговор был длинный, а, сводился к одному, главному, Бульба предложил переходить к нему. «Будем вместе формировать антибольшевистские легионы: ты — словацкие, а я — украинские». Так и сказал.

Налепка умолк, собираясь с мыслями, и с улыбкой продолжал:

— Решил я вести с тем гетманом некоторую игру. Прикинулся простачком. «Против кого же мы с вами воевать будем? — спрашиваю, — и каковы наши силы?» Растолковал он мне, что воевать будем против большевиков, а силы у него есть, да помощи ожидает великой… Намекнул на того парашютиста из Лондона, который еще с Чембалыком дружбу водил…

Лицо Налепки нахмурилось. Мы с нетерпением ждали, что было дальше, но рассказчик сосредоточенно молчал. Никто из нас не нарушил этой паузы: Налепка, видимо, мысленно переживал все события еще раз, и мы понимали это.

— А дальше, правда, чуть не попал я в ловушку. Гетман потребовал дать письменное распоряжение отряду, чтобы немедленно прибыл к нему… Ох, трудно мне было выкрутиться из того положения. И все же моя взяла! Послал он со мной девять своих бандитов…

— Тут, на месте, мы их и разоружили, — закончил за Налепку комиссар Федоров.

Возвращаясь в штаб, мы обсуждали с Коротченко попытку Бульбы перетащить словаков и организовать антибольшевистские легионы, говорили о помощи, обещанной из-за рубежа этому врагу нашего народа.

Визит к Бульбе был сопряжен со смертельной опасностью. Но Налепка сообщил ценные сведения. И об этом мы немедленно доложили в Москву.

…На аэродроме творится что-то невероятное. Ночью село двенадцать самолетов, двадцать выбросили груз на парашютах и улетели обратно. Посадочная площадка завалена парашютами, мешками с оружием, боеприпасами, взрывчаткой…

Прилетел Захар Антонович Богатырь! — донесся до меня радостный голос Демьяненко.

И действительно, на летном поле показался Богатырь с группой незнакомых людей.

— Дозвольте представиться письменникам, — обратился ко мне невысокий мужчина в лихо заломленной пилотке. — Писатель Анатолий Шиян, — сказал он уже по-русски, с мягким, присущим украинцам акцентом, — А это Яков Баш.

Вслед за писателями придвинулся высокий, чуть сутулившийся человек:

— Лектор ЦК КП(б)У Кузьма Дубина.

Вместе с Богатырем прилетела и группа комсомольских работников. Радостной была эта встреча.

Подвели лошадей.

— Ну что, поехали?

— В самолете кое-что осталось, — озабоченно проговорил Богатырь. — Привез звуковой киноаппарат и фильмы.

— Это как раз то, чего нам не хватало! — обрадовался я.

Пока Богатырь доставал свой груз, гости оживленно рассказывали о последних событиях на фронте, о жизни в тылу.

— Война еще продолжается, — говорил Дубина, — а в освобожденных от врага районах уже налаживается мирная жизнь…

Веселый, общительный Анатолий Шиян забрасывал меня вопросами о нашем партизанском житье-бытье.

— Вот видите, — отшучивался я, — дождались мы такой жизни, что у нас есть даже кинооператор. А теперь будет и свой лектор с Большой земли, и свои писатели, и своя киноустановка.

Гости уселись в повозки, а мы с Богатырем на коней, и отправились на базу.

— Тебе привет от московских товарищей, — сказал комиссар. — ЦК партии и штаб партизанского движения довольны деятельностью нашего соединения. Обещают помочь всем необходимым.

— А ты не забыл упомянуть о наших польском и чехословацком отрядах?

— Еще бы! ЦК придает им серьезное значение. Нам советуют сделать все возможное, чтобы польский отряд скорее перешел действовать на территорию Польши. Товарищ Хрущев подробно расспрашивал меня о делах чехословацкого отряда и охранной словацкой дивизии. О них будет сообщено ЦК компартии Чехословакии. Рекомендовано усилить агитацию среди солдат и офицеров словацкого полка. Звать их к нам, в чехословацкий отряд…

— Приехал ты вовремя. Готовится новое крупное наступление на наш партизанский край…

Об этом же подробно заговорил Бородачев, как только мы вошли в штаб. За время моего отсутствия он получил дополнительные сведения.

— Противник накапливает силы на левом берегу Припяти, — говорил Илья Иванович, водя карандашом по карте. — Танковая дивизия расположилась в Петрикове и Турове. Ночью туда подвозили понтоны. В Мозыре и Ельске наблюдается большое скопление пехоты. В Овруч, Белокоровичи и Олевск прибыли мотомехчасти.

— Тонко задумано, — сказал я. — Хотят вклиниться в лес на дороге Ельск — Туров и ударить по нашим отрядам, стоящим на правом берегу Уборти… Нужно срочно вывести основные силы за реку, чтобы удар противника пришелся по пустому месту!

— Нацисты убеждены, что партизаны не ведают об их намерениях, — заметил присутствовавший при разговоре Налепка. — Они распространяют слухи, что немецкие части прибыли вовсе не для борьбы с партизанами. Что они двигаются к фронту. Но поскольку партизаны перерезали все дороги, они вынуждены расположиться ка отдых…

— Ссылка на дороги, товарищ капитан, не лишена оснований, — откликнулся Бородачев. — Ночью мне передали секретное донесение, найденное у убитого спецкурьера. Послушайте, что пишут об этом сами гитлеровцы:

«В результате усиленных действий партизан во многих местах приостановилось железнодорожное движение. Быстрое передвижение воинских соединений к техники к фронту стало проблемой. Наступление русских очень стремительно, а действия партизан очень эффективны, что может привести к катастрофе. В июне подорвано 372 паровоза, 2293 вагона, 22 моста. Движение прерывалось до 12 часов 558 раз, до 24 часов — 114 раз, свыше 24 часов — 44 раза. В среднем нападения партизан вызывали ежедневно 24 перерыва в работе транспорта.»

— Приятные цифры, ничего не скажешь! — улыбнулся Богатырь. — Прямо ласкают слух…

— А еще приятней, что в этих цифрах есть и наша доля! — Бородачев, порывшись в сумке, достал квартальный отчет о диверсионной деятельности соединения. — Вот, товарищ комиссар, вам надлежит подписать.

Богатырь быстро просмотрел отчет.

— Люблю такую арифметику… — И он, словно декламируя, прочитал: «Подорвано за три месяца 98 паровозов, вагонов с живой силой — 572, с боеприпасами — 390, с боевой техникой — 83, с продовольствием — 199, с горючим — 77». — Такое не грех и подписать!

С задания вернулась группа подрывников лейтенанта Василия Лаборева. Лейтенант доложил, что еще один вражеский эшелон пущен под откос.

Нашим диверсантам приходится много думать, как перехитрить гитлеровцев. Раньше достаточно было закопать мину под шпалу и хорошо ее замаскировать, и мина срабатывала под весом паровоза. Но теперь фашисты впереди паровоза пускают восемь — десять платформ, груженных балластом. Мина взрывается, пустые платформы сходят с рельсов, а состав остается невредимым. Тогда партизаны стали привязывать к запалу мины длинный шнур. Подрывник держит конец шнура в руке и дергает его, когда паровоз оказывается над миной. Способ рискованный, но верный.

Так и поступила группа, в которой находились Илья Наценко, Иван Нода, Владимир Шаповалов, Владимир Павленок, Михаил Буйневич и Петр Мардусевич. Подойдя под утро к железной дороге, они несколько часов наблюдали за движением поездов. Прошло два эшелона с солдатами и техникой. Вечером, уже почти в сумерках, проскочила дрезина с пулеметчиками. Вскоре она проехала обратно, и наступила мертвая тишина.

Подрывники приступили к делу. Было решено для верности заложить две мины на расстоянии семьдесят — восемьдесят метров одна от другой.

Лунная ночь. Участок великолепно просматривается. Нужно в считанные минуты отрыть ямы, выкопанную землю унести прочь, заложить мины, тщательно замаскировать их. Минировали втроем: Наценко, Нода и Павленок. Остальные — в охране. Шнуры от обеих мин протянули к двум толстым Дубам, за которым укрылись Наценко и Нода.

Рано утром послышалось приближение состава. Так и есть — впереди пустые платформы. Партизаны пропускают их.

Наконец Наценко сильно дергает шнур. Тотчас же раздается взрыв. Через мгновение грохнул второй — дернул свой шнур Нода. Паровоз свалился, за ним последовали вагоны. Все трещало, горело, взрывалось. Так был уничтожен эшелон с техникой и сотнями вражеских солдат.

Несколько слов об участниках этой диверсии. Володя Шаповалов вскоре погиб, когда наши подрывники наскочили на немецкую засаду. Михаил Буйневич после войны вернулся в свою деревню Омельковщина. Иван Нода трудится в родной Сибири. Володя Павленок — живет и работает в Белоруссии, в Хойниках. Он пережил большую трагедию. После ухода Володи в партизаны гестаповцы схватили его мать, выкололи ей глаза и живой закопали в землю. Володя Павленок всегда был исполнительным бойцом, примерным товарищем. Сейчас ведет неутомимую работу по увековечению памяти погибших партизан.

Демьян Сергеевич Коротченко побеседовал с каждым из подрывников. Илья Наценко пожаловался ему, что не может разыскать жену. До войны Ксения Михайловна была аспиранткой у академика Будникова в Украинской академии наук.

— Вернусь на Большую землю, — пообещал Коротченко, — свяжусь с академией, она сейчас находится в Уфе. Разыщем вашу супругу.

И действительно, вскоре Наценко получил радостное письмо от жены: она была счастлива, что муж ее жив, и они могут переписываться.

Илья Ефимович Наценко находился в нашем соединении до марта 1944 года. Потом был заместителем командира 1-й чехословацкой партизанской бригады им. Штефаника, а затем возглавил партизанский отряд, которым командовал до 15 апреля 1945 года — до прихода частей нашей Армии.

Ныне Илья Ефимович живет в Харькове. Он главный инженер Харьковского сантехпроекта.

Состоялась вторая встреча Яна Налепки с секретарем ЦК КП(б)У Коротченко и генералом Строкачем.

— Как вы себя чувствуете у нас, товарищ Репкин? — спросил Демьян Сергеевич, назвав Налепку его подпольным именем. — Наше командование высоко ценит ваши заслуги в оказании помощи Советской Армии.

— Хорошо себя чувствую. Благодарю вас, товарищ секретарь ЦК. — В голосе Налепки слышались взволнованные нотки.

— В прошлый раз у нас не было времени для подробного разговора…

— Для меня лучше, что разговор с вами будем иметь сейчас. Раньше я не мог говорить о том, что требуется решить сегодня.

Коротченко и Строкач сели на скамейку спиной к столу, мы додвинули к ним свои табуретки, и сразу все почувствовали себя непринужденно.

— Отряд расположился здесь? — спросил у Налепки Строкач.

— Да.

— Все ваши партизаны на месте?

— Кроме одного отделения. Я послал его к Ельску, — доложил Ян. — Нам стало известно, что полк, в котором я служил, получил отпуск и отправлен в Словакию. Решил выяснить. что это значит.

— Разве у вас практикуются подобные отпуска? — удивленно спросил Коротченко.

— На моей памяти это первый случай. Видите ли, ситуация такая сложилась: нацистам, видно, понадобилось срочно вывезти солдат. Меня очень тревожит их судьба.

— Нас тоже волнует трагедия словацкого народа, — задумчиво сказал Коротченко. И немного помолчав, обратился к Налепке: — Как величать вас по имени отчеству?

Лицо Налепки озарилось смущенной улыбкой:

— Зовут меня Яном. По-вашему, должно быть, это Иван. Отец — Михаил. Но у нас не принято называть по отчеству.

Коротченко прошелся по комнате, ласково взял Налепку за плечи:

— Как вы думаете, Ян Михайлович, словацкий народ поддерживает правительство Бенеша?

Налепка попытался встать, но Демьян Сергеевич усадил его. Ян пригладил волнистую шевелюру и, низко склонив голову, задумался.

— Знаете, — как-то несмело начал он, — у словаков теперь два правительства. Мы, словаки, говорим: выбор очень ограниченный, надо иметь третье… Мы говорим так потому, что правительство Тиссо — кукла в руках германского нацизма. Его формировали глинковцы. Правительственная машина Бенеша склепана чешскими промышленниками и никогда не была выразителем народных дум. К тому же бенешевцы скомпрометировали себя бегством в Лондон. Но надо иметь в виду, что Бенеш не сидит сложа руки. Он хорошо изучил союзников, знает их повадки и кое в чем действует не без успеха. Я имею в виду многочисленные обнадеживающие обещания, которые он шлет народу Чехословакии. Трудное время переживает сейчас моя родина. Страна брошена на растерзание Гитлеру. Туда забрасывают десятки представителей всех мастей и рангов, которые козыряют союзничеством с Советской Россией, как шулера в картежной игре. И в результате Бекеша начинают называть великим политическим стратегом. А почему? Для вас, может, то будет смешно. Но по-ихнему получается, что если бы Бенеш не сбежал в Лондон, то не было бы союза великих держав…

Налепка несколько раз возбужденно прошелся по комнате. Потом, собравшись с мыслями, оживленно продолжал:

— Может, я говорю непонятно, зло, но мои слова идут от тяжко страдающего сердца чехословацкого народа. Вы ведь знаете, что Бенеш предал чехов и словаков. Он испугался, что наш народ будет сражаться с германским нацизмом под руководством коммунистов. Он думал, что Гитлер в лице поповских бобиков Глинки и Тиссо заставит всю Чехословакию лаять на восток. Да, то была «великая стратегия»… Германы разоружили нашу дивизию потому, что словаки хотели бороться против нацизма вместе с советскими партизанами. В этом гнусном деле германам помогли сторонники Бенеша из среды нашего офицерства…

В комнату заглянул комиссар словацкого отряда Федоров. Извинившись, он попросил разрешения срочно вызвать своего командира.

Когда Налепка ушел, Строкач спросил у меня:

— Капитан состоит в какой-нибудь партии?

— Нет. Беспартийный. А говорит как настоящий коммунист.

— Он и действует как коммунист.

— Кстати, Налепка подал заявление о приеме в партию, — добавил Богатырь — Мы пока воздержались от решения этого вопроса, поскольку он иностранный подданный.

— Правильно, — подтвердил Коротченко. — Но Налепке нужно сказать, что если он пожелает вступить в ряды Коммунистической партии Чехословакии, то стаж ему могут засчитать с момента подачи заявления в вашу парторганизацию. Разумеется, если ваша партийная организация будет ходатайствовать об этом.

Через несколько минут Налепка вернулся к нам. По походке, ссутулившейся фигуре, растерянному выражению лица нетрудно было понять, что он сильно расстроен.

— Пришли солдаты из разведки. Галя тоже пришла, — добавил он, обратившись ко мне. — Рассказывают, что эшелоны со словаками ушли в Италию… Моих земляков угнали как военнопленных…

— Это значит в концлагеря? — хмуро спросил Богатырь.

— Думаю, так. Видно, Тиссо испугался даже обезоруженных солдат… Отказался принять их в Словакии. Продал итальянским промышленникам как рабочую силу… — Налепка резко повернулся к Коротченко: — Товарищ секретарь ЦК, наступил такой час, когда нам, словакам, надо быть у себя на родине. Если верите нам, помогите мне с отрядом перейти в Чехословакию!

— Мы доверяем вам, Ян Михайлович, — задушевно сказал Коротченко, — и глубоко ценим вашу отвагу и мужество. Не каждый решился бы на то, что сделали вы. И мы, конечно, не будем вас задерживать. Но прошу понять: дело не в одном вашем отряде, дело в усилиях всего вашего народа.

— О!.. Народ нас поддержит! — горячо воскликнул Налепка.

— Хорошо… Мы всячески поможем вам, — пообещал Демьян Сергеевич. — Только прошу не спешить. Ваш поход надо основательно подготовить.

— Благодарю вас, товарищ секретарь ЦК, — просиял Налепка. — Я не имею желания спешить. Я имею уже в жизни трудный опыт, но неудачи тоже учат, — грустно заметил он. — Прошу только поверить, что нам здесь с советскими партизанами очень хорошо. Мы прошли большую школу: научились любить друзей и ненавидеть врагов. Я стремлюсь сейчас на родину только по одной причине: там мы сможем сделать в борьбе с фашизмом еще больше… Вот у меня и все.

— А у нас еще не все, — улыбнулся Демьян Сергеевич. — По поручению нашего правительства мы должны вручить вам, вашему комиссару и группе партизан чехословацкого отряда заслуженные награды — медали «Партизану Отечественной войны»…

Велика была радость наших словацких друзей, получивших первые боевые награды. А мы, советские люди, искренне гордились своими верными товарищами по оружию.

Долго беседуем с генералом Строкачем. Глубоко, с превосходным знанием дела вникает он в нашу жизнь, оценивает действия соединения. Отмечает отдельные упущения, но вообще-то доволен.

Тимофея Амвросиевича Строкача я знаю давно. За его плечами большой и трудный путь. Уже в юности, в 1918 году он был разведчиком в партизанском отряде, в котором сражались его отец и четыре старших брата. А потом служба на границе. Начал рядовым, дорос до начальника погранзаставы, а дальше — еще более ответственные должности. Воина застала его на посту заместителя наркома внутренних дел Украины. Когда гитлеровцы подходили к Киеву, генерал Строкач принял непосредственное участие в обороне украинской столицы. Он формировал батальоны особого назначения. В частности и наш батальон был создан по его указанию, и все задания мы получали лично от Строкача. Много усилий Тимофей Амвросиевич вложил в организацию подполья и партизанских отрядов, которые оставались на Киевщине для борьбы во вражеском тылу.

Из Киева генерал Строкач уходил с последними подразделениями пограничников и чекистов. С трудом удалось прорваться через вражеское кольцо. Вскоре Тимофей Амвросиевич был назначен начальником штаба партизанского движения на Украине. Как известно читателю, уже с осени 1941 года нам удалось связаться с ним по радио. С тех пор мы постоянно получали его указания и советы.

Наша партизанская семья становилась все меньше по мере того, как росла, хотя это звучит парадоксально. Мы подготовили и проводили в новые районы для самостоятельных действий три отряда. На Волынь ушел Таратуто, на Львовщину — Иванов, по берегам Днепра на Киевщине начал действовать Ушаков.

Осень 1943 года была особенной. С Днепра день и ночь все явственнее доносился желанный гром наступления: Советская Армия громила ненавистного врага. Бои шли уже за столицу Украины — Киев.

В ночь на 16 ноября наш штаб стоял в деревне Песчаница, что в десяти километрах северо-западнее Овруча. Зажигать огни было запрещено — противник рядом, но деревня не спала. В переполненных домах партизаны и местные жители оживленно обсуждали последние новости, делились планами будущей мирной жизни. Наступающая армия была рядом, и перед людьми во весь рост уже вставали мирные заботы.

А штаб соединения был поглощен привычной работой. Мы готовили взятие Овруча.

Этот небольшой город был важным стратегическим пунктом. Здесь не только скрещивались и завязывались в тугой узел железнодорожные пути, по которым все еще подтягивал подкрепления противник. Овруч являлся тем пунктом, через который он надеялся отойти в случае неудачи. Вот почему гитлеровцы выставили вдоль дорог почти сплошной забор из солдат.

Но, несмотря на это, диверсии на дорогах становились с каждым днем все более дерзкими. Теперь мы готовились нанести завершающий удар…

Подготовка приняла такой размах, что враг не мог не знать о ней. Он лихорадочно укреплял подступы к Овручу. Нам необходимо было взять город как можно скорее. Но мы понимали, что малейший просчет повлечет за собой лишние жертвы.

Лихорадочно работал штаб. Напряженно трудились разведчики, еще и еще раз уточняя обстановку.

Важное место в партизанских планах отводилось созданию паники в рядах противника, которая должна была резко ослабить овручский гарнизон. С этой целью одному из отрядов поручалось скрытно и стремительно появиться на дороге, ведущей из Овруча в Мозырь. Мы не сомневались, что оккупанты любой ценой попытаются отбить эту жизненно важную для них артерию и бросят против отряда часть гарнизона. Придирчиво изучив по карте все возможные пути, по которым мог двигаться враг, мы разработали систему засад.

И вот темной ноябрьской ночью в деревне Песчаница мы с нетерпением ждали, как развернутся события. Ждали, ибо план уже был приведен в действие.

Под утро в штаб заглянул Налепка.

— Почему не спишь, Ян? — вместо приветствия спросил Богатырь.

— Не спится, товарищ комиссар… Когда будет дозволено делать подъем? — негромко спросил он, прежде чем подать руку. Голос его звучал спокойно. Можно было подумать, что его одолевала только эта забота.

— Подождем еще немного.

Через несколько минут появились связные:

— Все в порядке!.. Двусторонняя засада выставлена!

— Ну что же, будем поднимать людей? — обратился ко мне Богатырь. И тут же прозвучала команда:

— Командирам делать побудку отрядам!

Я посмотрел на Налепку — он весь сиял от радостного возбуждения. Наконец-то настает долгожданный час! Осталось несколько дней до встречи с частями Советской Армии. И тогда он уйдет со своим отрядом в далекие Татры. Осуществится его мечта: он обеспечит достойную встречу советским войскам, которые несут его народу счастье освобождения…

— Значит, будем пробиваться к фронту на соединение с нашей Советской Армией?.. — Глаза Яна задорно блестят за стеклами очков. Слова «с нашей Советской Армией» звучат сегодня в его устах особенно торжественно.

— Должны пробиться… — отвечает комиссар, уже целиком поглощенный заботами начавшегося боя. — Но для этого, Ян, нам еще надо взять Овруч…

— И тогда можно будет идти в Татры, капитан… А может, и вместе пойдем, — добавляю я.

— То будет очень хорошо, товарищ генерал… Разрешите выполнять ваш приказ? — и Налепка бегом направляется к отряду.

Глядя вслед Налепке, Богатырь высказал то, что было на уме и у меня:

— Не оставить ли нам чехословацкий отряд в резерве?

— Обидится! Ты ведь знаешь Яна.

— Да, парень рвется в бой.

А из дома уже выбегают связные. Они мчатся с приказанием к командирам, комиссарам и начальникам штабов отрядов: в 8.00 быть в штабе соединения.

Илья Иванович Бородачев стоит перед командирами, словно на кафедре в академик, и тонким прутиком, как указкой, водит по карте Овруча. Голос его, глухой от усталости, звучит сухо, буднично.

— Разведкой установлено: в Овруче восемь батальонов противника. Три из них расположены в этой части, за окраиной города, — рука с указкой останавливается на синей пометке аэродрома. — Узел железной дороги обороняет батальон. В городе много дзотов. Улицы и усадьбы изрыты окопами. Имеются проволочные заграждения, завалы, минные поля… Ставлю задачу.

— Смотрите сюда, товарищ Гриб, — обращается начальник штаба к командиру сарненского отряда. — Ваш отряд должен сосредоточиться на восточной окраине. В 12.00 начнете наступление на северную часть Овруча. Вот схема подхода к городу и продвижения к центру. Учтите — дороги минированы.

— Вы со своими бойцами, товарищ Артюхов, выходите юго-восточнее деревни Сташки. В 12.00 начинаете наступление на центральную часть города.

Товарищ Селивоненко, ваш отряд должен находиться южнее Рулевщины и прикрывать наше наступление с севера…

Бородачев продолжает вызывать командиров отрядов и указывает им цели. Вот он называет Налепку и объявляет, что чехословацкий отряд остается в резерве командования штаба соединения.

Видя сосредоточенные, деловые лица командиров, я с каждой минутой все отчетливее, почти физически, чувствую, как крепнет уверенность в успехе… Тревожит только состояние Налепки. На лице его грусть сменяется тревогой, недоумение — протестом…

Между тем Бородачев заканчивает речь. В заключение он указывает координаты командного пункта соединения и подчеркивает важность своевременных донесений о всех этапах боя.

Все уточнено. Дана команда выводить отряды. И тут раздался взволнованный голос Яна Налепки:

— Прошу, очень прошу исправить план! Чехословацкий отряд, мои вояки, не можут стоять в штабном резерве. Мы вместе прошли большой путь борьбы с нацистами… Може, то есть наш остатний общий бой. Наш отряд готов вместе с советскими партизанами выполнять новую задачу. Я сам добре знаю город Овруч и добре ориентируюсь…

Мы не смогли отказать Налепке. Чехословацкий отряд получил задачу: захватить мосты на реке Норынь и обеспечить их оборону.

Начался бой за Овруч…

С командного пункта было хорошо видно, как точно по плану развернулись наши отряды и пошли в наступление.

Но вот обстановка стала меняться. Фашистские части, брошенные для захвата перерезанной нами дороги, наткнулись на засады и стали отходить к городу. Перегруппировавшись, они навалились на отряд Селивоненко.

В это же время, не выдержав шквального огня противника, начал отступать и отряд Артюхова. Это грозило срывом всей операции.

— Давай, комиссар, к Селивоненко, а я к Артюхову, — бросил я на ходу…

Не сразу удалось остановить партизан Артюхова, над головами которых бушевал смертоносный ливень.

— Пробиться невозможно. Везде пулеметные гнезда, дзоты, проволочные заграждения… — тяжело дыша докладывал командир отряда.

С болью видел я, как мимо несут убитых и раненых.

Из-за ближайшего холма к нам, пригибаясь, бегут женщины, старики, дети.

Я останавливаю несколько человек.

— Что в городе?

— Паника. Часть фашистов ушла к Прилукам. Видимо, хотят прорваться в Ельск. Те, кто остались, бешено сопротивляются…

— Товарищ командир, — раздается громкий голос одного из партизан. — Пулеметчик Туровец захватил дзот. Получил тяжелое ранение, но ведет бой. Просит подкрепление…

— Разрешите пойти нам? — спрашивает стоящий рядом Шитов.

— Идите! — приказывает Артюхов.

Я советую командиру отряда пробиваться в город отделениями с разных сторон, чтобы захватить выгодные позиции для решающей атаки.

Артюховцы снова бросаются в наступление, а я лечу в сарновский отряд.

Гриб немного растерялся. Как только отряд Селивоненко завязал бой с отходящими со стороны Прилук частями противника, Гриб почувствовал, что отрезан от нашего тыла…

Прискакал связной из отряда Селивоненко. Богатырь сообщал, что отряд надежно удерживает позиции и не пропустит врага к Овручу.

Отряд Гриба немедленно возобновил атаки на северную часть города. Сарновский отряд несколько раз выходит на окраину города, но бойцам никак не удается зацепиться ни за одно из строений: здесь находятся главные огневые средства гитлеровцев. Я приказываю прекратить атаки, но продолжать тревожить врага ложными выпадами. Это отвлечет противника, а мы тем временем подтянем артиллерию и минометы.

Возвращаясь к Артюхову, я встретил Богатыря.

— Пять раз немцы атаковали Селивоненко, — рассказывает Захар. — Но там дело надежное: хлопцы дерутся. Отряд окопался.

У Артюхова нас ждали тоже радостные вести: взвод Ахраменко прорвался на окраину города.

— Заняты два дзота, — докладывает Артюхов. — Рота Плесанова, продвигаясь к центру, уничтожила три дзота, расстреляла несколько автомашин. Убито до сотни фашистов. Отделение Сивчука пробилось в парк, что в центре порода, и заняло дзот. На помощь Сивчуку направлен взвод Дорошенко.

Мы с комиссаром вернулись на свой командный пункт. Отсюда отлично была видна вся картина боя. Вот в городе раздалось несколько сильных взрывов. В воздух поднялись высокие столбы дыма. Начались пожары.

Большая кутерьма царила в районе аэродрома, расположенного за Овручем. Самолеты врага то садились, то взмывали в небо, и мы долго не могли понять, какую боевую задачу они выполняют? Авиация не действовала против партизан. Но все же мы приказали Грибу овладеть аэродромом.

Прибыл связной от Налепки — Бенькович. «Мосты отрядом заняты, — говорилось в донесении. — Со стороны Новоград-Волынска подходили танки. Наши бронебойщики подбили два танка. Враг переходить через реку не осмелился, ушел в обратном направлении. Дороги нами заминированы».

— Передайте капитану, что командование довольно действиями чехословацкого отряда, — сказал я, отправляя связного.

Вскоре наш командный пункт перебрался на окраину Овруча.

А в центре города шел жестокий бой: рота Плесанова, потерявшая треть личного состава, продолжала мужественно атаковать. Начались жаркие схватки и в районе аэродрома.

Уже вечерело, когда прибыл Ульянов — комиссар отряда, перерезавшего дорогу из Овруча.

— Уничтожено более ста автомашин с живой силой противника, убито до восьмисот фашистов. Уцелевшие небольшими группами разбрелись по лесу. Пытаются, очевидно, пробиться на Мозырь, — доложил он.

— Это их не спасет — переловят белорусские партизаны… Теперь главная задача вашего отряда — очистить железную и шоссейную дороги до самого Ельска от мелких вражеских гарнизонов. При этом необходимо сохранить мост через реку Словению и железнодорожные станции!

Впервые за время войны я отдавал приказ о сохранении мостов и станционного оборудования. До сих пор мы только разрушали…

На КП появился усталый, забрызганный грязью Артюхов.

— Вы едва держитесь на ногах. Присядьте!

— Не могу, товарищ командир. Только сяду, не будет сил встать, — едва слышно говорит он. — Надо спешить… Спасать положение… В казармах, возле станции засели немцы… Гриб наступает на аэродром, а гитлеровцы отходят к станции и непрерывно контратакуют мой отряд… Люди очень устали… Несу большие потери…

Что делать? Резерва нет… Единственный выход — после захвата аэродрома и штурма казарм бросить на станцию отряды Гриба и Селивоненко. А пока — направить туда чехословацкий отряд, благо мостам, захваченным Налепкой, сейчас ничто не угрожает: бой переместился в другую сторону.

В это время, как бы предвещая победу, в штабе появляется делегация. Ее прислали освобожденные из тюрьмы узники, которых гитлеровцы готовились угнать в рабство: железнодорожники, рабочие предприятий, интеллигенция… Люди уверены в том, что навсегда кончилась проклятая фашистская оккупация. Они требуют немедленно создать местные органы Советской власти. Просят оружие, чтобы принять участие в боях с ненавистным врагом.

Входят Богатырь и Селивоненко.

— Группировка противника, засевшая в казармах, в основном разбита, — докладывает Селивоненко. — Остались одиночки…

Тут же влетает с докладом Гриб и уже с порога кричит на весь штаб:

— Аэродром наш! Взяты склады с боеприпасами и большое бензохранилище!..

— Итак, в руках немцев осталась только станция, — говорит Бородачев.

— Вот туда и направим сарновцев! Нужно помочь чехословацкому отряду. — и, показывая на карту, я приказал: — Заходите отсюда, с тыла. Только поставьте в известность капитана Налепку: его люди уже двинулись к станции.

И словно в ответ на мои слова, донеслась знакомая нам песня:

Словацкие матери,

У вас есть хорошие сыновья…

Это отряд Яна Налепки занимал исходные рубежи для последнего, решающего штурма…

На город опустилась ночь, но было светло от зарева пожаров. В разных концах города раздавалась автоматная и ружейная перестрелка. Однако на станции было тихо.

«Затишье перед бурей», — подумал я, направляясь к станции. И действительно, не успел свернуть на привокзальную улицу, как там разгорелся бой.

Резкий свист пуль заставил нас с Лесиным прижаться к домам и двигаться дальше короткими перебежками.

Чехословацкий отряд дважды штурмовал станцию и дважды откатывался назад под яростным огнем фашистов.

Я посмотрел на часы: с минуты на минуту должны подойти партизаны под командованием Гриба.

Но вот бойцы Яна Налепки поднялись снова. И тут же, перекрывая грохот боя, до меня долетели крики:

— Убили… Налепку убили… Капитан убит…

А с двух сторон одновременно грянуло яростное «ура»: на штурм станции ринулись чехословацкий и сарновский отряды.

Последний опорный пункт противника на нашем пути пал.

…Хмурый, осенний день. Моросит дождь. Давно облетела листва с деревьев. Поник, пригорюнился городской парк. Здесь, в парке, прощаемся мы с погибшими боевыми друзьями. Горько рыдает наша бесстрашная разведчица Галя. В суровом молчании застыли партизаны, слушая траурную речь Богатыря.

— Сегодня мы провожаем в последний путь верных боевых товарищей, отдавших жизнь за свободу и независимость Родины, — говорит комиссар. — Среди них есть и наши братья — словацкие солдаты и их командир капитан Ян Налепка… Дружба со словаками закалилась в тяжелое для наших народов время. Она скреплена кровью лучших сынов советского и чехословацкого народов. И поэтому — бессмертна.

Прощайте, дорогие друзья!

Прощай, дорогой Ян!

Дело, за которое вы боролись, находится в надежных руках! Фашизм будет разбит! Мы победим!

Мощный салют в память погибших слился с первыми мирными гудками паровозов. Начиналась новая жизнь города. На его оборону с песнями шли партизанские батальоны…

Солнце над Землей

Город и железнодорожный узел Овруч мы освободили от фашистских оккупантов 17 ноября. А затем в течение трех суток удерживали до подхода частей Советской Армии.

Я не в силах описать, каким ликованием были переполнены наши сердца. Сбылась мечта, навстречу которой шли партизаны через огонь и смерть! Нечеловечески трудным был этот путь, но каждый из нас, не задумываясь, снова прошел бы его по первому зову… И вот мы вместе, мы рядом — советские воины к партизаны, родные сыны великой Отчизны…

Как награду, восприняли партизаны приветственную радиограмму секретаря ЦК КП(б)У Н. С. Хрущева:

«Поздравляем Вас, всех командиров, комиссаров, партизан и партизанок вашего соединения с крупной победой — захватом города Овруч. Желаем боевых успехов в дальнейшей партизанской борьбе».

А мощное эхо артиллерийских залпов уже удалялось на запад. Наша героическая армия, сокрушая врага, пробивалась к логову фашистского зверя.

Итак, свершилось! Долгожданная встреча партизан родной Советской Армией состоялась.

Новые дела и заботы волновали теперь нас. Первым делом штаб начал собирать боевые резервы. Во всех районах, входивших в наш партизанский край, еще во время вражеской оккупации готовилось партизанское пополнение. Все, кто был способен носить оружие, занимались серьезной боевой учебой. Сейчас это очень пригодилось: девять тысяч вполне подготовленных, обученных бойцов влились в ряды Советской Армии.

Бурную деятельность развили наши хозяйственники во главе с неутомимым Федором Сергеевичем Коротченко. Они извлекали из складов и тайников запасы продовольствия, одежды и раздавали их местным жителям, возвращавшимся на родные пепелища. Из лесных чащоб, где были надежно укрыты партизанские стада, пригоняли скот и распределяли его по фермам возрожденных колхозов. Мастера-умельцы, которых было немало среди партизан, помогали жителям восстанавливать разрушенные врагом предприятия и дома. Бойцы старшего возраста, женщины-партизанки, все те, кто не мог продолжать боевую службу, горячо взялись за мирные трудовые дела, которые тогда имели, пожалуй, не меньшее значение, чем дела фронтовые. Мирное солнце засияло над украинской землей.

В те же дни представители партийных организаций отрядов во главе с секретарем парткома тов. Ципко от имени партизан нашего соединения написали письмо трудящимся Донбасса.

«Находясь еще в глубоком тылу врага, наши партизаны с большой радостью слушали сообщение Совинформбюро об освобождении частями Красной Армии родного Донбасса. Сейчас мы с большим интересом слушаем сообщения о восстановлении шахт и заводов Донбасса. Мы восхищаемся вашей героической работой, верим, что с каждым днем вы будете давать стране все больше угля и металла.

Из трофеев, захваченных у немецких фашистов, наши партизаны решили послать вам в подарок первый партизанский обоз с хлебом — 6394 пуда. Примите наш партизанский подарок. Желаем вам скорее пустить все шахты и заводы, восстановить былую славу Донбасса. Давайте стране больше угля и металла, чтобы скорее добить немецких захватчиков».

Это письмо положило начало сердечной дружбе партизан с замечательными тружениками тыла. Обоз с хлебом еще находился в пути, а в отрядах уже звучали взволнованные слова ответного письма донецких шахтеров:

«Дорогие наши друзья! — писали рабочие Донбасса. — Ваша братская помощь воодушевляет нас на еще более упорный и самоотверженный труд по возрождению шахт и заводов, разрушенных немецкими оккупантами. Заверяем вас, что отдадим все наши силы, всю энергию и знания для дела помощи нашей героической Красной Армии. И недалек тот день, когда из руин и пепла мы возродим наш родной угольно-металлургический Донбасс во всей его былой индустриальной мощи и славе».

Комиссара соединения Богатыря, секретаря подпольного Житомирского обкома партии Маликова и меня вызвали в Харьков. Предстояли новые бои за освобождение от захватчиков всей советской земли. Вместе с начальником Украинского штаба партизанского движения генералом Строкачем нам нужно было разработать планы дальнейших боевых операции в тылу врага, продумать четкую систему взаимодействия партизан с частями родной армии. В таких масштабах никогда еще не планировались совместные действия на фронте и за линией фронта. Эта задача, поставленная ЦК Компартии Украины, по существу своему была совершенно новой. Начинался новый этап партизанской жизни. Мы должны были пересечь линию фронта и громить врага в непосредственном взаимодействии с войсками Советской Армии. Нашему соединению, партизанам Ровенской области и житомирским партизанам под командованием тов. Маликова предстояло вместе с корпусом генерала Баранова освободить от врага железнодорожный узел Сарны, областные центры Ровно и Луцк.

В ЦК КП(б)У очень интересовались действиями словацкого отряда. Нам сообщили много интересного о Чехословацком корпусе генерала Людвига Свободы. Этот корпус сражался бок о бок с советскими войсками и принял боевое крещение на Воронежском фронте. Центральный комитет придавал большое значение совместной борьбе братских народов против общего врага. Нам сказали, что к советскому командованию обратились Клемент Готвальд и Болеслав Берут с просьбой помочь развитию партизанского движения в Чехословакии и Польше.

Много говорилось в тот вечер и о Яне Налепке. Руководители Компартии Украины внимательно слушали наши рассказы о таинственном капитане, который настойчиво искал дорогу к правде, нашел ее и отдал за нее жизнь.

Указом Президиума Верховного Совета СССР капитану Яну Налепке было присвоено звание Героя Советского Союза. А боевые друзья и соратники продолжили начатое им дело. Овруч, за освобождение которого отдал жизнь капитан Налепка, стал базой снабжения партизан. Здесь получали оружие и снаряжение отряды, отправлявшиеся в западные области Украины и Белоруссии, в Польшу, Чехословакию, Венгрию. Отсюда вместе с советскими партизанами уходили на борьбу за освобождение своих стран наши братья. Отсюда, из Овруча, мы проводили в новый поход и партизанский отряд Налепки. Путь словацких товарищей лежал в родные Татры, куда всем сердцем стремился их командир. С ними был светлый образ Яна, был яркий пример его замечательной жизни.

Партизаны-налепковцы совершили немало славных дел. Они героически боролись за освобождение своей Родины, оказали большую помощь Советской Армии, разгромившей гитлеровскую Германию. Их подвиги вошли в историю.

Чехословацкий народ свято хранит память о своем национальном герое. Имя Яна Налепки носят бригады социалистического труда, школы и пионерские отряды, воинские части. В сентябре 1962 года отмечалось пятидесятилетие со дня рождения Яна Налепки. Мне довелось побывать в то время на его родине. Это были незабываемые, волнующие дни. На митинг в город Спишска-Нова-Вес, где родился герой, собрались десятки тысяч людей.

Участники митинга были свидетелями церемонии, особенно взволновавшей всех присутствовавших. Еще в начале войны Ян Налепка, бывший тогда офицером тиссовской дивизии, увидел знамя одной из наших комсомольских организаций, попавшее в руки фашистов. Налепка сумел забрать и спрятать его. Но хранить знамя у себя было опасно. Поэтому он, поехав в отпуск домой, увез эту драгоценную реликвию и отдал на сохранение своему брату Ежи. Ян наказал брату сберечь знамя до того дня, когда советский и чехословацкий народы одержат победу над общим врагом. Он верил, что этот день наступит! Ежи выполнил наказ погибшего брата. И мне, бывшему командиру Яна Налепки, выпала честь вручить знамя комсомольцам учащимся города Спишска-Нова-Вес.

Затем состоялось возложение венков к памятнику героя.

У Яна Налепки было много друзей. Когда в 1945 году словаки подняли восстание против оккупантов, как боевой клич звучали над Татрами слова: «Словаки, к бою! Ян Налепка ведет нас! И в первых рядах бойцов были партизаны-налепковцы. После разгрома фашизма они стали активными борцами за новую народно-демократическую Чехословакию и сейчас успешно трудятся каждый на своем посту.

Доклад о жизни и подвиге Налепки сделал на митинге бывший партизан Шалгович, ныне член Центрального Комитета, заведующий отделом ЦК КПЧ.

Бывший сержант Мартин Корбеля, тот Корбеля, который из-под носа у фашистов увел свой танк к партизанам, сейчас занимает высокий пост в чехословацкой армии. Он окончил две академии, стал генералом, избран в ЦК КПЧ. Рядовой партизан Стефан Хованец, ставший впоследствии начальником штаба партизанского отряда, в настоящее время тоже служит в армии, окончил академию, получил звание полковника.

Карела Томащика, который пришел к нам в соединение на Припяти и затем сражался в отряде Налепки, после войны постигло тяжелое несчастье. В результате ранения и контузии он почти лишился зрения. Но несмотря на тяжкий недуг, Томащик написал несколько хороших, мужественных книг о словацких партизанах, о нашей боевой дружбе.

Крупным специалистом стал бывший подрывник Юрий Пухкий. Инженер-механик Пухкий трудится теперь на одном из заводов.

Я назвал лишь некоторых друзей Яна Налепки, но и все остальные так же, как Шалгович, Корбеля, Хованец, Томащик, Пухкий, идут широкой ясной дорогой. Их путь начался в дни войны, когда они поняли, что борьба против фашизма неразрывно связана с борьбой за новую Чехословакию.

А те, кто не понял или не захотел понять этого? Некоторые из них встали на путь предательства своего народа. В первую очередь здесь следует назвать Чембалыка.

В дни, когда отмечалось пятидесятилетие Налепки, в городе Жилине, где жил Рудольф Меченец, была открыта мемориальная доска. Вспоминая подвиги партизанского разведчика Меченца, который первым перешел на сторону советских партизан, выступавшие на митинге гневно клеймили его убийцу Чембалыка. Запятнав себя предательством 101-го полка и убийством Рудольфа, Чембалык навсегда порвал со своим антифашистским прошлым, с народом, с родиной. Чембалык пошел по скользкой дорожке, и она привела его в штаб НАТО.

Но никакие происки чембалыков и их хозяев не страшны социалистической Чехословакии, входящей в братскую семью стран социализма во главе с Советским Союзом.

…Вновь переходим линию фронта. Партизанские отряды пробиваются на север. 22 ноября 1943 года занимаем Ромезы, Вышенки, Шарины, Движки — населенные пункты вблизи Ельска. Разведчики наши проникают в город. По их донесениям, вражеский гарнизон насчитывает более 500 солдат и офицеров. И в город все прибывают войска, отступающие из района Наровли. Разведчики обнаружили тяжелые орудия, бронемашины, танкетки. В поселке Пильщик стоят танки.

Готовимся к наступлению. Вместе с партизанами будут действовать подошедшие к нам части 4-й гвардейской Овручской дивизии.

Отряд имени Ворошилова захватывает станцию Мытва севернее Ельска, чтобы не дать противнику подбрасывать подкрепления со стороны Мозыря. Отряд имени Буденного перерезает грунтовую дорогу Ельск — Санюки.

В ночь на 27 ноября отряды имени 24-й годовщины РККА и имени Жукова повели наступление на город. Вместе с ними шли армейские части. Бой длился пять часов. Вот мы и в городе. Но немцы бросили на нас танки и пехоту. Удар был настолько сильным, что удержать завоеванные позиции было невозможно. Город снова оказался в руках врага.

Подтягиваем силы, снова готовим атаку. 2 декабря партизаны стремительным броском захватили значительную часть города. Но дальше продвинуться не смогли: кончались боеприпасы.

Генерал Строкач приказал оставить Ельск, обойти его и, заняв лесные села, дождаться доставки боеприпасов. Вскоре мы их получили. Приказ двигаться на запад. Лесными дорогами идем к Домбровице, Колкам, Высоцку и Удрицку. Задача — захватить переправы через реки Случь и Горынь и удержать их до подхода наших войск. Партизанские подрывники минируют дороги, отрезая путь отступления вражеским частям. В декабре нашими отрядами было уничтожено 26 железнодорожных эшелонов и десятки автомашин противника. Взяли станции Томашгруд, Домбровицу, Колки. Главное — нам удалось захватить здесь мосты и удержать их до подхода армейских частей.

10 января 1944 года начались бои за районный центр Высоцк. Они длились двое суток. Пришлось поработать нашим артиллеристам. Прямой наводкой они разрушили 14 дзотов. В городе мы захватили много вооружения и продовольственных складов.

Бои каждый день. Враг бешено сопротивляется. Из каждого села его приходилось выбивать силой. И все-таки за январь и февраль мы освободили свыше трех десятков населенных пунктов. Мы знали, что совсем близко от нас наступают части Советской Армии. Это окрыляло партизан, утраивало их силы.

В марте мы получили радиограмму ЦК Компартии Украины. Она обязывала нас выйти в район Колки, установить связь с командиром корпуса генералом Барановым и общими усилиями занять областной центр Ровно. Сюда же подтягивались партизанские соединения Степана Федоровича Маликова и Ивана Ивановича Шитова.

Проселочными дорогами, в дождь и снег двигались вперед партизанские колонны. Ровно обошли стороной, обложили город с запада. В назначенном месте ждали офицеров генерала Борисова, наступавшего с востока. Их все не было. А гитлеровцы стали нажимать на нас крупными силами. По нескольку атак в день. Удары с воздуха, с земли. Мы держались из последних сил. Самое страшное было, когда на редкий лес, где оборонялись партизаны, противник бросил танки. Они двигались на широком фронте. Не впервые нам бороться с танками. Но раньше было проще: мы заранее выявляли танкоопасные направления, подрывники ставили там мины, в укрытиях располагалась противотанковая артиллерия, сюда же стягивались бронебойщики. А теперь местность была всюду проходима для танков, и редкие деревья не были им помехой. Наоборот, а таком лесу нам держаться еще труднее: не знаешь, откуда выползет на тебя стальное чудовище.

Вся наша артиллерия била по танкам. Прорвавшиеся сквозь ее огонь машины партизаны встречали гранатами, бутылками с горючей жидкостью. Даже минометы были использованы для борьбы с танками, хотя и эффект от этого был малый.

Гибли люди. Подходили к концу боеприпасы. А враг наседал со всех сторон. Бой в окружении…

Мне часто доводилось слышать: отряд попал в окружение и потому был разбит. Многие пытались так объяснить свои неудачи. Но это не оправдание! Партизаны всегда действуют во вражеском окружении. И опытный командир никогда не растеряется, оказавшись в кольце. Он всегда сумеет перехитрить врага, вырваться, запутать следы, укрыться в лесной чаще. Мы на своей земле, где каждый кустик знаком, где в каждом селе найдутся для нас самоотверженные помощники. И сейчас я смог бы вывести соединение из-под удара. Но это значило бы бросить артиллерию, обозы. А главное — не выполнить задачи. И мы дрались. Из последних сил дрались.

А противник все наращивал удары. Но вот мы заметили: с запада атаки ослабели. Зато с востока враг давил все более плотной массой. Это многозначительный симптом. И я жестко требую от командиров: держаться!

Утром приполз запыхавшийся разведчик.

— Нашими войсками заняты Ровно и Луцк!

Еще несколько часов длились бои с вражескими частями, пытавшимися пробиться на запад. Это уже было упорство отчаявшихся. Наконец, гитлеровцы начали сдаваться в плен.

В освобожденном городе генерал Борисов горячо жал нам руки.

— Благодаря вам мы так быстро взяли Ровно. Земной поклон вашим партизанам от всех солдат!

Мы получили возможность немного отдохнуть. Но тут поступила новая радиограмма ЦК Компартии Украины. Она гласила: соединение расформировать, на его основе создать новые партизанские соединения.

1. Соединение имени 24- й годовщины РККА — 534 человека — во главе с командиром Чижовым и комиссаром Ульяновым.

2. Соединение имени Жукова — 500 человек. Командир Мищенко, комиссар — Михайлов.

3. Соединение имени Буденного — 579 человек. Командир — Артюхов, комиссар — Михайлов.

Формирование новых соединений идет спешно. Уже через несколько дней мы провожали своих боевых друзей. Они отправлялись на территорию Польши, чтобы действовать рука об руку с польскими партизанами.

Оставшиеся отряды недолго пробыли в освобожденном Ровно. Опять бои. Неделя за неделей, месяц за месяцем. И вот настал День Победы — самый светлый день в нашей жизни.

Там, где только вчера еще все было окутано дымом сражения, вдруг наступила тишина — непривычная, удивительная, и мы впервые за четыре года вдохнули полной грудью аромат цветущих яблонь. В мире наступила весна — долгожданная, радостная, отвоеванная в жесточайших битвах.

Мысленно оглядываю пройденный нами путь. И счастьем, гордостью наполняется сердце.

Приведу несколько цифр. К 1 марта 1944 года количество отрядов в нашем соединении увеличилось до 32. В них насчитывалось 7700 человек. Это кроме 25 отрядов (4176 человек), в разное время выделившихся от нас и выросших в самостоятельные отряды и соединения.

С ноября 1941 года по март 1944 года партизаны нашего соединения разгромили 61 гарнизон противника, 29 его комендатур, 68 сельских и районных немецких управ, 10 железнодорожных станций. Пущено под откос 377 вражеских эшелонов. Разрушено 24 железнодорожных и 180 шоссейных мостов, до трех тысяч погонных метров железнодорожных путей. Убито 35 тысяч, ранено около 10 тысяч и взято о плен 560 фашистских солдат и офицеров.

В глубоком вражеском тылу сражались и побеждали тысячи и тысячи партизан. Это сражался народ. Непобедимый и бессмертный народ, силы которого неисчислимы, ибо они рождены великой любовью к Родине, неугасимой мечтой о счастье, светлом коммунистическом завтра.

Берясь за перо, я хотел прежде всего воздать должное всем моим товарищам — труженикам войны, их подвигу, их героизму, рассказать о тех, кого не сломила смертельная опасность, о коммунистах, цементировавших ряды партизан и укреплявших у них веру в нашу победу над ненавистным врагом. Многих из них уже кет среди нас. Сказались годы испытаний. Ушли из жизни замечательные советские патриоты, славные партизанские командиры С. А. Ковпак, А. Д. Бондаренко, Т. А. Строкач, В. А. Бегма, В. И. Козлов и многие другие товарищи, с именами которых связаны самые яркие страницы становления к размаха партизанской борьбы. Пусть будет вечной память о них|

Время идет. Сдало у многих здоровье, поседели головы, но сердца остались все такими же молодыми и неукротимыми. Бывшие партизаны по-прежнему в строю, но уже на мирном фронте. Они в могучих рядах строителей коммунизма, неутомимо трудятся в меру сил своих.

Радуюсь сотням писем, поступающим ко мне со всех концов страны. Радуюсь тому, что и сегодня могу встретиться со своими боевыми друзьями. В Москве живут и работают бывший комиссар соединения Захар Антонович Богатырь — ныне сотрудник Института марксизма-ленинизма, кандидат исторических наук, партизанские врачи Александр Николаевич Федоров и Эмма Хотина. Часто заглядывают ко мне бывший разведчик Василий Михайлович Волчков, чекисты Константин Петрович Петрушенко и Иван Сергеевич Борисов. В Киеве трудятся разведчица Мария Кенина и радист Александр Хабло, ныне он кандидат исторических наук. Недавно в Шостке я встретился с бывшими подпольщиками Трало и Савиным, партизанским конструктором Васильевым, а в Житомире — с бывшим моим заместителем по хозяйственной части Ф. С. Коротченко и начальником штаба И. И. Бородачевым. Из Харькова поступают вести о трудовых успехах бывших партизан — инженера Ильи Наценко и прекрасных педагогов братьев Ивана и Бориса Гудов…

Тесными узами связаны мы и с соратниками по общей борьбе — нашими дорогими друзьями из Чехословакии, Польши, Венгрии.

Партизанская дружба помогала нам в тяжелые годы войны. Она помогает и сейчас.

В своей книге я хотел поделиться с читателями мыслями о том, что в труднейшие годы военных испытаний мы воочию убедились в огромной притягательной силе идей ленинизма.

Фашистская пропаганда обрушивала на население оккупированных областей сотни тысяч тонн лживых листовок, газет, обращалась с угрозами и всякого рода посулами. Тщетно! Советские люди остались патриотами своей социалистической Родины.

После войны битые немецкие стратеги пытались объяснить всенародный характер партизанского движения тем, что якобы гестаповцы перестарались, беспощадные репрессии вызвали обратную реакцию: заставили советских людей — в страхе за свою жизнь — взяться за оружие.

Таким толкованием сути партизанского движения эти горе-историки пытаются обмануть мировое общественное мнение.

На самом деле все иначе.

Да, советские люди не хотели сидеть и ждать милости фашистов в виде концентрационных лагерей и виселиц. Спасаясь от верной смерти, они действительно пытались уйти туда, где сражалась наша армия, или искали партизан. Но еще задолго до того, как мир узнал о крематориях Освенцима и расстрелах в Бабьем Яру, по дорогам Украины и в лесах Прибалтики, под Ленинградом и на Кавказе шли наши люди, как тогда говорили, в партизаны, шли по велению сердца с одной мыслью: скорее сразиться с коварным врагом, чтобы отстоять свою родную Советскую власть.

Они с готовностью подхватили призыв партии: «Пусть горит земля под ногами оккупантов!» Они были готовы к этому с Октября 1917 года.

В сердцах наших людей, всегда бившихся в одном ключе с идеями партии, жило и будет жить сознание ответственности за судьбу Родины, первого в мире социалистического государства.

Так было. Так будет. На том стоим мы, советские люди, воспитанные Коммунистической партией.

Партизаны действовали по ту сторону фронта, но мы были частью доблестной Советской Армии, к которой я на протяжении всей этой книги, как ц всей моей жизни, обращался и обращаюсь со словами сыновней любви и преданности.

Мы, партизаны, ощущали и получали от армии помощь во всех сферах своей деятельности. И прежде всего мы благодарим армию за воспитанных ею офицеров и бойцов, которые, попав в сложнейшую обстановку вражеского окружения, не растерялись, не спасовали перед врагом и, найдя в партизанской борьбе достойное применение своим военным знаниям и опыту, остались, таким образом, в боевых порядках сражающегося народа.

Советская Армия может гордиться тем, что в целом ряде случаев, как это произошло и в нашем соединении, ее воспитанники были тем цементирующим звеном, вокруг которого сплачивались все новые и новые вооруженные партизанские группы, выросшие потом в грозную для врага силу.

Бойцы всех родов войск — пехотинцы, летчики, артиллеристы, танкисты, минометчики, пулеметчики, разведчики, минеры, — оказавшись на занятой врагом территории, по-прежнему считали себя на передовой линии огня и дрались до последней капли крови.

Каждый город, каждая деревня и хутор дали армии и партизанскому пополнению своих лучших сынов, которые по обе стороны линии фронта были объединены великой и святой целью — отстоять завоевания Октября, очистить свою землю от захватчиков, чтобы снова в единой семье советских народов вернуться к мирной созидательной жизни.

С именем партии, с Советской Армией связывают партизаны нашу историческую победу над врагом.