Отвоёванная весна. Александр Сабуров Книга 2. Провозвестники победы

Страница 1
Страница 2
Страница 3

Вперед!

После госпиталя заглянул к Реве. Сидим с ним, не зажигая света, у горящей печи, разгребаем золу и печем картошку.

Высказываю Реве свои замечания о недостатках в подготовке операции. Жду: сейчас взорвется, выскажет и свои обиды. Но Рева сегодня необычно терпелив.

— Добре… Принимаю все твои нарекания. Может, и не совсем все это я заслужил, но хай будет так. Сам же знаешь, в какой спешке готовилась операция. Может, там, — Рева ткнул пальцем вверх, — вообще передумали?

Мы знаем, что некоторые товарищи все еще сомневаются в целесообразности дальних рейдов. И надо сказать, у них веские аргументы. Действительно, трудно представить себе, чтобы враг, который все еще рвется на восток и которого не могут остановить десятки наших дивизий, не осилил бы два партизанских соединения, осмелившихся, рейдировать у него в тылу. Скептики не жалели красок, расписывая трудности, с которыми столкнемся мы. Ведь у вас, говорили они нам, нет ни тыла, ни флангов. Подкреплений вам ждать неоткуда. Резервов для вас никто не готовит, никто не пришлет вам обученных бойцов и тем более опытных командиров. Наконец, на оккупированной земле весь ваш авторитет зависит только от ваших успехов. Люди идут к вам добровольно, добровольно берут оружие и доверяют вам свою судьбу. Но стоит потерпеть неудачу, как эти же люди пожелают выбрать себе другого командира или уйдут в другой отряд, в другое соединение. Человек на оккупированной территории, прежде чем взять оружие, серьезно думает над тем, в какой ему податься отряд.

Тысячу километров пройти по тылам врага — не шутка, пугали нас. Даже если взять регулярную дивизию с нашего Брянского фронта и направить ее, например, к Сталинграду пешком, то и она, без боев, вряд ли преодолеет этот путь за два месяца. Вы же совершенно не знаете, что вас ожидает. Враг может подстерегать на каждом шагу…

Надо признать, что все эти доводы не лишены практического смысла. Но беда противников дальних партизанских рейдов была в том, что они недостаточно учитывали местные условия и накопленный нами опыт борьбы. А мы убедились, что успех дела решают внезапность появления партизан и такое же внезапное их исчезновение по неожиданному для врага маршруту. Главное — не выпускать инициативы из рук, все делать так, чтобы не мы, а противник лихорадочно искал выход из сложной ситуации, которую неожиданно для него создадут партизаны.

Во время подготовки к рейду и в нашем штабе было немало горячих споров. Мы не раз воспроизводили на карте все возможные ситуации столкновений с врагом, выбирали самые тяжелые, невыгодные для нас условия и искали выход из них. Над планированием рейда работало много людей. Это было подлинно коллективное творчество. И прежде всего мы прислушивались к словам тех, у кого за плечами был не один успешный бой, поучительный с точки зрения партизанской тактики. Учитывалось все, до самых мелких подробностей, создавались планы и контрпланы, и при этом исходили мы из того непреложного факта, что в рейде на долгие раздумья фашисты не дадут нам времени.

Но даже при таком серьезном подходе к разработке рейда сомнения полностью не исключались. Некоторые не скрывали своей озабоченности относительно того, можно ли будет действовать в тех областях, где врагу уже удалось разбить, а то и почти полностью уничтожить партизанские отряды и партийное подполье.

Это верно, пожалуй, что на Брянщине, Орловщине и частично на Смоленщине партизанам воевать было легче. На Брянщине раньше, чем в других областях, сумели объединиться ранее разбросанные, изолированные друг от друга отряды, там люди нашли в себе мужество быстрее преодолеть межрайонные и межобластные барьеры, и тем самым был создан единый мощный партизанский кулак, что, в свою очередь, открыло возможность наносить врагу более массированные и, следовательно, более ощутимые удары.

Широко развернувшиеся действия объединенных партизанских отрядов вынудили оккупационные власти сосредоточивать войска в крупных гарнизонах, чтобы тоже собрать свои силы в кулак. В результате немцы оставили целые лесные районы, полностью уступив их партизанам. Так и создался партизанский край, ставший притягательной силой и надеждой всех окрестных жителей.

Но ведь этого можно добиться и на Украине!

Советские люди, оказавшиеся ка временно оккупированной земле, повсюду с ненавистью относятся к врагу и глубоко понимают свой долг перед Родиной. И если в одном месте партизанское движение развито слабее, чем в других местах, так это не потому, что местные жители примирились с оккупацией, а потому, что некому возглавить их патриотический порыв и организовать борьбу с врагом. И одна из главных задач нашего рейда — исправить такое положение.

Наш разговор с Ревой обо всех этих делах затянулся далеко за полночь. Мы не успели уснуть, как были подняты с постели начальником штаба Ильей Ивановичем Бородачевым. Он пришел не один. Вместе с ним был человек в форме майора Красной Армии.

— На ваше имя пакет!

С волнением вскрываю прошнурованный к скрепленный пятью сургучными печатями конверт. И вот мы уже читаем приказ главнокомандующего партизанским движением Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова от 15 сентября 1942 года.

В нем указывается, что противник из далекого тыла перебрасывает свои резервы, боевую технику, горючее и боеприпасы на фронт и вывозит из нашей страны в глубь Германии награбленное имущество и хлеб. Эти грузовые потоки идут по территории Житомирской и Киевской областей, обладающих наиболее развитой сетью железных и шоссейных дорог. Важность этого района определяется еще к тем, что в Киеве фашистские оккупационные власти сосредоточили административные, карательные и другие учреждения, осуществляющие политику угнетения советского народа на Украине. Кроме того, противник, используя западный, господствующий берег Днепра, возводит там усиленные укрепления, в связи с этим Правобережье, как этого следует ожидать, в ходе войны будет представлять собой плацдарм ожесточенных боев.

Именно здесь широко поставленная народная партизанская борьба позволит нанести врагу серьезный удар с тыла и тем самым окажет неоценимую услугу Красной Армии.

В связи с этим, читаем дальше, объединенному партизанскому отряду Сабанина (таков теперь мой псевдоним) во взаимодействии с отрядами Коваля (Ковпака) предписывается выйти в район Казимировка, Веледники, Овруч с задачей проведения боевой диверсионной работы на железнодорожных магистралях Коростень — Бердичев, Коростень — Киев, Овруч — Чернигов и на шоссейных дорогах Овруч — Житомир, Коростень — Киев, Овруч — Чернигов.

Мы должны подготовить посадочные площадки для самолетов в районах Овруча, Словечно или других более удобных пунктах, близких к расположению наших отрядов.

Перед нами ставится задача восстановить связь с действующими партизанскими отрядами по пути нашего движения, и в первую очередь с отрядом Федорова.

Особый пункт приказа обязывает нас основать подпольные вооруженные группы партизан в районах мостов через Днепр у Киева. Задачей этих групп будет подготовка к разрушению мостов или захвату их, в зависимости от обстановки.

С помощью своей агентуры и местных партизан мы должны организовать уничтожение фашистских полицейских и государственных чиновников, генералов, изменников нашей Родины, широко развернуть в Киеве и прилегающих районах диверсионную работу: разрушать и сжигать электростанции, систему водоснабжения, склады, аэродромы, военные мастерские, депо и другие сооружения военно-экономического характера.

Ось движения нашего соединения — Трубчевск, Городня, Репки, Любяч, Савичи, станция Радин, Александровка, Овруч.

Наконец, мы узнаем, что в нашей полосе будет передвигаться группа Марченко в район Житомир, Бердичев, Казатин.

Срок выступления по особому приказу.

Я сразу обратил внимание на то, где нам указано форсировать Днепр. Если читатель помнит, по этому поводу на совещании в Кремле немало спорили. С меня словно гора свалилась, когда я увидел, что предписанная нам ось маршрута пересекает Днепр в районе Лоева: значит, наше мнение учли.

Вместе с Бородачевым и Ревой разбираем каждый пункт приказа. И все больше убеждаемся в огромных масштабах задачи, которая ставится перед нами. Доверие партии и командования окрылило нас. И в то же время мы сознавали, какую ответственность возлагает это доверие.

Двое суток в нашем штабе никто глаз не сомкнул. На рассвете радисты приносят радиограммы. У нас теперь постоянно работают пять радиостанций. Кончились времена, когда мы пробавлялись данными, полученными, как горько шутили партизаны, по системе «ОБС» — «одна баба сказала», чтобы потом держать ответ на уровне «РЧН» — «расхлебывай, что наболтали». Было так, было, а теперь только при штабе пять радиостанций…

Первым, как обычно, появился наш старший радист Саша Хабло. Принес депешу от радиста Бурого, который с нашей разведывательной группой находится в тех районах Черниговщины, по которым мы пойдем к Днепру. Бурый сообщает о вражеских гарнизонах, их численности и вооружении, сообщает о местных партизанских отрядах, о том, где сейчас действует соединение Алексея Федоровича Федорова.

Скрупулезно отыскиваем на карте каждый населенный пункт, названный Бурым. Бородачев ставит все новые условные обозначения. Постепенно выясняется обстановка, складывающаяся в полосе нашего маршрута. Пока она выглядит не столь уж грозно и опасно.

После разбора сообщений Бурого читаем радиограмму начальника штаба партизанского движения Украины генерала Строкача. К нам вылетает полковник Яков Иванович Мельник. Кто этот полковник, с какой задачей летит к нам?..

Зашла Майя Вовчик. Наша радистка принесла только одну радиограмму, и она тоже была за подписью Строкача. Из нее узнаем, что по решению ЦК КП(б)У на базе нашего соединения организуется еще одно партизанское соединение. Ответственность за выполнение этого решения возлагается на меня лично. Тут же в своих предположениях увязываем приезд полковника Мельника с созданием нового соединении, и, как вскоре выясняется, мы не ошиблись.

После Майи Вовчик пришла Аннушка, радистка, недавно присланная Центральным штабом партизанского движения. Глядя на эту молодую, чуть сутуловатую и всегда улыбающуюся девушку, никогда нельзя было заранее определить, с доброй или недоброй вестью она явилась. Принесенная ею радиограмма была подписана начальником Центрального штаба партизанского движения Пономаренко и требовала ускорить выход в рейд на правый берег Днепра.

Как говорится, не было ни гроша, да вдруг алтын: то довольно долгое молчание по поводу рейда тревожило наши партизанские души, а то сразу волна новостей — тут тебе и благоприятная обстановка на Черниговщине, и приказ командования об ускорении выхода в рейд, и новое решение ЦК КП(б)У, и какой-то полковник Мельник с каким-то заданием. Было над чем поломать голову. Но не успели.

Комендант штаба Колыбанов доложил, что меня спрашивает какой-то прилетевший из Москвы товарищ. Это и был Яков Иванович Мельник. Коренастый, пожилой (как позже выяснилось, он был участником партизанского движения на Украине еще в годы гражданской войны), но глаза по-молодому улыбчивы.

— Я к вам прямо с аэродрома. Вот пакет на ваше имя.

В пакете решение ЦК партии Украины, обязывающее нас выделить пять партизанских отрядов для формирования нового партизанского соединения. Командиром нового соединения назначается полковник Мельник, комиссаром — Порфирий Фомич Куманек. Кандидатуру начальника штаба мы должны назвать сами. Соединение будет действовать в тех районах, которые мы оставляем, уходя в рейд.

В разгар нашей беседы вошел Куманек. Он с видимым удовольствием встретил решение ЦК КП(б)У о своем новом назначении и сразу вошел в комиссарские обязанности.

— Так кого же вы нам дадите на должность начальника штаба?

Я назвал пять-шесть кандидатур, но Куманек отверг их. Яков Иванович Мельник никого из названных товарищей не знал и потому не принимал участия в споре.

Спрашиваю Куманька:

— А кого бы вы сами хотели?

— Дайте нам Михаила Наумова, командира партизанской группы из отряда Иванова. С Ивановым он как будто не очень в ладу, мне даже приходилось их мирить, а Наумов — человек растущий.

Михаил Иванович Наумов был пограничником. После тяжелых боев на границе попал в окружение, долго скитался по лесам, пока не попал в Червонный отряд Иванова. Наумов успел показать себя боевым, дисциплинированным командиром, но дружба у них с Ивановым не ладилась. А в нашем деле и личные симпатии приходится учитывать.

Я согласился с предложением Куманька и одобрил его выбор. Так М. И. Наумов стал начальником штаба нового соединения и пробыл на этом посту до января 1943 года, пока сам не возглавил степной рейд соединения партизанской кавалерии. Ныне Михаил Иванович Наумов — Герой Советского Союза, генерал-майор.

Несколько дней мы были заняты организацией партизанских отрядов и штаба нового соединения. Одновременно заканчивалась подготовка к рейду. Наконец, наступил торжественный момент, когда в присутствии всех командиров, комиссаров и начальников штабов отрядов был зачитан приказ. Привожу его.

ПРИКАЗ

ПО ГРУППЕ ОБЪЕДИНЕННЫХ ПАРТИЗАНСКИХ ОТРЯДОВ УКРАИНЫ

24 октября 1942 года №53 Ст. Знобь

Карта 1:200 000

§ 1

Противник силой до двух полков занимает населенные пункты Знобь-Новгородская, Рудня, Красичка, Голубовка.

§ 2

Объединенные силы Украины, выполняя приказ главнокомандующего Партизанским движением Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова, 26 октября 1942 года с исходного положения выходят в новый район действия.

Приказываю:

1. Командиру партизанского отряда Червонного района Иванову с приданным Середино-Будским партизанским отрядом, двумя орудиями артгруппы, отделением саперов и радистом М. Вовчик, составляя головной отряд, двигаться по маршруту согласно моим личным указаниям.

2. Партизанский отряд имени 24-й годовщины Красной Армии, партизанский отряд имени Щорса, артгруппа, Сталинский партизанский отряд, группа автоматчиков и штаб группы партизанских отрядов составляют колонну главных сил.

Начальник колонны главных сил — командир партизанского отряда Рева. Колонну для движения построить в следующем порядке: партизанский отряд имени 24-й годовщины Красной Армии, партизанский отряд имени Щорса, группа автоматчиков, штаб группы партизанских отрядов, артиллерия, обоз второго разряда (повозки с продовольствием, запасом снарядов, патронов и прочим грузом, ненужным на первый период боя), Сталинский партизанский отряд. Исходный пункт головной колонне главных сил пройти в 20.00 26.10.42.

3. Для непосредственного охранения головного отряда т. Иванову выслать походную заставу, а т. Реве обеспечить своим распоряжением охрану колонны главных сил высылкой боковых застав вправо и влево.

4. Тыловое охранение на походе возлагается на командира Сталинского партизанского отряда Боровика.

5. Для несения службы маяков командиру Сталинского партизанского отряда выделить в распоряжение начальника головного отряда т. Иванова 20 человек. Последнему по пути движения на поворотах или перекрестках дорог выставлять посты-маяки для правильного направления колонн. Посты снимаются при проходе тылового охранения распоряжением т. Боровика и присоединяются к Сталинскому партизанскому отряду, а командир головного отряда т. Иванов из состава головного отряда выделяет 5 человек конных для несения службы маяков при головной походной заставе. Посты снимаются начальником колонны главных сил и направляются в головной отряд.

6. Для борьбы со снижающимися самолетами противника в колоннах иметь дежурные отделения и снайперов.

7. Для отражения танков противника в колонне назначить дежурные противотанковые орудия и ружья, а также группы бойцов со связками гранат.

8. Скорость движения на марше 3 км в час. Командиры партизанских отрядов и отдельных групп несут полную ответственность за поддержание порядка в колонна. Разрывов не допускать. Дистанция между отрядами в колонне не должна превышать 50 метров, а дистанция между повозками — 6 метров.

9. Начальника обоза второго разряда назначает командир партизанского отряда т. Рева.

10. Командирам партизанских отрядов и отдельных групп до выхода с исходного пункта выделить в мое распоряжение по два конных связных.

11. Сигналы ПВО и ПТО будут сообщены дополнительно.

12. Я буду находиться в колонне головных сил при штабе, мои заместители тт. Бородачев, Рева.

Командир группы партизанских отрядов Украины батальонный комиссар Сабуров

Начальник штаба капитан Бородачев

Не успели как следует обжить районы северной Сумщины и снова покидаем их. Отряды снимаются и уходят без шума, без проводов. В лесу возле деревни Белоусовки, Середино-Будского района выстраиваемся в походную колонну. На лесной поляне замерли ряды партизан

Вместе с Богатырем на лошадях объезжаем строй. Часовая стрелка приближается к 18.00. Бородачев отдает мне рапорт:

— Воинская часть четыре тысячи четыреста четыре построена в боевую походную колонну…

Эхо далеко разносит мой приказ:

— По зову партии, за Родину, — вперед, шагом марш!

Иванов вместе со своим комиссаром Волосниковым выезжают в голову колонны. С каждой секундой в движение втягиваются новые и новые ряды, и вскоре вся наша дружная партизанская громада выходит на марш.

Тихо, мирно вокруг. И вдруг начинается артиллерийский обстрел. К счастью, снаряды рвутся с большим недолетом. Может, нас спасли густеющие сумерки? А с наступлением темноты вражеские пушки вовсе замолчали.

— Кажется, пронесло, — облегченно заметил Бородачев. — Видимо, немцы постреляли для отчета перед своим начальством, а сами небось рады, что мы уходим с их глаз…

— Снимайте заставу от Знобь-Новгородской!

— Я приказал всем заставам сниматься через полчаса после того, как вся колонна пересечет дорогу Новгород-Северск — Середина-Буда.

Мимо проезжает наш походный КП — повозка, обтянутая брезентом. Мой ездовой Петлах останавливает своих кряжистых крепких коней к спрашивает, поедем ли мы с ним. Переглядываемся с Бородачевым и, поняв друг друга, отвечаем отказом: не хочется закупориваться под брезентом.

И тут же из глубины колонны доносится громкий окрик Ревы:

— Это что за растяпа разрывает нам колонну?

Петлах торопливо щелкает кнутом, и наш салон вагон отъехал.

— Не позже чем через два часа затрещат все провода от разговоров о нашем походе, — сказал Бородачев, как только мы на своих лошадях втиснулись в группу конных связных, следовавших за штабной повозкой. — Боюсь, как бы не досталось нашим оставшимся отрядам. Соединение-то молодое еще…

Меня это тоже немало беспокоит, но я успокаиваю себя: враг знает, что за спиной этих отрядов стоит партизанская мощь всей Брянщины, а это означает, что и без нашего и ковпаковского соединений фашистам потребуется затратить много сил и времени, чтобы развернуть наступление на таком большом участке.

Найденный нами разрыв между гарнизонами, пытавшимися блокировать лес, дал нам возможность оторваться от противника. Маршрут первой ночи похода предусмотрительно уводил нас на восток в обход Новгород-Северска, подальше от зоркого ока немецкого коменданта Пальма.

Бородачев весел. Он уверяет меня, что лучшей дороги для первой ночи рейда не придумать. Но хлопот ему хватает. Не так-то просто в кромешной тьме управлять движением огромной колонны. Начштаба то и дело посылает конников для дополнительной связи.

Дежурный по колонне капитан Бессонов доложил, что колонна благополучно пересекла дорогу Новгород-Северск — Середина-Буда, но растянулась без малого на десять километров. Надо подтянуть ее. Приказываю Бородачеву передать в распоряжение дежурного дополнительно десять конных автоматчиков. Подоспевший к нашему разговору комиссар Богатырь заявил, что направляется в головной отряд. Теперь можно быть уверенным, что никакие неожиданности не застанут нас врасплох.

После отъезда Богатыря вместе с Бородачевым влезаем в свой походный КП. Нащупываю электрическую лампочку, подсоединенную к аккумулятору, зажигаю ее. Бородачев полулежа рассматривает карту, расстеленную на чемодане, прикидывает пройденное расстояние.

— Мы находимся между деревнями Красички и Шатрищи, — сообщает он.

Вытаскиваем из-под подушки грелку. Обыкновенную резиновую грелку. Ока заменяет термос. В ней сейчас чай, самый вкусный в этот миг напиток в мире. С удовольствием греем руки, держа в них объемистые, видавшие виды кружки. А за брезентом знакомые звуки ночного похода: перестук колес, всплески грязи под копытами лошадей и не очень ритмичный перебор сотен и сотен ног.

И тут, словно заботясь, чтобы из наших кружек не расплескался чай, колонна остановилась. Но чаепитие пришлось прервать. Где-то впереди вспыхнула перестрелка.

Нетрудно было определить, что бой идет у деревни Шатрищи. Оставив Бородачева на КП, скачу к головному отряду.

На дороге настороженная тишина. Люди прислушиваются к все более оживляющейся пулеметной стрельбе, инициативу явно задают наши «максимы» — их ровное татаканье не перепутаешь ни с каким другим звуком.

Посланец комиссара — автоматчик Талахадзе — разыскав меня, доложил, что головной отряд пошел в наступление на Шатрищи. По данным разведки, туда прибыли эсэсовцы и полиция из Ямполя. Всего человек двести пятьдесят.

Вскоре меня догнал дежурный по колонне Бессонов. В темноте мы не видим друг друга, но я слышу, как тяжело дышит капитан. Дежурство в походе — дело хлопотное. Приказываю ему выставить заслон от Шатрищ, а колонну направить в обход, прямо по полю, на деревню Антоновку. В голову колонны выставить роту Алексея Кочеткова. Головным отрядом теперь пойдет 8-й батальон Ревы,

В Шатрищах полыхают пожары — каратели не могут обойтись без них. Зарево растет. И стрельба все яростнее. В бой, начатый разведкой, ввязался уже почти весь 7-й батальон.

— Может, заглянем на огонек? — предлагает подскочивший к нам на коне Рева.

— На Антоновку! — отвергаю его шутку. — По полю форсированным шагом на Антоновку, товарищ Рева!

Рева исчез. Не слезая с Чердаша, наблюдаю то за Шатрищами, то за колонной, убыстряющей движение.

Бой продолжался недолго. Каратели не выдержали нашего дружного и плотного огня. Оставив на улице деревни до десятка трупов, пулемет и несколько винтовок, они скрылись в направлении хутора Михайловского. В числе трофеев нам достались отара из ста десяти овец и склад с зерном.

Через четыре часа наша колонна без особых помех расположилась на дневку в лесу южнее Антоновки. Соединение Ковпака продвинулось дальше к Ямполю, так что за то направление мы могли не опасаться. Нас мог побеспокоить немецкий комендант Пальм из Новгород-Северска, но вряд ли он получит данные о нашем расположении раньше чем через пятнадцать-шестнадцать часов, а к тому времени уже наступит ранний осенний вечер, и мы снова сможем двинуться в путь.

После короткого разбора нашего первого ночного перехода осматриваю обоз. Оказалось, что Федор Коротченко успел в Шатрищах прихватить еще тридцать повозок с зерном.

— Зачем столько добра бросать в лесу? — упирается Коротченко. — Если надо будет бросить, раздадим населению, да и на овощи в случае чего сможем обменять.

Скрепя сердце, разрешаю оставить эти повозки, хотя и без того наш обоз страшно велик.

Первая дневка проходит спокойно. Оккупанты не вылазят из райцентров и железнодорожных станций. Их коменданты помнят урок Ямполя. Тогда они поспешили бросить на нас все свои силы, ослабив гарнизоны, и мы, пользуясь этим, овладели городом, прихватив заодно химические снаряды. По-видимому, они до сих пор побаиваются, как бы мы их самих не угостили этими снарядами. Возможно, потому и не сделали попыток удержать нас в Белоусовке.

Устанавливаем дополнительные нормы питания: добавляем по пятьсот граммов мяса и пятьдесят граммов сала на человека. Ночные переходы изматывают людей, надо подкреплять их усиленным рационом. Решили дать людям хорошо отдохнуть. 28 октября расположились утром в десяти километрах юго-восточнее Воронеж-Глуховского. На опушке леса в деревне Землянке бодрствовал 7-й батальон, который обязан был первым в случае необходимости вступить в бой.

Поскольку следующий этап перехода насчитывал пятьдесят два километра, мы постарались уложить спать как можно больше людей. Вокруг костров вповалку расположились все, кто были освобождены от дежурства и караульной службы.

Просыпаюсь от того, что затрещал брезент, и в заднюю стенку нашего штабного «кабинета» просунулось дышло какой-то упряжки. Выскакиваю наружу. Над головой низко нависли облака, густо моросит холодный осенний дождь. Отругал Петлаха за то, что не следит за порядком.

— Бородачева ко мне!

— Я здесь! — тут же отзывается Илья Иванович, уже в полном боевом снаряжении, бодрый и подтянутый.

— Это твой Николай продырявил дышлом наш КП? — спрашиваю Бородачева, имея в виду его ездового.

— Нет, — смеется Бородачев. — Это снова Самошкин начудил.

Артиллерист спал под пушкой, закрытой брезентом. Видимо, что-то хлопцу приснилось страшное, он и заорал, да так, что даже коней перепугал, вот они и припустили с пригорка, едва не придавив своего незадачливого хозяина.

— Ну и Самошкин, — хохочут вокруг партизаны. — Без самодеятельности жить не может.

— Неисправимый человек… — Другого слова я найти не мог. На сконфуженного Самошкина нельзя было смотреть без смеха.

Позвав Бородачева, отхожу в сторону.

— Поищем лазейку из этих трущоб, чтобы безошибочно выйти на наш маршрут.

Направляемся в 9-й батальон, которому предстоит на этом этапе быть головным и, следовательно, выступить на час раньше других.

Выйдя на просеку, услышали шум моторов, а вскоре среди деревьев увидели танк и грузовую автомашину.

— Наверное, это трофеи седьмого батальона, — предположил Бородачев.

Мы ускорили шаг навстречу машинам. Но тут танк, выскочив на просеку, где готовился к построению 9‑й батальон, сначала остановился как вкопанный, а затем, взревев двигателем, мигом повернул назад и помчался в лес. За ним ринулась и машина.

— Тревога! Немцы! — раздался голос комиссара 9-го батальона Луки Егоровича Кизи.

Ловлю себя на том, что вслед за Кизей и Бородачевым тоже кричу эти слова, но спросонок люди не сразу поняли, что произошло. Только немногие схватились, за оружие и бросились вдогонку.

Шитов и его саперы выскочили наперерез противнику, бросили гранаты, но танк все же удрал. Открыли огонь артиллеристы. Им удалось накрыть автомашину. Снарядом искромсало ее. Вокруг разбросало трупы фашистских солдат.

Фашистские танкисты всполошили нас. Но не меньшую панику принесли они в Воронеж-Глуховский, рассказав своему коменданту, что повстречали видимо невидимо партизан. В городе была пущена в ход вся артиллерия. Немцы с такой яростью обстреливали лес, что казалось, ни одного дерева в целости не останется, не говоря уже о наших людях. Но судьба помиловала нас, никто не пострадал. Партизаны стремглав разбежались от дымящих костров и укрылись в зарослях.

Мы жестоко обругали командиров и комиссаров батальонов. При этом особенно досталось артиллеристам и Павлу Реве.

— При чем тут артиллеристы? Все растерялись, — оправдывался Будзиловский, наш новый командир артиллерийской группы, заменивший погибшего Новикова.

— И верно, — поддержал своего командира комиссар Борис Гуд. — Танк ушел не по нашей вине, а машину-то разбили именно наши артиллеристы.

Я позволю себе сказать несколько слов о Гуде, вернее, о братьях Гудах.

У них было безрадостное детство. Отец не вернулся с войны: в 1919 году сложил голову, защищая молодую Советскую власть. Мать одна растила троих детей-подростков. Борис батрачил, чтобы пособить матери. В 1927 году по путевке комсомола он едет на учебу и становится учителем. В 1939 году его назначают заведующим Добрянским районо. Война застала его в этой должности. И сразу Гуд находит свое место в партизанском отряде, созданном в Добрянском районе, Черниговской области в августе 1941 года. После неравных боев с гитлеровцами отряд распался на несколько малочисленных групп, которые пытались пробиться к Брянским лесам. В конце 1941 года Борис Елисеевич оказался у нас.

После боя в Шатрищах Гуд в штабе соединения встретил посыльного из отряда Иванова, и тот спросил:

— Товарищ комиссар, скажите, это ваш брат у нас пулеметчиком?

Гуд растерянно повел плечом. До войны были братья, а где они сейчас, кто знает. Между тем посыльный уточнял, что во взводе Буянова есть лихой пулеметчик, бывший солдат-фронтовик, тоже, между прочим, Гуд.

Борис вместе со своим ординарцем Ваней Садомовым вскочили на лошадей и тут же махнули во взвод Буянова. Еще издали они увидели бойца в солдатской форме, возившегося с ручным пулеметом. Борис сразу узнал Ваню — своего младшего брата.

Иван Елисеевич Гуд тоже был учителем языка и литературы в Старо-Ярыловичской школе Добрянского района на Черниговщине. В 1940 году его призвали на срочную службу. Войну встретил в Белоруссии, под Могилевом был ранен. Излечившись, воевал на Южном фронте, в Донбассе. Под Харьковом попал в окружение. Много раз пытался пробиться к своим. Не получилось. Летом 1942 года на станции Локоть встретил партизан на отряда имени Ленина. Стал здесь пулеметчиком.

Так произошла встреча братьев. По просьбе Бориса Иванов отпустил Ивана, и тог тоже стал артиллеристом. Оба брата и ныне живы-здоровы, живут в Харькове и так же, как и до войны, отдают свои знания и опыт любимому делу — воспитанию молодого поколения.

…Случай с танком и автомашиной надолго запомнился нам. Переполох у нас был, надо признать, первосортный. И хотя, повторяю, из наших никто не пострадал, для всех, и в особенности для командиров, это был предметный урок по части проверки нашей готовности ко всякого рода неожиданностям, проверки нашей бдительности. Оказалось, что предусмотреть все — еще не значит действительно учесть все, так как жизнь, связанная с пребыванием на оккупированной врагом земле, то и дело вносила свои коррективы.

И мы должны были, обязаны были учитывать все!

К Десне пробирались по дорогам, которые на карте обозначены еле заметным пунктиром. От головного отряда требовались невероятные усилия, чтобы не сбиться с пути: мы шли в густой черноте ночи под непрерывным дождем, приходилось буквально на ощупь обнаруживать кривизну и развилки дорог. Мы вынуждены были зажигать множество маленьких костров-маяков, чтобы не потерять друг друга и не свернуть с маршрута, но и огонь добывали с превеликими трудностями: дождь беспощадно гасил его.

Если бы кто-нибудь до войны сказал мне, что люди — полураздетые, в рваной обуви, с пулеметами или автоматами, с дисками, набитыми патронами, — могут по грязи в такую на редкость темную и дождливую ночь пройти за четырнадцать часов пятьдесят два километра, я бы, честное слово, ни за что не поверил.

И утром 29 октября, оглядывая на берегу Десны ряды партизан, я готов был расцеловать каждого из них: около двух тысяч человек участвовали в этом труднейшем ночном переходе, ни один не отстал, ни один не вышел из строя. Люди перенесли на себе сто пятьдесят с лишним ручных пулеметов, четыреста тысяч патронов и много другого снаряжения.

Наши батальоны расположились по берегу Десны в деревнях Губаревщина, Обтово, хуторе Московский. Здесь в теплых домах партизаны могли за день обсушиться, выспаться, поесть, как мечталось, за столом.

Но наша озабоченность не ослабевала. Только бы враг не нарушил снова наш отдых, не помешал бы переправиться через Десну. Разумеется, учитывая недавние события, мы заняли сразу прибрежные деревни по течению реки на протяжении восемнадцати километров, чем, по существу, лишили противника реальной возможности окружить наше соединение. О нашем расположении он мог узнать теперь не раньше чем в четырнадцать ноль-ноль, так как самый близкий его гарнизон находился от нас на расстоянии сорока пяти километров. При этом между нами пролегло сплошное бездорожье. В такой обстановке не так уж просто было собрать против, нас столько сил, чтобы окружение стало угрожающим.

Вот почему, несмотря на еще свежую в нашей памяти историю с проникновением к нам немецкого танка и автомашины, мы все же разрешили с утра спать почти всем партизанам. Бодрствовали лишь конные автоматчики, которые вели непрерывную разведку, саперы, готовившиеся наводить переправу, и дежурные на заставах.

Правду говорят: худа без добра не бывает — дождь был сейчас нашим союзником.

А у меня сон пропал. После пережитого накануне тревожного дня никак не мог переключиться на безмятежный отдых. Сейчас меня крайне заботила предстоящая переправа. Это будет наш первый экзамен по преодолению водных рубежей. Если мы здесь его не выдержим, тогда как можно даже думать о переходе через Днепр?

То, что мы наметили переправу а этом месте, многим показалось бы безрассудством. С первых дней рейда мы задались целью запутать противника. Он стягивает войска к хутору Михайловскому, Шостке и реке Сейм, а мы уже окажемся за Десной. Пусть гитлеровцы снова ломают голову, куда мы дальше пойдем.

Но чтобы запутать гитлеровцев, нам пришлось пройти лишних сто двадцать километров, отказаться от нашей постоянной партизанской переправы через Десну у самого Ново-Васильевска. И здесь, в шести километрах ниже по течению реки, тоже был хороший понтонный мост, но мы не делаем и попытки подобраться к нему. Даже разведку свою в ту сторону не посылали. Наоборот, отправили целый взвод конных автоматчиков к городу Коропу, расположенному вдали от реки.

Когда я подошел к намеченному месту переправы, на берегу трудились наши саперы, В воде уже плавали три сухих бревна, скрепленные скобами и цепями. Я считал, что это готовится днище будущего парома. Но, к моему удивлению, командир отряда Иван Филиппович Федоров бросил на эти бревна широкую доску, с тремя автоматчиками взошел на нее, и они поплыли на другой берег.

Мне хотелось остановить, вернуть их: разве можно переправляться на таком ненадежном плоту, но на другом берегу уже оказалось более десяти человек с двумя пулеметами. Саперы еще продолжали сооружать большой плот, а автоматчики 9-го батальона на этих трех бревнышках переправлялись и переправлялись на тот берег.

Федоров спешил. Ему нужно срочно разведать районный центр Оболонье, напротив которого у немцев действовал понтонный мост через Десну. Вечером Федоров обязан был взять город, хотя мы и не особенно надеялись воспользоваться этим мостом.

Когда большой паром был готов, на него погрузились автоматчики и пулеметчики во главе с командиром отряда из Донбасса Боровиком, а также две пулеметные тачанки. Донбассовцы пойдут к Новгород-Северску, уклоняясь на пятнадцать километров от нашего основного маршрута. Я долго провожал их взглядом. Паром двигался медленно, словно нехотя отрывался от нашего более надежного берега.

Ко мне подъехали Захар Богатырь и комиссар 9-го батальона Лука Кизя. Они останутся здесь руководить переправой. Я отправлялся в штаб. По дороге мне повстречался Константин Петрович Петрушенко, ранее прилетевший к нам из Москвы с группой чекистов. Теперь он стал моим заместителем по оперативной части. Приказываю ему взять с собой несколько оперативных работников и отправиться за Десну к командиру 9-го батальона Федорову, чтобы помочь ему организовать разведку.

— Вечером мы должны взять Оболонье, — прощаясь, говорю Петрушенко.

В штабе застаю офицера связи от Сидора Артемьевича Ковпака, отряды которого расположились ниже от нас по течению Десны и заняли деревни Реутинцы и Грузкое.

Вместе с Бородачевым принимаем новое решение: двигаться к Днепру тремя параллельными колоннами. К этому нас вынуждает опасное соседство с немецким комендантом Пальмом, от которого можно ожидать любой неприятности. Ведь у него и танки есть, пустит он их нам вдогонку!

Разбиваем соединение на три колонны. По большой дороге, где Пальм может в первую очередь нанести удар, пойдет весь 8-й батальон под командованием Ревы. Федоров, взяв Оболонье, за ночь переместится к Понорнице, утром возьмет этот райцентр, а после следующего ночного перехода должен выйти к райцентру Холмечи, что находится уже в Черниговской области. Весь этот путь Федорову намечается параллельно движению отряда Ревы в пяти-семи километрах южнее. А еще южнее, на таком же удалении от Федорова, будет двигаться 7-й батальон Иванова.

Если враг попробует пресечь нам путь, то каждая из наших трех колонн сможет вовремя обойти его.

Вечером 9-й батальон закончил переправу. Но ни от Боровика. находившегося где-то под Новгород-Северском, ни от наших разведчиков, отбывших в Коропу, вестей не было. С наступлением темноты перестали поступать донесения и из 9-го батальона.

Уже три часа ночи. Где Федоров? Взято ли Оболонье? Что предпримет комендант Коропа, увидев наших конных автоматчиков? Какие новые сюрпризы готовит нам Пальм?

Не выяснив всего этого, нельзя было двигаться дальше. И все же приказываю Реве переправлять через реку свой 8-й батальон.

Но вот, наконец, вернулись наши конные автоматики из-под Коропа. Измученные, грязные. Командир роты Терешин облеплен грязью с ног до головы. Только зубы белеют в улыбке. А радоваться есть чему: комендант Коропа вечером забрал чемоданы и бежал в Кролевец. За ним, видимо, последовали и его подопечные. Во всяком случае, в Коропе не осталось ни одного немца.

— И вот, представляете, — рассказывает Терешин, — выезжаем из города, нас останавливают дети, кричат, что в тюрьме остались арестованные. Повернули обратно. Ключей не нашли. Пришлось, понимаете, расстреливать эти огромные висячие замки. Освободили двадцать восемь заключенных, приговоренных к смертной казни. Один из них упросил, чтобы мы его забрали с собой. Мы не смогли отказать, уж больно измученный человек.

И вот перед нами стоит этот смертник, настоящий скелет, и только глаза, одни глаза живые, в них светится радость. Он называет свою фамилию — Цыпко, говорит, что до войны работал редактором днепропетровской областной газеты.

Что нам с ним делать? Как проверить, что он говорит правду?

Цепко внимательно изучает мое лицо и вдруг бросается на стул, стаскивает с ног свои грубые старые ботинки, пытается сорвать подошву. Но сил не хватает. Ему помогают Терешин и политрук конников Васин. Из-под оторванной подошвы Цыпко достает свой партийный билет.

Цыпко, вырываясь из окружения, попал на северную Сумщину и здесь был схвачен. После мучительных допросов его приговорили к смертной казни.

Да, Цыпко, как и другие двадцать семь его товарищей, оказался человеком счастливым: ведь мы не собирались брать Короп. Если бы немецкий комендант не ударился в панику, кто знает, может, и не увидали бы мы их живыми.

Вскоре Цыпко стал редактором нашей партизанской газеты, а потом и секретарем партийной комиссии соединении.

Прибыл связной от Ковпака с сообщением, что Сидор Артемьевич переправился через Десну по понтонному мосту, построенному немцами.

Такой удаче немало способствовало и то, что немецкий комендант бежал из Коропа, и то, что наш 9-й батальон взял Оболонье, о чем мы узнали несколько позже, так как пять связных, посланных Федоровым, из-за бездорожья ночью не смогли добраться до штаба.

К утру обстановка полностью прояснилась. В семь ноль-ноль наши обозы закончили переход через Десну, после чего саперы взорвали и подожгли мост. По Десне поплыли его горящие обломки.

31 октября в десять ноль-ноль мы разместились на дневку в монастыре Рыхлы.

Что же происходило под Новгород-Северском?

Партизаны Боровика вошли в село Крыски, взорвали там спиртзавод, уничтожив двести восемьдесят тысяч литров спирта, и подожгли склад с горючим. Там же было роздано населению сто двадцать тонн зерна.

Отряд Федорова в одиннадцать ноль-ноль овладел райцентром Понорница, разгромив комендатуру и перебив весь фашистский гарнизон. Были взяты трофеи: 170 бочек с медом и несколько подвод махорки.

Отряды Боровика и Федорова потерь не имели.

К нам в Рыхлы заявился радист Павел Бурый, посланный нами задолго до выхода в рейд в Черниговскую область. Он подробнейшим образом осветил нам обстановку на маршруте до самого Днепра.

«Командиру группы партизанских отрядов Украины тов. Сабанину.

Донося о ходе марша, каждый раз сообщайте, какую держите связь с товарищем Ковалем, где он находится, коротко — чем занят.

Главнокомандующий К. Ворошилов

Начальник Центрального штаба Я. Пономаренко».

Эта радиограмма, полученная 3 ноября, была последней. Я запретил радистам выходить в эфир. Дело в том, что пленные из разбитого в Понорнице гарнизона сообщили: в соседний Холмычевский район утром прибыли специалисты с аппаратурой для пеленгования наших радиостанций и определения местонахождения штаба. Предполагалась также выброска с самолета большого десанта. В Корюковскоы районе появился новый карательный отряд. Эти данные почти полностью совпадали с тем, что докладывал нам радист Бурый. Тот же Бурый подтвердил, что партизанские отряды Черниговской области вели в лесах ожесточенные бои с карателями, после чего подпольный обком партии вывел партизан на Брянщину, оставив от каждого отряда по два-три человека для наблюдения за поведением противника и за своими базами.

Час от часу не легче. Штаб 9-го батальона донес, что комендант райцентра Холмы обещал начальнику полиции Понорницкого района прислать к нему кавалерию. В соседнем лесном массиве оккупационные войска повели активную проческу.

Население уже прослышало о приближающейся опасности. В страхе перед карателями многие бросают свои дома, скарб, скот и уходят куда глаза глядят.

Наш комиссар Богатырь ускакал на своем Орлике в Понорницу. Надеясь, что до полудня ничего угрожающего не произойдет, отдаю приказание обеспечить отдых партизанам, а сам вместе с Бородачевым отправляюсь в полуразрушенный монастырь. Думалось, укроемся здесь от дождя, отдохнем, благо хлопцы свежего сена нанесли,

Лежу, бездумно рассматриваю старинные росписи на стенах и потолке, пытаюсь хоть на какие-то мгновения отойти от многослойных партизанских забот. Не спится.

Бородачев тоже ворочается с боку на бок.

— Разве тут заснешь, — поднялся он, — уж слишком много святых глаз за тобой наблюдает.

И мы снова заговорили о наших партизанских делах. Решили созвать первый за время рейда командирский совет.

Собрали командиров и комиссаров батальонов. Все стараются держаться бодро, спокойно. Но сказываются и усталость, и нервное напряжение. И разговоры вертятся вокруг одного и того же вопроса: что будем делать, если фашисты обрушат на нас крупные силы?

Но все приходят к мысли, что, если бы оккупанты были лучше осведомлены о наших возможностях и планах, они давно бы нанесли удар. Мы научились обманывать врага, он до сих пор не может определить направление нашего движения. Всматриваюсь в лица товарищей, вслушиваюсь в их выступления.

Правы друзья: нам необходимо и впредь делать все, чтобы водить врага за нос, создавать ему как можно больше затруднений в переброске войск по бездорожью, пусть он больше сил тратит на охрану своих коммуникаций и важнейших объектов.

Вывод напрашивался сам собой: нам и впредь надо не только отсчитывать километры пути по фашистскому тылу, но и беспрерывно угрожать гарнизонам противника.

Выступления командиров и комиссаров радовали. Товарищи самым решительным образом высказывались за максимальное приближение к железной дороге Гомель — Брянск, по которой немцы осуществляли интенсивную переброску важнейших стратегических грузов. Пусть враг дрожит за свои коммуникации!

— Если заставить противника, — говорил Боровик, — гнаться за нами пешком, могу заверить, что больше тридцати километров он по такой грязи за день не осилит. А если это так, то он будет опаздывать со своими ударами больше чем на сутки.

— А мы можем, — сказал Павел Рева, — увеличить ночные переходы еще на пять-десять километров.

Поступило предложение большую часть нашей пехоты посадить на колеса.

— Трудно будет пробиваться через болота, — возразил Бородачев, — к тому же нам предстоит пересекать железные и шоссейные дороги. При нашем обозе эта операция каждый раз займет не меньше часа, а если увеличить число повозок вдвое, то мы, пожалуй, промурыжимся до самого утра. При этом уже подсчитано, что за каждый ночной час по автостраде проходит в среднем до двадцати машин, а по железной дороге — один-два эшелона.

— Мы можем использовать эти повозки, пока будет возможность, — сказал Иванов, — а случится заминка, бросим их — и вся забота.

Интересные соображения высказал и Константин Петрович Петрушенко, поделившийся планами своей оперативной части.

— Нам уже удалось навязать врагу такой поток ложной информации, что его агентура не всегда поспевает разобраться, что к чему. Мы и впредь будем вести эту работу, чтобы полностью дезинформировать и запутать вражескую разведку.

После командирского совета Богатырь задержал у себя комиссаров и секретарей партийных организаций отрядов для отдельного разговора, связанного с политическим обеспечением рейда. Были обсуждены вопросы пропаганды и контрпропаганды, работы с населением, выпуска газет и листовок. Особое внимание было уделено дальнейшему повышению дисциплины и бдительности.

Уезжаю в Понорницу. Штаб Федорова разместился в здании школы, где до этого немцы готовили руководящий состав полиции. Иван Филиппович доложил, что, разгромив гарнизон, его бойцы захватили тридцать пленных. Кстати пришелся и переводчик. Через него удалось связаться по телефону с немецким комендантом города Холмы, которому Федоров представился как начальник полиции Понорницы. Иван Филиппович бойко отрапортовал, что партизаны, дескать, пытались атаковать гарнизон, но были отброшены и теперь обстреливают райцентр артиллерией. В ответ на это немецкий комендант города Холмы выразил желание помочь собрату по несчастью. Он пошлет ему на выручку свою кавалерию. Федоров рассыпался в благодарностях и тут же подсказал, как лучше добраться конникам до райцентра: «Пусть ваши всадники движутся по балке, которая упирается в самую Понорницу, так будет безопаснее, они не попадут под партизанский обстрел».

Когда я приехал, партизаны уже разделались с этой фашистской кавалерией и вылавливали ее жалкие остатки.

Очень скоро немецкий комендант узнал, кто его водил за нос. Потеря сотни лучших головорезов так потрясла фашиста, что он не выдержал и сам позвонил в Понорницу. Его телефонный звонок прервал нашу беседу с Федоровым. Вызванный переводчик выслушал длинную тираду, настолько громкую, что телефонная трубка трещала и хрипела. Пояснил нам:

— Комендант спрашивает, всех ли мы перебили или все же партизаны иногда кого-нибудь берут в плен.

Мы утешили коменданта, что тех, кто сдается, мы оставляем в живых. «Но среди моих рыцарей, надеюсь, не нашлось таких подлецов», — «Нашлись, — отвечаем, — и порядочно». — «Хочу поговорить хоть с одним из них». Вызываем пленного конника. Комендант расспрашивает его, как партизаны обращаются с пленными. Тот отвечает, что очень хорошо. И тогда комендант посоветовал ему и другим пленным… «самим повеситься: родным будет легче, если в списках будет значиться, что вы погибли от рук партизан.

Закончив разговор с пленным кавалеристом, немецкий комендант вновь обратился к Федорову: «Я собираюсь прибыть к вам утром на завтрак, чтобы лично отблагодарить за гуманное отношение к моим солдатам». И еще прибавил: «Надеюсь, и ваш Сабуров будет на этом завтраке и разделит с нами эту очень веселую трапезу». После этого он дважды повторил, что наше сопротивление бесполезно, и поэтому он рекомендует нам хорошо выспаться перед исторической встречей, так как никакие предпринятые нами за ночь меры все равно не спасут нас от его крепких объятий.

Доводилось мне встречать много разных нахалов. Но этот всех перещеголял. Разжег он меня. И я ставлю Федорову задачу: с ходу овладеть Холмами. Иван Филиппович воспринял приказ с нескрываемым энтузиазмом. Договариваемся, что ему будет придана артиллерия, а в случае осложнений к Холмам будет направлен отряд Ревы.

9-й батальон вечером тронулся в дорогу. Как и раньше, параллельно с ним двигались две другие колонны. По пути партизаны сметали мелкие вражеские гарнизоны, захватывали склады и раздавали их содержимое населению.

В полночь я догнал 8-й батальон и вместе с Ревой поднялся на возвышенность. Пройденный нашими тремя колоннами путь теперь был прочерчен уже не только на нашей штабной карте. Мы сделали его зримым и ощутимым для всех. Враг следил за нашим движением с ужасом. Народ — с радостью и надеждой. Мы шли по своей земле. Шла партизанская рать, могучая, неисчислимая, потому что ее питали силы народа. Хотя мы очень строго отбирали людей, отряды наши росли с каждым днем. Мы шли вперед все увереннее, сами уже навязывая противнику бой, но враг все реже решался на открытые стычки. В последнее время мы нигде не встречали активного противодействия. Мы даже перестали выставлять боковые заставы, ограничиваясь постановкой мин.

А у меня из головы не выходит разговор Федорова с комендантом Холмов. Нет, надо проучить фашистского задиру. Мне так захотелось увидеть этого мерзавца у нас в плену. Тороплю Реву. Едем на позиции нашей артиллерии, которой предстоит обстреливать Холмы. Рева предлагает дорогу покороче, соглашаюсь с ним. В темноте натыкаемся на какой-то дом. За ним смутно виднеются другие постройки. Останавливаем лошадей, ординарцы отводят их в сторонку, а мы осторожно стучим в окошко. Ответа нет. Стучим настойчивее. Наконец, со двора доносится старческий кашель, и вскоре перед нами появляется согбенный дед. Спрашиваю его:

— Это что за хутор?

— Какой такой хутор? — ворчит дед. — Это же город. Холмы.

Спасибо темноте — она скрыла нашу растерянность и преглупейший вид. Оказывается, не комендант к нам, а я сам чуть не прибыл к нему на обещанный завтрак…

Город спит. Нигде ни огонька. Постепенно прихожу в себя. Раз здесь все спят безмятежно, значит, нападения не ожидают. Спрашиваю старика:

— Где у вас находится комендатура? Нам нужно срочно найти немецкого коменданта или начальника полиции…

Ответ снова ошарашивает нас:

— Комендант вчера еще уехал. Полицейские согнали из деревень лошадей с повозками, быстро погрузились и помчались на Корюковку. В нашем городе никакой власти сейчас нет…

Я бы с удовольствием продолжил разговор со стариком, но, взглянув на часы, с ужасом вижу, что вот-вот наша артиллерия начнет обстреливать город. Остановить этот обстрел нам уже не успеть. Ничего себе ситуация! Чего доброго, отвертевшись от коменданта, угодишь под свои собственные снаряды! Велю старику обойти соседей, сказать, чтобы все прятались в погреба.

Скачем от Холмов полным аллюром. Неподалеку вспыхнуло зарево. Догадываемся, что это Ново-Боровичи: Иванов поджег там спиртзаводы. Спешим к артиллеристам. Но те уже открыли огонь: бьют по комендатуре. А слева уже громыхают залпы — наши артиллеристы открыли огонь по Холмам. По спине пробегают мурашки: ведь чуть-чуть мы не испробовали гостинцев наших пушкарей…

А вскоре послышалось громкое «ура»: 9-й батальон пошел на город.

…Утром Федоров донес: «9-й батальон штурмом овладел городом Холмы. Потерь нет. Немецкий комендант сбежал».

Да, на войне всякое бывает: и сражаются геройски, и фантазируют подчас, как на охоте. Увы, среди боевых трофеев федоровцев мы тогда не обнаружили ни одной даже плохонькой винтовки.

Мне же до сих пор искренне жаль, что не состоялось у меня личного знакомства со столь заносчивым и так браво сбежавшим немецким комендантом города Холмы.

Вот и Лоев уже близко. Возле этого города будем форсировать Днепр. Но мы не спешим сейчас к реке. Ночью 4 ноября поворачиваем часть наших сил на Гомель. Перед нами железная и шоссейная дороги Гомель — Чернигов. Пересечь эти активно действующие магистрали для нас не менее сложно, чем иной водный рубеж.

Подрывники уходят к дороге. Среди ночи почти одновременно грохнули взрывы в десяти километрах справа и на таком же расстоянии слева от нас. На партизанских минах взорвался шедший из Чернигова эшелон, состоявший из двадцати вагонов. А в направлении Гомеля догорали бронепоезд и еще один эшелон.

Когда вслед за пулеметными тачанками я выбрался на асфальтированное шоссе, на нем полыхали автомашины, вблизи которых наши вели бой: со стороны Гомеля все подъезжали грузовики — на полном ходу, с зажженными фарами.

Надо было во что бы то ни стало сократить время перехода нашей колонны через эту злополучную дорогу. Тороплю командиров, сам то и дело скачу вдоль бесконечного обоза.

О нашем движении на Гомель противник узнал без особого труда. В городе началось усиленное строительство оборонительных сооружений.

Наша оперативная часть продолжала засылать туда пленных полицейских якобы с задачей разведать подступы к Гомелю. Мы надеялись, что верная половина этих «разведчиков» сразу же заявится в комендатуру с сообщением о наших намерениях.

Далее из Гомеля в деревню Задереевку, что недалеко от Гомеля, были доставлены два человека, хорошо знавшие город. В доме явно неблагонадежной семьи, где расположилась наша оперчасть, их заставили начертить на бумаге расположение улиц и важнейших объектов города. На другой день вместе с хозяином дома эти двое были отправлены обратно в Гомель с нашим «заданием» уточнить все детали плана.

Мы не ошиблись в выборе этой троицы — враг клюнул на нашу удочку.

Фашистское командование начало стягивать в Гомель свои войска из ближних городов и райцентров. Из Лоева был вызван батальон, недавно прибывший из глубокого тыла.

Для нас этого было достаточно. Мы сразу же двинулись лесом по левому берегу реки Уж к Лоеву.

В ночь на 7 ноября 1942 года мы уже были на опушке леса на самом берегу Днепра в двух километрах восточнее деревни Клубовка. Температура воздуха ниже нуля. Это была первая морозная ночь на нашем рейдовом пути.

На берегу никаких средств переправы не оказалось. Лодки, баркасы, паром находились на противоположной стороне. У саперов имелась всего одна лодка.

Рева уводит свой батальон на десять километров вниз по течению Днепра в район Радуля. Его партизаны должны переправиться самостоятельно. Мы предприняли этот шаг, предвидя, что враг может попытаться помешать нам в боях за Лоев. Самый большой гарнизон оккупационных войск находится в Брагине. Павлу Реве предстояло, переправившись через Днепр, оседлать все дороги, ведущие к Лоеву, и не пропустить по ним вражеские войска.

Комиссар соединения Богатырь, мой заместитель по оперативной части Петрушенко вместе с командиром роты Терешиным и политруком Васиным уже организовывали работу на берегу. На единственной лодочке уплыли наши первые партизаны во главе с сержантом Печалиным. Их задача — доставить нам из Лоева «языка».

Вместе с Бородачевым мы уезжаем в штаб Сидора Артемьевича Ковпака, расположившийся выше нас по течению Днепра. Там с Ковпаком и Рудневым быстро договариваемся о взаимодействии на переправе. Для усиления роты Терешина Ковпак выделил свой взвод автоматчиков.

Вернувшись к моим товарищам, я застал их очень взволнованными: с того берега никто из наших ребят все еще не вернулся.

Северный ветер все упорнее пронизывал нас, минуты ожидания казались вечностью. Наверное, именно в такие минуты люди седеют раньше времени… Но вот, наконец, вернулись партизаны, пригнав к нам два баркаса. Однако Печалина с ними не было. Заниматься предположениями не позволяло время. Терешин усаживает своих партизан на баркасы, и они тихо отплывают от берега…

Минуты складывались в часы, томительные, нудные. Только перед самым рассветом от Терешина с докладом явился Печалин. О, каким дорогим стал в тот миг для меня этот тихий парень! А он пришел доложить о своей замечательной удаче. Оказалось, на том берегу ему удалось захватить двух полицейских, и они сообщили ему ночной пароль по лоевскому гарнизону. Эти же полицейские повели роту Терешина к казармам. Спящий гарнизон был по тревоге поднят с постелей, и Терешин выстроил солдат и полицаев на казарменном дворе босыми и в нательном белье.

Отдаю команду начинать общую переправу. В это время ковпаковцы с того берега уже пригнали паром. Наши саперы заканчивали строительство второго парома. Развернулась переправа обоих соединений — нашего и ковпаковского. Она осуществлялась на двадцати баркасах и двух паромах. И все-таки, чтобы перебросить через Днепр людей, артиллерию и обозы, понадобилось более двух суток.

7 ноября — в день радостного праздника Великого Октября — над Лоевом взвился красный флаг. Состоялся торжественный митинг.

8 ноября немецкое командование бросило на Лоев войска. Они сразу же напоролись на серию засад, хорошо организованных 8-м батальоном Ревы на расстоянии десяти километров от города. Шестьдесят семь пулеметов, сто пятьдесят автоматов, более пятидесяти ротных минометов, сотни винтовок одновременно обрушили на врага свой смертоносный огонь. К Лоеву удалось прорваться обходным маневром двум танкам и девяти бронемашинам. Отряды Ковпака и нашего соединения остановили их возле Самого города.

В боях за Лоев только отрядами нашего соединения было захвачено пятнадцать пулеметов, до двухсот винтовок, сожжено десять грузовых автомашин, убито шестьдесят четыре фашистских солдата, подбито и уничтожено пять бронемашин.

К вечеру 8 ноября на трофейной бронированной машине в Лоев приехал Павел Рева и в честь успешной переправы подарил нам эту машину. Машина была захвачена партизаном Степаном Лесиным, и с тех пор он стал ее неизменным водителем.

Над освобожденным городом неслись гордые звуки боевых маршей и песен, а в нашем штабе составлялись списки для награждения особо отличившихся при переправе через Днепр.

Печалин за Лоев получил орден. За время рейда он был награжден не раз. Геройски воевал человек. А мы знали, что путь его в партизаны был нелегок. В начале войны Владимир был арестован, находился под следствием. Суд не состоялся в связи с развернувшимися боями. Часть, где служил Печалин, была окружена, и он не смог пробиться к своим. Сержант после долгих скитаний попал к нам.

Но юристы не забыли о нем. Поступило распоряжение доставить Печалина под охраной на Большую землю. Мы ответили, что возможностей для этого пока кет: самолеты в то время к нам не летали. Печалину ничего не говорим, пусть парень воюет. Написали мы с Богатырем в Москву, попросили как следует разобраться: человек в боях доказал свою преданность Родине.

Наконец я вызвал Печалина.

— Ты находился под следствием. Почему ты скрыл это от нас?

Сник сержант.

— Боялся, что доверять перестанете. И потому сначала хотел в бою показать, что я честный солдат.

— В чем тебя обвиняют?

— Нарушил устав. По глупости. Вину я свою осознал и готов теперь держать ответ за все…

Я подал ему листок. Это была радиограмма из Москвы:

«Владимиру Ивановичу Печалину. Дело Ваше прекращено. Желаю новых боевых успехов.

Калинин».

Сержант читал и перечитывал радиограмму.

— Всей жизнью докажу… Спасибо… — губы его задрожали, и он не смог больше ничего сказать.

Остается еще добавить, что Владимир Печалин ныне работает на кожевенном заводе в городе Спасске Рязанской области. Мне написал о нем заведующий кабинетом политического Просвещения райкома партии Дмитрий Михайлович Семенов:

«Сообщаю Вам, что Владимир Иванович Печалин, член КПСС с 1939 года, жив, здоров, живет в нашем городе, пользуется всеобщим уважением среди горожан, выступает перед молодежью, трудится по-коммунистически на заводе, в прошлом году награжден медалью «За трудовую доблесть».

Словаки в партизан не стреляют

После холодных затяжных дождей по-зимнему стал крепчать мороз. Земля, раскисшая от обильной осенней влаги, быстро покрывалась ледяной коркой. Теперь природа была против нас. Раньше мы нарочно выбирали топкие лесные дороги, где не могли за нами угнаться вражеские танки. Но продержится такой мороз еще день-два, и фашисты смогут преследовать нас всюду.

Обозы отрядов растянулись на добрых десять километров. С каждым часом все громче стучали по мерзлой земле колеса тяжело груженных телег. Этот неумолчный стук, так же, как и грохот частых перестрелок, был сигналом для наших разведчиков. И они выходили навстречу нам — те, кого мы высылали вперед, когда еще только собирались в рейд. Они уходили без проводов, потихоньку, поодиночке, унося в памяти каждый свою задачу. И потом встречали нас на всех важнейших рубежах рейда, точно сообщая о положении дел. Это были поистине драгоценные сведения, ибо цена им была — человеческие жизни. Нам повезло, нам и нашим разведчикам. Все они успешно выполнили задания, и это помогло сберечь жизнь многих партизан. Мы встретили всех, кроме Гали Верной.

Галя ушла первой, ушла дальше всех и должна была найти нас на Днепре или на Припяти. Трудно предвидеть за много дней вперед, что может случиться во вражеском тылу. Поэтому разведчикам обычно назначали несколько мест возможной встречи. Галя могла встретить нас на Днепре, у Лоева. Но там ее не было. Не встречалась она и позже. Оставалась последняя явка — затерявшийся в лесной глухомани хутор Белый Колодец.

Время перевалило за полночь. Вместе с командиром отряда Ревой мы обогнали колонну и поскакали со своими ординарцами в сторону хутора, куда штаб уже выслал разведку.

В лесу было темно и тихо. Сырой туман окутал деревья. Дорога становилась все уже. Голые когтистые ветви царапали кожу пальто, больно хватали за руки…

— Прямо як в царстве Кащея Бессмертного, — громко проговорил Рева. Конь его задел полусгнившую березу. Та повалилась с жутким шумом. Мы остановились.

Я соскочил с седла, передал поводья ординарцу. Пошел наугад. Судя по тому, что ветви стали реже, передо мной была опушка. Вглядываюсь во тьму. Глаза притянуло к себе живое оранжевое пятнышко. Оно то сужалось, меркло, расплывалось в мутном мраке, то становилось очень ярким.

Костер… Кто его мог зажечь?

— Это, наверно, местные партизаны, — сказал Павел. — Идем, у них узнаем, где этот злополучный хутор.

Напрягаю слух. Обоза не слышно. Со мной здесь только неугомонный Рева да двое молчаливых ординарцев.

Павлу не терпится. Он решительно двинулся к костру. Я — за ним. Но вскоре чащоба сделалась непролазной.

Включаю карманный фонарик. Бледный луч не в силах раздвинуть туман. Внезапно послышалось негромкое ржание. Немедленно тушу фонарик.

Рева кричит в темноту:

— Хлопцы, як тут к вам пробраться?

В ответ странный шорох.

— Подожди! — удерживаю я Реву. Он понимает меня. Невесело шутит:

— Может, действительно у костра греются фашистские прихвостни. Еще славу на нас с тобой заработают…

— Надо подозвать ординарцев.

За болотом раздался винтовочный выстрел. За ним другой.. третий… Их заглушила пулеметная очередь…

Потом послышались громкие возгласы, перебранка.

— Тише вы, архаровцы! — узнаю я строгий голос нашего комиссара Захара Антоновича Богатыря.

Обрадованный, спешу к нему. Вместе с ротой Терешина из отряда Иванова комиссар должен был участвовать в минировании дороги Брагин — Василевичи в том месте, где соединению предстояло пересечь ее. Ему же мы поручили проследить, чтобы два взвода остались там в засаде. Появление Богатыря означало, что задача выполнена. Но почему он здесь? Ведь мы договорились встретиться на хуторе Белый Колодец?

— Слушай, Александр, — сказал Богатырь, приблизившись ко мне, — какой-то тип напоролся на нас и начал бить из винтовки… Хлопцы, конечно, сыпанули из одного пулемета. Может, и задели. Неужели партизана?! Из местных?

— Этого еще не хватало, — вырвалось у меня.

— А я разведку с хутора снял. Белый Колодец давно сожжен… О Гале сведений нет.

Горькая весть. Рухнула последняя надежда на встречу с нашей разведчицей.

— А где коняка, яка тут ржала? — нарочито бодро спросил Рева — Пошли, хлопцы, разыщем животину!

Вместе с бойцами он отправился на розыски.

Богатырь включает фонарик, я разворачиваю карту. Уточняем обстановку. Лес нам нравится. Пожалуй, стоит здесь остановиться, дать людям отдохнуть. А тем временем подготовимся к форсированию Припяти.

— Хорошо, если бы удалось по льду перешагнуть, — задумчиво говорит Богатырь.

— Если подморозит, сделаем настил из досок и соломы, зальем водой и переправим все хозяйство даже по неокрепшему льду… Кстати, где Волчков?

— Волчков, простите за выражение, здесь, — раздается из темноты веселый голос.

— Не дури, Василий. Срочно выезжай со своим отделением на Кононовщину, разведай Хойники и обязательно прихвати «языка».

— Понятно, товарищ командир. Защурим за жабры и срочно доставим!

— Хапай, Василек, за любое место, лишь бы «язык» телепайся, — донесся издали голос Ревы.

Мы с Захаром Антоновичем снова было склонились над картон. Павел Рева закричал:

— Скорее сюда! Сам черт не разберется, шо тут зробилось!

Бежим к нему. Он стоит у костра, треплет холку низкорослой коняке. В другой руке держит веревку, привязанную к хвосту лошади. На пне возле костра — мокрый белый полушубок и солдатская пилотка с крестообразной эмблемой.

— Як тебе подобается, Александр? Це ж Колькина Сойка. Хлопцы вон говорят, что его Петрушенко в разведку послал еще третьего дня, — волнуясь, говорит Рева.

Подросток Коля-маленький — наш воспитанник. Все стали возмущаться: зачем Петрушенко — мой заместитель по разведке — снова послал мальчонку на рискованное дело?

— Жаль хлопца… — вздохнул Рева. — Но скажите мне, для чего эта веревка на хвосте кобылы?

— Малец, видно, хотел через воду переправиться, да его спугнули, — предположил кто-то из партизан.

— Верно! Тогда мабуть жив Колька…

— Конечно жив, с рассветом найдется, — пытаюсь утешить себя и товарищей.

— Если и жив, то был у костра не один, — задумчиво говорит Рева, развертывая полушубок, который явно не по плечу Коле-маленькому. — И кокарда на пилотке словацкая, и сигареты не наши. Да тут не только сигареты!

Он вынимает из коробки записку, развертывает ее, пробегает глазами и удивленно протягивает мне.

Знакомый почерк. Буквы прямые, крупные:

«Мы рады вашему появлению на нашем горизонте. Словаки в партизан не стреляют. При первой возможности подам свой голос.

Капитан Репкин».

Первое письмо от Репкина мы получили после переправы через Днепр. Это второе. Кто такой Репкин? Друг или провокатор?

Шел ноябрь 1942 года. Война бушевала не только по всему громадному фронту от Белого моря до Кавказа. Она бушевала и на всем пространстве, захваченном врагом. Где-то, за тысячи километров, на Волге был фронт, а два партизанских соединения — наше и Сидора Артемьевича Ковпака — пришли с Брянщины на Днепр.

Семнадцать ночей — шестьсот километров. Мы форсировали реки, брали села и города и неудержимо двигались на Житомирщину, на Украину. Позади, в Брянских лесах, остался партизанский край. В районах, освобожденных от оккупантов, вновь возродились колхозы, сельсоветы, райкомы партии. Там остались наши товарищи партизаны. Они надежно оберегали эту частицу родной советской земли, захваченную, но не покоренную врагом… А впереди нас ждала Житомирщина. Там по решению ЦК партии предстояло создать такой же партизанский край.

Мы отдыхали днем и шли ночами. Высылали вперед разведку, минировали все большие дороги, которые предстояло пересечь, чтобы противник не мог ударить с флангов и разорвать колонну на части.

К нам переходили венгры, поляки, румыны. Мы принимали их, и никто из иноплеменных друзей не подвел нас в боях. Но то были одиночки. А тут: «Словаки в партизан не стреляют»- речь идет о целой воинской части.

В эту семнадцатую ночь нашего рейда стало особенно заметно, как вымотал бойцов долгий и трудный путь. Едва только была дана команда, колонна тотчас же остановилась и замерла. Тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее, люди забылись в тяжелом сне. Не спали только дозорные на заставах да конные автоматчики. Возле штабных повозок дремали в седлах связные, готовые в любую минуту мчаться в свои отряды с очередным приказом штаба.

Не до сна было нашему штабу, до Припяти оставалось около двадцати километров, но путь к реке пересекала железная дорога Василевичи — Хойники. Она проходила по высокой насыпи, проложенной через болотистую, поросшую мелким кустарником низину. Перебросить через это препятствие почти тысячу повозок — дело нелегкое. И прежде чем приступать к нему, мы должны разгромить гитлеровские гарнизоны в Брагине и Хойниках. Бой предстоит тяжелый. Надо, чтобы люди хорошо перед ним отдохнули. На следующую дневку постараемся расположиться в каком-нибудь селе.

— Сегодня опять заболело десять человек, — сказал Бородачев.

Мы перехватили недавно секретную немецкую инструкцию. В ней содержались чудовищные по своей жестокости указания. Чтобы вызвать среди партизан эпидемии, гитлеровцы решили прививать тиф жителям всех лесных деревень.

— Я бы не повел партизан в деревню, — продолжал начальник штаба. — И на время прекратил бы общение партизан с населением.

— А вот этого нельзя делать ни в коем случае, — возразил Богатырь. — Есть болезнь пострашнее тифа — тоска. Гитлеровцы очень хотят вырыть пропасть между нами и населением. Они ведь тоже понимают, что партизаны заходят в деревни, чтобы обогреть не только тело, но и душу. С людьми поговорят, сами что расскажут. Каждый кусок хлеба, которым их угостят жители, придаст бойцу двойную силу. Когда видишь, что старики и дети с тобой последним делятся, злее воевать начинаешь, в долгу перед ними чувствуешь себя.

— Значит, решено. Дневку проведем в Омельковщине, — подытожил я разговор.

Туман почти рассеялся. Я направился к заставе. По пути встретил ездового Никиту Самошкина. Спрашиваю:

— Почему не отдыхаешь?

— Ездил за сеном. Да, вы знаете, я нашел солдата словацкого. Раненный он в руку. В одном кителе, без шапки. В копне хоронился. Я его и прихватил.

— Где он?

— Да в домике лесника. Командир Рева с ним беседует.

Предстоящий разговор с пленным невольно заставил меня задуматься.

Что я знаю о словаках вообще? После захвата Чехословакии гитлеровцы расчленили ее. Протекторат Чехии и Моравии стал частью фашистского рейха, а Словакия была объявлена самостоятельной республикой. Во главе этого марионеточного государства встал местный фашист Тиссо, который заключил договор с Гитлером и послал на советско-германский фронт словацкую дивизию. Эта дивизия и стояла теперь на нашем пути: ее части были размещены в Брагине, Хонниках, Овруче, а также в других городах и районах, где нам предстояло создавать партизанский край. Как поведут себя словаки? До сегодняшнего дня они отсиживались в гарнизонах, не мешая партизанам. А что будет дальше?

…В маленькой лесной избушке полно народу. Из-за партизанских спин доносится голос Ревы и другой — незнакомый, медленно выговаривающий похожие на русские и все же не совсем понятные слова.

— Дайте командиру пройти, — говорит кто-то из партизан. Теперь я вижу сидящего за столом Реву и солдата с перевязанной рукой, который браво вытягивается передо мной.

— Садитесь, — говорю я и сам усаживаюсь за колченогий столик.

— Це вин, бидолаха, був у костра, — наклоняется ко мне Рева. — Чуешь? Лошадь Кольки-маленького в лесу нашел. Три ночи ходил голодный за кобыльим хвостом, надеялся, что кобыла его к нам приведет. Потом нашу разведку встретил. Решил, что полиция, и тикать. А наши хлопцы его за полицая приняли и подранили.

Солдат смотрит ясными голубыми глазами то на меня, то на Реву, стараясь, видимо, понять, о чем идет речь. Потом вынимает из кармана пачку сигарет, торжественно протягивает мне и говорит:

— Прошу… Отведайте… То наши словацки цигарки…

Раздается легкий щелчок, вспыхивает огонек зажигалки, и, закуривая, я почти вплотную встречаюсь с настороженным взглядом солдата. Но вот он отвернулся и тянется к Ревиному кисету:

— Я прошу остатний раз вашего закурить.

— Ради бога. Кури сколько хочешь, браток!

Павел отрывает кусок курительной бумаги, сыплет на нее смесь самосада с вишневым листом и одним неуловимым движением свертывает самокрутку. А через секунду солдат уже довольно улыбается в облако выпущенного дыма. Я внимательно присматриваюсь к незнакомцу. У словака полное, добродушное, бледное лицо, усыпанное мелкими веснушками.

— Рана опасная?

— О! То есть ничего. Кости не задело. Пальцы, как видите, шевелятся. Боли нету. Доктора ваши медикамент заложили, перевязали, укол сделали. Накормили добре, вином угостили… Хорошо чувствую…

Говорит он возбужденно то ли от радости, что находится в кругу партизан, то ли под впечатлением беседы, которая велась до моего прихода.

— Откуда вы так хорошо знаете русский язык?

— Ходил в украдку от офицеров в деревни, с людом говорил. Вот и получил немного знание.

— Я прервал вашу беседу. Вы тут что-то интересное рассказывали товарищам…

— Знаешь, — опережает солдата Рева, — он хотел перейти к партизанам еще в начале войны. А ну-ка, Рудольф, расскажи командиру, как тебя Чембалык вызывал.

— Ано… — кивает головой Рудольф.

— Это по-ихнему значит «хорошо», «правильно», — уже в роли переводчика выступает Рева.

Рудольф сдвигает густые выцветшие брови и, чуть наклонив голову, как бы собираясь с мыслями, медленно начинает:

— То в сорок первом году было. Чембалык — мой командир, откуда-то узнал, что я собираюсь уходить в партизаны. Вызвал меня к себе и спрашивает: «Рудольф, сколько тебе лет?» «За двадцать, пан стотник», — кажу ему. Тут он очень недобре посмотрел на меня и сказал: «Шкода!»

— Жалеет, значит, — переводит Рева.

Кивнув, Рудольф продолжает:

— Почему? — спрашиваю. «Потому, — отвечает, — что фарш у тебя в голове начал рано портиться». Не кажу ему слова. А он встает, кобуру рукой трогает, подходит ко мне и говорит: «Слыхал, что ты к партизанам хочешь бежать? Ну, думаю, выдали. В горле от страха пересохло, слова сказать не могу… А он как зарычит: «Чего ты молчишь? Вам зачитывали приказ Министра обороны Словацкой республики?» Как сказал он это «республика» — у меня все в глазах помутилось. У нас в Словакии это слово вспоминают, когда нужно закон подобрать, чтобы человека в тюрьму сунуть или на смерть оформить.

Рудольф несколько раз глубоко затянулся, осторожно потрогал перевязанную руку.

— Вынимает он из сейфа бумагу и читает мне уже знакомое сообщение. То министр Чатлаш грозит солдатам так: кто уйдет к партизанам, приговаривается к смертной казни. Мы тогда не дуже трусились с того приказа: раз уже человек ушел в партизаны, так кого же казнить будут? А тут уж я поверил: значит, и вправду смерть пришла. Вижу, стотник читает мне тот приказ строго и с выражением, как приговор. Только когда кончил читать, смотрю, садится к столу, берет газету с портретом Гитлера. Ну, думаю, именем фюрера сейчас мне смерть объявит. А он вдруг как-то иначе заговорил. «Рудольф, как ты думаешь, этот Наполеон выиграет войну у русских?» У меня снова все перед глазами завертелось — и Чембалык, и Гитлер, и газета… Он же смеется, дает мне цигарку: «Закури» — кажет. Я закурил и помаленьку осмелел. И тут в голове один случай с цыганкой зашевелился. «Не знаю, — говорю, — пан стотник. Офицеры нам об этом не говорят. А вот цыганка гадала, сам видел». И я стал рассказывать, как одна манжелка попросила цыганку погадать, чем война кончится. А цыганка говорит: «Дайте мне черного когута, тогда правду сами увидите».

— Чего, чего? — переспрашивает кто-то из партизан.

— Ну, який же ты хлибороб, домашней птицы не знаешь. Когут — це петух, — замечает Рева.

— Это понятно, а вот кому гадала цыганка?

— Манжелке, — повторяет Рудольф. — Как это вам говорить… Вот вы, — он показывает на Реву, — есть отец. У вас дети. Так манжелка есть мамочка ваших детей.

— Ну, конечно, жена, — подтверждает Рева и обращается к Рудольфу: — Теперь ясно. Рассказывай, як же она гадала той манжелке?

— Как сказала та цыганка, так и принесла манжелка черного когута. А цыганка вынула из мешка красного когута.

И черный сразу набросился на красного. Да так набросился, прыгает, мечется, надулся, а красный только отбивается. Черный утомился, шагнул назад, чтобы передохнуть, а красный как вытянет шею да как даст черному прямо по гребню и еще, и еще… Так всю голову ему и раскровянил. Черному бежать, и то сил нет.

Кругом грохочет смех. Рудольф добродушно улыбается.

— Пан стотник тоже так смеялся…

— А что цыганка сказала?

— Про то и пан стотник пытал. Я кажу, что цыганка ничего не сказала. Забрала двух когутов и пошла своей дорогой. Тут наш стотник мне вдруг и говорит: «Ну, Рудольф, я вижу фарш в твоей голове еще не совсем испорчен», а сам снова принялся на меня страх нагонять с другого бока.

Рудольф помолчал, снова закурил.

— Пан стотник меня спрашивал: «А ты знаешь про то, Рудольф, что партизаны всех иностранцев расстреливают? Никому не верят! В плен взяли или сам перешел — все равно всем аминь!» И будто бы пища у партизан не но нашим желудкам: ворон, лягуш едят, хлеб из сосновой коры грызут и в болотах живут… «Вот ты, Рудольф, как думаешь, если бы ушел к партизанам, то выжил или подох?» — «Не знаю, — говорю, — пан стотник, не пробовал». — «Ну, хорошо. Положим, что ты даже чудом выжил. Вот кончится война, куда ты пойдешь? Домой? А там родных лишат всего имущества. Запомни: Чехословакию будут освобождать не русские… Как было после первой мировой войны? Не знаешь? Многие словаки воевали тогда на стороне красных, когда в России гражданская война шла. Вернулись после войны домой и нищими стали: их на работу никто не принимал, некоторых даже в тюрьму посадили. А вот легионеры, которые на стороне Колчака сражались, вернулись домой, им в первую очередь работу дали, большим почетом они пользовались. Подумай…» — «Подумаю, пан стотник. Он хлопнул меня по плечу: «Вижу, что словак ты настоящий, только ума у тебя еще маловато, но запомни, что я тебе говорил». И с тем отпустил. А в моей голове все как есть смешалось. Пришел к нему, в голове вроде бы и мозг был, а ушел — словно там действительно стал фарш.

— А коммунисты у вас есть?

— Кто их знает. Теперь одно слово «коммунист» равно слову «повешенный». Гестапо ищет какого-то Репкина. Кажут, что он есть большой человек от Коминтерна. Если кто и знает про него, все равно не скажет, — заканчивает свою мысль Рудольф.

— Кто же вас все-таки ранил? — прерываю я наступившее молчание.

— То есть недоразумение. Не знали, что я словак, посчитали за бобика, то есть за полицая.

— А что это ты так на полицаев разгневался? Они ведь словаков не трогают, — с притворным удивлением спрашивает Рева.

— Бобик то есть говядо! Скотина! Кто грабит тетушек? Бобик! Кто гонит девочек в рабы? Бобик! Кто по следам партизан ходит? Бобик! То значит — в них стрелять надо…

Обводя взглядом смеющиеся лица партизан, я вдруг замечаю, как хмурится командир одного из отрядов Селивоненко, как ерзает он на табуретке, как резко подвигается к командиру артиллерии Будзиловскому. Темно-русая козлиная бородка Селивоненко подается вперед, еще более удлиняя его лицо. Он неприязненно посматривает на словака и что-то быстро говорит соседу.

Степенный Будзиловский, видимо, пытается его успокоить. Но Селивоненко уже встает и громко обращается к присутствующим:

— Эх вы, партизаны! Перед нами солдат оккупационных войск, а мы его байки слушаем, смеемся. Над кем смеемся? Да сами над собой. Народ призываем бороться с оккупантами, а сами вином их угощаем, папироски закручиваем… Видишь, дружок нашелся — на полицаев все намерен свалить. Что нам полицаи? Подумаешь, трое-пятеро на деревню. Наш главный враг — оккупанты! Здесь преграждают нам путь словацкие полки. И плевать я хотел на его паспорт. Какое мне дело до того, кто он — словак, немец, венгр? Он наш враг! И пусть знают, будем бить каждого оккупанта!

Вот, вот оно! Селивоненко упрощенно и обнаженно продолжил мои давнишние раздумья. Кто они — словаки? Как отнесутся к нам? Как отнесутся к ним партизаны?

— Зачем вы такими словами бросаетесь, Селивоненко? — поднимается командир другого отряда Боровик. — Это же не командующий и даже не офицер. Это простой подневольный солдат, который сам перебежал к нам.

— А если ты завтра пойдешь минировать дорогу, — набрасывается на Боровика Селивоненко, — кто в тебя стрелять будет: командующий, офицер или вот этот, как ты говоришь, подневольный солдат?

В избе наступает напряженная тишина. Все ждут, что ответит Рудольф. Он поднимает голову, смотрит в дальний угол комнаты и по его сосредоточенному лицу понятно, что сейчас он мысленно заглядывает в свое прошлое. Мне кажется, что именно теперь до него дошла та трагическая истина, что целый год он был солдатом оккупационных фашистских войск.

Рудольф облизывает пересохшие губы делает судорожное движение, словно глотает комок, застрявший в горле, и вполголоса, будто самому себе, говорит:

— Неправда!.. Неправда!.. Словаки не стреляют в русских. Нет! Мы не виноваты, что нас забрали силой. Тюрьмы наши тоже не есть пустые. За нас некому постоять. Словацкий солдат не имеет силы делать все, что хочет его сердце. Выше солдата есть офицер. Выше офицера есть гестапо… Если вы меня убьете как оккупанта, мой командир Чембалык не заплачет. Дома, на собственной земле, в Татрах тоже ничего доброго не скажут…

Рудольф весь как-то подтянулся, поднял голову и уставился в потолок, стараясь скрыть навернувшиеся слезы.

И сразу изба превращается в растревоженный улей. Партизаны протискиваются к Рудольфу дружески хлопают по плечу, что-то горячо втолковывают. А он, часто моргая, растерянно улыбается, словно боится поверить, что все страхи остались позади.

Я замечаю суровый взгляд Боровика, обращенный к Селивоненко, который сидит опустив голову. Видимо, его тоже тронула искренность словацкого солдата.

— Ты не лякайся, браток, — успокаивает Рудольфа Рева. — Правильно сделал, что к нам ушел. Ну их к бису! А партизан из тебя добрый будет…

— Дай руку, Рудольф, — взволнованно обращается к солдату Селивоненко. — Хочу верить, что не ты один так думаешь.

Словак крепко сжимает его руку, радостно кивает.

— Скажите, Рудольф, — нарочито спокойно спрашиваю я, — вы из какого полка?

— Сто один.

— Кто у вас в полку командир?

— Полковник Чани.

— А начальник штаба?

— Капитан Налепка.

— Чани — фашист?

— Не думаю. Он старенький. Солдаты говорят: полком командует капитан Налепка.

— А он что за человек?

— Не знаю. — Рудольф вопросительно приподнимает здоровое плечо. — Большим авторитетом у начальства пользуется. И очень строгий.

— Как ты думаешь, — спрашивает Богатырь, — если мы обратимся к словацким солдатам с листовкой и разъясним, что партизаны принимают к себе всех, кто хочет честно бороться с фашизмом. Поймут нас солдаты?

— То добре будет. То дойдет до разума каждому…

Вечереет. Но еще отчетливо просматривается поляка, где недавно был партизанский лагерь. Видны даже полусгнившие пни, торчащие из поникшей, убитой первыми заморозками травы.

Мы с Богатырем пропускаем мимо себя колонну нашего соединения. Стоим уже давно, а люди все идут и идут.

В распахнутом, как всегда, полушубке, с неизменной трубкой в зубах, размашисто шагает Рева. За ним движется первая рота его отряда. Отдав нам честь, по всем правилам воинского устава, проходит ее командир Алексей Кочетков.

В бою и походе всегда выделялись наши пулеметчики Яркин и Сошин. И сейчас они подтянутые, бодрые, словно усталость и лишения не коснулись их.

Движутся тачанки со станковыми пулеметами. За ними — истребители танков с длинноствольными ружьями. Тяжело проползает артиллерия.

Проскрипели повозки, доверху груженные типографским хозяйством.

А вот и новички, примкнувшие к нам во время рейда. У них еще нет военной выправки. За плечами пока только винтовка. Автоматы и пулеметы им предстоит добыть в бою.

Идут лоевчане. Они помогли соединению перейти через Днепр, а потом вместе с нами праздновали на берегу родной реки победу, совпавшую с годовщиной Октября.

За лоевчанами появляются омельковчане. Дальше стар и млад из Коропа, Понорницы, Холмечей — простые советские люди, оставившие своих матерей, жен, детей для того, чтобы бороться за Родину. Как ручейки, вливались они в наши отряды во время рейда. И сейчас соединение течет полноводным грозным для врага потоком.

Вслед за новичками медленно движется обоз госпиталя. Среди подвод мелькают косынки медсестер, видна знакомая, чуть сутулая фигура вечно озабоченного главного врача Александра Николаевича Федорова.

И снова нескончаемый поток людей и повозок.

Мы с комиссаром пристально вглядываемся в проходящую колонну. Партизаны идут бодро, хотя лица осунулись, а под глазами залегли темные тени. Восемнадцать суток в боях и походах, без настоящего отдыха. Спали не раздеваясь и не разуваясь, питались нерегулярно, иногда сутками не видели горячей пищи. Это были герои, которых ничто не могло остановить. Они шли по земле, на которой еще неистовствовал враг, они несли людям свет и надежду. Это были провозвестники грядущей победы. И шли они, гордые своим высоким призванием, презирая опасность и лишения.

Снова Половцев

Появился Коля-маленький. Богатырь вне себя: мальчишку посылать на такие дела:

— Ты послушай, что он испытал. Такое и не всякий взрослый вынесет.

Наш юный разведчик еще не пришел в себя. Бледный, подавленный, он стоит, передо мной. Размазывает слезы по грязному личику.

Нет, не будем мы его больше никуда посылать. Война — занятие не для детей. Коле нашему за партой бы сидеть, а не шляться по вражеским гарнизонам.

— Ходил в сто первый словацкий полк. Искать Катю, полицейскую дочку…

— Возмутительно! — не утерпел Бородачев. — Мальчонку подвергать такой опасности. И кому понадобилась эта девица?

Девушка была нам очень нужна. В городе Лоеве дочь полицейского принесла партизанам первую записку от капитана Репкина. Но Бородачев этого не знал.

— Ну и что, Николай, удалось тебе найти Катю?

— Ее расстреляли. — Коля низко наклонил голову. – Это мне сказала официантка Галя. Я там нищим прикинулся, хлеба просил. Так солдаты меня к той Гале в столовую отвели. Только у меня одно подозрение к ней…

— Какое?

— Она все приставала, знаю ли я про партизан, много ли их за Днепр перешло…

Галя… Неужели эта наша Галя?

— Ну, а дальше что?

— Сойку я свою на хуторе оставил. Возвращаюсь, а ее нет, говорят словацкий солдат забрал. А потом немцы нагрянули. Схватили несколько человек — я кое-кого знаю из них: наши подпольщики. Меня тоже вместе с ними.

— Как же ты спасся?

— Посадили нас в машину и под охраной словацких солдат повезли к коменданту. По дороге три полицая сели. Когда ехали лесом, эти полицаи постреляли солдат, нас развязали. «Идите, — говорят, — к своим. Если можете, то и нас возьмите. Хотим в партизаны податься». А машину они сожгли.

— Где же эти полицейские?

— Здесь. В оперативной части с ними разговаривают.

— Ну ладно, иди отдыхай, хлопец. Спасибо за службу. А Сойка твоя нашлась, тебя дожидается.

— Ну да! — обрадовался Колька и стремглав выскочил из тесной кибитки — нашего походного штаба.

Связной Заварзин доставил донесение от Волчкова.

— В Хойники прибыл эшелон с танками.

Внешне спокойно слушаю связного. Знаю, как чутко реагируют партизаны на настроения командиров. И даже когда вести носят самый тревожный характер, стараюсь не выдавать тревоги. Шучу:

— Что же это вы так испугались танков, что и о «языке» забыли?

— Никак нет. Волчков просил доложить, что «язык» будет.

— О танках мы позаботимся. Что же касается «языка», то теперь нам нужен не рядовой, а офицер. Только офицер!

…Радостно встретили партизан жители деревни Омельковщина. Мы получили возможность отдохнуть в тепле, помыться в бане. Скоро в деревне наступила тишина. Все заснули. Только в домике, где расположился штаб соединения, люди бодрствовали. В маленькой комнатушке я, Богатырь и комиссар местного партизанского отряда Бабарыкин ломали голову над тем, как относиться к словакам.

В соседней комнате начальник штаба Бородачев уточнял с командирами систему обороны деревни на случай, если гитлеровцы сунутся сюда.

Расправляя взлохмаченную, на редкость пышную бороду, Бабарыкин говорит:

— От Репкина мы раньше тоже получали письма. Но случилась авария. Солдата, который носил почту, арестовали… Судя по всему словаки воевать не хотят, к населению относится неплохо, пытаются завязать дружбу с местными жителями.

— Черт их поймет, этих словаков, — доносится из-за переборки голос Бородачева. — Уж лучше иметь дело с войсками СС, там все ясно: бить, и никаких…

Я, Богатырь и Бабарыкин невольно начинаем прислушиваться к тому, что происходит за стеной. Кто-то из командиров медленно перечитывает вслух листовку, обращенную к словакам. Потом наступает тишина: люди взвешивают и продумывают каждое слово.

— Найти бы этого Репкина… — говорит Иван Федорович Боровик.

— А может, он вовсе и не капитан, а так, маскируется? — вступает в разговор Николай Васильевич Таратуто. — Но то, что это действительно словак, — по-моему, ясно.

— Ясно, да не совсем, — отзывается никогда не спешивший с выводами Иван Филиппович Федоров. — Такое письмо мог написать кто угодно.

Наиболее решительно высказывается Иванов:

— Словаки где? В Брагине? Будь мое право, я с ходу ударил бы, устроил им добрую свалку и — привет!..

В открытую дверь видно, как командиры столпились у карты, приколотой к стене. Словно о чем-то решенном, говорят о штурме райцентра, причем каждый выдвигает свой план. Кто-то даже восхищается будущими трофеями: чешскими пулеметами и автоматами.

Я не удержался и вошел в комнату.

— Сними-ка карту, — попросил я Бородачева. — Хватит им трофеи делить.

— А вообще нельзя медлить, — продолжает свое Иванов. — Надо бы ударить.

— Подождем. Словаки — не главный наш враг…

— Но все же враг!

— Не знаю… — тихо отвечаю я. — Что это ты так настроен? Еще не известно, будут ли словаки воевать против нас. А ты, как это, — привет!..

Командиры рассмеялись. Только Иванов насупился еще больше.

— Не будут воевать? Какого же дьявола они пришли сюда с оружием? В дипломатию играть с ними? Да?

— Не горячись Иванов, — вмешивается в разговор комиссар. — Дипломатию мы тебе не поручим, учтем твой характер. А вообще-то говоря, товарищи, возможно, что и дипломатией нам тоже придется заниматься.

— При чем тут дипломатия? Партия поручила нам громить тылы врага, разрушать коммуникации. Я коммунист и несу равную со всеми ответственность. Ну, допустим, словаки не будут воевать. Но по охраняемым ими дорогам Гитлер погонит на фронт технику, живую силу. Что же мы, дадим им пройти?

— Не дадим, — говорю я. — Но надо вот что учесть. Нелегко разбить словацкие гарнизоны. Попробовать повлечь их в борьбу против общего врага — задача еще труднее. Но решение ее так много дало бы не только нам, не только словацким солдатам, но и народам обеих стран. Поэтому будем пока громить только немецкие гарнизоны.

Наступило напряженное молчание.

— Значит, словаков совсем не будем трогать? — спросил до сих пор молчавший Селивоненко.

Богатырь сурово посмотрел на него.

— Кто вам это сказал? Понадобится — тронем. Но прежде попытаемся разъяснить им их положение. Для этого у нас есть типография и другие средства. Поймите, сила партизан заключается и в борьбе за душу человека… Вот если не поймут, полезут, — тогда ударим! Потом снова будем разъяснять, — с улыбкой закончил Богатырь.

В дверях появился Рева с одним из полицейских, которые, убив конвой, освободили и привели к нам подпольщиков. Бывший полицай вел себя как дома. Сел на свободный стул, взял со стола листовку.

А Рева поделился своим планом: послать этого товарища в Брагин, у него там дружок в полиции, узнает пароль, пропуск. Воспользовавшись ими, отряд Ревы ночью проникнет в город.

Рева горяч, как всегда. Осаживаю его:

— Нет, Павел, мы приняли другое решение.

А сам вглядываюсь в бывшего полицейского. Кто этот человек? Может, вражеский агент, и его добровольный переход к нам — только ширма?

К нам не раз гитлеровцы забрасывали шпионов. Приходилось всегда быть настороже. Мы принимали в свои ряды очень много народу и вынуждены были тщательно проверять каждого. Это обижало честных людей, но в конце концов они понимали, что проверка необходима. Зная, что поспешность в решении человеческих судеб недопустима, мы проводили эту работу медленно, осторожно, со всей возможной тщательностью.

— Как вы думаете, кто такой этот Репкин? — спросил я бывшего полицейского.

Пристально смотрю в изрытое оспой лицо. Он спокойно выдержал мой взгляд и ответил твердо:

— Это провокатор.

— Почему?

— Я так думаю… Кто-то хочет, чтобы партизаны не стреляли в словаков и не остерегались их. С помощью такой листовки немцы могут подсунуть партизанам целую организацию. Умный комендант подставит своего Репкина, наладит связь, будет играть в дружбу, выуживать ценные сведения, нашими же руками подготовит нам, партизанам, разгром.

Слова «нам, партизанам» прозвучали у незнакомца просто и очень весомо.

Таратуто неожиданно рассмеялся.

— Стреляный воробей этот бывший полицейский! Такого на мякине не проведешь.

Командиры заулыбались. Обстановка в комнате разрядилась.

— Молодец! — сказал Иванов, сильно хлопнув парня по колену. — Только объясни: какого черта ты в полицию пошел?

— А вы не чертыхайтесь, — сурово ответил тот. — То, что я освободил подпольщиков — не заслуга: на моем месте это каждый советский человек сделал бы. Ну а насчет полиции… Служа там, с оккупантами потруднее бороться, чем в партизанском отряде…

Командиры разъехались по отрядам. Богатырь отправился в редакцию нашей газеты «Партизанская правда». Я остался один в накуренной комнате.

Из соседней горницы доносился могучий храп Бородачева — он уснул впервые за двое суток.

Я подошел к карте. Разглядываю линию нашего маршрута, прочерченную красным карандашом. Она начиналась у города Трубчевска, что стоит на границе Брянских лесов. Дальше пересекала синие жилки Десны, Днепра и уходила за Припять, к древнему украинскому городу Овруч. Сюда предстояло пробиться нашему соединению.

По обеим сторонам от генеральной оси нашего рейда россыпь разноцветных кружков, пунктиров, треугольников, стрелок. Каждая из этих пометок означала стремительные переходы, ложные и настоящие бои, разгромленные фашистские склады, захваченные нами города и седа.

И все же карта не отражала всей истории нашего похода. Как на военной карте изобразить низкие осенние тучи, порывистый, пронизывающий ветер, затяжные дожди, непролазную грязь и непреклонную волю партизан, идущих в эту непогодь с тяжелыми боями по вражеским тылам?

За плечами сотни километров. В боях вырабатывалось искусство современной партизанской войны. Пока успех сопутствует нам. Но как сейчас перейти Припять, как заставить танковый полк СС и словацкую дивизию отступить от речных переправ?

Расхаживаю по комнате, рассуждаю вслух. По давней привычке мысленно ставлю себя на место командующего войсками противника. Он сейчас ломает голову над тем, в каком направлении партизаны двинутся дальше? Маловероятно, что после Днепра они сразу станут форсировать Припять. Переходить реки осенью — дело сложное. Таким образом, движение на запад исключается. Еще менее вероятно, что партизаны пойдут на восток. Не для того они переходили Днепр, чтобы уйти обратно. На юге, там где сходятся Днепр и Припять, дорог нет. Остается только одно: движение на север, в Белоруссию. Там магистраль Берлин — Москва, там крупные базы Гомель, Речица, Калинковичи… В пользу этого варианта как будто бы говорили и последние действия партизан. Ковпак явно выложил маршрут движения на Калинковичи. Выход нашего соединения от Лоева на Омельковщину тоже может натолкнуть на мысль, что мы направляемся в Белоруссию. И мы уже знаем, что немцы караулят нас на севере. Но тогда зачем они перебросили танковый полк из Василевичей на юг, в Брагин? И вдруг пришла догадка, вернее, разгадка! Немцы ждут, когда их главные силы заставят наши соединения отступить на юг, в заболоченный угол между Днепром и Припятью. Тогда танковый полк и словацкая дивизия ударят по нас, зажмут, окружат и довершат разгром. Хитро задумано!

Но мы обманем противника. Надо немедленно скрытно, лесами выйти к Припяти. Весь план гитлеровцев, уже приведенный в действие, будет сломан… Мы вырвемся из междуречья там, где враг не ожидает.

Вытащив из сумки Бородачева лупу, я стал разглядывать на карте берега Припяти, отыскивая наиболее подходящее место для перехода.

В соседнюю комнату, где сладко похрапывал Бородачев, кто-то вошел. По тяжелой одышке я узнал Бессонова — начальника штаба отряда Ревы.

— Товарищ Бородачев…

— Что случилось? — хриплым спросонья голосом спросил Илья Иванович.

— Взята станция Аврамовская.

— Как? Кем взята?

— Пришло донесение от Петрушенко. Возвращаясь от Ковпака, он встретил разведчиков Васьки Волчкова, а те еще раньше, наткнулись на словаков. Ну и вроде бы договорились с ними. В общем, противник отошел и оставил станцию. Товарищ Рева приказал нашему отряду готовиться к выходу на помощь разведчикам. Просим вашего подтверждения.

— Опаздываете с докладом, товарищ капитан, — не удержался от замечания Бородачев. — С каких это пор сначала готовят отряд к выходу, а потом просят разрешения?

— Обстановочка заставила спешить, товарищ начальник штаба, — опоздаешь — противник опомнится и снова займет станцию. Мы и решили: пусть она лучше побудет в партизанских руках. Полагаю, неплохо?

Прежде чем пойти в соседнюю комнату и вмешаться в разговор, я отыскал на карте Аврамовскую. Эта небольшая, ничем не примечательная железнодорожная станция, затерянная в белорусских лесах между Василевичами и Хойниками, была расположена в стороне от нашего маршрута.

— Пожалуй, действительно не так уж плохо, — обратился я к Бородачеву. — Теперь мы наверняка возьмем Хойники.

Железная дорога для немцев перерезана. А по лесным не очень-то поспешишь! Покуда Рева будет брать Хойники, мы перейдем Припять… Хорошо получилось, товарищ Бессонов. Молодцы вы с Ревой, что подняли отряд. Надо ускорить выход.

— Их только хвали! Любят похвалу, как скрипичный смычок канифоль, — беззлобно проворчал Бородачев.

Не отвечая на его реплику, я вернулся к карте, чтобы уточнить новый маршрут для наших отрядов. — Хорошо, хорошо, — приговаривал я, разглядывая карту.

— Да так ли уж хорошо, Александр Николаевич? — продолжал ворчать Бородачев. — Чтобы взять Аврамовскую, хватило пяти разведчиков. А чтобы расхлебать их дурацкую ретивость, потребуется держать в напряжении несколько отрядов. Ведь противник непременно всполошится. Шутка сказать — перерезана железнодорожная линия! И, конечно, поспешит ударить по партизанам. А нам это нужно, как мина под подушкой… И все это штучки Петрушенко. Как же, усвоил, что словацкий вопрос для нас сейчас главный, вот и старается штаб обскакать.

— Перейдем лучше к делу, Илья Иванович, — остановил я его. — Нам нужно быстро перестроиться, оставить Брагин в покос и сосредоточить внимание на Хойниках.

— Не понимаю, как это можно сделать быстро, — не унимался Бородачев, — когда все отряды нацелены на Брагин, и план уже, по сути дела, выполняется.

— Порядок движения остается прежним. Только отряды Ревы и Федорова будут брать не Брагин, а Хойники. Боровик пусть наступает на Браги, да погромче. Пусть фашисты подумают, что главный удар мы наносим там. Возможно, они перебросят часть своих войск даже из Хойников. Тогда Боровик преградит им дорогу и навяжет бой в лесу. Словом, пока немцы будут защищать Хойники и Брагин, остальные отряды с обозом надо двинуть не в глубь речной развилины, а круто повернуть к Юревичам — на Припять. К Аврамовской перебросим Шитова.

— Не нравится мне все это, — бросил Бородачев, но тем не менее принялся «колдовать» над картой.

— А что тут плохого? — спросил Бессонов.

— Люди устали. В обозах больше сотни раненых и больных. А эта Аврамовская сорвет нам дневку. Мы-то можем оставить Брагин в покое, а вот оставит ли он нас? Немцы, конечно, попытаются удрать оттуда и отбить эту вашу Аврамовскую.

— Брагин нам не страшен, — успокаивает Бородачева Бессонов. — Там всего батальон, да и тот словацкий. Едва ли словаки будут проявлять инициативу.

— Там не только этот батальон, но и полк СС. А Василевичи вы во внимание не принимаете, товарищ капитан? — уже резко сказал Бородачев, — Да, да, вот эти самые Василевичи, — и он сердито ткнул пальцем в маленький кружок на карте. — Там дивизия концентрируется…

— И тоже словацкая, — невозмутимо продолжает Бессонов.

— К сожалению, у вас старые и неверные сведения, — возразил Бородачев. — По последним данным, туда прибыл еще и полк СС.

— Это, конечно, меняет дело… — Бессонов смущенно взъерошил волосы.

— Значит, надо спешить со взятием Хойников, — закончил я разговор. — Товарищ начальник штаба, подготовьте все расчеты и отдайте приказ. Я еду в Аврамовскую. Возможно, мы узнаем кое-что новое о словаках…

Партизаны отдохнули немного, и улицы Омельковщины ожили. Послышались советские песни. Девушки, приодетые по-праздничному, весело, будто со старыми знакомыми, переговаривались с бойцами, шутили. Ласково, по-матерински смотрели на нас пожилые женщины. Степенно покуривали старики. Возле них возбужденно хорохорились молодые парни, только что получившие оружие и право сражаться вместе с партизанами против врага.

Больше всего народу собралось там, где были партизаны отряда Таратуты. Здесь пели новую, сложенную в Лоеве песню:

Бежит дорога, лентой извивается,

Идут отряды в глубь густых лесов…

Днепро, Днепро, твой ветер нас касается,

Мы слышим волн твоих призывный зов.

Приходим мы к тебе как победители.

Наш путь сюда пролег издалека.

Встречай нас, Днепр, встречай народных мстителей.

Могучая, советская река!

С другого конца улицы доносились звуки гармоники, топот и лихие выкрики плясунов. Партизаны веселились безудержно, не думая о близких боях. Но как напоминание о том, чего нельзя забыть, из дальнего конца деревни, где расположился отряд имени Ленина, возглавляемый Ивановым, раздались торжественные слова:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

И долго еще по дороге к Аврамовской слышал я эту мужественную. грозную песню.

Наша «татра» петляла по лесной колее. Раньше на этой верткой полубронированной машине ездил командир фашистской дивизии. Но в Лоеве он «уступил» ее партизанам. В последние дни «татра» передвигалась при помощи двух круторогих волов: партизанская колонна двигалась так медленно, что на машине невозможно было приноровиться к этой скорости. Зато сейчас мой шофер Лесин брал реванш за вынужденное передвижение на «рогатой тяге».

Через полчаса мы уже в Аврамовской.

Слева — исковерканное взрывом бомбы станционное здание. Справа — лесокомбинат. На запасных путях сиротливо стоят товарные вагоны. Рядом с ними высокие штабеля просмоленных шпал.

Вхожу в станционное здание. Из приоткрытой двери диспетчерской доносится голос Кости Петрушенко:

— Начальник станции Аврамовская слушает вас. Да, да, здесь…

Осторожно открываю дверь. В диспетчерской полумрак. Окно занавешено черной маскировочной шторой. Костя так увлекся разговором по телефону, что не замечает меня. Его смуглая мускулистая рука торопливо перебирает разбросанные по столу бумаги. Наконец он находит чистый листок и быстро записывает что-то. Подхожу ближе. Костя весело смотрит на меня и, очевидно боясь, что я могу заговорить, предостерегающе поднимает руку. Наклоняюсь к столу и в полумраке слежу за его карандашом. «101-й словацкий полк, начальник штаба…» Дальше не могу разобрать.

— Партизаны? — переспрашивает в трубку Костя, — нет, не слышно… Что?.. А, спасибо, спасибо! И вам, господин капитан. желаю… Не беспокойтесь, встретим как положено. До свидания…

Петрушенко осторожно вешает трубку на рычаг и, не отрывая от нее руки, молча смотрит на аппарат, словно ждет, что он опять заговорит. Потом поворачивается ко мне.

— С кем беседовал?

— Просто не знаю, с чего начать… Вхожу в аппаратную, слышу звонок. Говорят по-русски, но с акцентом. Спрашивают начальника станции. Отвечаю: «У аппарата». Требуют к телефону командира взвода словацкой охраны станции. Отвечаю: «Комвзвода отсюда далеко. Отлучиться не могу, один». И тогда, представляете себе… Нет, это просто невероятно… Начальник штаба сто первого словацкого полка капитан Налепка сообщает, что из Василевичей отправился и скоро прибудет к нам в Аврамовскую двумя эшелонами полк СС. Просит обеспечить встречу. Я обещал. Вот и все…

— Твое мнение?

— Очень странно… Передают по телефону первому встречному о передвижении войск… Не понимаю…

— При каких обстоятельствах была захвачена станция?

Петрушенко рассказывает, что, возвращаясь от Ковпака, встретился с разведчиками Волчкова, с которыми был и Рудольф Меченец, первый словак, принятый нами в отряд.

— А наш Рудольф — просто находка, — продолжает Костя, — Пошел на станцию, разыскал какого-то словацкого сержанта и договорился с ним. Его послушались. Для очистки совести немного постреляли в воздух и ушли. А я-то волновался, когда стрельба поднялась. Думал, убили парня… Потом Рудольф вернулся и сказал, что станция наша. Пошли проверили: действительно, станция свободна.

— Ясно. Сейчас здесь будет отряд Шитова. Я обогнал его по дороге. От Василевичей до Аврамовской поезд идет минут сорок пять – час, значит, успеем подготовиться, если эшелон действительно прибудет. Ну а что у Ковпака?

— Сидор Артемьевич решил уходить в глубь Белоруссии. Страшно ворчит, что мы спешим на Житомирщину.

Мне было понятно «ворчание» Сидора Артемьевича. Мы с ним обсуждали вопрос о переходе за Припять еще в Лоеве. Его комиссар Семен Васильевич Руднев считал тогда, что надо подождать, пока Припять покроется надежным льдом. А в это время хорошо бы на Гомельщине провести совместную операцию по разгрому противника. Мы находили доводы Руднева неубедительными и рискованными. Здесь нам незачем было притягивать к себе силы врага. Мы стремились скорее выйти на Житомирщину и там развернуть боевые действия. Таков был приказ штаба партизанского движения.

— Ну и на чем порешили?

— Поворчал дед, но согласился. Счастливого пути пожелал нам.

— Добро. Что ты думаешь насчет разговора с этим, как его, Налепкой?

— Давайте рассуждать логично, — говорит Костя — Представим себе, что со мной действительно разговаривал начальник штаба словацкого полка… Нет, чушь! Штабник, если он в здравом уме и твердой памяти, ни при каких обстоятельствах не будет разбалтывать по телефону секретные сведения. К тому же начальник штаба не может не знать, что его взвод уже покинул Аврамовскую… Значит, разговор нарочитый. Мой собеседник, видимо, знал, что будет говорить с партизанами. Но зачем понадобился такой разговор? Допустим, Налепка наш друг. Допустим, что он искренне хотел предупредить нас о подходе палка… Нет, снова чушь!.. Ни один подпольщик не пойдет на такой отчаянный риск. Ведь этот телефонный разговор — почти неизбежный провал, а значит, — арест, гестапо, смерть…

— Остается единственное?

— Да. Это — провокация, — уверенно заключает Петрушенко. — Но какова ее цель?

— Цель ясная: хотят приковать наше внимание к северу, к Василевичам, а сами ударят с юга, из Брагина, чтобы отрезать соединение от Припяти.

— Может быть. Все может быть… — неуверенно отзывается Петрушенко.

— А пока что на всякий случай займем круговую оборону и, не теряя времени, двинем основные силы на Хойники, — решаю я.

— Костя горячо поддерживает этот план. Я вызываю Волчкова и приказываю ему отправиться навстречу отряду Шитова:

— Две роты привести в Аврамовскую, остальным перекрыть дорогу между Василевичами и Аврамовской.

Волчков, против обыкновения, сегодня не балагурит. Он молча протягивает мне полевую сумку, обнаруженную на квартире, где жил словацкий офицер — командир взвода.

— Должно быть, с перепугу забыл, — только и произносит разведчик.

В сумке среди всякой дребедени — несколько страниц тонкой бумаги, заполненных убористым текстом на словацком языке. Костя нетерпеливо берет у меня эти листки.

— Смотрите! Опять он…

Внизу под текстом подпись: «101-й полк. Налепка».

Вызываем Рудольфа. Я сердечно поздравляю его с отличным выполнением первого партизанского задания. Открытое лицо Рудольфа расплывается в счастливой улыбке.

— Ну-ка переведи!

Рудольф оказался своеобразным переводчиком. Дважды перечитав текст, он пересказывает написанное.

— Тут вот что. Штаб имеет сведения, что солдаты свободно ходят по домам. Капитан боится, что его солдаты могут вести откровенный разговор, и предупреждает, что солдаты могут встретить шпионов — врагов словацкого народа и уронить честь своего полка.

— А не могли бы вы рассказать нам о Налепке? Он нас очень интересует.

— Я ничего про него не знаю. Капитан — то есть большой для меня командир.

— Ты теперь и сам не малый командир, раз тебе целый гарнизон подчинился, — шучу я.

— Нет, то не моя заслуга. Они не мой приказ выполняли. Они просто словаки. Хорошо поняли меня: сами живы остались и командира обвинять не будут, — бо они стреляли. А нам станцию оставили. Всем добре стало.

— А к партизанам они не хотели уйти?

— Про то мы наговорили, не було часу. Тай для такого дила мало буть отважным, надо быть розважным… А Налепка то для меня большой командир… Очень большой командир, — задумчиво повторяет Рудольф.

— А для нас тот Налепка — большая загадка, — отвечаю я в тон солдату.

Не зря говорят: ждать да догонять — последнее дело. Ждать противника — особенно трудно. Время еле тянется… Наконец со стороны Василевичей доносится стук колес и, будто откликаясь на него, как боевая команда, звучат слова: «Поезд идет! Поезд!..»

«Значит, телефонный разговор подтвердился», — проносится в мозгу…

Высокая насыпь. По обеим сторонам лощина и заросли мелкого кустарника. Мы с Петрушенко бежим по шпалам к Шитову. Он уже успел развернуть своих бойцов в цепь. Мне кажется, что место выбрано не очень удачно — слишком близко от станции. Поезд непременно замедлит ход, но сейчас уже поздно закладывать новые мины… В лесу все отчетливее слышится стук колес, тяжелое пыхтение паровоза. Бойцы расположились в кустах, по обе стороны насыпи: кто знает, в какую сторону откроются двери уцелевших вагонов, когда рванет мина?

Навстречу выбегает Шитов:

— Товарищ командир, в засаде сто десять стволов.

Эта форма доклада стала обычной в боевых партизанских условиях.

Над опушкой отчетливо виден дымок. Из леса огромной змеей выползает поезд. Он уже движется мимо нас. За паровозом классный вагон, дальше теплушки: пять, десять, пятнадцать… а конца нет. Несколько вагонов уже вне обстрела. Я хочу скрытно перебросить к ним два-три пулемета, но раздается оглушительный взрыв. Клубы пара и дыма закрыли паровоз и часть вагонов, грохочет покореженное железо, что-то с гулом катится под откос… Наступает тишина. Паровоза на рельсах нет, нет и нескольких вагонов. Двери теплушек по-прежнему закрыты.

Почему медлят те, кто в вагонах? Что готовят?

Ждать нельзя. Нажимаю на спусковой крючок. Тягостную тишину разрывает залп. Двери вагонов по-прежнему закрыты. К последним, находящимся вне обстрела вагонам бегут Костя Петрушенко и пулеметчики. Они уже рядом. С грохотом откатывается дверь, и из теплушки вырывается девичий крик:

— Стойте! Не стреляйте!.. Свои…

— Прекратить огонь! — кричу я что есть силы.

В проеме широко раздвинутой двери появляется невысокая девушка. На ней светло-голубое пальто, отороченное белым мехом, такая же белая шапочка, высокие желтые сапожки.

Рядом с нами появляется Рудольф. Он очень взволнован:

— Не стреляйте! Это знакомая! Из столовой нашего полка… Она помогла мне уйти к партизанам!

— Да это Галя. Наша Галя! — кричит вдруг Лесин.

Из вагона выскакивают женщины. Смеясь и плача, обнимают партизан. Бойцы открывают двери последней теплушки… Опять бегут к нам взволнованные женщины и девушки. Остальные вагоны безмолвны. Двери закрыты. В обшивке следы от наших пуль. Неужели перебили своих?

— Хорош капитан Налепка! Ловко он нам подсунул эшелончик женщин вместо эсэсовцев! — со злостью произносит Петрушенко.

Но что в остальных уцелевших вагонах? На полотно взбирается Васька Волчков. Рывком отодвигает дверь. За ней пустота. Бежит к следующему вагону. Надрывно скрипит в пазах ржавое железо. Дверь не поддается.

— Не трудись, парень, — слышится насмешливый девичий голос. — Там никого нет. Зря патроны тратил.

— Разрешите доложить, — подбегает Шитов. — В классном вагоне за паровозом находились фашистские охранники. Все они уничтожены. Остальные вагоны — пустые.

Меня окружают спасенные. Жмут руки, обнимают, плачут…

— Да откуда вы к нам?

— Из Василевичей. Мобилизовали нас шпалы грузить.

— Силком в вагоны затолкали,

— Страху натерпелись. Кругом стрельба. Думали, конец.

— Примите меня в отряд. Я стрелять умею.

— И меня…

— Подождите, подождите. Дайте разобраться.

Я приказываю отвести женщин на станцию. И наконец подхожу к Гале, которая резко выделяется в толпе необычным нарядом.

— Вы что, специально так оделись, чтобы удобнее было шпалы грузить? — сурово спрашиваю ее.

Галя бормочет что-то невразумительное.

— Странно… очень странно… — я стараюсь говорить как можно громче, чтобы всем было слышно. — А ну-ка, пойдем поговорим.

Только отойдя в сторону, я сердечно здороваюсь с нашей разведчицей.

— Ну, рад видеть тебя живой и невредимой!

— А уж я-то как рада! Думала, что не увижу вас больше. Тут молва прокатилась, что идет целая партизанская армия на Берлин… Не думала, конечно, что наши хлопцы встретят меня минами, пулеметами…

— А что, по дороге тоже мины рвались?

— Нет. Нас только обстреляли…

— Видно, местные партизаны. Наших вдоль дороги нет.

Нас догоняет Петрушенко.

— Половцева нашла? — с нетерпением спрашивает он.

— Нашла. Но очень долго искала. Последнее время ему пришлось туго. Он три раза менял адреса. Передал вам письмо и посылку. Только странная она какая-то.

— Давно ты от него?

— Давно… А дней пять назад он приезжал ко мне. — Галя улыбнулась. — Да вы же не знаете! Я работаю теперь в офицерской столовой в словацком сто первом полку. Меня капитан Налепка туда устроил.

— Знаем, — ответил я.

Галя удивленно посмотрела на меня.

— Завтра я должна встретиться с немецким офицером, — неожиданно перевела она разговор на другую тему.

— Что за офицер? — ? спросил Петрушенко.

— Еще не знаю. Половцев сообщил, что кличка немца Станислав, а пароль — «Кольт». Я должна его встретить за Мозырем в деревне Михайловичи.

Мы подошли к разложенному партизанами костру.

— Так где эта странная посылка и письмо? — снова заговорил Костя Петрушенко.

Галя смутилась, лукаво посмотрела на меня, на Костю.

— Они у меня далеко запрятаны. Я сейчас, — и убежала в кусты.

— Посмотрим, что прислал нам этот хваленый Половцев, — не без ехидства заметил Костя.

Петрушенко не доверял Половцеву. И в этом не было ничего удивительного: Петрушенко прилетел к нам из Москвы незадолго до рейда и знал о Половцеве лишь по нашим рассказам. А биография Половцева действительно не внушала особого доверия.

— А не кажется ли вам. Александр Николаевич, что за сегодняшний день произошло слишком много случайных совпадений, — задумчиво произнес Костя. — Судите сами. Мой разговор по телефону — Налепка. Галю в столовую устроил Налепка… Мы везде на него натыкаемся…

Его рассуждения прервало появление Гали. Она протянула нам конверт и маленький мешочек из сурового полотна, тщательно перевязанный шпагатом.

Костя развязал шпагат, перочинным ножом аккуратно вспорол мешочек и вытащил оттуда… горстку бобов.

Мы переглянулись.

— Чудит Половцев! — сердито сказала Галя. — Десять раз повторил: «Как зеницу ока храните зерна, барышня, чтобы ни один боб не пропал».

— Дай платок, — попросил Костя.

Галя расстелила на коленях платок, и Костя осторожно высыпал на него бобы. Потом внимательно осмотрел и ощупал мешочек.

— Больше ничего нет.

— Ты что-нибудь понимаешь, Костя?

— Пока нет. Посмотрим, что в письме.

Петрушенко вскрыл конверт и медленно прочитал вслух:

«Братья во Христе!

Пишет раб Божий, покинувший вас. Горе мне, грешному: не в райских садах пребываю — в геенне огненной. Но не ропщу — на все воля Господня.

Посылаю плоды земли нашей. Знайте: не плевелы это — кладезь истины.

Не скоро, не просто познать слово божие. Однако сказано в писании: «Толците — и отверзится вам. И откроется внутри истина. И насытитесь ею».

— Шифр?

— Нет, это не шифр, — покачал головой Костя.

— Ну до чего же мудрит, — возмутилась Галя. — Так законспирировал — ничего не поймешь. А почему? Потому что трус. Боялся, как бы не раскрыли его, если меня возьмут по дороге. Все твердил: «Заберут письмо – скажите, от старика баптиста везете в Брянскую общину. А бобы рассыпьте, непременно рассыпьте. Помните одно: бобы и письмо не должны попасть вместе в чужие руки».

— Ключ, конечно, в письме, — уверенно сказал Костя. — Надо только правильно прочитать его. — Он придвинулся к костру (стало довольно темно) и склонился над посланием. — Да ведь тут яснее ясного сказано! — через несколько секунд закричал он. — «Толците — к отверзится вам. И откроется внутри истина…» Разгадка внутри бобов!

Костя осторожно разрезал одно зерно. Боб распался на две равные дольки. Мы внимательно осмотрели их и даже попробовали на вкус — бобы как бобы.

— Да, задал нам загадку старик, — проворчал Костя.

Придвинувшись к Гале, я стал перебирать зерна. Одинаковые — только одни темно-коричневые, другие — в крапинку. Я подбросил в огонь сухую ветку. Галя, вскрикнув, резко отодвинулась от костра: отскочивший уголек обжег ей руку, и несколько бобов упало в огонь. Мы с Костей начали собирать горячие зерна.

— Вон еще, еще, — закричала Галя. — Смотрите! Он плавится. Это воск!

Действительно, темно-коричневый боб стал светло-желтым и мягким. Костя осторожно разрезал его. Внутри оказался свернутый тугим жгутиком листок папиросной бумаги, покрытый мельчайшими знаками.

— Бинокль! — попросил Петрушенко.

В линзы перевернутого бинокля в верхнем левом углу листка ясно было видно «№8». Дальше шли сплошные ряды цифр.

— Наш шифр! — радостно объявил Костя.

Мы тщательно пересмотрели все зерна. Примерно каждый пятый боб был искусно слеплен из воска. Разложили по порядку тонкие листки. Последний был помечен двадцать девятым номером, но нескольких не оказалось — очевидно, часть бобов сгорела в костре.

— Диктуйте, Александр Николаевич.

Вооружившись биноклем, я стал читать скучные, ничего не говорящие цифры. Записав их, Костя вынул из кармана небольшую книжечку. Теперь диктовал он, а я писал. Колонки цифр превращались в слова и фразы. Минут через сорок перед нами лежало донесение Половцева:

«…и, наконец, обосновался все в том же Остроге у местного ксендза. Думаю здесь перезимовать. Продолжаю работать через разведку союзников…

Гестапо крайне заинтересовано словацким офицером — Репкиным. Перехвачена записка Репкина, устанавливающая его связь с белорусскими партизанами. Гестапо считает его руководителем хорошо законспирированного подполья советской ориентации. Приняты меры к розыску Репкина, но пока тщетные. Со своей стороны пытаюсь связаться с Репкиным. Делаю это деликатно — боюсь спугнуть…

…Потом Станислава послал в Житомир. В его группе должны появиться люди по розыску Репкина. У него, повторяю, большие возможности: его сестра работает в личном секретариате Гиммлера…

…В лесу, под Винницей, — ставка Гитлера. Туда съехалось все высшее командование: решался вопрос о Сталинграде. В сентябре там был генерал Цейлер, кажется, начальник штаба сухопутных войск (уточняю). Информацию его приняли на совещании за основу: русские больше не располагают оперативным резервом — их основные силы израсходованы в летних боях. Гитлер закончил совещание словами: «Пора кончать с этим городом — он превратился в пожирающий фокус. Ответственность за взятие города возложена на командование 6-й армии…

…Прибыли два крупных резидента. Получили задание лично от Гиммлера. Отправляются в словацкую дивизию. Маршрут: Винница — Мозырь. Дата выезда из Винницы на машинах — девятнадцатого-двадцатого ноября. Задача: раскрытие в словацкой дивизии предполагаемого подполья и Репкина. Дополнительное задание — «заняться изучением микробов». (Простите, так зашифровано ваше соединение. Очевидно, потому, что микробы быстро размножаются.)

…Галей доволен: умна, настойчива, достаточно опытна, хорошо умеет носить любую одежду. Несколько раздражает излишняя эмоциональность, но это со временем пройдет. Меня искала и нашла умно, осторожно, с большим тактом настоящего разведчика. Возвращение Гали к вам будет ее «государственным экзаменом». Жду инструкций.

Половцев».

— Да, интересные сведения принесли нам бобы, — задумчиво проговорил Костя. — Вы оказались правы. Александр Николаевич. Старик Половцев действительно опытен. А этого Станислава, — продолжал Костя, — надо непременно перетащить от Половцева. Человек с такими связями — клад. И везет же нам сегодня на словаков… Репкин… Какая чудная фамилия. Уж очень русская… Капитан Репкин — автор листовки. Да, если верить Половцеву, у словаков сложная, запутанная обстановка. Очень запутанная.

— У Половцева бульдожья хватка, — заметил я. — Если уж он вцепился в словацкую дивизию, — ничего не пропустит… Помнишь, Костя, Репкин в листовке писал: «При случае подам голос…

— Вы имеете в виду телефонный звонок? Но ведь звонил Налепка.

— О Репкине среди словаков много разных разговоров, — сказала Галя. — А Налепка — начальник штаба полка. Правда, он какой-то непонятный. На днях был такой случай. Я принесла к нему в кабинет кофе. В это время Налепка разговаривал по телефону и сообщал кому-то, что у него есть перехваченное письмо от капитана Репкина.

— И что дальше? — уцепился за новость Петрушенко.

— У них произошла беда. Партизаны убили словацких солдат, а Репкин будто бы пишет словакам, чтобы не верили этому. Что это фашистская провокация. Что партизаны не хотят проливать кровь своих братьев.

Больше Галя ничего не могла сообщить. Она не слышала конца телефонного разговора.

— А много ли войск в Василевичах? — спросил я.

— Полно. То ли приехали откуда, то ли едут куда? Только сидят в вагонах. Должно быть, они раньше нас хотели отправляться, но тут какая-то шумиха произошла. Отправку войск приостановили. А нас загнали в товарник и пустили вперед…

— Непонятный, ты говоришь, Налепка? — перебил девушку Костя. — Очень понятный! Думал перехитрить партизан. Хотел натравить нас на этот эшелон, а под шумок подтянуть эсэсовцев…

Нашу беседу прервал гонец от Ревы.

— Товарищ Рева приказал передать: из Брагина на Хойники фашисты бросили танки.

— Ну, началось, — сказал я. — Еду в Хойники. Видишь, Галочка, какие у нас дела, и поговорить некогда. Придется в следующий раз…

Поручив Косте проверить, как движутся отряды и обозы к Припяти, и обеспечить возвращение Гали к словакам, я направился к машине.

Операция по форсированию Припяти началась…

Припять позади

Итак, наши отряды завязали бой с фашистским гарнизоном в Хойниках. Хойники — небольшой белорусский город и конечная станция на железной дороге, идущей от Василевичей на юг. Мы знали, что здесь размещается довольно крупный гарнизон, состоящий из немцев и словаков. И все же напали на него. Выгоднее было ударить по врагу раньше, чем он соберется с силами и помешает нам переправляться через Припять. К тому же, пока шел бой, наши обозы могли безопасно двигаться к реке, к Деревне Юревичи, где была назначена переправа.

От Аврамовской в Хойники ведет путаная лесная дорога. По ней и днем нелегко ездить. А сейчас уже наступила ночь. Но Лесин залихватски ведет «татру». Ревин принцип: больше газа — меньше ям! И я не останавливаю шофера: очень хочется скорее быть на месте.

В ночном небе полыхает зарево пожара. Когда мы выехали из лесу, показалось, что вдали извергается могучий вулкан. Огонь бушевал в Хойниках. Но даже в этом фантастическом свете были заметны орудийные вспышки, разрывы снарядов, следы трассирующих пуль.

Петляющая дорога уводит нас в сторону. Пожар остается сначала влево от нас, а вскоре его можно видеть только через заднее стекло машины.

Я недоумеваю, но Лесин уверяет, что другой дороги нет…

Неожиданно свет фар выхватывает из темноты обоз. Останавливаемся и узнаем, что наши партизаны везут из Хойников трофеи. Люди очень возбуждены. Мне с трудом удается прервать их взволнованный рассказ, чтобы расспросить, как идет бой.

— Наши в городе. Отбивают танковые атаки.

— Где Рева?

— Должен быть на станции. Езжайте прямо. Только не сворачивайте вправо, иначе попадете в самый котел.

Машина вихрем мчится к станции. Пламя пожара помогает нам ориентироваться. Вот и Хойники. Стреляют отовсюду: и с противоположной окраины, и со стороны Брагина, так что, еще не доехав до станции, мы оказываемся в огненном кольце разрывов. Ехать дальше нельзя.

Выскакиваю из машины и бегу к станции. За мною Лесин. Реву находим сразу. Он набрасывается на Лесина:

— Ты что же, растяпа, свет в машине оставил! — И вдруг Павел рассмеялся. — Дывись, Александр, фриц вашу машину, видно, за свой танк принял. Перестал палить в эту сторону.

И действительно, противник перенес огонь.

— Как дела?

— Возмутительно! Боровик пропустил из Брагина фашистские танки. Вот и чухаемся теперь с ними больше часу. Фрицы зашли в тыл отряду Федорова. Но Федоров выкрутился и сам пролез за их спину. В общем, сложилась такая дурацкая ситуация: танки разорвали отряд Федорова на две части, а федоровцы расстроили боевые порядки гитлеровцев. Не поймешь, кто у кого в кольце.

— Где Богатырь?

— Да там, у комендатуры, будь она проклята! Никак к ней не подступишься. Кругом забор, только ворота открыты. А фрицы пристрелялись, бьют оттуда, спасу нет. Кочетков начал разбирать забор, понес потери… -Голос Ревы зазвучал как-то невнятно, и я едва разбираю последние слова: — И сам погиб…

— Убит?..

Кочетков — наша гордость. Скромный, смелый, настойчивый, он отличался удивительной отвагой. Кочеткову с бойцами достаточно было уцепиться хотя бы за один дом, и тогда считай, что взята вся улица.

— И на кой черт понадобилась вам эта комендатура? — не выдерживаю я. — Другого решения нельзя было принять? Только лезть напролом?

— Да ведь он сам полез, — с болью отзывается Рева.

— Пошли за Богатырем!

Отправив связного, Павел Рева говорит:

— А Кочеткова мы потеряли из-за этих словаков… Понимаешь, на станции стоял словацкий взвод. Они без боя отдали станцию и отошли к центру. Мы следом. Думали ворваться в комендатуру. А с другой стороны к центру уже подтягивался Федоров. Словаки нырнули во двор комендатуры. Ты только послушай, что те фашистские гады сделали. Пропустили во двор словаков и открыли по ним огонь. Словаки лежат, а их в упор расстреливают. Слышим крики: «Братья, помогите…» А мы никак ворваться не можем. Тут Кочетков и не выдержал… Хорошо, еще Богатыря не потеряли. Он рядом был…

— Вот она трагедия «нейтральных»! С немцами идти не хотят, с нами не решаются. В этой войне нет нейтральных, — невольно вырывается у меня.

— Да, словаки оказались между двух огней, — соглашается Павел.

Появляется Богатырь.

— Знаешь, Александр, танки нам всю операцию испоганили, — еще издали говорит он, вытирая потное, усталое лицо.

— Пусть Боровик отвечает за то, что пропустил их к нам в тыл, — взрывается Рева.

— Подожди горячиться! — останавливает его Богатырь. — Прибыл связной от Боровика. Боровик правильно сработал. Рассказывай, Спорихин, — обращается Богатырь к связному и раскрывает планшет с картой.

— Вот тут, — показывает по карте Спорихин, — на наших минах взорвалось два танка. За ними шла пехота. Мы два часа вели с ней бой. А в это время другие танки пошли обходной дорогой. Наш командир заметил это и бросил наперерез роту во главе с начальником штаба Ушаковым. Наши оторвали пехоту от танков и успели заминировать дорогу. Один танк решил возвратиться, чтобы выручить пехоту. И сразу попал на мину.

— Тогда понятно, почему они там крутятся, — уже миролюбиво говорит Рева, — Ну оттуда им не выбраться до рассвета, побоятся. Пусть покрутятся, пока не кончатся горючее и боеприпасы, тогда мы их возьмем, как рыбку сачком. Горючего у меня теперь много. На танках двинем за Припять, — уже совсем повеселев, заканчивает Рева.

После короткого доклада Богатыря картина проясняется. Богатырь и Рева еще до моего приезда решили возобновить наступление на центр Хойников и уже подтянули подразделения к исходному рубежу.

Втроем мы спускаемся в низину, где расположена комендатура. Первой в наступление пошла рота Смирнова. Под прикрытием станковых пулеметов и орудий партизаны подползают к воротам. Противник молчит. Но вот наши пытаются разбить забор, и шквальный огонь заставляет бойцов залечь.

— Отползайте за забор, — кричу я. — Отходите под прикрытие!..

Будзиловский усиливает огонь нашей артиллерии, но противник, видимо, надежно упрятал свои огневые точки.

К нам подбегает с ручным пулеметом Яркин.

— Разрешите зайти фрицам в тыл?

— Подождите, разведать надо, — останавливаю его.

— Там раненые словаки стонут, — нетерпеливо говорит Яркин.

«Надо спасать их, — молнией мелькает мысль. — Но это наверняка новые потери. Что делать?»

Подзываю командира третьей роты Чижова. Ставлю ему задачу: любой ценой пробиться на соединение с Федоровым. чтобы попробовать взять комендатуру с другой стороны.

— На проческу улиц и дворов пойдет за тобой первая рота, — говорю Чижову. — Кто командует ею вместо Кочеткова? — спрашиваю Реву.

— Пока Свиридов и Артюхов.

Чижов убегает. Появляются Свиридов и Артюхов. До сегодняшней ночи Свиридов командовал взводом, а Артюхов был политруком в роте Кочеткова. Оба партизана очень подавлены.

— Я все понимаю, товарищи… Но сейчас не время давать волю настроению. Может рота идти в бой?

— Конечно! Рвутся отомстить за своего командира.

Бой закипел с новой силой. Немцы повсюду отступали, только в здании комендатуры все еще держались. Мы так и не взяли ее. Это была настоящая крепость, и наши маломощные артиллерийские средства не смогли ее разрушить.

Вообще, как правило, немцы выбирали для комендатур прочные каменные здания и хорошо укрепляли их. Эти маленькие крепости можно было взять или с ходу, или в результате правильной осады. Для осады у нас не было времени, а с ходу взять не удалось…

Время шло к рассвету, и нам пора было уходить. Отряд Боровика, остановивший на лесных дорогах немецкие подкрепления, дрался из последних сил. Боровик слал гонца за гонцом и сообщал, что долго не продержится.

Если к фашистам подойдет подкрепление, они не отстанут от нас. Днем партизаны не смогут отойти скрытно. Фашисты будут преследовать нас до самой Припяти и попытаются помешать переправе.

Так бывало на войне, особенно у партизан. Возьмут с боем, с жертвами город или село и вынуждены его оставлять. Ничего не поделаешь. Надо! В бою за Хойники мы сделали свое дело: крепко потрепали врага, раздобыли необходимое нам продовольствие и одежду, да и наши обозы за ночь благополучно дошли до реки. Пора было двигаться к реке и нам.

Мы увозили из Хойников трофеи. Но мы увозили с собой и дорогих друзей, павших в этом бою.

Не оставили мы гитлеровцам и убитых словацких солдат…

Костя Петрушенко, взяв с собой Галю и Рудольфа, ушел за Припять. Зачем? Этого никто не знал. И никто не мог ответить нам на этот вопрос, когда мы с Богатырем приехали в Юревичи, где была назначена переправа.

Следует пояснить, что Петрушенко был офицером Красной Армии, прикомандированным к нашему соединению, и занимался партизанской разведкой. Видимо, и в этот раз его отсутствие было связано с какими-то неотложными делами.

Переправа велась далеко от села, к мы, лихо промчавшись через голое, ровное поле, подкатили на своей «татре» прямо к реке.

Припять серебрилась под звездным небом широкой ледяной лентой.

— Вот выбрали переправу! — с досадой сказал я Богатырю. — Неужели не нашлось на реке места поуже?

— Теперь это безразлично, — резонно ответил Богатырь. — Можем считать, что мы на Житомирщине.

— Не говори «гоп», пока не перескочишь…

От сгрудившихся на берегу повозок к нам спешит командир отряда Таратуто. Ему было поручено наладить переправу.

— Очень хороший лед, — восторженно, еще издали начинает он. — Пешком через всю Припять ходим.

— Почему так далеко спустились от Юревичей? Там ведь уже. Раза в три увеличили себе работу.

Таратуто резко поворачивается к реке и, показывая на узкое русло суковатой палкой, которой он определял прочность льда, отвечает:

— В тех местах такие водовороты, что и зимой не замерзают.

На другом берегу, в деревне Барбарово, зажглись огни. Их становилось все больше. Деревня как будто растет на глазах.

— Куда ушел Петрушенко? — спрашиваю Таратуту.

— Не знаю. В Барбарове его нет. Там только Иванов со своей пехотой. Константин Петрович мне сказал, что встретимся в урочище Чертень. А совсем недавно здесь появился Пермяков. Ну тот самый, что был у нас на Днепре, — разведчик из Москвы. Так он будто повстречал Константина Петровича, и тот сказал, что идет к Варшаве.

— Этого не может быть! — вырвалось у меня.

— Все может быть, — отозвался Богатырь. — Петрушенко знает, что ты ему своих разведчиков не даешь. А ему, возможно, нужна группа — он ведь тебе не докладывал, какое задание получил?

— Иванов дал ему взвод Талахадзе, — нечаянно подлил масла в огонь Таратуто.

Все во мне клокотало от возмущения. Я готов был снарядить погоню, чтобы вернуть партизан, самовольно уведенных Костей. А тут еще опять Пермяков! Точно так же он неожиданно появился и на Днепре. «Парашютист. Прибыл со специальным заданием». — отрекомендовался он. Мы сейчас же запросили Москву. Подтверждение получили совсем недавно. Но при этом нас почему-то просили проверить еще раз разведданные этого офицера.

Пермяков, точно призрак, преследовал нас. И не скрою, у меня к нему не лежала душа. То ли потому, что он держался чересчур высокомерно и напыщенно. То ли потому, что в ого глазах не было радости, когда встретился с партизанами. Настораживало и то, что он слишком настойчиво убеждал меня в Лоеве, будто знает провокаторов в словацких частях…

— Николай Васильевич, — обратился я к Таратуте, — прикажите найти мне этого Пермякова.

Таратуто направился к группе партизан, возившихся на берегу.

— Салют полководцам! — раздался вскоре возле нас голос Пермякова. — Прежде всего, поздравляю со взятием Хойников! — Он горячо пожал нам руку, — А теперь разрешите высказать свое восхищение дерзким рейдом на Варшаву. Надеюсь вы, товарищ Сабуров, не будете скрывать от меня свой маршрут?

— Конечно, — на всякий случай поддержал я этот бредовый разговор. — Откуда вы узнали, если это не секрет?

— Что за вопрос? Даже сам Калашников доверяет Пермякову, — сказал он гордо и как бы сочувствуя мне, добавил: — не огорчайтесь, он просто хорошо меня знает. А вы, видно, человек скрытный. Хотя в наших условиях иначе нельзя… Хвалю, командир, хвалю!

Я остановил его довольно резко, но он ничуть не смутился.

— Искренне хвалю вас, — продолжал Пермяков. — Несколько часов назад видел Петрушенко. Спросите, что я ему сказал? Если бы о таком рейде узнал покойный Суворов, он бы в гробу перевернулся!

Я сразу понял все. Видно, Петрушенко что-то «загнул» о рейде на Варшаву. А Пермяков делает вид, что узнал об этом от какого-то Калашникова. Но кто такой Калашников? У нас был Калашников — командир взвода. Не на него ли ссылается разведчик?

— А насчет Калашникова вы бросьте! Это вам Петрушенко раскрыл наши карты.

— Не верите? — задиристо спросил Пермяков. — Калашников даже разрешил мне присутствовать на заседании бюро.

— Какого бюро? — вступил в разговор Богатырь.

— На бюро Киевского подпольного обкома партии. А Калашников его первый секретарь. Вы разве не знаете? Он очень сожалеет, что не может сейчас с вами встретиться.

— Мы тоже очень сожалеем, — попытался я придать искренность своему голосу. — Хотя даже в наших условиях для такой встречи не может быть препятствий.

— Вот это по-моему! — радостно откликнулся Пермяков. — Давайте договоримся, где и когда организуем встречу, а я постараюсь быстро смотаться к Калашникову.

Я пожал плечами. О Калашникове я ничего не знал, а Пермякову просто не верил.

— Вы что же. прибыли сюда только за этим?

— Нет, зачем? Это попутно. Я иду на связь с белорусами. Калашников поручил мне также найти Репкина и связаться с ним.

— А Репкин тоже секретарь обкома? — как можно наивнее спросил я.

— Вы что? Не слыхали о Репкине? Невероятно! Это какой-то хорошо законспирированный подпольщик-словак. Есть сведения, что он держит связь с белорусскими партизанами. А осенью сорок первого года пытался наладить связь с киевским подпольем… — Немного подумав. Пермяков добавил. — А как у вас насчет связей со словаками?

Боясь, чтобы не проговорился стоявший тут же Таратуто, я поспешил ответить:

— У нас нет времени заниматься делами оккупационных войск, искать законспирированное у них подполье. Мы бьем врага… А вот встретиться с Киевским обкомом партии очень желательно. Помогите.

— Конечно. Я немедленно займусь этим. Только где потом вас найти?

— Если не помешают, мы дней пять будем отдыхать в Барбарове.

На лицах Богатыря и Таратуты отразилось явное недоумение, но они ничего не спросили.

— Хорошо! — заключил Пермяков — Я действую. Думаю, что будете отдыхать спокойно. Тут такая дыра, можно располагаться даже на месяц. Большой умник тот, кто придумал этот маршрут!

— Давайте договоримся, куда посылать на встречу наших связных, — прервал я неуемные восторги Пермякова.

Надо сказать, что в ходе разговора я заметил, как менялся Пермяков. Он начисто отбросил прежнее высокомерие, перестал туманно намекать на свои дела, начал проявлять большой интерес к нашим. В прошлую встречу все было иначе. Эта перемена очень настораживала.

Мы договорились о свидании Пермякова с нашим связным в Мухоедовских лесах.

— Помните: черед два дня я обязательно буду в тех местах и найду ваших людей, — заверил нас Пермяков.

— Ты что, действительно решил устраивать пятидневный отдых? — набросился на меня Богатырь, как только ушел Пермяков. — А как Житомирщина?

— Успокойся! — дружески похлопал я по плечу Захара. — Это только психологический прием. Если существует и действует Киевский подпольным обком партии, и мы сможем связаться с ним — получим надежную опору. Если же Пермяков хвастается или задумал подлость, то все равно он должен будет организовать какую-то встречу. А в Мухоедовские леса мы пошлем, конечно, не связных. Пошлем отряд с радиостанцией.

— Они там и без Пермякова, возможно, найдут нити к обкому, — как всегда, с полуслова понял меня Богатырь.

— И еще одно, — продолжал я. — Соединение временно расчленим на несколько ударных групп и уйдем в разных направлениях.

— У тебя серьезные подозрения относительно Пермякова?

— Черт его знает… И да, и нет. А осторожность не помешает.

— Таков закон леса, как говорят наши бойцы, — согласился Богатырь. И, обратившись к Таратуте, спросил: — Когда начнем переправлять обозы?

— Делаем настил из хвороста, заливаем водой из пожарного насоса — достали в Юревичах. К утру укрепим лед. Пройдут, как по асфальту.

— Хорошо бы поторопиться, — добавил я. — Наши отряды отходят из Хойников прямо к переправе…

День был морозный, но пасмурный. Переправа шла спокойно. Гитлеровцы, видимо, потеряли наши следы.

— Еще два словацких солдата явились к нам, — доложил Селивоненко, когда он перебрался на западный берег Припяти.

— Позовите их сюда!

Но прежде чем подошли словаки, я услышал веселый голос Ревы:

— Ну шо, Александр, Рева ж правду казав: интернациональный батальон у нас буде! А наш Селивоненко хочь и дядя довгий, а далеко заглянуть зразу не змиг.

— Тебе бы только речи произносить! У кого слова, у кого дела. Рева прогнозы дает на манер бюро погоды, а я уже зачислил словаков в свой отряд, — съязвил Селивоненко.

Через несколько минут мне представили солдат. Один — щуплый, невысокого роста, назвался Юрием Пухким. Другой — плечистый, светловолосый — Карелом Томащиком. Оба из 101-го полка. Пухкий плохо знал русский язык. Зато Томащик говорил довольно сносно.

— Что вас заставило перейти к партизанам? — спросили.

— Не дезертируешь, то не повернешь оружие против врага, — ответил Томащик. И тут же быстро заговорил на родном языке, видимо, переводил наш разговор товарищу. Тот согласно закивал головой, что-то сказал в ответ. Томащик улыбнулся и перевел:

— Юрий говорит: надоело быть колесами для фашистского воза. У нас в полку офицер Чембалык называет солдат колесами. Он хоть и контрфашист, а проповедует, что, куда дышло ведет, туда и колеса, хоть и скрипят, но крутятся, бо шумят.

— Який же ваш Чембалык антифашист, колы солдат колесами называет и хочет, чтобы вы крутились у фашистскому вози! — вставил Рева.

— Про то, что он контрфашист, я от других слышал. А про колеса — это он мне сам долбил.

— А что про солдат говорит Налепка? — спросил я.

— Про него я мало что знаю. Ходят слухи, что хотя он сам словак, но чехов и русских очень любит. И еще будто пояснял, что не скрипеть надо солдату, а воевать с умом. Добре о нем люди кажут.

Опять одно и то же: говорят, говорят… Может быть, добрые слухи о Налепке распускает гестапо?..

А на льду между тем стало пустынно: поток людей прервался, переправлялась наша артиллерия.

Одно 76-миллиметровое орудие партизаны благополучно вытащили на наш берег. Другое — только подползало к середине реки. Его тоже волокли два дюжих коня. Никита Самошкин с видом заправского водителя сидел, судорожно вцепившись в лафет, словно готов был в случае чего пойти ко дну вместе со своей пушкой.

В морозном воздухе послышался монотонный гул. Прямо к переправе шел на бреющем полете двухмоторный самолет.

— Почему молчат зенитные пулеметы? — крикнул я Реве, и его как ветром сдуло.

Самолет описал над нами круг, снизился так. что мы ясно увидели пилота, и повернул к восточному берегу, к тому месту, где сползала к реке наша «татра».

Лесин разогнал машину и вел ее на большой скорости. На середине реки лед стал заметно прогибаться, передок машины вздыбился, скорость упала. Машина вот-вот провалится. Но тут неистово взревел мотор, и под одобрительные возгласы партизан «татра» благополучно выскочила на противоположный берег.

А по замерзшей реке все еще ползла пушка Никиты Самошкина. Самолет сделал новый заход с севера и, снизившись, начал обстреливать улицы Барбарова.

Ударили наши зенитные и ручные пулеметы. Стальной стервятник грохнулся на лед. Разметав по сторонам глыбы льда, к небу взлетел огромный фонтан воды.

Гибель воздушного пирата здесь, в глубоком тылу врага, на глазах у тысяч людей, была поистине символичной.

Ликующие крики неслись из деревни. Партизаны, женщины, старики, дети — все бросились к реке. Обгоняя их, пронесся Лесин на своей «татре». Я тоже побежал к месту падения самолета. О случившемся напоминали только огромная прорубь и разбросанные вокруг куски льда.

— Ну, як тебе нравится, Александр, — послышался смешливый голос Ревы. — Прилетел гитлеровский летун… и под лед. Чистая работа: ниякого хлама и нияких следов… А ты не верил в мой пулемет!

Я не успел ответить Павлу. До нас донесся взволнованный крик:

— Самошкин утонул! Орудие провалилось…

Мы с Ревой бросились к машине, чтобы вернуться на переправу. Открыли дверцу к остолбенели: «утопленник», удобно расположившись на сиденье, спокойно выжимал портянки.

— Как ты сюда попал? Тебя же в реке ищут! — набросился Рева на Никиту Самошкина, словно тот был виноват, что успел выбраться из воды.

— Так меня Лесин пригласил, — невозмутимо сказал артиллерийский ездовой.

— А где твоя пушка?

— Держался за нее сколько мог, — вздохнув, ответил Самошкин — Сам чуть под лед не ушел…

Мы сели в машину и двинулись к переправе. Радостно встретили партизаны живого и невредимого Самошкина. Начальник артиллерии Будзиловский доложил, что лошади уже на берегу, канат выдержал, и пушку вытянут…

На следующий день переправа была закончена. Отныне западный берег стал «нашей землей», а свою землю нужно знать. Поэтому мы с Лесиным изрядно поколесили с утра по лесным дорогам.

Мы уже возвращались в Барбарово, когда заметили, что с противоположной стороны, в деревню въезжают четыре машины.

— Фашисты, — шепотом произнес Лесин.

Машины спокойно вошли в Барбарово и повернули на улицу, ведущую к нашему штабу.

Лесин прибавил газу, к мы подъехали к штабу почти следом за машинами. Даем сигнал. Распахиваются ворота. Во дворе немецкий офицер и двое солдат… Мы хватаемся за автоматы. На крыльце появляется Костя Петрушенко.

— Знакомьтесь! Немецкий офицер Станислав, которым вы интересовались. А это командир местной партизанской группы железнодорожник Яворский и товарищ из его группы, — представляет Костя «немецких солдат».

Я молча жму протянутые руки, приглашаю гостей в дом.

— Откуда вы? — спросил я у Яворского.

— Из Бердичева. А сейчас с группой действую под Славутой.

— Под Славутой? — машинально переспросил я, думая о Бердичеве.

Город Бердичев мне хорошо знаком. До войны в нем стояла часть, где я служил, а еще раньше в селе Половецком, Бердического района, был председателем колхоза. Там у меня осталось много хороших знакомых. Оказалось, что некоторых из них знал и Яворский.

— Александр Николаевич, простите, что вмешиваюсь, — прервал наш разговор Петрушенко. — Сдается мне, что товарищ Яворский — тот самый подпольщик, с которым на станции Бердичев был связан Юзеф Майор.

— А вы его знаете? — встрепенулся Яворский.

— Пошлите за Юзефом, — говорю я Петрушенко.

Так он жив? Он у вас? — радостно произносит Яворский. Венгр, лейтенант? Очень хороший, несгибаемой воли человек. Около двух суток пытали его в гестапо. Но о нашей организации он ничего не сказал. Потом мы потеряли его из виду. По правде сказать, не до него было…

И Яворский с болью рассказывает о разгроме своей организации. Вспоминает события, называет фамилии погибших и зверски замученных врагом товарищей.

— Что у них за матери? И каким молоком вскормили эту фашистскую погань? — мрачно заканчивает он.

Невольно смотрю на немецкого офицера, носящего кличку Станислав.

— Да, я знаю русский язык, — спокойно говорит он.

— А в чем причина провала вашей организации? — спрашиваю я. — Неосторожность или предательство?

— Вероятно, и то, и другое, — подавленно отвечает Яворский. — Доверились многим… После того как нам удалось заморозить паровозы, начались массовые аресты. Арестованным, конечно, не было известно, кто совершил диверсию. Но некоторые знали нас.

В разговор включается Станислав:

— Порядок, установленный фюрером, и произвол комендантов делают и невиновного виноватым. Достаточно подозрения, чтобы оказаться в тюрьме или даже быть расстрелянным. Властям легче уничтожить человека, чем думать — кто он.

Станислав говорит медленно, тихо. Но в словах его большая внутренняя сила. Видимо, он пытается убедить нас в его истинном отношении к фашистам.

— Закурите, легче будет… — протягивает он Яворскому свой портсигар. — Борцам Сопротивления нельзя падать духом. Борец тем и отличается, что умеет переживать неудачи.

Меня немного коробит его декларативный тон. Станислав, словно заметив это, настораживается и обращается ко мне:

— Правильно ли я говорю?

— Правильно. Подпольщик должен извлекать уроки из неудач.

— Я не признаю неудач, — заявляет Станислав. — Пусть я еще молодой борец за свободу своего народа, но верю в свою силу. Слабым себя никогда не чувствовал. Тяжело бывает, а добиваюсь пусть небольших, но обязательных успехов, даже в неудачах.

— Ну а что заставило вас лично пойти на связь с партизанами?

— Многое… Но больше всего меня поразили ваши люди, ваша земля… Наш народ снова оказался обманутым. Я дезертировал с фронта не потому, что боялся смерти. Ушел потому, что с Германией Гитлера мне не по пути.

— И вы решили воевать против своих?

— Нет. Я буду ставить под удар чужих — гестапо, жандармерию, СС и комендантов, гебитскомиссаров — всю нечисть Германии. Солдаты наших обычных войск — одурманенные люди. Им надо помочь спастись. И в этом я тоже вижу свою задачу.

Станислав рассказал, что его сестра работает в канцелярии Гиммлера. Она достала гестаповские документы. В последнее время он жил под чужой фамилией и был прикомандирован к рейхскомиссариату гаулейтера Коха в Ровно. Благодаря своим документам Станислав разъезжал повсюду. В одной из поездок он связался с ксендзом в Остроге и с Половцевым. Затем случайно установил связь с Яворским, тот оказывал ему неоценимые услуги. Яворский и привел его к нам.

В конце нашей беседы появился Юзеф Майор. Трудно описать его встречу с Яворским. Их долгое молчаливое объятие, взволнованные лица и скупые мужские слезы говорили о многом.

Мы оставили Яворского с Юзефом и предложили Станиславу закусить с дороги, а сами с Петрушенко прошли в соседнюю комнату.

Кстати о Юзефе.

Наш венгерский друг ни минуты не мог жить без дела. Зачастил к пушкарям, понравилось ему у них, и он упросил, чтобы его зачислили в артгруппу. Он побывал во многих боях, показал себя беззаветно храбрым человеком.

Однажды несколько наших бойцов попали в засаду. Услышав перестрелку, Юзеф первым кинулся на выручку товарищей. В лесу он увидел страшную картину: гитлеровцы зверски пытали раненых партизан. Юзеф выскочил из кустов, бросил в палачей одну гранату, другую. Выхватил пистолет. Он дрался до последнего патрона. Последний приберег для себя.

Борис Гуд со своими бойцами мчался во весь дух к месту боя. Но венгерского друга они нашли уже мертвым. Партизаны похоронили его с почестями, подобающими герою.

Братья Гуды списались с земляками отважного венгра, с его сестрой Эммой и братом Шандором. Мы звали Майора Юзефом, правильное же его имя Йожеф. Родился он в 1918 году в Пилишеентване. В родных местах помнят его — он всегда был отважен и справедлив. А когда узнали о героической борьбе Йожефа Майора в рядах советских партизан, имя его приобрело в Венгрии огромную популярность.

Недавно я получил письмо от генерального секретаря Венгерского Союза партизан товарища Иштвана Габора. Он сообщил, что материалы, присланные мной и братьями Гудами, помогли выяснить много новых ценных сведений о жизни венгерского патриота. Письмо заканчивается словами:

«Еще раз выражаем Вам благодарность за помощь, оказанную в сборе точных данных о погибшем смертью героя доблестном сыне нашего народа Йожефе Майоре и в увековечении его памяти».

На полу лежала новая, только что склеенная из нескольких листов карта. Ни одной отметки не сделал еще на ней штабной карандаш. На карте были обозначены девять оккупированных врагом областей Правобережья Днепра, где нам предстояло разжечь огонь партизанской борьбы.

— Слушай, Костя, что это за очередное таинственное исчезновение?

Вместо ответа он расхохотался.

— Товарищ Петрушенко…

— Ну зачем сердиться, Александр Николаевич? Я таких акул вам доставил!

— Это ты о Станиславе и Яворском?.. А где Галя? Куда девался Рудольф Меченец?

Петрушенко хитро улыбнулся.

— Галю словацкое начальство отпустило только на двое суток, пришлось срочно отправить ее обратно. Рудольф здесь. Поехал с пленными в комендатуру. Вы лучше посмотрите вот это…

Костя молча передал мне пакет в плотной черной бумаге. Повертев пакет в руках, я достал из него два конверта и две книжицы. В одном конверте были справки на немецком языке. В другом — фотографии одного и того же человека, снятого в разные годы жизни и в разной одежде.

Раскрыл красную книжицу — опять снят тот же человек, но только уже пожилым и с бородкой.

— Обратите внимание на печати — их четыре, — сказал Костя. — В верхнем углу слева — печать гестапо. Она означает, что этому господину обязаны содействовать все коменданты. Вверху справа — печать абвера. Это дает право требовать любую помощь у контрразведки и воинских частей. Третья — печать начальника жандармерии немецкой империи. И наконец, последняя печать — рейхскомиссариата восточных областей. Это уже команда всем гебитскомиссарам.

— Да, владелец книжечки — большая персона, — согласился я.

— Он личный резидент Гиммлера по кличке Морской Кот. Второй шпион — женщина. Документов на нее нет. Имеется только справка, удостоверяющая, что она переводчица.

— Станислав утверждает, что она тоже крупный резидент. Он и сообщил, в какое время проедут резиденты, сопровождаемые словацкими солдатами. Тут уже пришлось потрудиться ребятам из взвода нашего Талахадзе.

— Результаты мне уже известны!

— Вы, конечно, поняли, что это за птицы? Им предстояло раскрыть в словацкой дивизии антифашистское подполье.

— Крепко, видимо, насолили Гитлеру эти словаки…

— А наш Рудольф — настоящий орел. Видели бы вы, как он действовал в этой операции!

— Рад, что мы не ошиблись в Меченце. Хороший из него будет партизан. К нам, между прочим, перешли еще два его земляка… — Я вспомнил разговор на переправе, и тут же перед глазами встал Пермяков.

— Кстати, почему ты сказал Пермякову, что идешь Варшаве?

— Плутоватый он человек. Я и наговорил невесть что. Пусть распутывается сам… А вы с ним тоже встречались?

— Было дело. Заявился на переправу.

— И вы сказали ему о настоящем маршруте? — встревожился Петрушенко.

— Нет. Разговор шел о другом.

Я коротко рассказал Косте о Киевском обкоме партии, о Калашникове, о предстоящей с ним встрече и о том, что Калашников думает через Пермякова связаться с Репкиным.

Петрушенко очень внимательно выслушал меня.

— Очень странно все это, Александр Николаевич. Уж больно настойчиво предлагает Пермяков свои услуги. А его вроде бы не за этим в немецкий тыл посылали…

В комнату вошли Бородачев и Станислав. Наш начальник штаба развернул карту, и Станислав стал объяснять, где расположены гарнизоны противника. Признаюсь, нам стало очень невесело, когда узнали, сколько фашистских войск в Овруче, Коростене, Житомире, Бердичеве и в Винницкой области.

— Значит, мы попадаем в зону резервов ставки гитлеровского командования? — спросил Бородачев, нанося все данные на карту.

— Ставка находится в лесу возле Винницы, — снова подтвердил Станислав.

Мы с Бородачевым долго и подробно расспрашивали Станислава об обстановке в интересующих нас районах, о численности противника, вооружении. А Петрушенко нет-нет да и закидывал вопросы о Репкине, о словаках, о возможностях установления связи с ними.

— Вот что, Илья Иванович, — обратился я к Бородачеву. — Нечего терять время. Пора ставить задачу командирам.

— Пора, — откликнулся Бородачев, поглядывая на часы.

Мы поблагодарили Станислава и предложили ему отдохнуть.

Стали собираться командиры. Пришел комиссар с пачкой свежих листовок, пахнущих типографской краской. В одной из них — обращение к словакам с призывом переходить к партизанам. Под обращением подписи словацких солдат Томащика, Пухкого, Меченца. В другой — ультиматум полиции с броским заголовком: «Слушайте, вы, предатели!»

На совещании командиров, которое началось через несколько минут, шел большой разговор. Нам было ясно, что нельзя рисковать, нельзя вступать в открытый бой с превосходящими силами врага. Надо было запутать противника. К тому же для создания партизанского края требовалось установить связи с подпольными партийными организациями, с местными партизанскими отрядами, с населением.

И мы приняли решение.

Отряд Селивоненко направить в Киевскую область, поручив ему и связь с Пермяковым.

Отряду Боровика — двинуться в обход на железнодорожную станцию Словечня, выйти к мостам между Овручем и Ельском и разрушить их.

Отряд Федорова получил задачу захватить райцентр Наровля, а отряд Иванова — станцию Чихалевичи (между Ельском и Мозырем).

Отряд Ревы должен был отправиться в село Скородное.

Наш штаб с отрядами Таратуты, Шитова и всеми обозами решили двинуть в район города Ельска. Мы приближались к тем местам, где предстояло действовать. Так было решено на совещании партизанских командиров с руководителями партии и правительства в Кремле. В этом же районе должна находиться и посадочная площадка, которую мы сможем использовать для приема самолетов с Большой земли. Сюда после выполнения боевых заданий предстояло собраться всем отрядам, за исключением отряда Селивоненко.

Так начиналась наша жизнь за Припятью…

Прежде чем покинуть Барбарово и тронуться в путь, мы похоронили на прибрежном холме, у реки, товарищей, павших в бою за переправу через Припять.

Немного поодаль мы схоронили словацких солдат, которых нам удалось вынести из Хойников. Словаки тоже погибли от фашистских пуль: в том бою мы не стреляли в них, как они не стреляли в нас.

Отзвучали скупые слова прощания, смолкло эхо траурного салюта, отряды построились к походу. Торжественным маршем прошли они мимо дорогой братской могилы. Им предстояли новые бои с врагом.

Не скорбь и уныние вызывал этот траурный марш. Он будил волю к победе. Теперь каждый должен был воевать не только за себя, но и за погибшего друга. Так мертвые оставались в строю живых.

Обживаем новые места

Темная ночь. Наш штаб вместе с отрядами Таратуты и Шитова медленно движется к Ельску. Время от времени мы с Бородачевым в сопровождении конных автоматчиков отъезжаем на «татре» в сторону и осматриваемся.

Позади пылает зарево. Это значит, что отряд Федорова освобождает от фашистов город Наровлю. Слева, там, где раскинулись Мухоедовские леса, словно северное сияние, мерцают отблески артиллерийских залпов. Это отряд Селивоненко, продвигающийся на Киевщину, растревожил осиное гнездо. Справа, от железнодорожной станции Михалевичи, доносится легкая перестрелка. Видимо, заканчивает бой отряд Иванова.

Мощный взрыв сотрясает землю.

— Молодец Боровик! — радостно кричит Бородачев. — Уже хозяйничает в Словечне.

Вот он, наш план, в действии!..

Рева с отрядом двигался впереди нас. Там было спокойно, и я решил немного вздремнуть. Не успел забраться в свою брезентовую кибитку, полог приподнял Костя Петрушенко.

— Галя пришла!

Это известие и обрадовало и насторожило меня.

— Почему ты здесь? Как нас нашла?

— Нашла случайно… А вот почему оказалась здесь — это целая история. Налепка послал меня за мамой и бабушкой. Их надо везти в Ельск…

— Погоди. Откуда у тебя появились здесь родственники?

— В Ельск переезжает штаб сто первого полка. Я должна работать по-прежнему в штабной столовой. А вы же знаете, что я наговорила Налепке.

Наконец-то я понял. В прошлый раз Галя уезжала к нам под предлогом свиданий с больной матерью. Налепка, видимо, не поверил этой версии и предложил ей привезти мать.

— Вот оно что! Не расстраивайся. Петрушенко подыщет тебе родственников… А как к тебе относится Налепка?

— Очень хорошо. Но у них там серьезный переполох. Всех взвинтил приход нашего соединения.

— А ну расскажи толком.

— Фашисты готовят большое наступление. Приехал генерал из Германии. Сказал, что из Берлина сюда перебрасывают дивизию жандармерии, а из Югославии — дивизию СС. Словакам тоже приказано участвовать в этой… акции.

— Откуда тебе все эта известно? — недоверчиво спросил я. — Не говорят же об этом офицеры в столовой, да еще в присутствии официантки?

— Налепка приказал принести ему в кабинет кофе. Когда я зашла, он с кем-то заговорил по телефону по-русски. Речь и шла об этой акции. Я хотела удалиться, но капитан не позволил. Так и услышала весь разговор… А потом, когда я уже уходила, появился солдат-телефонист: «Приказано починить ваш телефон, господин капитан». «Пожалуйста. — ответил Налепка, — он не работает». И при этом посмотрел на меня… Понимаете? Он не по телефону говорил. Он это мне рассказывал.

Опять этот странный Налепка. Но что за стиль? Какую игру он ведет? Уж очень все это невероятно, чтобы быть правдой.

— А вы, Галя, верите тому, что узнали? — спросил Петрушенко.

— Верю. Капитан даже просил меня подобрать людей, хорошо знающих лес. Якобы им понадобится проводники. Рассказал, какие места его интересуют. Дал мне список маршрутов, по которым пойдут войска в здешних лесах. Потом отрезал от списка северную и западную части. «Здесь будут наступать немцы. Они сами подберут проводников». Отрезанные листки смял и бросил в вазу с печеньем, которую я принесла. «Печенья, мол, я не кушаю, возьмите себе». Вот, — и Галя протянула мне тщательно свернутые кусочки бумаги.

— Он наверняка проверяет тебя, Галя, заволновался я. — Будь очень осторожна!

Я невольно вспомнил нашу отважную разведчицу Марию Гутареву, много сделавшую для соединения в Брянских лесах. Гутарева сумела добиться доверия у немецкого полковника Сахарова, которого специально прислали для борьбы с партизанами. Это был опытный, жестокий и очень коварный враг. Мы не раз предупреждали Мусю об опасности. Но девушка пренебрегла осторожностью. И погибла.

Словно угадав ход моих мыслей, Галя сказала:

— Я смотрю в оба. Это я здесь такая простая. Но там…

— А как ведет себя Чембалык?

— О, это совсем другой человек, Александр Николаевич. Скользкий и непонятный.

— Ну ладно, Галя, отдыхай. А Константин Петрович тебе родню подберет…

Оставшись один, я просмотрел записки, принесенные Галей. С трудом разбирал словацкий текст, но все же понял, что в том направлении, куда двигались мы, должен действовать батальон под командованием Чембалыка.

«А что, если написать ему письмо? Послать ультиматум?»

— Позовите комиссара, — попросил я связных.

Богатырю понравилась моя мысль, и мы тут же принялись за письмо. Выглядело оно так:

«Фашистские войска на Восточном фронте несут большие потери в живой силе и технике. Немцы прикрываются войсками Венгрии, Румынии, Чехословакии и их же используют в тылу для борьбы с партизанами… Вы, как командир, отвечающий за судьбу своих солдат и их семей, должны понять, что вам придется отчитываться перед своим народом за каждого убитого и искалеченного солдата. Продолжать помогать фашистской Германии не только бесцельно, но и преступно. Мы, партизаны, предлагаем вам принять окончательное решение. Или вы будете продолжать борьбу в интересах Гитлера до последнего немецкого и вашего солдата, или перейдете на защиту народа своей родины. Наше отношение к вам, к вашим солдатам будет зависеть от вашего решения, с которым вы должны поспешить. Ваш ответ желательно получить при личной встрече…»

Мы начали искать на карте место для встречи, словно были уверены, что она обязательно состоится.

— А кто отнесет письмо? — спросил Богатырь.

— Пошлем с Галей Рудольфа. Ей все равно надо воз вращаться к словакам.

Утром мы подъезжали к Скородному. Из села доносилась оглушительная пальба. Казалось, что целая дивизия бьет из всех видов оружия.

— Жмут на Реву, — поежился Бородачев.

— Неужели подоспела немецкая дивизия из Овруча? — с тревогой спросил я.

Село расположено на ровном месте. Кругом лес. Между лесом и окраиной села небольшая, покрытая льдом речушка Словечня.

Над Скородным клубилось густое облако черного дыма. Горели, видимо, дома и постройки. В воздухе яркими звездами рассыпались искры. Все кругом полыхало нестерпимым жаром. Над пожарищем кружилось несколько немецких самолетов. Вой падающих бомб, глухие раскаты взрывов, шипение шлепающихся мин и пронзительный рев моторов — все сливалось в безумную какофонию.

Порыв ветра ворвался в бушующее огнище и разметал пламя в разные стороны. От этого кромешного ада нас отделяло только неширокое поле. Скородное окружали небольшие овражки. Их, наверное, удерживал Рева на случай отхода. Вокруг — ни одной высотки, с которой можно было бы лучше рассмотреть, что происходит.

Я очень волнуюсь. Кажется, что плотный обстрел, разрывы снарядов и бомб искромсают отряд Ревы.

В бинокль видно, как по лугу торопливо ползут к речке две цепи солдат. Понимаю, что они хотят перекрыть овраги и окружить отряд Ревы.

— Это безумие, Александр Николаевич, в таком огне держать отряд, — говорит Бородачев.

— Надо немедленно связаться с Ревой!

— Я пойду, пошлите меня, — тут же откликается автоматчик Саша Ларионов.

Взяв двух бойцов, Ларионов ползет с ними к бушующему огню.

Бородачев посылает конных связных, чтобы перехватили отряд Иванова и завернули его к Скородному.

Фашистская цепь ведет через речку огонь по пулеметной точке Ревы, прикрывающей один из оврагов. Наш пулемет умолкает.

— Сбили… — с тревогой говорит Бородачев.

Враг переносит огонь на другой участок. Мы с Бородачевым не отрываемся от биноклей. Оба смотрим туда, где только что был наш пулемет. Все мертво. Люди или уничтожены, или ранены. И вдруг в дыму вырастает фигура Ревы. В распахнутом, как всегда, полушубке он бежит к смолкнувшему пулемету. Противник не может не видеть его. Одна очередь — и он будет сражен. Павел падает… У меня больно сжимается сердце. Но Рева тут же хватает пулемет, бросается в заросли и открывает бешеный огонь. Гитлеровцы упорно продолжают ползти. К Реве подбегают двое партизан. Пулемет работает на полную мощь. В это время вражеские цепи подползли к берегу, пытаются перейти речку. Рева дает ракету. Приняв сигнал, сразу несколько «максимов», замаскированных под корнями одиноких деревьев, короткими очередями застрочили по реке. На льду распластались гитлеровцы.

Люди Павла Ревы закопались под деревьями, устроили врагу хитроумные ловушки.

Стрельба стихла, фашисты откатились. Офицеры подгоняют автоматными очередями оставшихся в живых солдат.

Наблюдая за новыми приготовлениями противника, я не заметил, как появился Рева.

— Слухай, Александр, — возбужденно кричит он, пытаясь перекрыть грохот боя. — Есть на свете господь бог! И если хороший человек ошибается, его поправляют сверху. Я и не думал ставить там пулеметы. Да деваться было некуда. Вот и припрятал их по воле всевышнего… Як ты думаешь, угодил Павел господу богу?

— Насчет бога — не знаю, — обнял я Реву, — но гитлеровцам ты дал жару.

Павел смеется. Но мне известна его манера — шутками разгонять тревогу, создавать впечатление, что все обстоит не так уж плохо.

— А где комиссар? — спрашиваю я.

— Там западную часть Скородного держит.

— Почему по ним никто не стреляет? — показываю на солдат, копошащихся на речке.

— Та то ж пустяки. Не обращай внимания! Пусть идут. Трофеи поближе поднесут хлопцам, а то шукай их потом по лесу…

— Не шути, Павел Федорович! Надо немедленно выводить отряд из этого пекла, — резко вставляет Бородачев.

— Це правда, шо пекло. Та ще як пече! — спокойно подтверждает Рева.

— А каковы потери?

— Пять человек. Семь раненых. — И, помолчав, добавляет: — Це Скородное я взял еще с вечера, засветло. Полицейский гарнизон тут был до семидесяти человек. Ополовинили его. Навели порядок. Хлопцы уморились, полегли спать. А утром литуны-дьяволы тут как тут. И пошло: взрывы, стрельба… Я покуда трубку раскурил, смотрю — орда фюрерская уже на лугу,

Мы присаживаемся у заснеженного куста. Вынимаю карту. Решаем, откуда лучше подвести в тыл противника отряда Иванова. Рева выбивает свою трубку о каблук.

— Я думаю, не ладо трогать Иванова, — решительно говорит он. — Тут я сам справлюсь. Вот сюда на юг, — показывает он по карте, — я вывел роту Свиридова и специально оголил этот фланг.

— Это ради какой мудрой стратегии вы, Павел Федорович, оторвали роту от отряда и сунули в расположение противника?.. — взрывается Бородачев.

— Знаешь, Илья Иванович, от перемены мест слагаемых сумма не меняется.

— В бою меняется, и очень!

— А жизнь диктует свою стратегию, — парирует Рева.

Шло время. Гитлеровцы, прекратив огонь, почему-то не решались переходить речку. Наоборот, они начали осторожно углубляться в лес. По всему было видно, что враги разгадали замысел Ревы и решили проскользнуть своим левым флангом к Скородному. Это заставило бы наш отряд отходить к Овручу. А там сосредоточены крупные силы противника.

Глядя на гитлеровцев, уже вошедших в лес, Рева уверял меня, что Свиридов не подпустит их к нашим обозам. Но неожиданно в районе расположения обозов завязалась отчаянная стрельба. Конечно, несколько сот повозок не могли не привлечь внимания врага. И хотя Рева продолжал доказывать, что за немцами сейчас двинутся глазки тридцати партизанских пулеметов, я уже не мог на это положиться.

Мысль, как всегда в бою, работала лихорадочно.

— Надо срочно снять роту Смирнова и ударить во фланг противника, — приказал я.

Рева, наверное, тоже понял, что наши могут не выдержать натиска. Резко сорвавшись с места, он помчался к Скородному.

В это время прямо через чащобу в пашу сторону пробился обоз. Тут же по врагу ударил с тыла Свиридов. Минут тридцать невозможно было разобрать, что там творилось. Все стало понятно только в тот момент, когда мы заметили, как по полю и лугу побежали фашисты. Ясно было, что они попытаются зацепиться за лес. Но здесь их перехватил Смирнов.

А между тем к гитлеровцам прибыло подкрепление из Овруча. Я дал команду достойно встретить противника, по тут произошло что-то невероятное. Прибывшая часть с ходу открыла огонь по отступающим гитлеровцам. К нам подскакал на коне командир конного взвода Лаборев:

— Товарищ командир, словацкие части приняли немцев за партизан и ведут с ними бой. Что прикажете делать?

— Надо помочь словакам…

А тут как раз подоспели конники Иванова. Быстро ставим им задачу и направляем в район боя. Через некоторое время возвращается Лаборев к приводит с собой двух словацких солдат.

— Пленные?

— Нет, перешли сами.

Оказывается, словаки не случайно открыли огонь по фашистам. Гитлеровцы в панике побросали оружие и, кто успел, скрылись в лесу. Словацкие солдаты тоже бросили часть оружия и подались к Овручу.

— Это маши специально так сделали, — говорит один из солдат. — Хороший случай выпал. Мы знали, в кого стреляем. Тут недоразумения не было. А как будут объясняться с немцами наши офицеры, то пусть у них голова болит.

— Ну а мы, Илья Иванович, — обращаюсь к Бородачеву, — кажется, неплохо объяснились с фашистским командованием на новом месте.

— Молодец Рева, хорошо отрекомендовался, — тепло откликается Бородачев.

Так снова на нашем пути встали словаки…

Вот и Картеничи.

Тысячу километров отмерили мы с боями от Брянских лесов. Сегодня впервые партизаны по-настоящему побанились и вдоволь, без риска, позволили себе поспать. Поспать без сапог, без гимнастерок. Поспать не днем, а ночью. Этого еще ни разу не удавалось за весь рейд.

Сквозь щели в занавешенном окне пробиваются солнечные лучи и золотистыми полосами прорезают полумрак комнаты. Срываю рядно, закрывающее окно. Тихое, мирное утро. Из-за двери доносится ворчание нашего хозяина деда Колоса. Еще вчера, когда мы располагались в его избе, бросилось в глаза недовольное лицо старика. Я решил выяснить, чем вызвана эта неприветливость, как настроен дед Колос.

Вхожу в соседнюю комнату. Здесь живут хозяева и наша охрана. Партизаны вместе с хозяйской дочерью Надей, красивой, статной девушкой, чистят картофель. Суровый, мрачный дед рубит в деревянном корыте мясо на котлеты. Старушка хозяйка возится у печи.

— Ну как, папаша, жили при фашистах? — пытаюсь завязать разговор.

— A y нас не было их. Словаки стояли, к то недолго. Они, видать, люди неплохие… — неохотно отвечает хозяин и снова склоняется над корытом.

— Пойдем, папаша, покурим!

— Благодарствую. Не искушен с детства.

— Тогда пойдем поговорим, — уже напрямик предлагаю ему.

— Разве что надобность есть? — неохотно соглашается старик.

Мы сидим у печки и смотрим на огонь.

— Люблю елку, весело горит, как бы разговаривает с тобой, — задумчиво произносит старик. — А вот ольха, кажется, не горит, а просто плавится. — И, помолчав, продолжает глухим, ровным голосом: — Вот ты, мил человек, нашей житухой интересовался… Не охотник я языком молотить. Сычом меня за это прозвали. Ну прямо скажу, и молчать тоже трудно. Невеселое житье, командир. А вернее сказать — хуже некуда! Да ведь словами горю не поможешь…

Старик надолго умолкает. Я не тороплю его. Чувствую: разговорится, поделится тем, что наболело. И действительно, словно оттаивает дед.

— Ты деревню Симоновичи, к примеру, знаешь?

— Только по карте.

— А знать бы надо. Там каратели всех людей побили, кто не успел бежать. И деревню сожгли начисто. А мертвым головы поотрубали и на колья насадили. Страх невиданный: человечьи головы на кольях как живые — глазами на все стороны смотрят, и волосы шевелятся на ветру. Вот оно как… И за что? За то, что теплых вещей по приказу не сдали. Приказ был строгий, а собрали две пары ношеных валенок да три, не то четыре полушубка. Вот какой у нас народ!

Потускневшими глазами Колос смотрит на огонь. Лицо его неподвижно и хмуро.

— Ну, а Днепр вы у города Лоева переплывали?

Я молча киваю.

— А знаешь, сколько людей после вас каратели в Лоеве расстреляли? За ту самую переправу… И так — везде.

Негромко, монотонно говорит дед Колос. А кажется, что кричит каждое его слово. Еще недавно я думал, что самые тяжелые испытания выпали на долю партизан. Только теперь понял — не прав. Куда трудней безоружным, беззащитным жителям, на которых обрушивается злоба и ярость растравленного фашистского зверья… И все равно люди не боятся, помогают партизанам.

— Верно ты сказал: замечательный у нас народ, дедушка Колос! — вырывается у меня.

— Народ у нас точно… геройский. Все стерпит. А ты все же послушай, командир, старика. — Колос встает, сурово смотрит на меня. — Вы лучше маленькими группами, тайком воюйте. Не тащите сюда столько фашистов. И вам сподручнее, и народу безопаснее. Иначе что получается: партизаны придут и уйдут. А кому держать ответ? Не обессудь за смелое слово. Не приди вы в Картеничи, так, может, мы до прихода Красной Армии без карателей как-то дожили бы. Словаки — те вроде ничего…

— Эх, дед! Много ты на свете прожил, а ерунду мелешь. Подумай, что говоришь! Красную Армию решил со словаками дожидаться? А кто они? Кому служат?

— Этого не ведаю. Чужому человеку в душу не залезешь… Нам теперь в Картеничах все одно конец. Ты, командир, о других побеспокойся, на них смерть не натаскивай…

— Ты все свое да свое… — с досадой вырвалось у меня. — Ну, а если партизаны займут леса и установят Советскую власть?

— Это другое дело, если не уйдешь. Только хватит ли силенок?

Я рассказываю о пашем партизанском крае в Брянских лесах, о восстановленных сельсоветах, колхозах, школах.

Дед оживляется.

— Тогда давай оружие. Да заступись за народ по-настоящему. Народ у нас хороший, поможет во всем. У нас одни пути: куда твои хлопцы, туда и мы!

Разговор с дедом Колосом затянулся, но я не жалею об этом. Он рассказывает о здешних людях, о заповедных урочищах, где можно разместить лесные таборы.

— Ладно поговорили, — заключает дед. — В голове моей старой посветлело. И житуха вроде веселей стала…

Старик ушел. Из окна моей комнаты видно, как со двора дома, что расположен напротив, выезжает повозка, доверху груженая сеном и домашним скарбом. Повозку тащит пара круторогих серых волов. Потом появляется Рудольф Меченец с коровой. Он заботливо усаживает на сено какую-то женщину с детьми, привязывает корову и направляется к нашей избе.

— Добрый ранок, товарищ командир, — широко улыбается Рудольф. — Вот уезжаю по заданию Константина Петровича…

— Я тоже, Александр Николаевич, зашла попрощаться, — говорит Галя.

— Ну как, нашли тебе родню?

— Нашли. Константин Петрович замечательно все устроил! Бабушка — из Овруча, а мать — местная. У нее фашисты мужа расстреляли. Я почти верю, что это действительно моя мама, — улыбнулась девушка.

— Ну, в добрый час, друзья. Да будьте осторожны, — сердечно напутствовал я наших отважных разведчиков.

Мы завтракаем в просторной избе деда Колоса. За столом Богатырь, Бородачев, Петрушенко и Рева.

— Слухай, Александр, це правда, что гитлеряки против нас наступление готовят?

— В том-то и сложность, что нам пока остается только предполагать.

— Не огорчайтесь, Александр Николаевич, — нравоучительно замечает Бородачев. — На предположениях обычно строятся все военные действия. Когда враг ударит оттуда, откуда его меньше всего ждешь, тогда все тайны и открываются. Кроме того, чтобы не идти в темноте на ощупь, люди придумали фонарь. А на войне, насколько я понимаю, для этого созданы штабы и разведка. Если разведка плохо освещает противника, то ее нужно гнать!

— Гнать? — подскакивает Петрушенко, бросив на Бородачева выразительный взгляд. — Вы хотите сказать, что наша разведка ничего не знает? Это слишком… Каждому овощу свое время.

— Зря горячитесь, Константин Петрович, — спокойно продолжает Бородачев. — Когда станет светло, командиру не потребуется фонарь. В это время он будет только гореть, а не светить.

— Разведка — наши глаза и уши, — поддерживает начальника штаба Богатырь.

— Глаза, но только без очков, бо они имеют способность потеть в тумане. Сколько их не протирай, все равно тогда толку мало. А уши у меня у самого вянут от балачек в народе, — ухмыляется Рева.

— Хватит, друзья! Поговорим о деле. Ознакомьте нас с новыми радиограммами, — обращаюсь я к Бородачеву.

— Охотно, — отзывается он и громко читает:

«Прошу представить к правительственной награде всех, кто отличился в боях за время рейда».

— Радиограмма подписана начальником штаба партизанского движения Украины генералом Строкачем.

Реву известие о наградах явно привело в хорошее настроение, но и тут он не удержался от едкого замечания:

— Славные хлопцы сидят в том штабе! Не забыли про нашего топающего брата…

— Это то, что касается наград, — невозмутимо продолжает Бородачев — А теперь послушайте, что требуется от нас:

«САБУРОВУ. БОГАТЫРЮ.

Красная Армия героически удерживает каждый метр земли Сталинграда. ЦК КП(б)У требует усилить боевую деятельность всех отрядов вашего соединения. Того же потребуйте от местных отрядов и подполья, связанных с Вами. О принятых мерах информируйте ЦК КП(б)У.

Н. Хрущев».

Мы замолчали. Каждый про себя еще раз прочитал этот текст.

— Да, товарищи, — прервал молчание Богатырь. — Большое доверие оказывает нам партия. Считает — крепко мы можем помочь фронту. Это должен понять каждый партизан. Всем сердцем понять.

Снова наступает тишина. Мы вдумываемся в скупые, точные и такие значительные слова с Большой земли. Бородачев берет последнюю телеграмму. Ее прислал Селивоненко:

«Был Пермяков, просил передать: о встрече сообщит дополнительно. Калашников ушел на Житомирщину».

— Як же так получается? — возбужденно спрашивает Рева. — Мне сказали, что взвод Калашникова двинется к Киеву. А выходит, что моим Калашниковым командует Селивоненко или какой-то Пермяков и уже загоняют его куда-то под Житомир?..

— Успокойся, Павел. Речь идет совсем о другом человеке.

— Ну це инша справа. Тоди хай ходит…

Петрушенко значительно смотрит на меня:

— Не советую спешить, Александр Николаевич!

— Но ведь радиограмма ЦК Украины обязывает нас активизировать действия к подпольных организаций. В этом свете хорошо бы, конечно, ускорить встречу с Калашниковым.

После непродолжительной паузы раздается твердый голос Петрушенко:

— С Пермяковым надо разобраться.

Он подчеркнуто обрывает фразу. Мне ясно, Костя чего-то не договаривает. И я переключаю разговор.

— Будем готовить приказ.

Во исполнение указаний ЦК КП(б)У мы принимаем новый план боевых действий. Чтобы опередить вероятное большое наступление противника, запутать работу вражеской разведки и, наконец, вызвать на открытые действия словаков, надо нанести одновременный удар по нескольким гарнизонам врага.

И начальник штаба записывает: «Реве со своим отрядом захватить Буйновичи».

— А этого архаровца Чембалыка не мешало бы взять живым в плен, — добавляет Бородачев.

— Це можно, если он не драпанет первым, — весело откликается Рева.

— Подождите. Может быть, Чембалык согласится на встречу? — говорю я.

А в это время Бородачев уже ставит задачу отряду Федорова: выйти в Ровенскую область, нанести удар по железнодорожной станции Томашгруд и разъезду Оски на железной дороге Сарны — Коростень.

Далее определялась задача отряду Таратуты: взять райцентр Словечно и захватить все продовольственные базы.

Отряду Иванова — освободить железнодорожную станцию и райцентр Лугины.

Отряду Волкова — с оперативной группой отправиться вместе со Станиславом и Яворским в Каменец-Подольскую область, в район Славуты, и подготовить там необходимые условия к приходу отряда Шитова.

— И вот еще что, — обращаюсь я к Бородачеву, — заготовьте отдельный приказ о назначении Яворского командиром отряда Славутского района. Обяжите командиров отрядов выделить ему людей, оружие, боеприпасы.

— Послать надо наших ветеранов — партизан с сорок первого года, чтобы они стали костяком нового отряда, — уточняет Богатырь.

— Я считаю, что с Волковым должен пойти Фроленко, — добавляет Петрушенко. — Он опытный оперативный работник. Станислав проводит его в Острог, Фроленко встретится с Половцевым и на месте разберется в оперативной обстановке.

— У меня тоже вопрос, — озабоченно говорит мне Бородачев. — Отменяется ли прежний приказ о словаках?

— Нет. Приказ запрещает командирам по собственному почину действовать против словаков. В случае же с Буйновичами речь идет о задании, которое дает наш штаб. Тут никакого противоречия.

— И все же я бы пока воздержался от операции против Буйновичей, — вставляет Петрушенко. — Мы послали Чембалыку весьма ультимативное письмо. Это могло задеть его самолюбие.

— И очень хорошо! Надо заставить Чембалыка отвечать за свои действия, — возражает Богатырь.

— Да, но не следовало угрожать боем, — снова говорит Петрушенко.

— Когда ребенка бьют по мягкому месту, скорее доходит до ума, — смеется Рева.

Дежурный доложил о приходе двух партизан из местного отряда.

Первым вошел высокий пожилой человек, обросший бородой.

— Мы партизаны Лельчицкого района. Моя фамилия Линь, — широко улыбаясь, он крепко пожимает нам руки.

Товарищ Линя — молоденький паренек — был явно сконфужен.

— Вы из какого отряда? — здороваясь, спрашиваю Линя.

— Да как вам сказать: весь наш отряд здесь… Так вдвоем и партизаним с сорок первого года.

— И с кем же вы воюете, хлопцы? — съехидничал Рева.

— Нескольких карателей ухлопали. У нас ведь вооружения всего две винтовки и по три обоймы патронов на брата. Удалось, правда, пару мостиков разрушить и кое-где сделать завалы…

— Нечего сказать, «боевая деятельность»! — не удерживается Рева.

— Кто из местных жителей знает вас как партизан? — обращаюсь я к Линю.

— Меня весь район знает, — не без гордости отвечает он. — Я член партии с двадцатого года.

— Что же не организовали отряд? — вмешивается Богатырь.

— Людей у меня подобрано не на один отряд. Только оружия нет. Вот мы и пришли к вам за помощью. Нам бы хоть пару десятков винтовок, патрончиков, ну и один пулемет, конечно…

— Много осталось в районе коммунистов?

— До десятка наберется.

— Это хорошо.

И комсомольцы имеются, — раздается робкий голос от двери.

Мы повернулись к пареньку.

— Ты, Ванюша, подожди, — прерывает его Линь. — Между прочим, это племяш вашего хозяина. Боевой хлопец!

— А партийная организация у вас есть? — спрашивает Богатырь.

— Да как вам сказать: собираемся так, поговорим о том о сем. Но чтобы официально — нет.

— Надо всем собраться, оформить организацию, избрать руководство, — как всегда, коротко и конкретно ставит задачу Богатырь.

— Правильно. Помогите нам ячейку создать…

— Почему только ячейку! — включаюсь я в разговор. — Мы недавно были в Кремле. Там сказали, даже небольшая группа коммунистов может в необходимых условиях работать на правах подпольного райкома партии.

Глаза Линя зажигаются неподдельной радостью.

— Собрали бы нас да и рассказали обо всем этом!

— Соберем обязательно и неоднократно, — обещает Богатырь. — Договоримся о создании подпольного райкома партии.

— Райком партии пусть тоже вынесет решение относительно партизанского отряда, — добавляю я. — Вооружение отряда мы берем на себя. А хорошего командира найдете?

— Найдем, — немного подумав, отвечает Линь. — Да что далеко искать. Вот хотя бы наш Ваня Колос: смелый разумный хлопец.

— Проходи сюда! Садись, командир, — приглашаю я к столу Ваню Колоса.

Линь подбадривает паренька, и они усаживаются рядом с нами.

— Чем больше я присматривался к этим двум разным, внешне не похожим друг на друга людям, тем больше крепла во мне уверенность, что мы встретили настоящих боевых товарищей, которые жаждут найти свое место в борьбе с врагом.

— Вы Буйновичи знаете? — спрашиваю я.

— Как не знать, — усмехается Линь. — За двадцать лет работы в своем районе я почти все деревни пешком исходил.

— А Дубницкие хутора?

— Что за вопрос! Конечно знаю!

— Тогда к вам просьба. Пройдите с нашим начальником штаба, — показываю я на Бородачева, — и помогите ему набросать схему деревни Буйновичи и расположение гарнизона противника.

— Это можно. Командир того гарнизона, кстати, стоит на квартире у моего дружка Антона. А дружок вчера у меня был и передал кое-какие сведения.

— Отлично. Подробно расскажете обо всем Илье Ивановичу. А вот Дубницкие хутора, — продолжаю я, — нам надо бы посмотреть. Что там за рельеф, как они расположены. — Я имел в виду подбор посадочной площадки для самолетов.

— И это сделаем. Ваня поедет с вами и покажет все, что надо.

Бородачев, Линь, Колос уходят.

— Какое впечатление произвели на вас лельчицкие партизаны? — спрашиваю товарищей.

— Впечатление хорошее, — первым откликается Богатырь.

— о необходимо еще проверить, — добавляет Петрушенко.

— Обязательно, — подтверждаю я. — А одновременно следует ускорить создание райкома партии и организацию партизанского отряда. Ты, Павел, поможешь оружием.

— Це да! Я дам винтовки, а они их побросают от первого выстрела, — не то возражая, не то сожалея о необходимости делиться оружием, ворчит Рева.

— Не волнуйся! Оружие сразу давать не будем. Но ты же понимаешь, что без партийного подполья и местных партизанских отрядов немыслимо создать партизанский край.

— От этой истины никуда не сховаешься, — соглашается Рева. — Так я ж не против. Лишь бы они добрыми вояками были, а за нашей помощью дело не станет.

— А не смог бы ты поехать с Колосом в Дубницкие хутора поискать площадку? Как у тебя дела в отряде? Позволяют отлучиться?

— Почему нет, — быстро откликается Павел, — конечно, поеду.

Итак, мы вплотную подошли к словацким гарнизонам.

Предстояла встреча и, возможно, бой…

Поздний вечер. Я один в комнате. На полу разостлана карта. Полулежа на ней, с карандашом в руке веду «наступление» на Буйновичи, а мысли снова возвращаются к словакам.

«Нет, сегодня мы не имеем оснований считать словацкие части хотя бы нейтральными. Возможно, они преградят нам путь, будут препятствовать диверсиям на коммуникациях. И тогда прольется кровь…»

Как хочется избежать этой крови! Но я не имею права закрывать глаза на самое худшее, не имею права ждать.

И опять путешествую с отрядом Ревы по карте. Нарочно ставлю отряд в самые тяжелые условия, учитываю все слабости партизан, все преимущества обороняющегося противника.

Сквозь двойные рамы приглушенно доносятся голоса и звуки баяна. Невольно прислушиваюсь к словам веселой партизанской частушки:

Говорят, что Гитлер очень

Генералов стал ругать:

«Как пошли вы на Россию —

Разучились воевать»…

И вдруг — звон бубенцов. Мимо окна промчалась пара гнедых.

— Ларионов! — зову адъютанта.

— Слушаю, — появляется из другой комнаты Саша.

— Что происходит?

— Не знаю. Может, масленица, может, рождество… Сани разукрашены. Не кони — звери, но не наши. В санях будто Смирнов сидит, тот, что на заставу пошел. А кони, кони какие!..

— Немедленно задержать и в комендатуру. А восторги оставь при себе, — прерываю я разглагольствования адъютанта.

— Есть!

Я снова склоняюсь над картой. Нелепый звон бубенцов спутал мысли, никак не могу сосредоточиться. Проходит добрых четверть часа, пока опять начинаю работать.

Как будто все верно, только кое-где следует рассредоточить боевые порядки, чтобы создать оперативный простор…

И вдруг опять эти проклятые бубенцы. Ближе, ближе… Кони останавливаются у самого дома, скрипят ворота, сани въезжают во двор.

Чего ради Ларионов притащил сюда эту компанию?

В соседней комнате слышатся негромкие голоса. Вбегает Ларионов. Лицо раскраснелось, скороговоркой произносит:

— Приехал словацкий офицер. Хочет вас видеть.

Я растерялся.

— Давай сюда комиссара, Бородачева, Петрушенко, живо!

Быстро сворачиваю карту, застегиваю воротник гимнастерки, подтягиваю ремень.

Входят командир роты Смирнов и командир местных партизан Ваня Колос.

— На переговоры к вам прибыл командир буйновичского гарнизона словацкий офицер Чембалык.

— Откуда? Как он сюда попал? — удивляюсь я.

— Из Буйновичей. Прямо на мою заставу напоролся, — объясняет вполголоса Смирнов. — Слышим звон колокольчиков, приготовились. Смотрим, мчится на нас пара лошадей. В санях один человек. Решили пропустить на заставу. Остановили. Видим: словацкий офицер. Спрашивает вас…

— Подождите, — прерываю Смирнова, — ведь встреча была назначена на Злобинском мосту.

— Он не поехал на мост. Сделал большой крюк и попал на Лельчицкую дорогу.

— Зачем вы его сюда притащили? Могли вызвать меня.

— Офицер не хотел ждать. Дело, вижу, важное. Ну, а в случае чего…

Смирнов не успел досказать свою мысль. Вошли запыхавшиеся Богатырь, Петрушенко и Бородачев.

— Приехал все-таки, бродяга! — радостно крикнул Костя.

— Тише, услышит… Илья Иванович, распорядитесь, чтобы подали ужин. И пригласите Чембалыка.

Товарищи поправляют гимнастерки. Оглядывают друг друга. Уславливаемся, что вначале разговор буду вести я. Немного волнуюсь: как-никак — это первый в моей жизни дипломатический прием.

В дверях появляется высокий офицер в словацкой форме. Сделав полшага в сторону, он щелкает каблуками, прикладывает два пальца к козырьку фуражки и, старательно выговаривая русские слова, представляется:

— Товарищ командир дивизии! На переговоры по вашему письму прибыл из Буйновичей командир дивизиона особого назначения словацкий офицер стотник Чембалык. — И замирает на месте.

Не спеша подхожу. Чембалык по настоящему красив. Он строен, подтянут. На холеном, гладко выбритом лице светятся озорные глаза. От уголков их бегут лучики чуть заметных морщин.

Офицер считает меня командиром дивизии. Ну что же, пусть будет так. Подаю руку и называю свою фамилию. Следует сильное рукопожатие.

Представляю своих товарищей. Чембалык снова щелкает каблуками, потом обращается ко мне:

— Прошу принять от офицеров и солдат моего гарнизона сердечный привет и скромный подарок.

Он легко поднимает с пола неведомо как очутившийся здесь объемистый пакет. Пакет изрядно тяжел. Не решаюсь сразу развернуть его и кладу на стул.

— Рады приветствовать всех солдат и офицеров, которые искренне хотят помочь нам в священной борьбе против фашизма, — говорю я в ответном слове. — Надеемся, что ваш приезд положит начало партизанской дружбе со словаками.

Поблагодарив за подарок, я внимательно приглядываюсь к гостю. Пытаюсь уловить что-нибудь поддельное, искусственное в его поведении. Однако держится он просто. Снимает шинель, усаживается на диван, непринужденно заводит разговор.

— Прошу принять мои извинения. Я дал позволение не отвечать на ваше письмо. Как видите, на место ответа прибыл сам. — Озорно смеется и добавляет: — Привычка не оставлять следов на бумаге…

— Но ваш приезд не может остаться незамеченным, — улыбнулся я, как бы принимая предложенный тон разговора.

— О! То не есть страшно. Попутный ветерок заметет следы… Я телефонировал начальнику штаба полка капитану Налепке и сказал так: «Ян, что-то у меня в середине мутит. — Чембалык с грустной миной показывает себе на грудь. — Поеду погуляю».

Услышав фамилию Налепки, мы с Костей невольно переглянулись.

— Вы маете знакомство с капитаном Налепкой? — резко поворачивается ко мне Чембалык.

Оказывается, он наблюдателен: я был уверен, что он ничего не заметил.

— Налепку мы не знаем, но слыхали, что есть такой начальник штаба полка, — говорю я как можно более равнодушно. — А вы, между прочим, хорошо владеете нашим языком, — стараюсь сменить тему.

Видимо, похвала приятна гостю.

— То не очень, — скромничает стотник, — но мне приемно, что вам есть понятный мой русский язык. Я маю любовь до вашего Пушкина, — неожиданно говорит Чембалык, — большую любовь… Есть у него хорошие слова: «Товарищ, верь…»

Он наизусть читает «К Чаадаеву» и тут же замечает:

— Пушкина за границей любят за лирику. Я его люблю за боевой дух.

Костя тихо, как бы про себя, произносит:

Одни на ветке обнаженной

Трепещет запоздалый лист…

— Прошу, прошу, — обращается к Петрушенко наш гость, но сам тут же хмурится: то ли он снова перехватил мой взгляд, то ли по тону Кости почуял в словах стихотворения что-то порочащее его, Чембалыка.

— Без ветра листва на дереве не шевелится, — возбужденно бросает он. — Листья падают, а дерево остается.

— А у русских говорят, — не унимается Костя, — когда листва осыпается, дерево познают по коре.

— Вы имеет подозрение ко мне, — говорит Чембалык, показывая на свою форму. Его озорные глаза становятся суровыми и холодными. Но только на мгновение. — Я тоже имею любовь к русским пословицам, — уже смеется гость, делая вид. что не понял Костю. — Как это: «По одежке встречают — по разуму провожают». То есть не скромно. Правда? Прошу простить. Но из песня слов не выбросишь. Я не сделал ошибки в русской пословице?

В глазах Петрушенко вспыхнули знакомые мне злые искорки. Но я опережаю его:

— Скажите, стотник, мы слыхали, что гестапо ищет какого-то Репкина?

— То правда, — смеется Чембалык. — Ищут, но не могут находить. Я им говорю: Репкин — это я, но они не хотят верить. А я имею любовь к шутке, товарищ командир дивизии. Вы понимаете меня?

«Да, этот офицер осторожен… Не проговорится, не скажет лишнего». Однако я решаюсь идти напрямик.

— А как относится начальник штаба полка капитан Налепка лично к вам? Это тот самый Налепка, который носит очки в черной роговой оправе?

— Вы имеете знакомство с ним? — опять взволнованно спрашивает Чембалык. — Вы знаете Яна? Да? — Глаза его настороженно впиваются в меня.

— Я уже говорил, что нет, — спокойно отвечаю ему. — Вы первый и единственный офицер, почтивший нас своим визитом.

Несколько мгновений Чембалык изучающе смотрит на нас, видимо стараясь понять, насколько искренен мой ответ. Потом удобно усаживается на диван и, попыхивая сигарой, обращается сразу ко всем.

— Вы хотите знать, кто такой есть Налепка. Налепка — главный человек в нашем полку. Да-да, главный, Вы будете меня спрашивать: а командир полка? О! Наш полковник Чани, как вам по-русски сказать, интересный… — Чембалык ищет нужное слово. — По-английски «copy»… — Он обводит нас глазами:

— Экземпляр, — переводит Петрушенко.

— Вот-вот — экземпляр! Наши офицеры про него говорят: «Кто не имеет желания, легко избавляет себя от обязанностей». Зато обещания командованию давать не скупится… Налепка так определил: «Обещания даются, дураки радуются, а жизнь старика Чани идет спокойно: круг его интересов очерчен обручальным кольцом на розовом пальчике его молодой манжелки…»

Мы смеемся.

Наш гость явно доволен произведенным впечатлением. Я чувствую, что он умышленно оттягивает серьезный разговор. Наступает неловкая пауза. Приглашаю всех к столу.

Тотчас поднимается Чембалык:

— Прошу позволения угощать вас нашим словацким вином.

Он быстро разворачивает преподнесенный нам пакет, ставит на стол бутылки с вином и французским коньяком.

Я собираюсь поднять первый тост. Заметив это, Чембалык опередил меня:

— Пью свой келлых за союз наших правительств против фашизма, за победу над Гитлером!

В граненых стаканах отменное золотистое вино. Я пью его маленькими глотками, смотрю на Чембалыка и думаю: с кем чокаюсь? Кто он — наш гость? Ловлю себя на том, что примерно так же думал о Налепке в Аврамовской.

Чембалык катает в пальцах хлебным шарик. По глазам видно: напряженно о чем-то думает. Наконец, обращается ко мне. В голосе его уже нет веселых, шутливых ноток:

— Ваше письмо вы должны посылать не мне, а Налепке. Он, а не я, берет на себя ответ за жизнь словаков.

Это уже серьезный разговор!

— Прошу дать мне прощение, — медленно продолжает гость, тщательно подбирая каждое слово. — Вы должны иметь знакомство с Налепкой.

— А он что, коммунист? — спрашивает Богатырь.

— Думаю, нет…

— Он ваш друг? — быстро спрашивает Петрушенко, пытаясь вызвать словака на откровенность.

— Да. Мы имеем с ним частую встречу. Он смелый и любит повеселиться. Мы делаем с ним шутки над стариком Чани, хотя и жалеем его, — заключает Чембалык.

— Кто это «мы»? — в упор спрашивает Бородачев.

— Мы?.. Это я и мои друзья офицеры, — неопределенно отвечает Чембалык.

— А за что вы жалеете Чани?

— Старик придерживается нейтралитета. Но если нас всех возьмет гестапо, его не оставят на свободе.

— Вас возьмет гестапо? За что? — в голосе Ильи Ивановича нескрываемая насмешка.

Чембалык мрачнеет. Глубокая складка прорезает лоб. Он крепко стискивает зубы. На смугловатом, до синевы выбритом лице резко проступают скулы.

Сейчас будет взрыв. Надо спасать положение.

— За ваш приезд, господин стотник! — поднимаю я стакан вина.

Чембалык чокается, пьет и уже спокойно обращается ко мне:

— Я хочу отвечать офицеру. Позволяете? Благодарю. — Поворачивается к Бородачеву и, отчеканивая каждое слово, говорит: — Вы даете вопрос, за что нас может взять гестапо? За то, что мы имеем ненависть к Гитлеру, к германскому фашизму, врагу словенства. За то, что мы имеем преданность нашему президенту Бенешу. За то, что мы имеем надежду встретить на словацкой земле союзные войска… Вы имеет веру во второй фронт? — в упор глядя на меня, спрашивает он.

— Будем надеяться, что союзники выполнят свои обязательства, — неопределенно отвечаю я.

— Правильно, — подхватывает Чембалык, — конечно выполнят! А Налепка всегда имеет спор со мной. Он говорит: в Словакию войдут только советские войска.

— Значит, капитан Налепка не верит во второй фронт? — уточняю я. — Напрасно! Второй фронт будет. Он понадобится самим союзникам.

— Я есть очень радый, мы с вами имеем одну мысль.

Я тоже считаю, что он будет создан. Но когда? Думаю, не скоро. Тогда, когда союзники смогут уверенно диктовать Гитлеру свои условия…

— Черта лысого! — гневно вырывается у Бородачева.

— То есть не черт лысый, то есть простой и верный расчет, — холодно бросает Чембалык. — Арифметика. Дважды два есть четыре, и только четыре. А наш сельский учитель Налепка говорит: «Пять». Он упорно имеет веру в словацкую революцию.

— Я не знаю, кто у вас Налепка, — говорит Бородачев.

Но Чембалык его перебивает:

— То ваш коллега, тоже начальник штаба.

— Но вы, — словно не замечая этой реплики, продолжает Илья Иванович, — смахиваете на контрреволюционера…

В глазах Чембалыка снова вспыхивает гнев:

— Я имею опасение, что у товарища офицера плохие нервы. Поэтому он даст себе позволение бросать тяжелые обвинения своему гостю.

— А вы не верите в революцию? — спрашивает Богатырь, стараясь, видимо, отвлечь Чембалыка от перепалки с Бородачевым.

— Нет! В Словакии нет! — горячо отвечает он. — Словакия имеет республику. А тиссовское правительство, как то гнилое дерево: его не рубят топором — оно само падает.

Наш разговор на общие темы явно затянулся.

— Мы хорошо побеседовали, — говорю я. — Были взаимно откровенны. Не правда ли? Перейдем теперь к делу. Насколько нам известно, словацкие солдаты проявляют к советскому народу только, я бы сказал, платонические симпатии: ездят по деревням, иногда дружески беседуют с жителями, поют с ними наши песни. Сюда же можно отнести и ваш любезный, даже, простите, демонстративно любезный приезд с бубенцами… Но мы ждем активных дел, конкретной помощи.

— Я для того самого имел долг прибыть к вам.

— Тем лучше, — говорю я. — В таком случае давайте выработаем соглашение и взаимно подпишем его.

Чембалык резко поднимается, лицо его серьезно.

— Соглашение? Бумагу? Зачем бумагу? Слово солдата…

— Вы правы: слово солдата — золотое слово. Но все-таки…

— Значит, отказываетесь? — в упор спрашивает Костя.

— Нет… Почему же… Но я хотел бы знать, на каких вопросах будет стоять соглашение?

— Мы считаем, — говорю я, — что вы должны обеспечивать нас разведданными, помогать оружием и боеприпасами. Ваш батальон, не поставив нас в известность, не будет выходить на акции против партизан. Со своей стороны мы гарантируем: партизаны не будут нападать на ваши подразделения.

— Вторая часть мне нравится, — пытается шуткой облегчить себе решение вопроса Чембалык.

— А первая?

После короткой паузы следует ответ:

— Мой батальон в партизан не стреляет. В остальном я постараюсь выполнить все, как вы того просите. Сведения по разведке я буду давать…

Он явно увиливает, и тогда Костя прерывает его:

— А остальное? Если уж на то пошло, стотник, то сведения мы можем получить и без вас!

Чембалык молчит, соображает, прикидывает.

— Я есть готовый! — наконец говорит он.

Мы быстро набрасываем текст соглашения.

Чембалык обязуется в ближайшее время передать нам десять ручных пулеметов, несколько десятков тысяч патронов, медикаменты, питание для радиостанции и снабжать нас военной информацией.

Мы обязуемся отдать приказ партизанским отрядам не открывать огня по подразделениям его гарнизона. Из разговора выяснилось, что фашистские оккупационные власти плохо снабжают словаков продовольствием. А в ответ на жалобы словацких офицеров цинично советуют «самоснабжаться». Видимо, хотят толкнуть солдат на грабеж населения. Мы выражаем готовность по мере возможности передавать гарнизону Буйновичей хлеб и мясо.

Чембалык первым подписывает документ. Его подпись — размашистая, с завитушками — точно передает характер нашего гостя.

— Теперь я есть не Чембалык, а Богданович, — протягивая мне текст соглашения, говорит стотник. — Прошу писать письма только Богдановичу. К вам будет ходить хозяин моей квартиры Антон. Вы меня понимаете?

Он вынимает из кармана изящную кожаную коробочку и ловко срывает пломбу.

— Прошу. То от меня лично.

На темно-синем бархате поблескивают карманные часы с маркой известной швейцарской фирмы.

Я растерялся. Надо чем-то отблагодарить. Но чем?

К счастью, вспоминаю, что у моего ординарца Лесина находятся на хранении золотые часы. Вызываю Степана и через несколько минут вручаю подарок Чембалыку.

— Пусть стрелки этих часов остановятся, если один из нас нарушит соглашение, — говорю я.

— Слово солдата! — с довольным видом отвечает Чембалык. — Я ж теперь самый богатый человек на Словакии… — смеется он. Потом доверительно наклоняется ко мне: — Прошу дать разрешение. Я буду напиваться. Мне надо возвращаться пьяным… Нужна осторожность, бо там должны знать, что Чембалык гулять ездил.

Звонкие бубенцы снова оглашают морозный воздух. Лихие кони увозят нашего нежданного гостя.

— Ну вот, — с усмешкой говорит Бородачев, — теперь во всех анкетах придется писать о связях с иностранцами…

Мы рассмеялись.

Ян Налепка

Фашизм, ступив сапогом своего солдата на нашу землю, хотел отнять у людей солнце. Беспросветная ночь вражеской оккупации надвинулась на огромные районы страны. Но народ не сложил оружия. Советская Армия нанесла могучий удар под Москвой, сейчас перемалывает остатки войск Паулюса под Сталинградом. Народ не жалеет сил, чтобы отвоевать, вернуть весну. Сражаемся за это и мы — частица народа и его армии.

Видели вы, как тает в полях снег? Сперва он темнеет и становится рыхлым на высоких мостах. Пробиваются из-под него первые робкие ручейки. Вначале они ползут, а не бегут. Вокруг в низинах — нетронутая зимняя белизна. Доберется туда ручеек и пропал. Нет его! А назавтра, глядишь, опять проточил себе путь. Да не до того места, что вчера, — дальше! И так день за днем, пока не заиграет веселая вешняя вода по всему полю.

Нечто подобное этому вечному мудрому возрождению жизни началось с приходом нашего соединения на оккупированную врагом Житомирщину. И хотя стояла глубокая осень 1942 года, начиналась весна, весна освобождения родной земли от захватчиков. Ее несли наши партизанские отряды, которые действовали не только в Житомирской, но и еще в трех областях Украины.

Собственно, на Житомирщине остались только отряды имени Щорса под командованием Таратуты и имени Ленина под командованием Иванова. Отряд Шитова готовился к выходу в Каменец-Подольскую область. Отряд Селивоненко по-прежнему действовал на Киевщине. Туда же должен был передвинуться отряд, возглавляемый Яворским и Волковым. Отряд Ивана Федорова «За Родину» уже воевал на Ровенщине.

Отряд Ревы и артиллерийско-минометное подразделение оставались, как и раньше, нашей ударной группой для выполнения особо важных задач.

От наших отрядов во все стороны, подобно ручейкам, тянулись партизанские тропы. По ним шли листовки и оружие. И вот уже начали возникать местные боевые группы, подпольные райкомы партии. Во главе их встали испытанные коммунисты. Они постоянно держали с нами связь.

Совсем немного времени прошло после нашей первой встречи с лельчицкими партизанами Линем и Колосом. А теперь Линь — секретарь подпольного Лельчицкого райкома партии. Сегодня он зашел в штаб, чтобы рассказать о встрече нашего комиссара Богатыря с подпольщиками района, о том, с каким энтузиазмом встретили коммунисты создание райкома и организацию партизанского отряда.

— А полицейских и старост, как корова языком слизала. Разбежались гады! — говорит, прощаясь, Линь.

В комнату заглядывает Петрушенко:

— Там Волков с группой ждет. Они срочно выезжают. Можете его принять?

— Давай!

Вместе с Костей заходят комиссар, Волков, назначенный командиром отряда Яворский, Станислав.

Завязывается оживленный разговор. Товарищи, идущие на выполнение очень ответственного и опасного задания, настроены бодро, горят желанием скорее начать боевую работу.

— Вы уверены, что пройдете без особых приключений? — спрашиваю Станислава.

— Мы не пойдем, а поедем, товарищ командир, — спокойно отвечает он. — Старосты дадут подводы, полиция будет помогать. Какой же я немецкий офицер, если не доставлю группу к месту!

— Имейте в виду, друзья, нас очень интересуют районы Славуты и Шепетовки. От боевой деятельности вашего будущего отряда, товарищ Яворский, во многом зависит разворот партизанского движения на Каменец-Подольщине. — Я пока умалчиваю о скором выходе в тот район отряда Шитова. — Только начните диверсии на железной дороге, а подкрепление прибудет… Довольны ли вы бойцами, которых вам выделили из отрядов? — обращаюсь я к Волкову.

— Людей подобрали стоящих: все семнадцать человек — партизаны с сорок первого года. Имеем четыре пулемета, все вооружены автоматами.

— В политчасти были? Там приготовлены для вас газеты и листовки, — напоминает Богатырь.

— Были, товарищ комиссар, — отзывается Волков. — Газетами и листовками заполнили все вещевые мешки. Только вот для нашей радиостанции питания маловато, — обращается он к Петрушенко.

— Об этом не беспокойтесь! Выдам из своих запасов, — заверяет тот.

— Тогда все, — поднимается Волков. — Разрешите идти?

Мы крепко, по-мужски, обнимаемся с каждым. Кто знает, увидимся ли еще раз?..

Остаемся вдвоем с Богатырем. Молчим. Трудно сразу перейти к другим делам, а они не ждут.

— Явился связной от Селивоненко, — докладывает дежурный.

— М… да, — только и произнес Богатырь, когда мы прочитали донесение.

Я не успел ответить. В комнату не вошел, а влетел Костя Петрушенко. Еще с порога он закричал:

— Орел! Откуда он только узнал, что мы здесь? Понимаешь, Чембалык послал Антона с письмом прямо сюда.

— Пусть заходит!

— Да он в Руднице под арестом у наших партизан. Такой байбак. Просидел сутки. Лишь сегодня сказал, что у него письмо от Чембалыка. Заявил, что вручит его только вам.

Костя посмотрел на часы и уже спокойно закончил:

— Через час будет здесь. Я приказал коменданту Колыбееву завязать Антону глаза и доставить.

Петрушенко никак не мог успокоиться: почему связной Чембалыка появился «в наших владениях» без его помощи.

— Подожди, — прервал я его, — есть дело поважнее! — И прочитал вслух донесение Селивоненко:

«Калашников вызывает вас на заседание подпольного Киевского обкома партии. Пермяков передал, ссылаясь на Калашникова, приказ: «Временно прекратить боевые действия, так как это может вызвать ответный террор фашистов против населения». В случае неподчинения об этом будет доложено ЦК КП(б)У».

— Александр Николаевич, — заволновался Костя, — ведь мы с Пермяковым договаривались только о встрече с Калашниковым.

— В том-то и дело. Но они намерены заставить нас сначала прекратить боевые действия, а потом встретиться и беседовать.

— При чем тут обкомовцы? Вы же имеете задание ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У?.. Тут что-то не так… — Волнение в голосе Кости сменилось тревогой. — Что решили?

Мы лукаво переглянулись с Богатырем, и я ответил:

— Думаем ехать на заседайте с отчетом.

— Я категорически возражаю, — как ужаленный вскочил Петрушенко. — Откуда вы знаете, что это не провокация, что вместо заседания обкома партии не попадете в лапы гестапо?

— Ишь ты, какой горячий! — рассмеялся Богатырь и уже серьезно добавил. — Как все-таки наладить связь с обкомом?

— Это надо хорошо продумать… Обставим все так, чтобы в случае провокации сами рыбаки попалась на крючок.

— Дадим команду Селивоненко хорошо проверить назначенное Калашниковым место встречи, — предложил я.

— Это ясно, — соглашается Петрушенко. — Но если тут действует гестапо, можно спугнуть… В общем, требуется хорошенько обмозговать.

Да, тут было над чем задуматься…

— Привезли связного Чембалыка! — доложил дежурный. Убедившись, что он в штабе, Антон, наконец, отдал письмо.

Костя Петрушенко быстро вскрыл принесенный конверт, подошел к столу и, выкрутив фитиль керосиновой лампы на всю доступную ей «мощь», начал читать. Скороговоркой пробежав многочисленные приветствия и поздравления, он передохнул и продолжал уже медленно, с каким-то особым выражением. Получалось это так ловко, будто читал сам Чембалык:

— «Посылаем медикаменты для вас. Для радиоприемника элементы не получили. Через четыре дня придут, тогда мы пришлем для вас анод».

— А где медикаменты?

— Это он вам лично прислал маленькую аптечку. Она у Колыбеева. Я приказал передать в санчасть для проверки. Стотник прекрасно понял, что вы просили лекарства и перевязочные материалы для соединения, но…

— Понятно, читай дальше.

«Пришла с передачей ваша девочка. Я ее понял. По вашему приказу хотим закончить начатое дело. Заказал, чтобы мне с Мозыря довезли оружие. Хотел устраивать встречание с Репниным, но сейчас не можно это сделать, потому что командир не хочет пускать его в Буйновичи. Я ему описал наше встречание, наши разговоры…»

Если бы в тот момент грянул гром, я бы не был так ошарашен. Откуда взялся Репкин? Во время нашей встречи Чембалык говорил, что не знает Репкина… Почему он скрыл от нас свою связь с Репкиным?

«Давайте договоримся, когда можно встретиться с Репкиным в Ельске на хуторе Коммуна или около Ельска. Дайте приказ, в какой деревне, в котором дому и в какой час…»

Да, оказывается, мастер задавать загадки этот бравый словацкий офицер.

— Товарищ командир, связной говорит, что ему еще на словах приказано передать, — заглядывает в комнату Колыбеев.

— Пусть войдет.

Перед нами невысокий человек с окладистой рыжеватой бородкой. У него простое приветливое лицо, живые, с хитринкой глаза, внимательно разглядывающие каждого из нас.

— Почему так долго ехали? — спрашиваю я.

— Так ведь тридцать с лишним километров, товарищ командир, — выпалил комендант, не дав связному раскрыть рта.

Я понял Колыбеева и чуть не расхохотался. Ну и хитер! Порядком, значит, покружил по лесу бедного посланца Чембалыка с завязанными глазами!

— Я от Богдановича, — заговорил связной. — Он велел передать, что в Овруче арестовали девушку, которая работала в офицерской столовой. Говорят, будто она была связана с партизанами. Если это так, то не думайте на словаков. Богданович велел сказать: ее забрала полиция.

«Арестована Галя! Но как она попала в Овруч? Где Рудольф, который, передав письмо Чембалыку, должен был сопровождать ее с «матерью» и «бабушкой» в Ельск?» Десятки вопросов вспыхивают в мозгу. Кто ответит на них? А перед нами — связной. Поблагодарив, я отпускаю его.

В комнате повисает гнетущая тишина.

— Ладно, Костя, дочитывай письмо. Сейчас все равно мы можем только гадать о случившемся. Время покажет, что можно сделать.

Петрушенко угрюмо смотрит на меня и продолжает:

— «Были германцы в Крупце и открыли бой. Наш третий батальон — он в Антоновке. Командир батальона остался стотник Чермин, он герман. Командир кавалерийской разведки — подполковник Дуальский, словак. Эта часть тоже в Антоновке. Получил я справку, что германская жандармерия мае приехать до Буйновичей. Наша часть, думаю, как германы придут до Буйновичей, то мы выедем в Ельск. Шпики Жагло и дома и староста со Жмурного прибыли в Буйновичи.

И затем приветствую вас, всем жму я крепко руки. До свидания.

Богданович».

В этой части письма самым интересным было сообщение о шпионах.

— Как думаешь, кого они вынюхивают в Буйновичах? Не подкрадываются ли к нашим связям с Чембалыком?

Костя, оказывается, еще раньше зацепился за Хому и Жагло.

— Мои ребята следят за ними. На днях выяснится. Думаю, что это вербовщики. Изучают людей, готовятся к операции против нас.

Действительно, уже несколько дней противник подтягивает в наш район новые силы.

— Надеюсь, что одновременные удары по железнодорожным станциям и райцентрам спутают их карты, — говорю я. — Теперь у врага не хватит ни карателей, ни шпионов, чтобы сковать наши действия. Все идет правильно. Встреча с Репниным у нас состоится как раз накануне больших событий.

Я пытаюсь расшевелить Костю, втянуть в разговор.

— Понимаешь, если мы сейчас не переступим через порог, разделяющий нас со словаками, может случиться, что его переступят другие…

— Да. Но может случиться и так, что нам больше не придется переступать никакого порога, — загадочно отвечает он.

— Что это значит?

— Я много думал об этом, Александр Николаевич. Мы не можем идти на поводу случайности. Абвер и гестапо тоже не спят. Прежде чем окончательно решить вопрос о встречах, которые нам предлагают Пермяков и Чембалык, следует полностью разобраться в обстановке. Что представляют собой Репкин и Чембалык? Что их связывает? Настроение Чембалыка мы знаем. По письму видно, что у него хорошие отношения с Репкиным. Чембалык сообщает, что командир не пускает Репкина в Буйновичи. Мы знаем, в Ельске стоит штаб полка и Репкин тоже, видимо, находится там. Но какой командир не пускает его: командир полка, батальона, роты? Взводный? Если бы докопаться до этого, можно было определить, кто он — сержант, солдат, офицер?

Костя задумался и неожиданно спросил:

— А не подставляет ли Чембалык нам Репкина как приманку?

— Ну это уж слишком…

Мне казалось, что излишняя предосторожность может помешать встрече с Репкиным. Но скрытность Чембалыка невольно сдерживала, хотя я и цеплялся за его предложение.

— Кстати, Морской Кот сегодня на допросе дополнительно показал, что в районе Сарн приземлился парашютист из Лондона. По сведениям немецкой контрразведки, он ищет связей со словаками… — Петрушенко многозначительно посмотрел в мою сторону.

Да, сложное дело. Появление парашютиста у словаков, конечно, обрадует тех, кто симпатизирует эмигрантскому правительству. Лондон и они станут всячески мешать установлению связей с советскими партизанами.

— Надо посоветоваться с комиссаром, — закончил я вслух свои размышления.

С треском распахивается дверь. На пороге стоит бледный, осунувшийся Колыбеев.

— Убит Боровик!

— Что такое? — вырывается у меня.

— Подорвался на мине по дороге на Словечно…

— По ней же ездили сегодня, даже на машине! Откуда взялась мина? — кричит Петрушенко.

Я не в силах произнести ни слова. Горло сжимают спазмы.

Провели большой командирской сбор, посвященный анализу проведенных операций. Партизаны вернулись с заданий. Отсутствовал только Селивоненко. Его отряд действовал на Киевщине. (К Селивоненко мы отправили еще взвод Калашникова из отряда Ревы, чтобы ускорить разведку путей встречи с Киевским обкомом.) Не было и Кости Петрушенко. Он уехал на встречу со связным Чембалыка — Антоном.

Я смертельно устал в этот день. Едва разошлись командиры, решил отдохнуть и крепко заснул. Разбудили меня громкие голоса: в комнату входили Костя и Рудольф Meченец.

Рудольф преобразился до неузнаваемости: на нем потрепанный полушубок, серая русская ушанка, грубые валенки. Лицо осунулось, обросло жесткой щетиной. Только радостно блестящие глаза под заиндевевшими ресницами остались прежними. Переложив автомат в левую руку, он поднес правую к шапке, готовясь рапортовать. Я знаком остановил Рудольфа.

— Тебя и не узнаешь…

— Три раза бил в плену, товарищ командир.

— В каком плену?

— У домашних партизан, — улыбается Рудольф. — Они кажут, что я оккупант, и допрос снимают… — Потом оглядел себя, словно впервые увидел этот наряд: — Дали вот такой одяг, чтобы всем было ясно — не оккупант я!

— Что это еще за домашние партизаны?

— Ну, как сказать… Они с оружием, на всех дорогах стоят, в деревни зайти не можно. Домики свои охраняют…

Я понял, Рудольфа задерживали отряды самообороны, организованные Ельским райкомом партии.

— Раздевайся, докладывай, какие новости принес?

— Хорошо! Очень хорошо! — весело говорил он. — Тетушек устроил, соединил их с Налепкой. Я и завтра ночью вам можно с ним повстречаться.

— Позвольте, кто поручал вам договариваться с Налепкой? — настораживается Петрушенко.

Я тоже забеспокоился.

Смутившись под нашими строгими взглядами, Рудольф растерянно говорит:

— Так получилось… Выезжаю из леса под Ельском. Передо мной, как от господа бога, сам пан Налепка. Он нашу подводу на машине обогнал. Бежать некуда. Вынимаю документ, что я есть солдат Чембалыка, иду с Буйковичей. «О, Рудольф, знаю… Ты же к партизанам ушел?..»

Ну, думаю, зацапали, а дух держу… Говорю ему: «Раздумал. Вот тетушек встретил — от партизан удирают. Покалякал с ними и вернулся».

Налепка покачал головой и заставил меня идти за ним. Что делать? Пошел. Направляемся к лесу, а он ласково так расспрашивает: видел ли партизан, почему вернулся, скучаю ли о родных? Подошли к лесу. Неужели, думаю, стрелять будет? А он, строго так кажет: «Возвращайся к партизанам, напрасно хорошее решение меняешь на каземат». — «Хорошо, — отвечаю, — уйду. Только помогите тетушек с малыми ребятами устроить».

Повернули мы обратно к подводе. Он сразу Галю узнал и хорошо так с ней поздоровался. У меня от сердца отлегло. Набрался смелости, говорю:

— К вам особый разговор есть, пан капитан.

— Скажи лучше правду — видел ли партизан?

— Як правду, то правду, — отвечаю ему. — Только для чего вам? — Тут я и придумал свою сказку, будто ищет капитана парашютист из Москвы…

Подумал он о чем-то, долго-долго смотрел на меня и говорит:

— Приводи того парашютиста в деревню Ромезы, к учителю Содольскому, и объясни, как его отыскать.

Нашел я учителя. Пожил у него несколько дней. Вижу, человек подходящий. Я и ему выложил свою сказку.

— Давай, говорит, скорей сюда парашютиста! А где мне его взять? Он же выдуманный.

Слушая рассказ Рудольфа, мы невольно улыбались его бесхитростной выдумке. Он заметил наши улыбки и, видимо решив, что ему не верят, обиженно умолк.

— Продолжайте, Рудольф, мы ждем, — поощряя его, спокойно сказал Петрушенко.

Лицо Меченца просветлело.

— Ну вот. Надо мне как-то выпутываться. Подумал и кажу, что парашютиста искать долго. А целую партизанскую дивизию найти легче… Тут я целые переговоры с паном капитаном через учителя завел. И вот порешили: завтра в двадцать три ноль-ноль по московскому часу вы должны быть в Ромезах у Содольского. Он устроит встречу с Налепкой.

— А не думаете ли вы, — довольно сухо спрашивает Меченца Костя, — что все обещания Налепки и Содольского — такая же чушь, как то, что наговорили им вы?

— Я делал то, что потрибно. Мой командир, — Рудольф взглянул на меня, — должен иметь связь с офицером штаба моего полка. Я этого добился. Если то не надобно вам и не позволено было мне делать, то, значит, я есть виноватый во всем.

— Где Галя?

— Налепка наказал им ехать в Ельск и молвил, что добре их пристроит.

— Да, добре, — с нескрываемой неприязнью обрушивается на Меченца Петрушенко. — Она арестована в Овруче!

— То не может быть, не может быть… — глухо отзывается Рудольф.

— Я послал в Овруч людей. Проверим, что произошло. К утру будем иметь данные. — Петрушенко поднялся и, не прощаясь, вышел.

— Иди отдыхать, Рудольф, да не волнуйся, что-нибудь придумаем, — сказал я расстроенному партизану.

— Ну як, двинем на охоту? — спрашивает Рева. — Осмотрим местность на всякий случай, подберем тайные дороги про запас.

— На охоту?.. Придется отложить!

— Жаль… жаль, — тянет Павел. — Тогда давай хоть просто объедем ближайшие деревни. Хочешь, махнем в Ромезы? Там один хозяин такой табачок делает с вишневым листом, ну прямо золотое руно. А воздух в лесу!..

Не дождавшись моего ответа, Рева с нескрываемым разочарованием бурчит:

— А я и маршрут наметил, конный взвод Лаборева послал в Ромезы.

— Зачем?

— Да ты не хвылюйся! Хлопцы поехали под видом полиции. Им нужно найти лесничего с Мозыря, який буде водить по лесу против нас гитлеровских вояк. А заодно, может, эшелон под откос кинут на железке…

Я невольно улыбаюсь про себя: Рева уже усвоил местные выражения. Здешние жители действительно называют железную дорогу Овруч — Мозырь железкой.

— Позови-ка лучше Рудольфа, — прошу я, а сам принимаюсь выверять маршрут поездки.

Это, пожалуй, хорошо, что Павел послал людей в Ромезы.

— Как найти Содольского? — обращаюсь к вошедшему Рудольфу. Он просиял, услышав этот вопрос.

— То не будет напрасным ваш визит к Содольскому, — задыхаясь от волнения, говорит Меченец. — Если Налепка нехороший человек, Содольский даст связь до самого Репкина!

— Ты думаешь?

— Я спытал его про Репкина. Учитель молчал. Но чую: он много знает. Правда, то догадка. Одно ведаю точно: чи вы встретитесь с Налепкой, чи с Репкиным, будет большое дело для нашего словацкого войска.

Еще вчера была надежда, что Чембалык или его связной что-то напутали насчет Гали. А сегодня священник Мудрецкий, выполнявший наши задания, доложил, что он принимал исповедь Гали в тюрьме.

— Прикинулась верующей… — заканчивает Петрушенко свой рассказ.

Мы с Ревой молчим. Да и что можно сказать? Не глядя друг на друга, мы следим за дорогой, по которой уверенно мчится наша «татра». Я все-таки настоял на своем и убедил Костю Петрушенко встретиться с Налепкой. На эту встречу едем теперь.

Лес расступился, мы въезжаем в деревню Чапаевка. Заметив машину, люди врассыпную бросаются к лесу: нас принимают за фашистов.

Но вот подходит хромой рыжебородый дядя Григорий.

— Я председатель сельсовета. Мы восстановили в деревне Советскую власть, только группу самообороны никак не можем полностью вооружить. Нет винтовок. Секретарь райкома товарищ Мищенко обещал помочь. Но у них свой отряд — тридцать человек. Откуда им взять лишнее оружие?

Я смотрю на Реву. Поняв меня, он отвечает председателю:

— Ты, землячок, со мной связь держи. Руднище знаешь где? Приходи. Может, дам и пулемет.

— А мы вам картошки подкинем. Только хлеба нет, не обессудьте…

— Мы хлеба сами вам дадим, — говорю я.

— Видать, товарищ командир шутить любит? — улыбается Григорий.

— Зачем шутить, — весело вставляет Рева. — Пшеницы у нас сейчас столько, что до конца войны хватит.

— Вот оно что… Значит, это ваши партизаны заказали сто ящиков под зерно?

— Ну и как?

— Сделаем. Если надо, можем сбить и двести. Полы в домах посрываем, но сделаем. Народ у нас дружный…

На заборах, на стенах домов белеют наши листовки, объявления, отпечатанные в типографии и написанные от руки огромными неуклюжими буквами. В глаза бросаются заголовки: «Красная Армия под Сталинградом наступает», «Все, способные носить оружие, — в партизанский строй!», «Будьте бдительны!», «Не ходите в лес, не прокладывайте следов для шпионов!»

Мы собираемся ехать дальше, но командир группы самообороны хочет продемонстрировать готовность своих бойцов. Появляется небольшая колонна. Одеты люди как попало, вооружены винтовками, охотничьими ружьями, топорами… Я сразу вспоминаю Рудольфа, его меткое выражение «домашние партизаны». Раздается строгий голос командира. Колонна подтягивается, чеканя шаг, стараясь держать равнение, бойцы гордо проходят перед нами.

Поговорить бы с людьми, отвести душу, но дело не терпит, и мы трогаемся в путь. За поворотом дом сельсовета: вывеска и реющий на ветру красный флаг. Какое счастье видеть и здесь то, к чему мы привыкли в лесных деревнях на Брянщине! Наши советские люди создают еще один партизанский край.

Машина мчится без остановок по лесной, засыпанной снегом дороге. Местами Лесин дает такую скорость, что вокруг нас начинается настоящая пурга.

Перед глазами еще сияют добрые, приветливые улыбки жителей Чапаевки. А вокруг белым-бело и удивительно тихо. Кажется, что мы едем по земле, уже навсегда освобожденной от врага, и нам ничто не угрожает…

Однако быстро рассеивается этот мираж. Впереди появляются всадники. По всему видно — партизаны, но их стремительное, тревожное движение сразу напоминает о реальной опасности.

Лесин резко тормозит. Конники почему-то свернули в лес. Только головной всадник оторвался от них на крутом повороте и помчался к нам. Я сразу узнал Заварзина, командира отделения из взвода Лаборева. Спрашиваю Реву:

— В чем дело, Павел? Ведь взвод Лаборева должен быть в Ромезах?

— Черт их батька знает, за кем они гоняются. Сейчас выясним.

Подъехавший Заварзин едва сдерживает разгоряченного коня и громко докладывает:

— В лесу обнаружены следы трех пар немецких ботинок. До вечера надо переловить незваных гостей. Разрешите ехать?

— Где Лаборев? — спрашивает Рева.

— Командир взвода, должно быть, уже в Ромезах. Нам приказано задержаться и поймать этих шакалов.

Да, некстати пересекли эти следы нашу дорогу к Налепке…

— Ларионов с Рудольфом тоже в Ромезах? — спрашиваю я.

— Так точно. Разрешите ехать?

Через мгновение Заварзин скрывается за деревьями.

— Что заставило врага направить троих солдат в партизанский лес — на верную смерть? — вслух рассуждаю я.

— Надо полагать, что их послали по важному делу, — откликается Петрушенко.

Не проехали мы и часу, как машина остановилась.

— Чертовы ухабы повредили бак, и весь бензин вытек, — заявил после осмотра «татры» Степан Лесин.

В Ромезы приходим пешком. Вот и центр деревни. Где-то здесь, по нашим расчетам, нужно свернуть направо. К нам нерешительно приближается хорошо одетая девушка.

— Три, — тихо произносит она.

— Четыре, — откликается Костя.

Пароль сошелся.

— Я жду вас больше часу… Пошли.

Поле остается позади. Мы подходим к лесу. На опушке виднеется небольшой одинокий домик.

— Теперь подождите, — шепчет наша проводница и поднимается на крыльцо.

Вскоре на ступеньках показываются две женские фигуры.

Включаю свой фонарик. И тут начинается мираж: перед нами Галя, наша Галя Верная! Не успел я собраться с мыслями, а она уже порывисто обнимает меня, Реву, Костю, смеется и плачет…

Мы сидим в тепло натопленной комнате, но и здесь не можем прийти в себя. На Галю сыплются десятки вопросов. А она отвечает только одно:

— Потом. Все расскажу. Сейчас не до этого… Он должен скоро прийти.

— Кто он?

— Как кто? Налепка!

— Так це мы его несмышленую кобылу встретили?

И Рева рассказывает Гале, что по дороге сюда нам попалась распряженная лошадь.

— Это лошадь Чембалыка, — уверенно говорит Галя. — Есть такой офицер у словаков. Приехал сюда пьянствовать. А лошадь я распрягла. Пусть побегает и поищет ее!

Вот хитрец! — не выдерживает Костя. — Он и тут нас опередил. Постойте, он же вчера в Буйновичах был! Удивительный человек…

— А что, Чембалык с Налепкой приехал? — спрашиваю я.

— Нет! Сам заявился. Он не знает, что здесь будет Налепка, — спокойно отвечает Галя.

С улицы доносится пьяное бормотание.

— Это Чембалык! — всполошилась Галя. — Сюда тащится, пьяный черт! Я пойду уведу его.

Хотя у дома стоит наш верный страж Степан Лесин, вслед за Галей, на всякий случай, выходят Петрушенко и Рева. Я остаюсь один.

Перехожу в соседнюю темную комнату, сажусь у окна. Перед домом темнеет громада леса, слегка освещенная луной. От леса тянется дорожка. На ней появляется человек. Он останавливается, оглядывается и быстро идет к крыльцу.

Я успеваю заметить на незнакомце офицерскую фуражку. «Чембалык?» Чтобы не попасться ему на глаза, я вышел через заднюю дверь на скотный двор. И тут же натолкнулся на часового. Из копны сена показались еще несколько человек с автоматами. Знакомый спокойный голос Лаборева произнес:

— Все в порядке, товарищ командир.

— Где ты пропадал?

Лаборев приглушенным голосом обстоятельно докладывает:

— В Ромезах были танки. Ушли в лес, высадили трех солдат и вернулись в Мозырь. Я послал по их следам Заварзина, а сам вместе с Ларионовым и Рудольфом под видом полиции стал обходить село. Содольского не застали… Видимо, спрятался с перепугу. Так до вечера и не появлялся.

— Кто пришел? Чембалык? — перебил я Лаборева.

— То он недавно горлопанил, — слышится сверху голос Рудольфа, выбравшего себе «наблюдательный пункт» на высокой копне.

«Ну, думаю, сорвалось! Сейчас Костя и Рева напорются на Чембалыка».

— Где Петрушенко? — спрашиваю я подошедшего Лесина.

— Взяли Ларионова и ушли с какой-то девушкой.

Я заглянул в окно. В освещенном кругу около дивана стоит офицер в длинном кожаном пальто: У него резко очерченное лицо с небольшой заостренной бородкой. На глаза надвинут козырек фуражки. Под ней очки в темной оправе. Офицер медленно, словно раздумывая, раздевается. Потом подходит к пылающей печке, ставит ногу на стул, упирается локтем о колено и задумчиво смотрит в огонь.

Это, очевидно, и есть Налепка.

В комнате появляются Костя и Рева, в простых полушубках, без оружия.

Офицер подтянулся, но с места не двинулся. Ждет.

Да, это он.

Я еще раз приказываю Лабореву смотреть в оба и, обогнув дом, вхожу в сени.

Офицер внимательно смотрит на меня. В ответ на приветствие крепко и властно жмет руку и называет себя:

— Репкин.

В голове у меня поднялся настоящий сумбур. Рушилась вся линия нашего поведения… Что хорошо для Налепки, то плохо, недостаточно для Репкина…

— Здесь тепло… Будем считать — безопасно… Можно раздеться, — раздается его молодой, звонкий голос.

Я нарочно медлю, раздеваясь. Хочу хоть немного освоиться: Налепка и Репкин — одно и то же лицо! Признаюсь, это не приходило мне в голову. Я представлял Репкина опытным конспиратором. А Налепка вел себя так неумело, что даже приходила мысль: не провокация ли все это?

Появилась Галя. В ответ на мой вопросительный взгляд шепнула:

— Это он… — И, забрав наши пальто, вышла в другую комнату.

Мы присели к столу.

— Скажите, Ян, имеет какое-нибудь отношение к нашей встрече Богданович?

— Богданович? — улыбнулся Налепка. — Простите, я забыл. Вы же близкие с Чембалыком друзья. Желаете пригласить его на наше встречание?

— Нет. Мы хотим поговорить с вами.

— Чембалык много рассказывал о вас, — вступает в разговор Петрушенко. — Из его слов мы поняли, что вы коммунист и хотите иметь с нами — боевой контакт. Вот командир и решил встретиться с вами лично.

— Я очень радый такому встречанию. Мое желание давнее — иметь контакт с великими силами партизан. Я имел крайнюю надобность видеть партизанского командира, чтобы сообщить, что германы готовит на вас большую силу.

— Об этом нам известно.

— Я собирал лесников, чтобы они знали места, где будет проходить акция. Я им говорил: «Вы хорошо знаете леса, своих жителей. Мы славяне. Поведете нас так, чтобы не было стыдно смотреть один другому в глаза». Я был уверен, что через наших проводников все будут знать партизаны.

— Це мы и прибыли, землячок, — отзывается Рева. — Хотим вывести вас на дорогу, чтобы больше не блукали. А то в наше время лесники могут быть разные… Так что, браток, коммунисты должны иметь надежные ориентиры.

Налепка смущен. Он вытаскивает небольшую, с тонким, длинным мундштуком трубку, сосредоточенно набивает ее. И только выпустив клуб дыма, говорит:

— Можете верить мне! Но я не коммунист.

Для меня это было большой неожиданностью. Мы привыкли думать, что Репкин коммунист. Украдкой взглянув на Костю и Павла, я понял, что они чувствуют то же, что я.

— Я кричу «ау», — продолжает Налепка, — не потому, что заблудился. Просто подаю свой голос друзьям, чтобы знали, где нахожусь. В наших частях нет коммунистов. Обидно, что при знакомстве у вас наступило разочарование.

— Ты, землячок, так говоришь, як будто уже решил никогда не быть коммунистом. Вы же знаете, за что боретесь?

— Да. Но я не намерен усложнять борьбу. Она и без того сложна. Многие просто не знают, куда им идти. Их не надобно пугать смертью. Человеку и без того страшно в политических дебрях, когда он не видит выхода. Я знаю, где выход, но желаю познакомиться с вашей аргументацией.

Налепка очень взволнован.

— Мы вас понимаем, — я стараюсь говорить подчеркнуто спокойно, чтобы улеглось волнение нашего гостя. — Поэтому и написали обращение к словацким солдатам и офицерам. Там ясно сказано, чего мы от вас хотим. Ведь враг-то у нас один.

Налепка достает наше ультимативное письмо, адресованное Чембалыку, и кладет на стол.

— Почему вы решили вносить расстройство между солдатами и офицерами в наших частях? Солдаты мало разбираются в политической ситуации, они и без того сопротивляются воле офицера. Вы усиливаете солдатскую ненависть к офицерам, стремление выйти из подчинения, желание неорганизованной вольности. А я хочу найти основу и сплотить словацкое войско.

— Что же, — отвечаю я, — все правильно. Задачи у нас, капитан, разные. Мы должны разрушать коммуникации, убивать комендантов, бургомистров, а вы поставлены охранять их… Партизаны ведут борьбу с оккупантами. Разве это не понятно?

— Словаки не оккупанты. Словаки в партизан не стреляют.

«Ну, думаю, повторяется история с Чембалыком».

Разговор явно зашел в тупик. Мы замолчали. Но я удержался от поспешных выводов. Мне стало ясно: между Репкиным и нами встал Чембалык. Он сыграл на нашем письме. Репкину мы бы так не написали.

— Мы давно мечтали поговорить с вами по душам, — прерываю я, наконец, тягостное молчание.

Налепка недоверчиво усмехается к внимательно смотрит на меня.

Встает Костя. Весело, будто ничего не произошло, говорит:

— Вообще, мы с вами давно знакомы, капитан. Помните, вы звонили из Василевичей на станцию Аврамовская, предупреждали о подходе фашистского полка.

— Значит, мы старые друзья! — сразу преображается Налепка. — Это вы со мной разговаривали? Очень хорошо…

Он подходит к Косте, кладет ему на плечо руку:

— Я имел уверенность, что говорю с партизанами, а не с начальником станции… Хорошо тогда поговорили! Только чуть беда не случилась: германы вместо своих солдат послали сначала мамочек и девочек… Я был радый узнать, что там обошлось без крови… Вы тогда могли подумать, что звонок капитана Налепки — то была провокация. Приветственное письмо мое получили? — неожиданно спрашивает он.

— Какое письмо?

— Помните, я сообщал: «При первой возможности подам свой голос».

Налепка запнулся, и мне показалось, что он только сейчас понял, насколько все это опасно, как примитивно он действовал.

— Вы слишком рискуете, капитан, — высказал эту же мысль Костя.

— На войне без риска не обойдешься, — улыбается Налепка. — Излишняя осторожность портит характер.

— К сожалению, Репкиных среди ваших земляков еще не так много. Враги считают Репкина представителем Коминтерна, — значит, за него говорят дела. Сам Гиммлер послал в словацкую дивизию двух резидентов на розыски Репкина… Правда, мы их перехватили. — И Костя рассказал о пойманных нами шпионах.

— Живым меня не возьмут, — натянуто улыбается Налепка. — Знаю, с кем имею дело! Потому так и веду себя.

Мы узнаем, что на людях он со всеми холоден, что он в полной мере пользуется властью, делает вид, будто честолюбив и хочет выслужиться. В штабе поддерживает образцовый порядок, строг и требователен к подчиненным, избегает разговоров о политике.

— Простой расчет, — объясняет наш гость! — Если нацисты схватят меня как Налепку, то будет случайно и неубедительно… Им не придет в голову арестовывать тех, к кому я был строг, на кого давал плохую реляцию. А тех, с кем я выпивал, гулял, в карты играл, на кого писал хорошие характеристики, — пусть сажают. Это будет справедливо… Если же меня заберут как Репкина, дверь тюрьмы закроется крепко. Зато свидетели по моему делу будут немые. А подполье останется жить…

Налепка хмурит густые брови.

— А свою линию веду уверенно. Везде, где бываю, как бы случайно делаю людям добро, нацистам — вред. Но я не коммунист, и партизаны не желают говорить со мной о большой политике. Сколько уже времени передают меня с рук на руки, как сырое полено, которое не горит и не тонет… Так было в Белоруссии, так здесь…

— Поговорим о деле. Не будем пока вдаваться в политику, — примиряюще предлагаю я.

— Значит, по-вашему, борьбу с нацистами можно вести без политики?

— Я говорю: пока, капитан!

До сих пор мы считали себя достаточно подготовленными нашей партией для самостоятельного решения вопросов, возникающих в условиях вражеского тыла. И чувствовали, что решали их правильно, ибо народ понимал и принимал наши решения, поддерживал их. А вот заниматься вопросами международной политики — не доводилось. Нам казалось, что война в тылу врага сама определила отношение народа к оккупантам, в том числе и к словакам.

— Мы не вмешиваемся в политику других народов, — продолжаю я. — Не вижу, что может помешать нашей обшей борьбе с нацистами. Мы не дипломаты. Задача у нас простая: бить фашистов. Решить эту проблему в нашей с вами компетенции.

Мы верим, что среди словаков и чехов есть немало наших искренних друзей. Советское информбюро часто сообщает о героических подвигах воинов чехословацкого формирования, действующего совместно с Красной Армией. В районах, оккупированных врагом, где стоят словацкие части, о вас говорят хорошо. Но поймите: не везде словацкие части помогают нам. Согласитесь, что в этих частях немало словацких фашистов…

— Прошу иметь в виду, что наш народ — малый народ, — с тяжелым вздохом произносит Налепка.

— Правильно, — соглашается Костя. — Но почему вы считаете всех офицеров и солдат одинаково настроенными?

— Я подтверждаю: нацизм разделил наш народ на две части: одну — очень малую и другую — большую.

— У нас есть сведения, — продолжает Костя, — что Чембалык запугивает солдат партизанами…

— Ошибочные сведения, — обрывает Налепка. — Нас и вас хотят столкнуть лбами. Хотят увеличить расстояние между советским народом и загнанными сюда словаками.

— Да поймите, — горячо заговорил Костя, — поймите, прошу вас: как не быть этому расстоянию? Вот пришли ваши войска. Вы говорите: мы пришли не убивать, не грабить советских людей. Хорошо! Но вы своим присутствием мешаете нам бороться с оккупантами и их пособниками. Мы не обвиняем лично вас, что вы не действуете в полную силу против врага, хотя некоторые словацкие солдаты решаются на это и переходят к нам. Но за вашей спиной прячутся люди недостойные, которые дрожат за свою шкуру и активно помогают врагу. Поймите, ваш нейтралитет нас не устраивает, мы не можем согласиться на полумеры… Но мы тоже не хотим проливать братскую славянскую кровь. Выход один — бить врага вместе]

Налепка нервничает. Встает, прохаживается по комнате. Смотрит на свою фуражку с фашистской эмблемой, потом переводит взгляд на звездочку Костиной ушанки. Возвращается к столу, садится, снова встает и опять садится, обхватывает руками голову. Мы молчим. Мы понимаем: это нелегко. Пусть думает…

Проходит несколько минут. Он поднимает лицо, глаза вдохновенно блестят:

— Товарищи…

Это слово сразу сблизило нас. Налепка, видимо, хорошо почувствовал перемену обстановки и заговорил с подъемом, будто с трибуны:

— Я хочу, чтобы мои признания не показались вам нескромными. Мы, словацкие воины, можем ошибаться, но не подводить. Может, мы делаем меньше, чем коммунисты, но не расходимся с ними. И если даже расходятся со мной мои друзья, я остаюсь при своем мнении. Я надеюсь, что мои действия совпадают с политикой нашей Коммунистической партии. Теперь никто не воюет без политики… Что, думаете. Америка. Англия и наш президент Бенеш вступили с СССР в коалицию без политики? Если я скажу, что Англия интересуется партизанским движением только для того, чтобы бить фашистов, — вы мне поверите? Нет! Вы скажете: политика. Они боятся, что если не будут вмешиваться, то партизанское движение везде будет коммунистическим. А они вовсе этого не хотят…

— Правильно! — горячо поддерживает его Костя.

— Нашу страну превратили в нацистскую куклу, — возбужденно продолжает Налепка, — а словаков выхватили из народа и послали именно сюда. Думаете, мы не видим в этом политики? Наш народ много веков угнетала Австро-Венгерская империя. Было даже время, когда над нами висела угроза лишиться своего национального языка… Нацистские политики решили дать словакам условную самостоятельность и натравить на чехов, на советский народ.

Он переводит дыхание и уже более спокойно продолжает:

— Осенью я был в отпуску. Что творится на моей родине! Глинковская полиция бьет чеха за то, что он посмел купить или выменять картошку у словака. Словака бьют за то. что он продал картошку чеху… Не можно спокойно думать о будущем словаков… Я хочу, чтобы они готовились к бою за свободу на своей земле. Поэтому не могу согласиться, чтобы солдаты и офицеры уходили из наших рядов. Мы должны перейти к партизанам всем полком, а потом…

— За чем же остановка? — спрашиваю я.

— До сих пор, когда я встречался с партизанами и спрашивал, что делать, мне ничего не отвечали. Чувствую: мне не доверяют потому, что не коммунист.

Налепка расстегивает воротник кителя. На его бледном лице проступают красноватые пятна. Он молча смотрит на яркий язычок керосиновой лампы, и кажется, что мысли его витают далеко от нас. Потом достает из внутреннего кармана кителя фотографию пожилой женщины.

Мы внимательно рассматриваем портрет.

— Это моя мамичка, — ласково произносит Налепка. Потом осторожно берет фотографию и мягко улыбается. — Мне и двадцати лет не было, когда она провожала меня учительствовать, искать правду на земле. А отец всю жизнь ездил по миру в поисках работы… Я всегда считал, что мать любит меня больше других детей, и под Татрами записал на память ее наказ.

Он переворачивает фотографию. На ее обороте бисерным почерком сделана надпись по-словацки. Ян быстро пробегает знакомые строки и тут же переводит: «Ты еще малый у меня. Но у матери все дети всегда малыми кажутся. Не бойся. Иди! Начинай искать правду. Найди ее. Выслушай внимательнее людей, раненных нуждой, и береги их доверие. У тебя, Яно, хорошее сердце, набери силу разума, оно тебе подскажет, что делать».

— Так вот, — продолжает он после паузы, — прибыл я тогда в село Маринова. Нашел его между высоких гор в широкой долине, которую люди называли долиной голода и тьмы. И не случайно. Жители истощенные, усталые, дети бледные, босые, полураздетые. Школа имела один класс. Мы вдвоем с коллегой принялись за дело: один в классе, другой на дворе, пока позволяла погода. А вечерами по домам ходили. Решили стать воспитателями не только детей, но и взрослых. Думал я, что стоит народу стать грамотным — и он сразу уничтожит несправедливость. Но тут на меня, как гора, навалилась церковь. Фарары, то есть по-вашему попы, привыкли, чтобы учитель был их слугой, и набивал им файку табаком. А я рассказываю народу правду, пишу статьи против опекунства церкви над школами… Под суд меня за это отдали. Решил обратиться к партиям социалистов и крестьян. Поддержат, думаю. Да ошибся.

Налепка уже не рассказывал, а как будто читал книгу о наивных искателях правды.

— Воззвание мое никто не печатает. Боятся как черта. Снова один. Встретилась девочка, учителка. Мы с ней еще в детстве дружили. «Брось, — говорит, — Яну, их не переборешь. Давай поженимся с тобой и заживем спокойной жизнью».

— Ну шо, женился? — не удержался Рева.

— Нет. Мне не нужна манжелка, чтобы косить в тюрьму передачу… А я уже добре видел, что как ту правду искать, то и тюрьмы не миновать…

— А как же с воззванием? — напомнил я.

— Узнал про то мое воззвание наш прогрессивный деятель учительства к школ Зденек Неедлы и напечатал его.

Тогда все церкви Словакии набросились на меня. И вся государственная служба. Тут я и пополнил силу своего разума. Оказалось, что демократия Масарика тоже находится под куполом католических церквей…

— Чем же все закончилось? Воззвание-то нашло поддержку в народе?

— Права народа тоже были под куполом церкви, — с горечью ответил Налепка. — За это воззвание меня еще больше стали преследовать. А таким учителям, каким был я, сократили оклад. Слава богу, подобрали меня рабочие. Говорю «подобрали» потому, что я стал гонимый всеми партиями и никому не нужный. Коммунисты помогли мне определиться в Ступаве, недалеко от Братиславы, вспомогательным учителем. Дали они великую помогу и моему разуму — «Капитал» Маркса и книги Ленина… Вот порой думаю: если бы жизнь пришлось тогда отдать, может, польза была бы другим. Поняли бы люди, что нельзя по старинке бороться за правду во времена «измов». Это я так себе зашифровал марксизм-ленинизм…

Наш собеседник глубоко о чем-то задумался. Мы с интересом ждали продолжения рассказа.

— Ну, а дальше? — нерешительно произнес Костя.

— Не пришлось мне долго пожить и в Ступаве. Пустили у нас моду: в публичных местах на каком угодно языке разговаривать, только не на словацком. Тут я снова срезался. Учительствовал в моем родном селе венгр Бабик. Так он с разрешения фарара качал вести преподавание на венгерском языке. Но я в газете завел с ним спор. А меня вольнодумом объявили через суд. И еще оклад сократили. Только про то я не переживал, бо дома меня ждал «Капитал»…

— На каком языке читали вы «Капитал и произведения Ленина? — поинтересовался Петрушенко.

— На чешском.

— Как далась вам эта наука?

— Думаю, неплохо. Начал разбираться. Но тридцать восьмой год прервал мое учение. Никогда не забуду той осени. Перед школой построили глинковскую полицию — гарду. Схватили меня, разорвали одежду, избили, выгнали из школы. Книги мои сожгли, а пустой портфель выбросили в окно. Стою на улице и глотаю слезы… И тут с цветами пришли дети, мои ученики. Какое это было счастье! И сейчас помню их слова: «Не поддавайтесь, учитель! Мы вырастем и поможем вам…»

Налепка умолк, снял очки, начал усиленно их протирать…

— Как же все-таки вы попали в армию? — поинтересовался я.

Налепка рассказал, что война застала его в Смижанах. Когда объявили мобилизацию, вспыхнула забастовка призывников. Но коммунисты разъяснили ошибочность таких действий. «Только на фронте словаки смогут перейти на сторону Красной Армии», — сказали призывникам. И народ поверил.

— Я оставил матери письмо. Написал, чтобы она не переживала, если долго не получит вестей. Буду молчать, значит, все хорошо, я в Красной Армии. Напишу, что радио не играет, — плохие дела. Но я на фронт не попал. Дивизию сделали охранной. Тогда я решил добиться, чтобы мои солдаты и офицеры не стреляли в советских людей и этим защитили свою честь и честь нашего народа.

Капитан Налепка подробно рассказал, как они делали из толченого стекла таблетки «красного стрептоцида» и закладывали их в масленки для смазки вагонных подшипников. А ведь одна перемолотая в порошок бутылка способна «пережевать стальные оси целого эшелона!

— Но то были наши первые малые дела, наша первая малая вам помощь, — улыбаясь говорил наш гость. — Потом мы связались с партизанами Белоруссии. Я имел встречание с Василием Ивановичем Козловым. У нас был добрый контакт, а затем словаков перебросили в Ельск, за Припять… Хорошо, что встретились с вами. Думаю, будет новый контакт и между нами никогда не прольется кровь. У нашего народа доброе, бесхитростное сердце. Я хочу, чтобы вы поняли и полюбили его. И верю — так будет! Словаков ждет большое сражение. Нам надо сберечь силы. Пока я беру на себя предоставить вам дороги для минирования, буду предупреждать об опасности, если нас заставят стрелять в партизан, мы будем стрелять по германам, а в случае опасности перейдем к вам..

— Значит, выполнил, землячок, материнский наказ. Нашел правду на земле, — закуривая, чтобы скрыть волнение, говорит Рева.

— Нашел. Да вот отбирать ее надо с боем. А наши правители приказывают из Лондона: «Не вступать в связи с советскими партизанами. Беречь силы для решающего удара».

— Из Лондона? Каким образом? — оживляется Петрушенко.

— То просто. Каждому командиру полка дан ключ радиостанции Лондона. Наша радиостанция связана с Братиславой и Лондоном. Штаб дивизии — тоже. Есть и группа офицеров, придерживающихся лондонской ориентации. Они готовят измену Гитлеру на случай, если придут английские войска. А это может обернуться так, что сегодняшние фашисты будут управлять словаками и после войны. Вот почему надо сберечь нашу дивизию! Она еще даст бой…

Мы тщательно уточнили, какие задания идут из Лондона. Потом расстелили карту и обсудили совместные действия. Условились так: Налепка будет заблаговременно переправлять к нам каждого словака, которому угрожает арест.

Установили мы и пароль для связных. Главной связной Налепка потребовал сделать Галю.

Она есть бесстрашная девочка, — тепло говорит он. — В Овруче у коменданта числится в активе. То я ей помог. Так надо…

Мы с Костей Петрушенко просим подробно рассказать, что произошло с Галей в Овруче. Но Налепка, посмотрев на часы, произносит:

— Время мое ушло. Пора домой… Сегодня я по-настоящему счастлив: видна цель, ясна задача. Хотя мы и остаемся на каком-то расстоянии, в разных условиях, но позвольте считать себя и своих друзей верными членами вашей большой партизанской семьи.

— Как я рада, что вы наконец встретились! Так все получилось неожиданно, но хорошо… Правда? — С этими словами сразу после ухода Налепки вбежала в комнату Галя.

— Расскажи лучше, зачем была в Овруче и как попала в тюрьму? — просит ее Петрушенко. — Знала бы ты, как мы переживали за тебя!

— Налепка посылал меня с запиской к словацким летчикам, — сразу переменив тон и словно извиняясь за свою веселость, серьезно отвечает Галя — Думаю, что в ней был приказ не вылетать на бомбежку партизан. Летчики сразу расстроили себе желудки, и все, как один, оказались в госпитале.

Она рассказывает, что словаки-летчики передали письмо к партизанам. В нем сообщалось, что они готовы после выздоровления отбомбить какую-нибудь станцию и сесть на партизанском аэродроме.

— Полиция и сцапала меня с этим письмом.

— Тебя били? — спрашиваю я.

— Еще как!

— Каким же чудом удалось уйти?

— Налепка спас… Уговорил коменданта завербовать меня и с моей помощью попытаться выловить партизан. А чтобы партизаны не заподозрили ловушку, со мной выпустили еще нескольких арестованных.

Тут наша Галя, что называется, раскисла. Слезы градом текут по ее щекам. Мы наперебой пытаемся успокоить девушку.

— Извините, — всхлипывает она, — это еще в тюрьме накопилось… Я так счастлива, что снова вижу вас… Меня сюда тоже послал Налепка. Просил обеспечить встречу, только не сказал, с кем. Он и не догадывается, что мы давно знакомы.

Галя смотрит на нас посветлевшими глазами.

Как не хочется расставаться! Пора в путь, но каждый оттягивает минуту прощания.

Мы покидаем домик в лесу. А наша отважная разведчица остается на своем опасном посту.

Я вспомнил рассказ Гали о словацких летчиках, когда провожали в последний путь Ивана Федоровича Боровика.

Мы похоронили нашего друга на окраине Селизовки. Отзвучали прощальные речи, отгремели залпы салюта, партизаны возвращались в деревню. У свежей могилы застыли в почетном карауле адъютант Боровика Макарихин и Рудольф Меченец — русский и словак, два кровных брата, два советских партизана…

Скорбную тишину прорезал гул моторов. «Воздух!

Над нами кружили странные желто-красные самолеты. И вели они себя тоже необычно. Машины то снижались, то взмывали вверх, будто летчики хотели показать, что и они участвуют в траурной процессии.

Потом самолеты построились цепочкой и, пикируя, сбросили бомбы за деревней в болото. Гитлеровцы, слыша грохот взрывов, наверное считали, что летчики бомбят нас. Откуда им было знать, что это — салют в честь погибших боевых друзей. В последний раз, словно прощаясь, самолеты сделали круг над нами и растаяли в сером зимнем небе.

— То наши, словацкие, — в шепоте Рудольфа нескрываемая гордость.