Наш общий друг. Том 2 Чарльз Диккенс

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

Глава IX
Два вакантных места

Выйдя из омнибуса на углу Сент-Мэри-Экс и положившись далее на собственные ноги и костыль, кукольная швея зашагала к конторе «Пабси и Ко». Вот она — залитая солнцем и тихая снаружи, тихая и сумрачная внутри. Прижавшись к косяку входной двери, мисс Дженни увидела со своего наблюдательного поста Райю, который сидел в очках за столом и что-то писал.

— Бу-у! — крикнула она, высовывая голову из-за косяка. — Господин Волк дома?

Старик снял очки и плавным движением положил их на стол.

— Дженни? А я думал, ты от меня отреклась.

— Да, от коварного волка из лесной чащи я отреклась, — ответила она, — но моя крестная, кажется, вернулась домой? Впрочем, это еще надо проверить, ведь она часто меняется обличьем с волком. И поэтому мне хочется задать вам один-два вопроса, установить раз и навсегда, кто же вы на самом-то деле — крестная или волк? Можно?

— Можно, Дженни, можно. — Но Райя посмотрел на дверь, видимо опасаясь неурочного появления своего патрона.

— Если вы боитесь лисы, — сказала мисс Дженни, — то на ближайшие дни отложите всякое попечение об этом звере. Он не скоро вылезет на свет божий.

— Как это понимать, дитя мое?

— Сейчас объясню, крестная, — ответила мисс Рен, садясь рядом со старым евреем. — Лиса получила хорошую взбучку, и каждая косточка у нее так болит, ноет и мозжит, как не болела, не ныла и не мозжила ни у одной лисы в мире. — И тут мисс Дженни поведала, что случилось в Олбени, правда умолчав о перце.

— А теперь, крестная, — продолжала она, — мне очень хочется разузнать, что тут у вас делалось с тех пор, как я убежала от волка. Потому что в моей черепушке катается одна догадка величиной с маленький камушек. Ну-с, во-первых: кто вы такой — сразу Пабси и Ко или кто-нибудь один из них?

Старик покачал головой.

— Во-вторых: Фледжби и есть Пабси и Ко?

Старик нехотя склонил голову.

— Моя догадка, — воскликнула мисс Рен, — стала величиной с апельсин! Но пока она не разрослась еще больше, добро пожаловать, моя милая крестная! Как я рада, что вы вернулись!

Сразу став серьезной, девочка обняла старика за шею и поцеловала его.

— Смиренно прошу у вас прощения, крестная. И очень жалею, что у нас так получилось. Напрасно я вам не верила. Но что я должна была думать, когда вы не сказали ни слова в свою защиту? Это меня никак не оправдывает, но что я должна была делать, когда вы слушали его и молчали, как убитый? Выглядело все это очень дурно, ведь правда?

— Дурно, Дженни, очень дурно, — взволнованно заговорил старик. — И вот как это отозвалось в моем сердце: я возненавидел самого себя. Возненавидел потому, что почувствовал, как ненавидишь меня ты и старичок должник. Но этого мало, и это еще не самое худшее. То, о чем я раздумывал тогда, сидя у себя в садике на крыше, касалось не только меня одного. Мне стало ясно, что я опозорил свою древнюю веру и свой древний народ. Я понял — понял впервые, что, безропотно подставляя шею под ярмо, я тем самым навязываю его и всем моим братьям. Ведь в христианских странах к евреям относятся не так, как к другим народам. Люди говорят: «Это плохой грек, но есть и хорошие греки. Это плохой турок, но есть и хорошие турки». А на евреев смотрят совсем по-иному. Плохих среди нас найти не трудно — среди какого народа их нет? Но христиане равняют самого плохого еврея с самым хорошим, самого презренного с самым достойным и говорят: «Все евреи одинаковы». То, что мне приходилось делать здесь, — я делал только из благодарности за прошлое, не гонясь за наживой, и будь я христианином, никто бы не пострадал от этого, кроме меня самого. Но я еврей, и мои поступки пятнают любого другого еврея — кем бы он ни был, в какой бы стране он ни жил. Это правда — жестокая правда. И надо, чтобы каждый из нас считался с ней. Но мне ли поучать других, когда я сам так поздно все понял!

Кукольная швея сидела, держа старика за руку и не сводя с него задумчивого взгляда.

— Вот о чем я размышлял в тот вечер у себя в садике на крыше. И, вспоминая раз за разом тяжелую сцену в конторе, я убеждался, что старичок джентльмен сразу поверил той выдумке только потому, что я еврей, и ты, дитя мое, сразу поверила той выдумке только потому, что я еврей, да и самая выдумка могла родиться в уме того, кто пустил ее в ход, только потому, что я еврей. Вот что значила для меня встреча с вами тремя, вот что я увидел с такой ясностью, будто мне показали все это в театре. И тогда в голове у меня промелькнула мысль: «Ты должен уйти отсюда». Но, милая моя Дженни, — спохватился Райя, — я же обещал ответить на твои вопросы, а сам не даю тебе сказать ни слова!

— Напротив, крестная! Моя догадка теперь величиной с тыкву, а они, знаете, какие большие бывают? Вы решили отказаться от своей должности? Вам осталось добавить только это? — допытывалась мисс Дженни, пристально глядя на него.

— Я написал письмо хозяину… Да. Примерно об этом.

— А что вам ответили Вопли-Сопли-Вздохи-Охи-и-Рубцы? — спросила мисс Реп, с наслаждением выговаривая этот почетный титул и вспоминая про перец.

— Он обязал меня прослужить еще несколько месяцев — это его право. Завтра срок истекает. А я решил объясниться с моей Золушкой, только когда он истечет — ни на день раньше.

— Моя догадка так разрослась, — воскликнула мисс Реп, сжимая виски руками, — что голова у меня того и гляди лопнет! Послушайте, крестная! Сейчас я вам все объясню. Щелочки (они же Вздохи-Охи-и-Рубцы) страшно на вас злы за то, что вы уходите. Щелочки прикидывают, как бы вам отомстить. Щелочки вспоминают про Лиззи. Щелочки говорят самим себе: «Надо разузнать, куда он спровадил эту девушку, и открыть тайну, которой он так дорожит». Может быть, Щелочки еще думают: «Да вдобавок и приволокнусь за ней». В этом я, правда, не уверена, но за все прочее ручаюсь головой. И вот, Щелочки приходят ко мне, а я иду к Щелочкам. Так все и было. И теперь, когда мы вывели его на чистую воду, — кукольная швея с такой силой затрясла кулачком перед глазами, что у нее все тело напряглось, — теперь я вижу, как я сплоховала! Вот досада-то! Мне бы кайенского перца или красного, мелко нарубленного, ему подбавить!

Поскольку смысл этих сожалений остался не совсем понятным мистеру Райе, он стал расспрашивать мисс Дженни об увечьях, полученных Фледжби, и собрался было идти ухаживать за этим побитым щенком.

— Ах, крестная, крестная! — вознегодовала мисс Рен. — С вами всякое терпение потеряешь! Можно подумать, что вы решили стать добрым самаритянином! Надо же быть таким непоследовательным!

— Дженни, милая, — мягко начал старик. — В обычае нашего народа помогать…

— Да ну вас с вашим народом! — перебила его мисс Рен, вздернув голову. — Если ваш народ ничего лучше не придумает, как помогать Щелочкам, напрасно его вывели из Египта. И кроме того, — добавила она, — Щелочки вашей помощи не примут. Их стыд гложет. Боятся огласки и, боже упаси, как бы вы не узнали.

Они все еще продолжали свой спор, когда за стеклянной дверью появился чей-то темный силуэт, и в контору вошел посыльный с конвертом, адресованным весьма бесцеремонно: «Райе».

— Велено дождаться ответа, — сказал он.

Письмо было написано карандашом, вкривь и вкось.

«Райя!

Счета сдал и убирайся. Повесь замок на контору, сам уходи, а ключи передай с посыльным. Убирайся. Неблагодарный пес. Пошел вон».

Ф.».

При виде этих каракуль мисс Рен возликовала, так как ей стало ясно, что муки и стоны Щелочек не прекратились. Отойдя в угол, она хихикала и потешалась над посланием мистера Фледжби (к великому недоумению посыльного), а старик тем временем складывал свои скудные пожитки в черный саквояж. Когда же сборы были закончены, ставни на окнах заперты, жалюзи на витрине спущены, они все трое вышли на крыльцо. Старик передал мисс Дженни саквояж, повесил замок на дверь, вручил ключ посыльному, и тот немедленно удалился с ним.

— Ну-с, крестная, — сказала мисс Рен, когда, оставшись наедине, они с минуту молча смотрели друг на друга, — вот вас и вышвырнули на улицу.

— Выходит, что так, Дженни, и, по правде говоря, довольно неожиданно.

— Куда же вы пойдете искать счастья? — спросила мисс Рен.

Улыбнувшись, старик как потерянный огляделся по сторонам, и это не укрылось от глаз мисс Дженни.

— Да, дитя мое, — сказал он. — Вопрос весьма кстати, хотя задать такой вопрос проще, чем ответить на него. Но я помню отзывчивость и доброжелательство тех, кто дал работу Лиззи, и, пожалуй, пойду туда сам.

— Пешком? — отчеканила мисс Рен.

— А мой посох? — сказал Райя.

Но именно этот посох да еще необычная внешность старика и вызывали сомнения у кукольной швеи.

— А знаете, крестная, — сказала она. — По-моему, вам лучше всего пойти ко мне, по крайней мере на первое время. У меня дома никого нет, кроме моего дрянного мальчишки, а комната Лиззи пустует. — Уверившись, что он никого не обременит своим присутствием, старик охотно согласился, и эта странная пара снова отправилась в путь.

Что касается дрянного мальчишки, которому было строго-настрого приказано дожидаться родительницы, то он, разумеется, ушел из дому, и, будучи в полном расстройстве всех своих умственных способностей, ушел не просто так, а по делу, вернее, по двум делам, — первое: потребовать в любом питейном заведении на три пенни рома — бесплатно, на что, как ему казалось, он имел полное право, и второе: похныкать у мистера Юджина Рэйберна и посмотреть, не проистекут ли из этого кое-какие выгоды. Подстрекаемый важностью своих двух дел, в основе которых лежало то единственное, что занимало теперь его мысли, а именно — ром, несчастный пропойца ковылял по улицам и забрел на Ковент-Гарденский рынок, где и сделал привал на ступеньках какой-то лавки, чтобы претерпеть здесь очередной приступ трясучки, сопровождаемый появлением чертиков.

Ковент-Гарденский рынок был совсем не по пути мистеру Швею, но это место притягивало его к себе, как и всех самых отпетых пьяниц, подобно ему напивающихся в одиночку. Трудно сказать, что, они ищут здесь, — хочется ли им потонуть в ночной жизни рынка, или в джине и пиве, льющихся рекой в компаниях возчиков и торговцев, или смешаться с затоптанными в грязь отбросами овощей, которые до такой степени похожи на их тряпье, что, может статься, Ковент-Гарденский рынок служит им чем-то вроде огромного гардероба? Так или иначе, но ни в каком другом месте вы не увидите столько пьянчуг в подворотнях или на приступках у лавок. А уж таких женщин, спящих пьяным сном при дневном свете, вам нигде не встретить, хоть обыщите весь Лондон. Эта затрапезная, потерявшая всякий цвет, точно гнилой капустный лист, одежда, эти лица, похожие на порченый апельсин, это человеческое месиво показывается солнечным лучам только здесь. Влекущая сила рынка притянула сюда мистера Швея, и он одолел чертиков и приступ трясучки на ступеньках лавки, где незадолго до него валялась какая-то пьяная женщина.

Эти же места всегда кишат маленькими дикарями, которые шныряют повсюду и растаскивают — бог знает по каким норам, потому что жилья у них нет, — разбитые ящики из-под апельсинов и прочий хлам, и когда им приходится улепетывать от полисменов, их босые ноги глухо шлепают по мостовой (не потому ли эти звуки не доходят до ушей власть предержащих?), тогда как, будь они в сапогах, каждая такая погоня сопровождалась бы оглушительным грохотом.

Босоногая команда сбежалась со всех сторон к мистеру Швею полюбоваться таким завлекательным, к тому же бесплатным зрелищем, как трясучка, и стала скакать вокруг него, дразнить, забрасывать его комьями грязи. И удивительно ли, что, когда он вылез из своего ненадежного убежища и отделался от свиты оборванцев, вид у него был еще более плачевный. Но худшее ждало мистера Швея впереди; он зашел в харчевню, ухитрился получить в толкотне у стойки стакан рома, попробовал улизнуть не заплатив, но его схватили за шиворот, обыскали, убедились, что платить ему нечем, и, чтобы впредь было неповадно, окатили помоями. Это вызвало у мистера Швея новый приступ трясучки, после чего он счел, что сейчас самое время нанести визит одному знакомому адвокату, и побрел в Тэмпл.

В адвокатской конторе сидел один юный Вред. Усмотрев в таком клиенте некоторое несоответствие с надеждами его патрона на расширение дел, этот скромный юноша вступил со Швеем в мирные переговоры и в конце концов предложил ему шиллинг на обратную дорогу. Мистер Швей деньги принял, но потратил их на два стакана рому, на дне которых он увидел заговор против своей жизни, а следующие две порции по три пенса повергли ого в безудержное раскаяние. Вернувшись с этим грузом в Тэмпл, он еще во дворе попался на глаза бдительному Вреду, и тот немедленно заперся изнутри, предоставив несчастному изливать свою ярость на дубовую дверь.

Чем больше дверь сопротивлялась, тем опаснее и неотвратимее становился коварный заговор против жизни Швея. В отряде полиции, прибывшей на место происшествия, он узнал заговорщиков и стал отбиваться от них, крича хриплым голосом, судорожно взмахивая руками, роняя пену с губ. Как водится в таких случаях, послали за бесхитростным приспособлением, именуемым у заговорщиков носилками; мистера Швея уложили на них, привязали ремнями, после чего он превратился в безобидную кучу тряпья, которая сразу лишилась и голоса и сознания, а скоро должна была лишиться и жизни. И как раз в ту минуту, когда четверо полисменов вынесли свое бесхитростное приспособление на улицу, мимо ворот Тэмпла проходили бедная кукольная швея и ее старый друг.

— Скорее, крестная, — воскликнула мисс Дженни. — Посмотрим, кого это несут.

Проворный костыль проявил свое обычное проворство, но как оно было некстати сейчас!

— Джентльмены, джентльмены! Это мой, мой!

— Твой? — удивился старший полисмен и остановил носильщиков.

— Да, добрые джентльмены, это мой ребенок! Он без спросу убежал из дому. Бедный мой сынок! Ты не узнаешь, не узнаешь меня! Что же мне делать! — кричала маленькая швея, в отчаянии ломая руки. — Что мне делать, когда мое родное детище не узнает меня!

Старший полисмен с недоумением (вполне законным) посмотрел на Райю. И когда кукольная швея нагнулась над неподвижным телом, тщетно пытаясь добиться от него хоть знака, старик успел шепнуть:

— Ее отец… Пьяница.

Полисмены опустили свою ношу посреди улицы, Райя отвел старшего в сторону и спросил:

— Он умирает?

— Да нет! — ответил тот, но, взглянув на мистера Швея, заколебался и приказал носильщикам нести его к ближайшему лекарю.

Туда несчастного и принесли, и окна у лекаря сейчас же затемнили зеваки, чьи лица приняли самые причудливые очертания, виднеясь сквозь пузатые бутыли красного, зеленого и синего цвета. На того, кто несколько минут назад бушевал, как дикий зверь, а теперь лежал тихо, падал призрачный свет, уже ненужный ему, и непонятная, загадочная надпись падала на его лицо с большой цветной бутыли, словно смерть ставила на нем свою печать: «Мое».

Медицинское заключение было сделано с точностью и знанием дела, что не часто случается даже в суде. «Его надо прикрыть. Пошлите за чем-нибудь таким. Все кончено».

«За чем-нибудь таким» послали, тело прикрыли и понесли по улицам, пугая прохожих. За носилками шла кукольная швея, пряча лицо в складки еврейского лапсердака, держась за него правой рукой, а левой управляясь с костылем. Подошли к дому, и так как лестница наверх была очень узкая, тело оставили внизу, отодвинув в угол маленький рабочий столик. Мистер Швей лежал теперь, окруженный куклами, которые стеклянными глазами смотрели в его стеклянные глаза.

Не одну кокетку пришлось нарядить кукольной швее, прежде чем в ее кармане появились деньги на траур по мистеру Швею. Старик Райя, помогавший ей чем мог, долго не понимал, отдает ли она себе отчет в том, что покойный был ее отец.

— Если б мой бедный сынок получил лучшее воспитание, — говорила она, — у него и жизнь была бы лучше. Это я не в упрек себе. По-моему, за мной никакой вины нет.

— Конечно, Дженни, ты ни в чем не виновата.

— Спасибо вам, крестная. От ваших слов на душе легче становится. Но если бы вы знали, как трудно вырастить ребенка, когда весь день работаешь, работаешь, работаешь. После того как он получил расчет, мне трудно было удержать его возле себя. Такой беспокойный стал, раздражительный! Волей-неволей приходилось отпускать его на улицу, А что хорошего на улице, что хорошего, когда ребенок без присмотра — отбился от рук, и конец. С детьми это часто случается.

«Часто, слишком часто, даже вот с такими детьми!» — подумал старик.

— У меня с раннего детства спина болит и ноги не слушаются, а не будь этого, кто знает, какая бы я сама выросла? — продолжала швея. — Что мне оставалось делать? — только работать, ведь играть я не могла. А мой несчастный ребенок мог играть, и испортил себе жизнь.

— Не только себе, Дженни.

— Как знать, крестная. Он, бедняга, очень мучился, часто болел. А я бранила его на чем свет стоит. — Она покачала головой и смахнула слезу. — Не знаю, может быть, он и мне испортил жизнь. Если, правда, испортил, не будем сейчас вспоминать об этом.

— Ты хорошая девочка, терпеливая!

— Ну уж терпением я похвалиться не могу, — отвечала она, пожимая плечами. — Терпеливый человек не стал бы браниться. Правда, я надеялась, что это ему на пользу. Ведь на мне. на матери, лежала ответственность за ребенка. Пробовала я взять его уговорами — не помогает, лаской — не помогает, проборкой — и проборка не помогала. На что только не пойдешь, когда на руках у тебя такой питомец! Если всего не испробовать, тогда нечего попусту рассуждать о материнском долге.

В таких разговорах — большей частью спокойных — прилежная маленькая швея провела за работой день и ночь, и к утру они со стариком нарядили столько кукол, сколько требовалось, чтобы в доме и на кухне, куда теперь перенесли рабочий столик, появились траурные материи и другие не менее печальные вещи, которые полагаются в таких случаях.

— Ну-с, — сказала мисс Дженни, — этих румяных барышень я нарядила, теперь надо и к своей зеленой физиономии что-нибудь подобрать. — Это относилось к платью, которое она примеряла на себя. — Когда шьешь на свою собственную персону, — продолжала мисс Дженни, взобравшись на стул и глядясь в зеркало, — не с кого брать деньги за работу, и это плохо. Зато не надо ходить на примерку, и это хорошо. Гм! Что ж, недурно! Если бы он (еще неизвестно, какой он будет) увидел меня сейчас, ему не пришлось бы раскаиваться в своем выборе.

Девочка позаботилась о похоронах сама, и когда несложные приготовления были закончены, сказала Райе: — Я поеду одна, в своем обычном экипаже, крестная, а вы, пожалуйста, постерегите дом, пока меня не будет. Я недолго, это ведь недалеко. А потом мы с вами попьем чаю и обсудим, как нам быть дальше. Скромный домик я купила напоследок своему несчастному ребенку, но он меня не осудит, он поймет… А если нельзя на это надеяться, — всхлипнув и утерев слезы, — тогда не все ли ему равно? В заупокойной молитве сказано: ни с чем мы приходим в этот мир. Значит, нам нечего уносить из него с собой. Хорошо, что мне не по карману брать напрокат у гробовщика то, что в таких случаях полагается, и будто контрабандой переправлять все это следом за моим ребенком на тот свет. Ничего бы у меня не получилось и пришлось бы тащить все обратно. Нет! Я лучше сама себя потащу, пока могу, потому что когда в конце концов и меня туда занесут, то уж обратно не вернешься. Мистера Швея опять понесли по улицам, и это были как бы его вторые похороны. Четверо краснощеких верзил взвалили гроб на плечи и в развалку пошли с ним к кладбищу, а возглавил это шествие еще один цветущий верзила, который старался придать своей походке величественность, будто выпечатывал каждым шагом: «Смирно! Смерть идет!» — и от важности не узнавал своих близких знакомых на улицах. И все же многие прохожие с участием смотрели на девочку, которая одна провожала гроб, ковыляя за ним с костылем.

Но вот беспокойного ребенка опустили в землю и похоронили на сей раз окончательно, и величественный верзила величественно зашагал впереди одинокой маленькой швеи, точно человеку в ее положении подобало начисто забыть дорогу домой. Умиротворив таким образом свирепых фурий, именуемых обычаями, он отправился восвояси.

— Чтобы окончательно успокоиться, крестная, мне надо немножко поплакать, — сказала девочка, входя в дом. — Ведь я, как-никак, ребенка похоронила.

Плакала мисс Дженни дольше, чем можно было ожидать. Но вот слезам ее пришел конец, она вышла из темного угла, умылась и приготовила чай.

— Ничего, если я буду делать выкройку, пока мы с вами чаевничаем? — ласково спросила она своего старого друга.

— Милая моя Золушка! — воскликнул он. — Когда же ты наконец отдохнешь?

— Ну-у! Выкройки делать это не работа, — сказала мисс Дженни, уже кромсая ножницами бумагу. — Мне хочется выкроить один фасон, пока я его не забыла.

— Сегодня что-нибудь увидела? — спросил Райя.

— Да, крестная. Совсем недавно. Это стихарь — то, что носят наши священники, — пояснила мисс Дженни, вспомнив, что Райя другого вероисповедания.

— Зачем он тебе?

— Ах, крестная! — воскликнула кукольная швея, — Нас, мастериц, кормят изобретательность и вкус, и поэтому мы должны глядеть в оба. Кроме того, как вам известно, у меня сейчас большие расходы. Вот мне и пришло в голову, пока я плакала над могилой моего бедного сыночка, что в наших портняжных делах не мешало бы и священников пустить в ход.

— Как же ты их пустишь в ход? — спросил старик.

— Не для похорон, не бойтесь! — мотнув головой, успокоила его мисс Дженни. — Я знаю, что покупатели не любят расстраиваться. Мои молоденькие подружки редко носят траур — всамделишный траур, зато, когда им надо являться ко двору в траурные дни, они задирают нос от гордости. Но вы только представьте себе, дорогая моя крестная! Кукла-священник — черные напомаженные волосы, бакенбарды — сочетает браком молоденькую парочку! — Это совсем другое дело. Вот увидите, я не я буду, если они трое не покрасуются у алтаря в лавке на Бонд-стрит.

Чаепитие не успело подойти к концу, когда она с присущей ей сноровкой нарядила куклу в церковное облачение из светло-коричневой бумаги и уже показывала ее несведущему в таких делах старику еврею, как вдруг в наружную дверь постучали. Райя пошел отпереть и, вернувшись, степенно и учтиво (что всегда получалось у него естественно) пропустил в комнату джентльмена.

Кукольная швея видела этого джентльмена впервые, но стоило ей встретиться с ним взглядом, как она почему-то сразу вспомнила мистера Юджина Рэйберна.

— Прошу прощения, — сказал джентльмен. — Вы и есть кукольная швея?

— Да, я кукольная швея, сэр.

— Подруга Лиззи Хэксем?

— Да, сэр, — ответила мисс Дженни, сразу насторожившись. — Я подруга Лиззи Хэксем.

— Вот записка от нее, где она умоляет вас выполнить просьбу подателя сего, мистера Мортимера Лайтвуда. Мистер Райя, к счастью, знает, что я и есть Мортимер Лайтвуд, и подтвердит вам это.

Райя утвердительно склонил голову.

— Прошу вас, прочитайте, что вам пишут.

— Такая коротенькая! — удивленно проговорила Дженни, подняв глаза от записки.

— Писать подробнее не было времени. Мы дорожили каждой минутой. Мой самый близкий друг, мистер Юджин Рэйберн, при смерти.

Дженни всплеснула руками и жалобно вскрикнула.

— Да, при смерти, — взволнованно повторил Лайтвуд. — Он лежит неподалеку отсюда и умирает от ран, нанесенных ему рукой негодяя, который напал на него в темноте. Я приехал к вам прямо от него. Он почти не приходит в себя. В те короткие минуты, когда сознание возвращалось к нему полностью или частично, мне удалось разобрать, что он просит привезти вас, просит, чтобы вы были около него. Не полагаясь на собственную понятливость, я позвал Лиззи послушать эти невнятные слова. И мы оба уверились, что он требует вас.

Не разжимая стиснутых рук, кукольная швея испуганно смотрела то на Лайтвуда, то на старика.

— Если вы задержитесь, он умрет, так и не дождавшись исполнения своей просьбы… своей последней воли, доверенной мне… Мы с ним ближе, чем братья… Я… я не могу больше говорить.

Не прошло и нескольких минут, как черный капор и костыль приступили к исполнению своих обязанностей, добрый еврей остался полным хозяином в доме, а кукольная швея, сидя в дилижансе рядом с Мортимером Лайтвудом, выехала из города.

Глава X
Кукольная швея отгадывает слово

Тихая комната со спущенными шторами; река за окном течет к необъятному океану; на кровати — беспомощное тело; оно лежит навзничь, все забинтованное, перевязанное; неподвижные руки в лубках вытянуты вдоль бедер. Только второй день жила здесь маленькая швея, но эти два дня вытеснили у нее все прежние воспоминания.

Со времени ее приезда он почти не шевельнулся. Лежал то с закрытыми, то с открытыми глазами. Открытые, они, не мигая, бессмысленно смотрели в одну точку, и лишь изредка лоб над ними бороздили морщинки не то гнева, не то удивления. Тогда Мортимер Лайтвуд заговаривал с ним, и он, случалось, настолько приходил в себя, что пытался назвать друга по имени. Но сознание тут же меркло, и на кровати снова лежало лишь искалеченное тело Юджина, а дух Юджина отлетал от него.

Они снабдили Дженни всем, нужным для ее работы, поставили ей маленький столик в ногах его кровати. Кукольная швея сидела там, и их не оставляла надежда, что ее фигурка, ее пышные волосы, падающие на спинку стула, привлекут его внимание. С той же целью она начинала напевать чуть слышным голоском, как только он открывал глаза и на лбу у него, словно зыбь по воде, пробегали те чуть заметные морщинки. Но пока что он ничего не замечал. «Они» — это были врач, Лиззи, проводившая здесь все свое свободное время, и Лайтвуд, который не отходил от него ни на шаг.

Так прошло два дня, прошел и третий. И на четвертый день он вдруг прошептал что-то.

— Юджин, милый, о чем ты?

— Мортимер, она…

— Что?

— …ты пошлешь за ней?

— Друг мой, она здесь.

Не ощущая пробела во времени, он думал, что они продолжают все тот же разговор.

Маленькая швея стала в ногах кровати, напевая свою песенку, и весело закивала ему головой.

— Дженни! Протянуть вам руку я не могу, — сказал Юджин и усмехнулся почти как прежде. — Но я очень рад вас видеть.

Мортимер повторил ей его слова, потому что их можно было разобрать только по губам, нагнувшись к нему. Вскоре он заговорил снова:

— Спроси ее, видела ли она детей?

Мортимер не понял его, и Дженни сама сообразила, о чем речь, только после того как он добавил:

— Спроси ее, как пахнут цветы.

— А! Знаю, знаю! — воскликнула кукольная швея. — Теперь все поняла!

Тогда Лайтвуд быстро уступил ей место, и, с просветленным лицом склонившись над Юджином, она сказала:

— Вы говорите о тех детях, которые спускались по длинным сверкающим лучам и приносили мне покой и отраду? О тех детях, которые поднимали меня высоко-высоко, словно пушинку?

Юджин улыбнулся.

— Да.

— С тех пор как вам тогда рассказывала, я их не вижу. Давно не вижу, потому что теперь спина у меня почти не болит.

— Вы так мило фантазировали, — сказал Юджин.

— Но мои птицы все еще поют! — воскликнула девочка. — И цветы благоухают по-прежнему. Правда, правда! Это такое блаженство!

— Останьтесь и помогите ухаживать за мной, — тихо проговорил Юджин. — Пусть эти сны наяву посетят вас и здесь… пока я еще жив.

Она коснулась рукой его губ и, вернувшись к своему рабочему столу, той же рукой прикрыла себе глаза и снова запела. Он слушал эту тихую песенку с явным удовольствием до тех пор, пока ее голос не умолк.

— Мортимер.

— Что, Юджин?

— Дай мне что-нибудь, попытайся удержать меня здесь хоть на несколько минут…

— Удержать, Юджин?

— Чтобы я не блуждал бог знает где… У меня такое чувство, будто я только что вернулся сюда и сейчас снова уйду… Дай мне что-нибудь, друг мой!

Мортимер поднес к его губам стакан с легким вином, которое всегда держал наготове, и хотел было помешать ему говорить, но не успел.

— Не останавливай меня, Мортимер. Я должен это сказать. Если бы ты знал, какая тревога терзает и гложет меня, когда я блуждаю в этих местах… им нет конца. Где это, Мортимер? Где-то на краю света…

По лицу друга он понял, что начинает бредить, и через минуту добавил:

— Не бойся… Я еще не ушел. Но о чем же…

— Ты хотел что-то рассказать мне, дорогой мой Юджин. Рассказать мне — твоему старому другу, который всегда любил тебя, льнул к тебе, подражал тебе, восхищался тобой, был бы ничто без тебя и который, видит бог, с радостью согласился бы сейчас поменяться с тобой местами.

— Ну-ну-ну! — сказал Юджин, с нежностью глядя на Мортимера, закрывшего глаза ладонью. — Я этого не заслужил. Такие комплименты лестно слушать, друг мой, но я их не заслуживаю. Это нападение, Мортимер, это убийство…

Его друг сразу насторожился и проговорил, склонившись над ним:

— Мы с тобой подозреваем одного и того же человека.

— Мало сказать, подозреваем! Но, Мортимер, пока я лежу здесь и когда меня уже не будет, помни: виновный не предстанет пред лицом правосудия. В этом я полагаюсь на тебя.

— Юджин!

— Нельзя пачкать ее незапятнанное имя, друг мой. Ведь кара падет не на него, а на нее. Я поступал дурно по отношению к ней, а намерения у меня были еще более дурные. Ты помнишь, какая дорога вымощена благими намерениями? Так знай, Мортимер, что дурных намерений там не меньше. Поверь мне — человеку, который уже лежит на этой дороге!

— Юджин, друг мой, успокойся!

— Я успокоюсь, когда ты дашь мне слово. Мортимер, друг мой, от этого человека надо отступиться. Если его заподозрят, добейся, чтобы он молчал, дай ему спастись. Не думай о мести. Приложи все свои силы, чтобы защитить ее и замять это дело. Постарайся запутать его, отвести улики в сторону. Слушай, что я говорю тебе. Это был не учитель, не Брэдли Хэдстон. Слышишь? Повторяю: это был не учитель, не Брэдли Хэдстон. Слышишь? В третий раз. Это был не учитель, не Брэдли Хэдстон.

Силы покинули его. Он говорил шепотом, прерывисто, невнятно, и все же заставил понять себя.

— Друг мой, я опять ухожу. Если можешь, задержи меня хоть на минуту.

Лайтвуд приподнял ему голову, дал выпить вина. Он овладел собой.

— Я не знаю, когда это случилось — недели, дни или несколько часов тому назад. Не важно. Расследование ведется, его ищут? Говори!

— Да.

— Останови их, отведи от него подозрение. Не допускай, чтобы она оказалась замешанной в это дело. Защити ее. Если преступника призовут к ответу, он ее опорочит. Пусть убийство останется безнаказанным — во имя Лиззи, ради искупления моей вины перед ней. Обещай мне это!

— Хорошо, Юджин. Обещаю.

Он с благодарностью взглянул па друга и сразу потерял сознание. Глаза уставились в одну точку напряженным, ничего не выражающим взглядом.

Долгие часы, долгие дни и ночи все шло без перемен. По временам он приходил в себя после долгого забытья, спокойно отвечал другу, говорил, что ему стало легче, и даже просил о чем-нибудь. Но просьбу не успевали выполнить, как сознание снова покидало его.

Кукольная швея, теперь — вся сострадание, следила за ним с неослабным усердием. Она вовремя меняла ему лед и компрессы и каждую свободную минуту нагибалась к его подушке, стараясь не пропустить ни единого слова, когда он начинал бредить. Трудно себе представить, сколько часов подряд просиживала она в неудобной позе возле кровати Юджина, ловя каждый его взгляд! Не в силах шевельнуть рукой, он не мог выразить знаками, что так мучит его, но неусыпное наблюдение за ним (а может быть, чайная сила или симпатия, связующая их) выработала в Дженни понятливость, которой не хватало Лайтвуду. Мортимер часто прибегал к ее помощи, точно она была толмачом между чувственным миром и бесчувственным телом его друга. И Дженни меняла одну повязку, ослабляла другую, клала страдальцу голову поудобнее, откидывала простыню с его груди — все это с твердой уверенностью, что так и надо делать, чтобы облегчить его страдания. Во многом тут помогали навыки ремесла, развившие прирожденную гибкость и проворство ее пальцев, но чуткость ее была не менее поразительна.

Одно слово он повторял миллионы раз — слово «Лиззи». В самые тяжелые минуты, мучительные для тех, кто ухаживал за ним, он метался, как в бреду, быстро и нетерпеливо твердя это имя с тоской потерявшего разум человека и с монотонностью механизма. А когда утихал, устремив взгляд в пространство, то произносил его чуть слышным предостерегающим шепотом. Ее присутствие, ее легкое прикосновение к его груди, к его лицу часто останавливали этот бред, и тогда они знали, что он ненадолго умолкнет и будет лежать с закрытыми глазами, а потом откроет их и очнется. Но надежды, которые возрождала желанная тишина, наступавшая в комнате, всякий раз рушились, так как сознание покидало страдальца в тот самый миг, когда друзья только успевали порадоваться его первому проблеску.

Страшно было смотреть, как утопающий подымается из глубин лишь затем, чтобы погрузиться в них снова. А потом в нем произошла перемена, страшная не только для них, но и для него. Невысказанное желание облегчить душу, поделиться чем-то с другом так мучило его, что минуты просветления становились все короче и короче. Он тщетно старался преодолеть забытье, подобно утопающему, который тем скорее уходит под воду, чем больше борется с волнами.

Однажды днем, когда он лежал тихо и Лиззи на цыпочках вышла из комнаты, торопясь на фабрику, Лайтвуд услышал его голос.

— Я здесь, Юджин.

— Сколько это может длиться, Мортимер?

Лайтвуд покачал головой.

— Ухудшения нет, Юджин.

— Нет и надежды. И все-таки я молю бога, чтобы ты успел оказать мне последнюю услугу, а я — сделать то последнее, без чего мне нельзя уходить. Мортимер, молю, задержи меня на несколько минут!

Мортимер дал ему глоток вина, уверяя, что сегодня он гораздо спокойнее, хотя живая искорка, лишь изредка загоравшаяся в его глазах, уже ускользала.

— Друг мой, постарайся удержать меня. Не дай мне забыться… Я ухожу!

— Нет, нет! Юджин, говори, что я должен сделать?

— Задержи меня хоть на минуту. Я опять ухожу. Не отпускай… Дай мне сказать. Останови меня, останови!

— Бедный мой Юджин! Успокойся!

— Я делаю все… все, что в моих силах. Если бы ты знал, чего это стоит! Не дай мне забыться… выслушай сначала. Еще… вина…

Лайтвуд подал ему стакан. Стараясь преодолеть дурноту таким мучительным усилием воли, что на него больно было смотреть, Юджин поднял на друга умоляющий взгляд и проговорил:

— Оставь меня на попечение Дженни, а сам пойди к ней и скажи, о чем я молю ее. Дженни посидит около меня, пока тебя не будет. Много времени это не займет. Ты отлучишься ненадолго.

— Хорошо, Юджин, хорошо! Но скажи, что я должен сделать?

— Я ухожу. Теперь меня уже не удержишь.

— Юджин! Скажи хоть слово!

Его глаза опять уставились в одну точку, и единственное слово, послужившее ответом Лайтвуду, было: Лиззи, Лиззи, Лиззи, уже повторенное миллионы раз.

Но неусыпная Дженни, все так же зорко следившая за ним, подошла к Лайтвуду, который в отчаянии смотрел на друга, и тронула его за плечо.

— Тсс! — Она приложила палец к губам. — Видите? Он закрыл глаза. Когда откроет, значит очнулся. Шепнуть вам одно словечко? А вы ему подскажете.

— Ах, Дженни, если б ты могла угадать это словечко!

— Угадала. Нагнитесь.

Лайтвуд нагнулся к ней, и она шепнула ему что-то. Шепнула ему на ухо одно коротенькое слово. Лайтвуд вздрогнул и посмотрел на нее.

— Попробуйте, — сказала она, так вся и просияв. Потом склонилась над страдальцем и впервые коснулась губами его щеки, поцеловала его переломанную руку — ту, что была ближе к ней, и отошла к ногам кровати.

Часа два спустя Мортимер Лайтвуд увидел, что сознание возвращается к его другу, и осторожно наклонился к нему.

— Молчи, Юджин. Смотри на меня и слушай, что я тебе скажу. Понимаешь? Тот чуть заметно кивнул.

— Начну с того, на чем мы остановились. То слово, которое я должен был вот-вот услышать от тебя… Жена?

— Слава богу!.. Мортимер!

— Тише, тише! Не волнуйся! Молчи! И слушай дальше, Юджин. У тебя будет спокойнее на душе, если Лиззи станет твоей женой? Ты просишь меня сказать ей об этом и добиться от нее согласия? Ты хочешь, чтобы она склонила колена здесь, у твоей постели, и обвенчалась с тобой? Ты хочешь до конца искупить свою вину перед ней?

— Да благословит тебя бог, Мортимер!

— Все будет сделано, Юджин! Положись на меня. Я отлучусь на несколько часов, чтобы исполнить твою волю. Ты понимаешь, что моя отлучка неизбежна?

— Друг мой, я сам просил тебя об этом.

— Да, правда. Но тогда я ничего не понимал. Как ты думаешь, кто дал мне ключ в руки?

Юджин остановил тоскливый взгляд на мисс Дженни, которая смотрела на него, облокотившись о спинку кровати и подперев подбородок руками. Былая шутливость промелькнула в его улыбке.

— Да, да! — сказал Лайтвуд. — Это ее догадка. Итак, Юджин, я еще не успею вернуться, а ты уже будешь звать, что твоя воля выполнена, Лиззи займет мое места возле тебя и больше никогда не расстанется с тобой. И напоследок вот что: ты поступил как благородный человек, Юджин. И я верю, верю всем сердцем, что, если провидение смилуется и вернет нам тебя, ты благословишь судьбу, давшую тебе в жены твою спасительницу, достойную глубокой любви и глубокого уважения.

— Да будет так. Аминь. Но я не выживу, Мортимер.

— Твое решение не убавит у тебя ни сил, ни надежды, Юджин.

— Да, это верно. Прижмись ко мне щекой, — на случай, если я не дождусь твоего возвращения. Я люблю тебя, Мортимер. Не тревожься обо мне. Если она не отвергнет меня, я доживу до той минуты, когда смогу назвать ее своей женой.

Прощание двух друзей совершенно расстроило мисс Дженни. Она повернулась к ним спиной, низко склонила голову и, сидя в шатре своих золотистых волос, горько, но беззвучно рыдала. Мортимер Лайтвуд вскоре ушел. Когда деревья протянули далеко по реке свои темные тени, в комнате больного бесшумно возникла еще одна тень.

Маленькая швея сразу уступила ей место у его изголовья, а сама отошла в глубь комнаты.

— Очнулся? — спросила она, стараясь разглядеть в темноте лицо страдальца.

— Очнулся, Дженни, — прошептал Юджин. — Очнулся и узнал свою жену.

Глава XI
К чему привела догадка маленькой швеи

Миссис Джон Роксмит сидела за рукодельем в своей аккуратно прибранной комнате, а возле ее кресла стояла корзиночка с аккуратно сложенными рубашечками и платьицами, которые были так похожи на изделия кукольной швеи, что невольно наводили на мысль: а может быть, миссис Джон Роксмит отбивает хлеб у мисс Рен? Пришла ли тут ей на помощь «британская хозяйка» со своими мудрыми советами, мы затрудняемся сказать, — возможно, что и нет, поскольку этого косноязычного оракула не было видно поблизости. Однако факт остается фактом: руки миссис Джон Роксмит так ловко управлялись с работой, что ее, по всей вероятности, кто-то обучил шитью. Любовь — прекрасный учитель во всех случаях жизни, и, может статься, этот самый учитель (заменивший наперстком колчан со стрелами) и наставлял миссис Джон Роксмит в избранной ею отрасли рукоделия.

Близился час, когда Джон обычно возвращался домой, но миссис Джон торопилась закончить до обеда какую-то особенно удавшуюся ей вещицу и не стала встречать его. Она шила и шила, улыбаясь тихой, хоть и несколько самодовольной улыбкой, а иголка размеренно ходила у нее в руке, точно маятник очаровательных фарфоровых часов работы самого лучшего мастера.

Стук в дверь, звон колокольчика. Не Джон — иначе Белла кинулась бы ему навстречу. Но если не Джон, тогда кто же? Белла не успела задать себе этот вопрос, как ее служанка — вечно она впопыхах, дурочка! — влетела в комнату и доложила:

— Мистер Лайтвуд!

— Боже правый!

Белла накрыла свое шитье косынкой, и вовремя: мистер Лайтвуд уже отвешивал ей поклон. Мистер Лайтвуд был сам не свой — печальный, бледный.

Напомнив в двух словах о том счастливом времени, когда он имел честь знать миссис Роксмит еще как мисс Уилфер, мистер Лайтвуд рассказал, что случилось и зачем он сюда приехал. Он приехал с поручением от Лиззи Хэксем, которая покорно просит миссис Джон Роксмит присутствовать на ее свадьбе.

Эта просьба и прочувствованный рассказ Лаитвуда так взволновали Беллу, что стук Джона пришелся как нельзя более кстати и был для нее лучше всяких нюхательных солей.

— Мой муж! — воскликнула она. — Сейчас я его приведу.

Но оказалось, что это не так просто сделать, ибо стоило только ей произнести имя Лаитвуда, как Джон остановился, хотя пальцы его уже коснулись дверной ручки.

— Пойдем наверх, дорогая.

Белла удивилась: почему он весь вспыхнул и, быстро повернувшись, зашагал вверх по ступенькам? «Что это значит?» — думала она, поднимаясь следом за ним.

Джон посадил ее на колени и попросил:

— А теперь, сокровище мое, расскажи мне все по порядку.

Пожалуйста! По порядку так по порядку, но почему у него такой смущенный вид? И когда она начала рассказывать, почему он слушал так невнимательно? Ведь ей было хорошо известно, с каким участием он всегда относился к Лиззи и к ее судьбе. Что же все это значит?

— Джон, милый, ты поедешь со мной на свадьбу?

— Н-нет, родная, я не могу.

— Не можешь, Джон?

— Никак не могу, моя дорогая. 06 этом и думать нечего.

— Значит, мне придется ехать одной, Джон?

— Нет, дорогая, ты поедешь с мистером Лайтвудом.

— А как ты думаешь, Джон, не пора ли нам спуститься к мистеру Лайтвуду? — осторожно спросила Белла.

— Да, тебе пора, друг мой, а за меня ты извинись перед ним.

— Как, Джон? Неужели ты не хочешь повидать его? Он же знает, что ты вернулся. Я ему сказала.

— Жаль, жаль, но что поделаешь! Я не смогу повидаться с ним, дорогая.

Чуть-чуть надув губки, Белла удивленно смотрела на Джона и терялась в догадках. Чем объяснить такое непонятное поведение? Догадка пришла, хоть и не бог весть какая остроумная.

— Джон, милый, неужели ты ревнуешь меня к мистеру Лайтвуду?

— Сокровище мое! — воскликнул ее муж и громко рассмеялся. — Как я могу ревновать тебя? И почему я должен тебя ревновать?

— Потому, Джон, что когда-то мистер Лайтвуд восхищался мной, — ответила Белла, надув губки чуть побольше, — хотя я в этом совершенно не повинна.

— Я тоже восхищался тобой, и ты в этом повинна, — возразил Джон, глядя на нее с гордостью. — И в том, что мистер Лайтвуд тобой восхищался, тоже вини себя. Но чтобы я ревновал к нему? Да я сойду с ума, если буду ревновать свою жену ко всем, кто считает ее красивой и очаровательной женщиной.

— Я и сержусь, Джон, и умиляюсь, на тебя глядя, — с легким смешком сказала Белла, — потому что ты хоть и глупый, а говоришь мне такие приятные вещи, и, кажется, от чистого сердца. Но довольно загадок, сэр! Чем вам не угодил мистер Лайтвуд?

— Ничем, дорогая.

— Что он тебе сделал дурного, Джон?

— Он ничего дурного мне не сделал, дорогая. Ни он, ни мистер Рэйберн. Ровным счетом ничего дурного, ни тот, ни другой. И все-таки они оба одинаково мне неприятны.

— Ах, Джон! — В голосе Беллы послышалось такое же отчаяние, с каким, бывало, она сокрушалась и о собственных недостатках. — Ты настоящий сфинкс! А когда сфинксы женятся… из них выходят плохие, скрытные мужья, — обиженным тоном заключила она.

— Белла, жизнь моя! — Джон Роксмит с грустной улыбкой коснулся ее щеки, огорченный тем, что она потупилась и надула губки. — Взгляни на меня. Мне надо поговорить с тобой.

— И Синяя Борода будет говорить серьезно? Неужели он вышел из своего тайника? — спросила Белла, сразу просветлев.

— Да, разговор будет серьезный. И я не скрываю, что у меня есть тайник. Помнишь, ты просила меня не восхвалять твоих душевных качеств до тех пор, пока тебе не придется испытать их на деле?

— Помню, Джон. И это были не пустые слова, я и сейчас не отказываюсь от них.

— Наступит время, моя родная… Я не пророчествую, а знаю твердо: наступит время, когда тебе придется испытать себя. И я буду считать, что ты прошла сквозь это испытание только в том случае, если твоя вера в меня не поколеблется ни на минуту.

— Тогда можешь не сомневаться в своей жене, Джон, потому что она верит тебе во всем. Всегда, всегда верила и будет верить! Не суди обо мне по такой мелочи, Джон. В мелочах я сама мелкая, а в серьезном не сплошаю. Надеюсь, что не сплошаю, хвалиться заранее не хочу, но надеюсь, что нет.

Почувствовав, как нежные руки жены обвились вокруг его шеи, Джон еще сильнее, чем она сама, проникся верой в ее слова. Если бы богатства Золотого Мусорщика принадлежали ему, он прозакладывал бы все до последнего фартинга, что это доверчивое и горячее сердце разделит с ним не только радости, но и беды, которые выпадут на его долю.

— Теперь я пойду к мистеру Лайтвуду и уйду с мистером Лайтвудом, — сказала Белла, вскочив с его колен. — У тебя, как известно, руки-крюки, Джон, — вечно они все перемнут, не туда положат, но если ты пообещаешь больше так не делать (хотя, видит бог, я просто к тебе придираюсь!), можешь собрать мои спальные принадлежности в саквояж, а я тем временем надену капор.

Он весело повиновался ей, и она завязала ленты как раз под самыми ямочками на подбородке, тряхнув кудрями, надвинула капор на голову, расправила банты, пальчик за пальчиком натянула перчатки на свои пухлые ручки, попрощалась с мужем и вышла из комнаты. Увидев, что его спутница готова к отъезду, мистер Лайтвуд вздохнул с облегчением.

— Мистер Роксмит поедет с нами? — нерешительно спросил он, бросив взгляд на дверь.

— Ах, я совсем забыла! — воскликнула Белла. — Он шлет вам привет. У него флюс — так раздуло щеку, просто ужас! Я уложила бедняжку в постель и велела дожидаться лекаря, пусть сделает ему надрез.

— Вот странно! — сказал Лайтвуд. — Я никогда не видел мистера Роксмита, хотя у нас с ним были кое-какие дела.

— Да что вы? — удивилась Белла и даже не покраснела.

— Я уж начинаю подумывать, — продолжал Лайтвуд, — что мне с ним не суждено встретиться.

— Да, иной раз просто диву даешься, до чего все странно складывается, — с невозмутимым видом проговорила Белла. — Видно, судьба такая. Но я готова, мистер Лайтвуд.

Не теряя времени, они сели в экипаж — тот самый, что Лайтвуд нанял еще в Гринвиче, и из незабвенного Гринвича поехали прямо в Лондон и на лондонском вокзале стали ждать его преподобие Фрэнка Милви с супругой, с которыми Лайтвуд успел сговориться заранее.

Почтенная чета задержалась по вине одной нуднейшей прихожанки, которая была сущим бичом для его преподобия Фрэнка и Маргареты. Впрочем, относились они к ней с достойной подражания терпимостью и добротой, несмотря на то, что она заражала своей непроходимой глупостью всех и вся, с кем бы и с чем бы ни соприкасалась. Особа эта принадлежала к пастве его преподобия Фрэнка и славилась среди других прихожан тем, что рыдала навзрыд над каждым, даже самым ободряющим словом его преподобия Фрэнка, когда он исполнял свои пастырские обязанности в церкви, а также принимала на свой счет плач царя Давида[33] и с оскорбленным видом сетовала, сильно отставая от причетника и молящихся, что враги роют вокруг нее ямы и поражают жезлом железным. Откровенно говоря, эта бедная вдовица держалась в церкви, и на утренней и на вечерней службе, так, будто подавала жалобу на кого-то и требовала у судьи приказа об аресте. Но это еще полбеды — худшей своей стороной она оборачивалась, когда ей взбредали в голову какие-нибудь сомнения (большей частью на рассвете или в ненастную погоду), и его преподобие Фрэнк должен был немедленно снимать бремя с ее души. Сколько раз добрейший пастор вставал с постели и уходил к миссис Спродкин (так звали его овцу), подавляя в себе сильным чувством долга не менее сильное желание рассмеяться над нелепой старухой и прекрасно зная, что это посещение кончится только простудой, и ничем больше. Тем не менее его преподобие Фрэнк Милви и миссис Милви никому не сознавались, что миссис Спродкин не стоит потраченных на нее трудов, и не роптали на эту обузу, как, впрочем, и на другие обузы, которых у них было много.

Эта взыскательная прихожанка, видимо руководствуясь шестым чувством, совершенно точно знала, когда ее присутствие менее всего желательно его преподобию Фрэнку Милви, и именно в эти минуты и появлялась в маленькой передней пастора. Поэтому, с готовностью согласившись сопровождать Лайтвуда, его преподобие Фрэнк сказал жене, как о чем-то само собой разумеющемся:

«Маргарета, душа моя, надо поторапливаться, не то на нас свалится миссис Спродкин». На что миссис Милви отвечала, по своему обыкновению выразительно подчеркивая некоторые слова: «Да, да! Она всегда является так некстати, Фрэнк, и так мешает!» И не успели отзвучать эти слова, как служанка доложила, что предмет их беседы дожидается внизу и желает получить разъяснение по вопросу, имеющему касательство к религии. Поскольку сведения, требующиеся миссис Спродкин, редко носили срочный характер (например, Кто породил Кого, или чем примечательны амориты[34]), миссис Милви прибегла к уже испытанному способу, то есть откупилась от нее фунтиком чаю, сахаром, булкой и маслом. Дары миссис Спродкин приняла, но не удалилась и, дождавшись его преподобия Фрэнка, почтительно присела перед ним. А он, обратившись к ней с приветствием: «Ах, вы здесь, Салли?» — навлек на себя таким неосмотрительным поступком длинную речь, вертевшуюся все вокруг того, что она, миссис Спродкин, расценивает чай и сахар наравне с миррой и ладаном, а хлеб и масло уподобляет акридам и дикому меду. Выслушав эти поучительные сведения, мистер и миссис Милви оставили старуху разглагольствовать в передней и со всех ног ринулись на вокзал. Все это рассказано здесь для того, чтобы воздать должное по-христиански великодушной супружеской паре — одной из многих столь же великодушных и добросовестных супружеских пар, которые приравнивают малые деяния к большим и не боятся уронить свое достоинство, когда им приходится угождать заведомым обманщикам.

— Задержала в последнюю минуту одна женщина, но у нее было на это право. — Так пояснил свое опоздание его преподобие Фрэнк, нимало не заботясь о самом себе. Однако миссис Милви, всегда заботившаяся о муже, как и подобало преданной жене, тут же добавила:

— Да, нас задержали в последнюю минуту. Но что касается чьих-то прав, так ты слишком уж щепетилен, Фрэнк, и позволяешь кое-кому злоупотреблять этим.

Вопреки своим недавним заверениям, Белла почувствовала, что отсутствие ее мужа неприятно удивит супругов Милви, и не могла не смутиться, когда миссис Милви спросила:

— А как поживает мистер Роксмит? Он поехал вперед или последует за нами?

Тут Белле пришлось опять уложить Джона в постель и опять заставить его дожидаться лекаря с ланцетом. Но во второй раз это получилось у нее хуже, чем в первый, так как человеку, не привыкшему лгать, кажется, что даже самая невинная ложь теряет свой невинный характер, когда ее повторяешь дважды.

— Ах, боже мой! — воскликнула миссис Милви. — Вот обида! Мистер Роксмит всегда принимал такое участие в Лиззи Хэксем! Если бы знать заранее! Мы бы дали ему лекарство, чтобы он почувствовал облегчение хоть на время поездки!

Стараясь сделать невинную ложь как можно невиннее, Белла сказала, что зуб у ее мужа не болит. Миссис Милви была так рада слышать это!

— Я не знаю, почему это получается, — продолжала миссис Милви, — и ты, Фрэнк, конечно, тоже не знаешь, но священники и их жены будто вызывают у людей флюсы. Стоит мне обратить внимание на какого-нибудь ребенка в школе, и у него немедленно раздувает щеку. Бывало, познакомится Фрэнк с какой-нибудь старушкой, и она тут же обзаводится флюсом. Кроме того, бедные детки при нас ужасно сопят. Не знаю, отчего это, и я много бы дала, чтобы этого не было, но чем больше мы обращаем на них внимание, тем сильнее они сопят. Как в воскресной школе, когда им дают текст из священного писания. Фрэнк, это учитель. Я его раньше где-то видела.

Последние слова относились к хмурому молодому человеку в черном сюртуке и жилете и в панталонах цвета соли с перцем. Видимо чем-то расстроенный, он появился в зале сразу же после того, как Лайтвуд ушел на платформу, и стоял, пробегая расписания поездов и объявления, расклеенные по стенам. Он рассеянно прислушивался к разговорам людей, сидевших в зале, входивших и выходивших из него. Потом подошел ближе к нашим путешественникам как раз в ту минуту, когда миссис Милви упомянула про Лиззи Хэксем, и уже больше не отходил от них, продолжая, однако, посматривать на дверь, за которой скрылся Лайтвуд. Он стоял, сложив за спиной руки в перчатках. В его позе чувствовалось явное колебание — сказать ли, что ему было слышно, как о нем говорили, или нет, — и, видя это, мистер Милви первый обратился к нему:

— Ваше имя ускользнуло у меня из памяти, но, если не ошибаюсь, я видел вас в школе.

— Меня зовут Брэдли Хэдстон, сэр, — ответил молодой человек, отступая в угол зала, где было меньше народа.

— Как это я запамятовал! — воскликнул мистер Милви и протянул ему руку. — Надеюсь, вы здоровы? Или это усталость сказывается?

— Да, я немного устал, сэр.

— Вероятно, не отдохнули как следует во время вакаций?

— Да, сэр.

— Знаете пословицу? — кончил дело, гуляй смело. Правда, она относится не столько к вам, сколько к вашим школьникам, но все же не пренебрегайте своим здоровьем, мистер Хэдстон, не то наживете себе расстройство пищеварения.

— Постараюсь не пренебрегать, сэр. Могу я попросить вас на два слова? Только выйдем отсюда.

— Пожалуйста!

Вечер уже наступил, и вокзал был ярко освещен. Учитель, продолжавший и во время этого разговора поглядывать на дверь, за которой скрылся Лайтвуд, вывел мистера Милви на улицу, остановился сразу за углом вокзала, куда не достигал свет фонаря, и сказал, пощипывая кончики пальцев, затянутых в перчатки:

— Я слышал, сэр, как одна из ваших спутниц назвала знакомое… хорошо знакомое мне имя. Имя сестры моего бывшего ученика. Он долго у меня учился, выказал недюжинные способности и быстро пошел в гору. Разговор шел о Хэксем… О Лиззи Хэксем. — Учитель, видимо, страдал застенчивостью и, борясь с волнением, говорил через силу. Пауза, отделявшая одну от другой две его последние фразы, неприятно резнула его собеседника.

— Да, — сказал мистер Милви. — Мы как раз к ней и едем.

— Так я и понял, сэр. Надеюсь, у сестры моего бывшего ученика все благополучно? Надеюсь, она не понесла никакой утраты? Надеюсь, ее не постигло горе? Никто… никто из близких не умер?

Мистер Милви подумал: как странно ведет себя этот человек, как странно он говорит — не поднимая глаз. И он ответил с обычной прямотой:

— Нет, мистер Хэдстон, могу вас порадовать: сестра вашего бывшего ученика не понесла никакой утраты. Вы, верно, подумали, что я еду хоронить кого-нибудь?

— Да, сэр, и сам не знаю почему. Возможно, ваш сан навел меня на такие мысли. Значит, вы едете не на похороны?

Весьма странный человек, а его бегающий взгляд действует просто угнетающе!

— Нет, нет! — ответил мистер Милви. — И поскольку вы так интересуетесь сестрой своего бывшего ученика, могу сказать вам, что я еду на свадьбу.

Учитель отшатнулся от него.

— Не в качестве жениха, — с улыбкой пояснил мистер Милви. — Я женат. Я еду совершать бракосочетание.

Брэдли Хэдстон ухватился за колонну, стоявшую у него за спиной. Если бы до сих пор мистер Милви сомневался, что человек может побелеть как мел, то теперь ему пришлось убедиться в этом воочию.

— Мистер Хэдстон, вам дурно!

— Нет, ничего, сэр. Сейчас пройдет. У меня часто бывает головокружение. Не смею вас больше задерживать, сэр. Благодарю, в помощи я не нуждаюсь. Очень вам признателен, что вы уделили мне минуту.

Его преподобие Фрэнк Милви, у которого минут в запасе больше не осталось, пробормотал что-то приличествующее случаю и быстро прошел в здание вокзала, но все же успел увидеть, как учитель прислонился к колонне и, держа шляпу в левой руке, правой схватился за галстук, точно хотел сорвать его с шеи. Тогда мистер Милви подошел к одному из носильщиков на вокзале и указал издали на учителя со словами:

— Вон тот человек, видимо, болен и нуждается в помощи, хотя мои услуги он отверг.

К этому времени Лайтвуд вернулся с билетами; колокол с минуты на минуту должен был зазвонить. Они заняли свои места, поезд тронулся, и вдруг тот самый носильщик выбежал из здания вокзала и кинулся вдоль платформы, заглядывая в каждый вагон.

— Вы здесь, сэр! — крикнул он, вскочив на подножку и придерживая локтем оконную раму. — У того человека припадок.

— Он сам мне говорил, что с ним это бывает. Ничего, придет в себя на воздухе.

— Припадок очень сильный, — продолжал носильщик, — он бьется, кусается. Не даст ли джентльмен свою визитную карточку, поскольку он первый обратил внимание на больного? — Карточку джентльмен дал, пояснив, что ему почти ничего не известно об этом человеке, но по роду своих занятий — это личность вполне почтенная, а жалобы на плохое самочувствие подтверждает его вид. Носильщик взял карточку, приготовился спрыгнуть, спрыгнул, и на том дело кончилось.

А дальше поезд загрохотал на уровне крыш и между развороченных домов, которые разрушили, чтобы дать ему дорогу, и над людными улицами, и под тучной землей, и, наконец, пронесся по мосту точно бомба, дымом, огнем и слепящим светом ударившая в гладкое зеркало реки. Дальше, дальше, и опять он ракетой взрывается над речной гладью. Излучины, повороты, это ему нипочем — презирая все преграды, он напрямик мчится к намеченной цели, как Время, которое не смотрит, глубоки или мелки земные воды, отражают ли они небесный свет или тьму, поят ли корни трав и цветов, меняют ли свой путь, шумят или хранят тишину, волнуются или застывают в покое. Время на это не смотрит, оно знает, что всем им предопределен один конец, каковы бы ни были их истоки и русла.

Наши путешественники сменили железнодорожный вагон на коляску и поехали берегом величавой реки, незаметно движущейся вперед в ночной темноте, подобно тому, как движется вперед и ночью и днем все живое, покоряясь непреодолимому магниту Вечности. И чем ближе подъезжали они к дому, где лежал Юджин, тем сильнее сжималось у них сердце от страха при мысли, что, может быть, его странствования кончились. Но вот вдали блеснул неяркий огонь, и страх сменила надежда, хотя Лайтвуд колебался, думая: «Если даже все кончено, она не отойдет от него».

Но он лежал тихо, не то в забытьи, не то во сне. Белла вошла в комнату, предостерегающе подняв палец, и молча поцеловала Лиззи. Остальные, тоже молча, сели у его кровати и стали ждать. И тут, ночью, мешаясь с шумом реки и грохотом поезда, все еще стоявшим у нее в ушах, прежние сомнения снова вернулись к Белле. Что за тайна у Джона? Почему он никогда не встречался с мистером Лайтвудом и до сих пор избегает его? Когда оно придет, то испытание, через которое долг и вера в любимого мужа должны провести ее? Ведь таково его условие. Ей надо пройти через искус и принести торжество человеку, дорогому ее сердцу. И сердце Беллы не смеет ни на минуту забывать об этом условии.

Глубокой ночью Юджин открыл глаза. Он был в полном сознании и сразу же спросил:

— Который час? Мортимер вернулся?

Лайтвуд ответил ему сам:

— Да, Юджин, и все готово.

— Друг мой! — с улыбкой прошептал Юджин. — Прими нашу благодарность. Лиззи, скажи им, какие они желанные гости здесь. Я бы и сам сказал, да мне трудно.

— А вы молчите, — сказал мистер Милви. — Мы и так все понимаем. Вам лучше, мистер Рэйберн?

— Спокойнее на душе, — ответил Юджин.

— Спокойнее и самочувствие лучше?

Юджин перевел взгляд на Лиззи и, щадя ее, промолчал.

Они стали вокруг кровати, и мистер Милви, открыв молитвенник, приступил к свершению обряда, который редко бывает связан в нашем представлении со смертной тенью, ибо он неотделим от расцвета жизни, веселья, радости, надежд и здоровья. Белла думала: «Как это непохоже на мою счастливую скромную свадьбу», и плакала.

Миссис Милви жалела молодых и тоже плакала. Кукольная швея плакала в своем золотом шатре, закрыв лицо руками. Мистер Милви склонился над Юджином, который не сводил с него глаз, и читал слова молитв тихо, но внятно, совершая обряд с подобающей случаю простотой. Так как жених не мог поднять руку, священник только дотронулся кольцом до его пальца и надел это кольцо на палец невесты. Когда же обет был произнесен, она коснулась ладонью его неподвижной руки и больше не отнимала ее. Обряд закончился, все вышли из комнаты, и тогда она обняла его за шею и положила голову на подушку рядом с его головой.

— Подними штору, любимая, — сказал Юджин немного погодя. — Пусть день нашей свадьбы глянет на нас.

Первые солнечные лучи хлынули в комнату, и Лиззи, вернувшись к нему от окна, прижалась губами к его губам.

— Да будет благословен этот день! — сказал Юджин.

— Да будет благословен этот день! — сказала Лиззи.

— Как тебе не повезло с мужем, дорогая, — заговорил Юджин после короткого молчания. — Шалопай, да к тому же изувеченный… пальцем шевельнуть не может. И почти ничего не оставит тебе, когда ты будешь молодой вдовой.

— Я отдала бы весь мир за одну только надежду на такого мужа, — ответила она.

— Ты погубила себя, — продолжал Юджин, качая головой. — Но погубила, следуя влечению своего золотого сердца. И меня может оправдать только то, любимая, что сначала погибло твое сердце, а потом уж ты сама.

— Нет, оно не погибло, я отдала его тебе.

— Это одно и то же, бедная моя Лиззи!

— Далеко не одно и то же. Тише, тише, успокойся! По щекам Юджина покатились слезы, и она взмолилась:

— Закрой глаза!

— Нет, — сказал Юджин, снова покачав головой. — Я буду смотреть на тебя, Лиззи, пока могу. Моя беззаветно смелая жена! Моя героиня!

Услышав эти слова, она сама заплакала. А когда он, собравшись с силами, приподнял забинтованную голову и прижался к ее груди, слезы полились из глаз у них обоих.

— Лиззи, — сказал Юджин после долгого молчания. — Как только ты почувствуешь, что я покидаю это незаслуженное мною прибежище, окликни меня, и я вернусь.

— Хорошо, Юджин.

— Вот, вот! — с улыбкой воскликнул он. — Если бы не это, я давно бы ушел.

Немного спустя, когда беспамятство, казалось, совсем овладело им, она проговорила спокойным, полным любви голосом: «Юджин, муж мой!» И он сейчас же отозвался: «Вот опять! Видишь? Тебе ничего не стоит вернуть меня обратно!» А потом он уже не мог говорить, но ответом ей служило легкое движение его головы, лежавшей на груди у нее. Солнце высоко поднялось в небе, когда она осторожно встала с постели, чтобы дать ему лекарство и покормить его. Полная неподвижность этого тела, словно выброшенного волнами на берег, испугала ее, но у самого Юджина, видимо, мелькнула какая-то надежда.

— Ах, Лиззи! — чуть слышно проговорил он. — Если я поправлюсь, как мне отплатить тебе за все, что ты для меня сделала!

— Не стыдись своей жены, — ответила она, — и этим отплатишь ей сторицей.

— Отплатить за все, Лиззи… На это уйдет целая жизнь, и ее будет мало…

— Так живи, Юджин! Живи ради меня! Живи, и ты увидишь, как я буду стараться, чтобы тебе не пришлось краснеть за свою жену.

— А по-моему, дорогая, — сказал он, пытаясь — и небезуспешно — вернуться к своему обычному шутливому тону, — по-моему, самое лучшее, что я могу сделать, это умереть.

— И оставить меня с разбитым сердцем?

— Что ты, что ты, дорогая! Разве это можно! Нет, я думал вот о чем: только из жалости ко мне — несчастному калеке, ты дорожишь мной, ты превозносишь, любишь меня.

— Да, люблю, видит бог, люблю!

— И видит бог, я ценю твою любовь! Но если мне суждено выжить, ты увидишь, какой я на самом-то деле.

— Я увижу, что на самом деле у моего мужа непочатый край сил и воли и он обратит все это себе на благо.

— Ну что ж, Лиззи, надеюсь, так оно и будет, — грустно, но все же с усмешкой проговорил Юджин. — Надеюсь… Но я недостаточно тщеславен, чтобы уверовать в это до конца. Да и откуда взяться тщеславию у человека, который загубил, растратил даром свою молодость! Смиренно надеюсь, но верить не смею. Совесть мне подсказывает, что, если я выживу, нас с тобой ждет глубокое разочарование, а следовательно, мне лучше умереть, моя дорогая.

Глава XII
Уходящая тень

Приливы и отливы много раз сменили друг друга, земля много раз обошла вокруг солнца, корабль, плывущий по океану, благополучно закончил свой путь и доставил дочку-Беллу домой. И кому это принесло большую радость и большее счастье, как не миссис Джон Роксмит, если не считать, разумеется, мистера Джона Роксмита!

— Ну, дорогая, скажи, теперь тебе хочется быть богатой?

— Как ты можешь задавать такие вопросы, Джон? Вот оно, мое богатство!

Это были чуть ли не первые слова, произнесенные около мирно спящей дочки-Беллы. Как вскоре выяснилось, дочка-Белла была на редкость смышленая девочка, но она почему-то питала острую неприязнь к бабушке, вследствие чего у нее начинались колики в желудке всякий раз, как эта величественная особа оказывала ей честь своим вниманием.

Что могло быть милее зрелища, когда Белла любовалась своей дочкой и, будто глядясь в зеркало, — но глядясь без всякого кокетства, видела на этом детском личике крошечные отражения собственных ямочек! Ее херувим-папаша однажды сказал Джону (сказал совершенно справедливо), что дочка сделала Беллу еще моложе, и он вспоминает дни, когда Белла носилась со своей любимой куклой и вечно тараторила с ней. Не было и не будет на свете другой такой дочки, которой говорили и напевали бы столько всякой милой чепухи, сколько говорила и напевала своей девочке Белла, и которую переодевали бы столько раз в сутки, сколько переодевала свою девочку Белла, и которую прятали бы за дверью и потом выскакивали с ней навстречу отцу, когда он возвращался домой. Короче говоря, не было и не будет на свете другой такой дочки, с которой столько всего проделывали бы, сколько проделывала с этой неутомимой девочкой ее богатая на выдумку, веселая, счастливая мать.

Этой неутомимой девочке пошел третий месяц, когда Белла стала подмечать, что чело мужа то и дело омрачает какая-то тяжелая дума. Присматриваясь к нему, она видела, как это облако сгущается, темнеет, и вскоре сама начала волноваться. Не раз ей приходилось будить его ночью, когда он бормотал во сне, и хотя бормотал он ее имя, она понимала, что ему не дает покоя бремя каких-то забот. И наконец Белла потребовала, чтобы он поделил с ней это бремя и половину его переложил на ее плечи.

— Джон! — весело сказала она, возвращаясь к их давнему разговору. — Ты же знаешь, как я надеюсь, что в серьезных делах на меня можно будет положиться. А ведь ты тревожишься, наверно, не по пустякам. С твоей стороны очень деликатно, что ты пытаешься скрыть от меня свои неприятности, но тебе это не удается, милый.

— Да, мое сокровище, неприятности у меня есть, этого я не стану отрицать.

— Так будьте любезны признаться во всем, сэр!

Но нет! Он не признался. «Ну и пусть! — подумала Белла. — Джон требует, чтобы я свято верила ему, и он не разочаруется во мне».

Как-то раз она поехала в Лондон, уговорившись встретиться с мужем и пойти с ним за покупками. Джон дожидался ее на условленном месте. Он был в отличном расположении духа, но почему-то опять завел разговор о богатстве и, шагая по улицам рядом с ней, вдруг сказал: «Вообрази, что вон та великолепная карета принадлежит нам, и сейчас мы сядем в нее и поедем в свой великолепный особняк». Как Белла обставила бы этот особняк? Чего ей больше всего хочется? Белла сама не знает, у нее и так все есть. Но, уступив наконец его настояниям, она призналась, что ей хотелось бы детскую для неутомимой дочки — такую детскую, какой еще никто не видывал. «Нарядную, веселую, словно радуга», — ведь их дочка уже замечает краски. А лестница пусть будет уставлена самыми роскошными цветами, так как ей доподлинно известно, что их дочка замечает цветы. И еще нужен садок с красивыми птицами, так как их дочка, вне всякого сомнения, замечает птиц. Что еще? Пожалуй, все, Джон. Поскольку вкусы неутомимой дочки были удовлетворены полностью, ничего другого Белла придумать не могла.

Так они болтали, идя по городу, и под конец Джон спросил: «А разве ты не мечтаешь о драгоценностях?»

И Белла ответила со смеком, что, если уж на то пошло, пусть у нее на туалетном столике стоит шкатулка слоновой кости, полная драгоценностей… и вдруг все эти мечты потускнели и исчезли…

Они завернули за угол и столкнулись с мистером Лайтвудом.

Он остановился как вкопанный при виде Беллиного мужа, а тот сразу изменился в лице.

— Мы уже знакомы с мистером Лайтвудом, — сказал Джон.

— Как знакомы? — удивилась Белла. — Мистер Лайтвуд говорил мне, что он тебя и в глаза не видел.

— Тогда я не подозревал, что мы уже встречались, — ответил Лайтвуд, волнуясь за нее. — Я думал, что только понаслышке знаю… мистера Роксмита. — Два последних слова были подчеркнуты.

— Когда мы впервые встретились с мистером Лайтвудом, дорогая, — сказал ее муж, не только не избегая взгляда Лайтвуда, но смотря на него в упор, — меня звали Джулиус Хэнфорд.

Джулиус Хэнфорд! То самое имя, которое так часто попадалось Белле в старых газетах, когда она жила у мистера и миссис Боффин! Тот самый Джулиус Хэнфорд, которого разыскивали и за сведения о котором предлагали вознаграждение!

— Я не стал бы вспоминать об этом в вашем присутствии, — со всей возможной деликатностью сказал Лайтвуд Белле. — Но поскольку ваш муж не скрывает своего имени, мне остается только подтвердить это странное признание. Я познакомился с ним как с мистером Джулиусом Хэнфордом и впоследствии (что ему, несомненно, известно) всячески старался разыскать его.

— Совершенно верно, — с полной невозмутимостью сказал Роксмит. — Но я не дал о себе знать, потому что это не соответствовало моим планам и моим интересам.

Белла растерянно смотрела то на мужа, то на Лайтвуда.

— Мистер Лайтвуд, — продолжал Джон, — случай в конце концов свел нас лицом к лицу, но это не удивительно, ибо удивляться надо другому: почему, несмотря на все мои старания избежать встречи с вами, она не состоялась раньше. А теперь мне остается только сказать, что вы были у меня дома и что я не переменил своего местожительства.

— Сэр! — Лайтвуд бросил многозначительный взгляд на Беллу. — Поймите мое затруднительное положение! Надеюсь, вам нельзя приписать соучастие в некоторых весьма темных делах, но вы должны знать, что ваше совершенно необъяснимое поведение набросило на вас тень.

— Знаю, — последовал краткий ответ.

— Мое профессиональное чувство долга, — неуверенно продолжал Лайтвуд и снова посмотрел на Беллу, — расходится с чувством иного порядка, но вряд ли я поступлю правильно, мистер Хэнфорд или мистер Роксмит, если расстанусь здесь с вами, не получив от вас нужных мне объяснений.

Белла схватила мужа за руку.

— Не тревожься, дорогая. Мистер Лайтвуд поступит правильно, если расстанется со мной здесь, — сказал Роксмит. — Во всяком случае, я с ним расстанусь.

— По-моему, сэр, — сказал Лайтвуд, — вам трудно будет отрицать, что, когда я имел случай побывать у вас в доме, вы постарались избежать встречи со мной.

— Мне и в голову не придет отрицать это, мистер Лайтвуд. Больше того, я продолжал бы избегать вас еще некоторое время, если бы не наша нынешняя встреча. Сейчас я иду прямо домой и пробуду дома сегодня и завтра до полудня. Надеюсь, что в дальнейшем мы с вами познакомимся поближе. Всего хорошего.

Лайтвуд колебался, не зная, как ему поступить, а муж Беллы твердым шагом отошел от него под руку с Беллой. И никто их больше не остановил, никто не задержал до самого дома.

После обеда, когда они остались одни, Джон Роксмит сказал жене, все такой же веселой и оживленной:

— А тебе не хочется спросить, дорогая, почему я назвался другим именем?

— Нет, Джон. Конечно, мне очень интересно узнать это (огонек в глазах подтверждал ее слова), но я лучше подожду, когда ты сам скажешь. Ты меня спрашивал, могу ли я верить тебе во всем, и я чистосердечно ответила «да».

От глаз Беллы не ускользнуло, что лицо Джона на миг торжествующе вспыхнуло. Если б она нуждалась, чтобы ее укрепили в принятом решении, то одного взгляда на него ей было бы достаточно.

— Для тебя оказалось полной неожиданностью, что таинственный мистер Хэнфорд и твой муж один и тот же человек? Ты была не готова к этому, дорогая?

— Конечно нет, Джон! Но ты просил меня быть готовой к испытанию, и я готова ко всему.

Джон привлек ее к себе, уверяя, что ждать уже недолго и что правда скоро восторжествует.

— А пока, дорогая, — продолжал он, — запомни хорошенько следующее: мне ничто не грозит и никто, ни один человек, не может навлечь на меня беду.

— Ты в этом уверен, Джон? Совсем, совсем уверен?

— Ни один волосок не падет с моей головы. Больше того, я не сделал ничего дурного, никому не причинил зла. Хочешь, я поклянусь?

— Нет, Джон! — горделиво воскликнула Белла, касаясь ладонью его губ. — Мне не надо твоих клятв!

— Но обстоятельства, — продолжал он, — обстоятельства, которые я могу распутать и распутаю в один миг, — сложились так, что надо мной тяготеет подозрение, нелепее которого не придумаешь. Ты помнишь, Лайтвуд говорил о темных делах?

— Да, Джон.

— Ты готова выслушать, на что он намекал?

— Да, Джон.

— Сокровище мое, он намекал на убийство Джона Гармона, предназначенного тебе в мужья.

Чувствуя, как у нее заколотилось сердце, Белла схватила Джона за руку.

— Тебя не могут подозревать в этом!

— Могут, моя любимая… и подозревают. Наступило молчание. Белла, вся бледная, без кровинки в губах, не сводила глаз с его лица.

— Как они смеют! — в порыве справедливого гнева воскликнула она наконец. — Джон, как они смеют! Она бросилась к нему, и он прижал ее к сердцу.

— И даже зная это, ты веришь мне, Белла?

— Верю, Джон, верю! Если б не моя вера в тебя, я упала бы мертвой у твоих ног!

Глаза у него торжествующе вспыхнули, и он воскликнул: «Чем я заслужил преданность этого доброго, чистого сердца!» Но Белла опять коснулась ладонью его губ: «Молчи!», и сказала с трогательной до слез горячностью, что, если бы весь мир ополчился против ее Джона, она стала бы на его защиту; если бы весь мир отрекся от него, она верила бы ему; если бы он пал в глазах всех людей, ее глаза смотрели бы на него с гордостью; и пусть над ним тяготеет самое страшное подозрение, она отдаст ему всю свою жизнь и в такой же вере в отца воспитает их ребенка.

Они сидели, тихо радуясь спокойным сумеркам, пришедшим на смену блистающему полдню их счастья, и вдруг оба вздрогнули, услышав в комнате чей-то незнакомый голос. Он сказал в темноте: «Пусть леди не пугается, я зажгу свет». И тут же вслед за этим послышалось чирканье спички, и ее огонек осветил чью-то руку. Рука, и спичка, и голос принадлежали, как не замедлил убедиться Джон Роксмит, господину инспектору, когда-то проявившему на страницах этой хроники такую вдумчивость и распорядительность.

— Осмелюсь напомнить о своей персоне мистеру Джулиусу Хэнфорду, который порядочное время тому назад сообщил мне у нас в участке свое имя и свой адрес, — деловито начал господин инспектор. — Леди не будет возражать, если я зажгу свечи на камине, чтобы, так сказать, придать ясность этому вопросу? Нет? Благодарствуйте, сударыня. Ну вот, теперь стало повеселее.

Господин инспектор — с виду этакий бравый отставной вояка в синем, наглухо застегнутом сюртуке и синих же панталонах, поднес платок к носу и отвесил леди поклон.

— Мистер Хэнфорд, — продолжал он, — вы были настолько любезны, что написали мне свое имя и адрес на клочке бумаги, и я предъявляю вам ее. Сравнив ваш почерк с надписью на книжке, которая лежит на столе — кстати сказать, весьма изящная книжица, — я убеждаюсь, что надпись эта: «Миссис Джон Роксмит от мужа в день ее рождения», — кстати сказать, такие памятки много говорят нашим чувствам, — сделана той же рукой. Разрешите вас на два слова.

— Разумеется. Но только, пожалуйста, здесь, — последовал ответ.

— Гм! — Господин инспектор снова прибег к помощи носового платка. — Правда, у леди нет никаких причин для беспокойства, однако женщины склонны беспокоиться, когда речь заходит о делах, поскольку слабый пол никаких других дел, кроме своих домашних, не знает. И поэтому я обычно ставлю себе за правило покидать их общество, прежде чем начинать деловую беседу. А может быть, — осторожно намекнул он, — леди сама поднимется наверх, поглядеть на свою дочку?

— Миссис Роксмит… — начал было ее муж, но господин инспектор решил, что их знакомят, и сказал с галантным поклоном: — Очень рад, почту за честь.

— Миссис Роксмит, — повторил ее муж, — достаточно вашего заверения, что у нее не должно быть никаких причин для беспокойства.

— Неужели? — удивился господин инспектор. — Положим, женщины такой народ, их не разберешь, хоть век живи, век учись. Если уж они на что-нибудь решатся, так для них ничего невозможного нет. У меня у самого жена такая. Ну-с, сударыня, ваш муженек всем задал хлопот, а их можно было бы избежать, если бы он вовремя пожаловал к нам и представил свои объяснения. Однако он не захотел к нам пожаловать с объяснениями. Теперь мы с ним встретились, но у вас, как вы правильно изволили заметить, не должно быть никаких причин для беспокойства, если я все же предложу ему пожаловать к нам… точнее, пожаловать к нам сейчас и со мной, и все объяснить.

Господин инспектор произнес последние слова: «пожаловать к нам сейчас и со мной», раскатистым голосом, а в глазах его блеснул огонек должностного рвения.

— Вы намерены взять меня под стражу? — хладнокровно спросил Джон Роксмит.

— Стоит ли препираться? — благодушно возразил ему господин инспектор. — Разве того, что я предлагаю вам пожаловать со мной, недостаточно?

— А зачем?

— Господи, помилуй меня грешного! — воскликнул господин инспектор. — Дивлюсь я на вас! Человек вы образованный, а вздумали препираться!

— В чем вы меня обвиняете?

— И это спрашивают при даме? — сказал господин инспектор, укоризненно покачивая головой. — Ну, можно ли было ждать такой неделикатности от человека вашего воспитания! Хорошо! Вас обвиняют в причастности — в той или иной форме — к убийству Гармона. До убийства, во время убийства или после убийства — этого я уточнять не буду. Известно ли вам о нем что-либо, чего другие не знают, — этого я тоже сейчас уточнять не буду.

— Своим приходом вы не застали меня врасплох. Я поджидал вас сегодня днем.

— Тсс! — сказал господин инспектор. — Стоит ли нам препираться? Я обязан напомнить вам, что каждое ваше слово послужит уликой против вас.

— Сомневаюсь.

— Напрасно! — сказал господин инспектор. — А теперь, после моего напоминания, вы все еще намерены утверждать, что ждали меня сегодня днем?

— Да. И если вы пройдете со мной в соседнюю комнату, я добавлю еще кое-что.

Поцеловав перепуганную Беллу, ее муж (которого господин инспектор предупредительно поддерживал под руку) взял свечу и удалился вместе с этим джентльменом. Беседа их продолжалась не менее получаса. Когда они вернулись, физиономия у инспектора была изумленная.

— Я пригласил господина инспектора совершить со мной небольшую прогулку, — сказал Джон, — и тебе тоже надо принять в ней участие, моя дорогая. А пока ты будешь надевать шляпку, распорядись, чтобы ему дали чего-нибудь выпить и закусить. Я думаю, он не откажется.

От закуски господин инспектор отказался, но грог соизволил принять. Подлив в стакан холодной воды и прихлебывая в раздумье, он рассуждал сам с собой в промежутках между глотками о том, что ему в жизни не приходилось слышать о таком хитром ходе, что его в жизни не загоняли в такой тупик! Да разве можно так подрывать у человека веру в себя! Вперемежку с этими рассуждениями господин инспектор то и дело оглашал комнату хохотом, в котором слышались и удовольствие и досада задетого за живое человека, когда он долго ломал голову над замысловатым ребусом и, так и не решив его, узнал отгадку от других. Белла, робевшая перед ним, посматривала на него с опаской, но все же заметила, что он изменил свое обращение с Джоном. Прежней безапелляционности («пожалуйте со мной, сэр!») как не бывало; теперь господин инспектор устремлял долгие, внимательные взгляды то на Джона, то на нее и вдруг начинал медленно потирать лоб ладонью, точно утюгом, стараясь разгладить морщины, оставшиеся там после глубоких раздумий. Покашливающие и посвистывающие приспешники, незаметно расставленные им вокруг дома, теперь были отпущены, и господин инспектор смотрел на Джона так, будто собирался оказать ему какую-то великую услугу, да вот горе — не успел! Как знать, возможно Белла приметила бы и кое-что другое, если б не ее страх перед ним, но то, что она видела, казалось ей совершенно необъяснимым и не давало ни малейшего намека на суть дела. Господин инспектор поглядывал на нее все чаще и чаще, многозначительно поднимал брови, лишь только их взгляды встречались, будто говоря: «Неужели не понимаете?», и тем самым усиливал ее робость и растерянность. Вследствие всего этого, когда они темным зимним вечером отправились втроем в Лондон, миновали Лондонский мост и поехали вдоль низкого берега, мимо верфей, доков и других незнакомых мест, Белла, как во сне, совершенно не могла понять, почему они очутились здесь, совершенно не могла предвидеть, что будет через несколько минут, не догадывалась, куда и зачем они едут, и сознавала только, что верит Джону и что на лице у Джона все сильнее и сильнее разгорается торжество. Но как дорого стоила такая уверенность!

Наконец их экипаж остановился в переулке, возле невысокого здания с ярким фонарем у калитки. Своей опрятностью оно выгодно выделялось среди соседних домов, и объяснением этому служила дощечка с надписью «Полицейский участок».

— Неужели мы войдем туда, Джон? — спросила Белла, прижимаясь к мужу.

— Да, дорогая, но войдем по своей воле. И так же свободно выйдем оттуда. Не бойся!

Выбеленная известью комната, как и прежде, сверкала чистотой; очередная запись, как и прежде, аккуратно вносилась в книгу, и, как и прежде, в глубине здания кто-то завывал и лупил кулаками в дверь карцера. Обитатели в этом святилище были только временные, и оно служило чем-то вроде склада для преступлений. Низкие страсти и пороки регулярно заносились здесь в гроссбух, помещались на хранение в камеры и вывозились по накладным, не оставляя после себя сколько-нибудь заметного следа.

Господин инспектор поставил для своих гостей два стула перед камином и вполголоса посовещался о чем-то с собратом по ремеслу (тоже отставным воякой с виду), которого можно было принять за учителя чистописания, выводившего прописи в тетрадке. Когда совещание закончилось, господин инспектор вернулся к камину и, сказав, что ему надо заглянуть к «Грузчикам» и посмотреть, как там обстоят дела, удалился. Вернувшись вскоре, он сообщил: «Все идет прекрасно. Мисс Аби ужинает с ними в зале», — после чего они, все втроем, покинули полицейский участок.

Все еще будто сквозь сон, Белла увидела себя в маленьком, по-старинному уютном трактире, потом ее с Джоном сунули, точно контрабандный товар, в треугольную комнатушку почти напротив зала, называвшуюся, судя по надписи на двери, «Уют». Господин инспектор управился с контрабандой таким образом: первым вошел в узенький коридор, круто повернулся и, расставив руки, загнал обоих своих спутников в эту комнатушку, точно овец. «Уют» был освещен.

— А теперь, — сказал господин инспектор, прикручивая газовую горелку, — я подсяду к ним, будто ни в чем не бывало, а вы, сэр, как услышите слово «опознание», так и покажитесь.

Джон кивнул, и господин инспектор один подошел к низенькой дверке в бар. Стоя в полутьме, на пороге «Уюта», Белла и ее муж видели мирную компанию из трех человек, сидевшую за столиком в баре, и слышали все, что там говорилось.

Компания эта состояла из двоих мужчин и хозяйки, мисс Аби, и, обращаясь к ним троим, господин инспектор сообщил, что холода в этом году завернули рано и ветер на улице пронизывает насквозь.

— Все равно как ваш взгляд, сэр, — сказала мисс Аби. — Ну, с чем вы к нам сегодня пожаловали?

— Да ни с чем особенно, мисс Аби, — ответил господин инспектор. — Впрочем, за комплимент благодарю.

— Кого вы привели в «Уют»?

— Одного джентльмена с супругой, мисс Аби.

— А кто они такие?.. Если дозволено спросить об этом, не в ущерб вашей таинственной деятельности на пользу всех честных людей? — Мисс Аби была очень высокого мнения о способностях господина инспектора.

— Они нездешние, мисс Аби. Ждут, когда мне понадобится, чтобы этот джентльмен на минутку показался в одном месте.

— А пока они там ждут, — сказала мисс Аби, — вы присоединяйтесь к нам.

Господин инспектор тут же проскользнул в бар и уселся у низенькой дверки, спиной к коридору, а лицом к двоим сотрапезникам мисс Аби.

— Вы из-за меня не теснитесь, — сказал он, — потому что мне еще время не подошло ужинать. Но от стаканчика флипа я не откажусь, если это он подогревается у вас вон в том кувшине.

— Он самый, — подтвердила мисс Аби. — Моего собственного приготовления. А если где-нибудь его делают по лучшему рецепту, будьте любезны сообщить мне адрес. — Щедрой рукой налив господину инспектору полный стакан дымящегося напитка, мисс Аби снова поставила кувшин к огню, так как ее гости еще не достигли той стадии ужина, когда требуется флип, и пока пробавлялись крепким элем.

— А-а! — крякнул господин инспектор. — Вот это я понимаю! Хоть сыщиков посылай на розыски, все равно лучшего напитка, чем ваш, нигде не найдется, мисс Аби!

— Рада это слышать, — сказала она. — Вы своих сыщиков знаете, как никто другой.

— Мистер Джоб Поттерсон, — продолжал господин инспектор. — Пью за ваше здоровье. И за ваше, мистер Киббл. Надеюсь, джентльмены, вы не можете пожаловаться на обратное плавание?

Мистер Киббл, толстяк, видимо не любивший отвлекаться от еды для разговоров, поднес к губам стакан с элем и буркнул: «За ваше». Мистер Джоб Поттерсон, весьма обходительного вида мужчина в полуматросской одежде, сказал: «Благодарю вас, сэр».

— Господи, помилуй мою душу и тело! — воскликнул господин инспектор. — Вот вы толкуете, мисс Аби, будто ремесло, какое бы оно ни было, не кладет своей печати на человека. (Об этом никто и не думал толковать.) Так разве в вашем брате не узнаешь стюарда? Во взгляде у него светится этакая приветливость и готовность услужить, движения ловкие, сам подтянутый. На такого можно положиться — сразу подаст тазик в нужную минуту! Словом, стюард с головы до ног! А мистер Киббл? На мистера Киббла посмотришь и скажешь: это пассажир, и по торговой части. Так и хочется открыть ему кредит на пятьсот фунтов, а помимо того, разве вы не видите, как на нем поблескивает морская соль!

— Ну, это только вам видно, — возразила мисс Аби. — А что касается ремесла моего брата, то пора ему с ним распроститься и взять в свои руки заведение, когда сестра уйдет на покой. Если он этого не сделает, заведение развалится, а другим я его ни за какие деньги не продам. Тут нужен твердый человек, чтобы его слово было для «Грузчиков» законом, — как мое.

— Правильно, мисс Аби, — сказал господин инспектор. — Такого порядка, как в вашем заведении, мы, полисмены, нигде не знаем. Да что я говорю! У нас в полиции и мало-мальски похожего на ваше заведение не знают. Укажите нашим полисменам на «Шестерых Веселых Грузчиков», и они все до единого скажут: совершенство, мистер Киббл!

Джентльмен с достоинством кивнул головой, как бы ставя свою подпись под этим заявлением.

— Опять же вы толкуете, что время быстро бежит и не удержать его, как собаку с намыленным хвостом, — продолжал господин инспектор. (И об этом предмете тоже никто не толковал.) Правильно! Совершенно правильно! И быстро же оно промчалось с тех пор, как здесь присутствующий мистер Джоб Поттерсон, и здесь присутствующий мистер Джейкоб Киббл, и здесь присутствующий полицейский чин встретились впервые, когда производилось опознание утопленника!

Тихо ступая, муж Беллы подошел к дверке в бар и остановился около нее.

— Бежит время, бежит! — медленно говорил господин инспектор, не сводя глаз с гостей мисс Аби. — Давно ли мы трое присутствовали на дознании вот в этом самом доме… Мистер Киббл! Вам дурно, сэр?

Мистер Киббл с отвисшей челюстью, шатаясь, поднялся из-за стола и, схватив Поттерсона за плечо, показал на дверку. «Смотрите! — крикнул он. — Вон… вон там!» Поттерсон вскочил со стула, подался назад и тоже крикнул: «Господи, спаси и помилуй! Что это?» Муж Беллы отступил в полутемную комнату, обнял Беллу (потому что ее привело в ужас необъяснимое поведение этих двоих) и притворил за собой дверь. В баре сразу заговорили в несколько голосов, и голос господина инспектора деятельнее прочих участвовал в этом хоре. Но вот мало-помалу там все стихло, и господин инспектор снова появился в «Уюте».

— Готово, сэр! — сказал он, многозначительно подмигивая. — Сейчас мы уведем отсюда вашу супругу.

И через минуту Белла с мужем увидели звездное небо и пошли вдвоем к экипажу, который ждал их.

Все это было в высшей степени странно, и Белла ничего не могла тут понять, кроме того, что ее Джон оказался прав. Но почему Джон оказался прав и в чем его подозревали, этого она не знала. Может статься, он вовсе и не носил фамилию Хэнфорд? Может статься, между ним и этой таинственной личностью было только поразительное сходство и больше ничего? — вот единственное, более или менее правдоподобное объяснение, которое она могла извлечь из своих смутных мыслей. Но Джон торжествовал, явно торжествовал, и следовательно, можно было спокойно ждать, что последует дальше.

На другой день, вернувшись домой к обеду, Джон сел на кушетку рядом с Беллой и дочкой-Беллой и сказал:

— Знаешь, радость моя, у меня есть кое-какие новости. Я решил уйти из торгового дома.

Так как это решение, видимо, радовало его, Белла сочла, что ничего дурного не случилось.

— Короче говоря, любимая, — продолжал Джон, — торговый дом закрылся и прекратил свое существование. Его больше нет.

— Значит, ты поступил куда-то еще, Джон?

— Да, милая. Теперь я занялся другим делом. И положение у меня будет гораздо лучше.

Неутомимую дочку сейчас же заставили поздравить его и взмахнуть при этом слабенькой ручкой с пухленьким кулачком:

— Ур-ра! Леди и джентльментли! Ура-ура-ура!

— Вот только одно плохо, сокровище мое, — сказал Джон. — Ты, кажется, полюбила наш коттедж?

— Конечно, полюбила! Но что в этом плохого?

— А то, что нам придется уехать отсюда.

— Джон!

— Придется, дорогая. Теперь мы будем жить в Лондоне. Словом, по моему новому положению мне полагается бесплатное жилье. Вот туда и надо перебираться.

— Это большая выгода для нас, Джон!

— Да, несомненно. Выгода большая, прелесть моя.

Он метнул на нее взгляд — взгляд веселый и лукавый, что вынудило неутомимую дочку опять пустить в ход свои пухленькие кулачки и грозно потребовать от отца объяснений.

— Дорогая моя, ты сама сказала: «Это большая выгода для нас», и я подтвердил: «Выгода большая». Вполне невинное высказывание.

— Я не позволю… вам… сэр, насмехаться… над моей… почтенной… матушкой, — заявила неутомимая дочка, в паузы между словами мягко тыча ему в лицо то одним, то другим пухленьким кулачком.

Когда Джон, нагнувшись, принял эту заслуженную кару, Белла спросила его, скоро ли надо переезжать. Да, да! В самое ближайшее время (сказал Джон). Обстановку они, разумеется, возьмут с собой? (спросила Белла). Да нет (сказал Джон), собственно говоря… в доме все… дом уже как-то обставлен.

Услышав это, неутомимая дочка возобновила свои атаки и сказала: «Но там нет детской, сэр! О чем вы думаете, жестокосердый родитель?» На что жестокосердый родитель ответил: «Собственно говоря… детская там есть… можно будет обойтись как-нибудь». — «Обойтись? — возмутилась Неутомимая, снова награждая отца тумаками. — Да за кого вы меня принимаете?» — После чего ее положили на спинку и задушили поцелуями…

— Нет, в самом деле, Джон, — сказала Белла, разрумянившаяся после возни с Неутомимой. — Хорошо ли будет нашей дочке в новом доме? Вот в чем вопрос.

— Такой вопрос не трудно было предвидеть, — сказал он. — И поэтому завтра утром мы с тобой поедем посмотреть наше новое жилище. Я об этом уже условился.

Итак, решено: завтра утром они едут в город. Джона целуют. Белла в восторге.

Прибыв, как полагалось по сговору, в Лондон, они наняли кэб и поехали в западную часть города. И мало того, что в западную часть города, — в те самые места, которые Белла видела в последний раз, когда распростилась с домом мистера Боффина. И мало того, что в эти самые места. — на ту самую улицу. И мало того, что на ту самую улицу, — их экипаж наконец-то остановился… у того самого дома.

— Джон, милый! — воскликнула Белла, в волнении высунувшись из окошечка. — Ты видишь, куда мы приехали?

— Вижу, любимая. Кэбмен не ошибся.

Дверь отворилась перед ними без стука, без звонка, и Джон помог ей выйти из кэба. Слуга, появившийся им навстречу, ни о чем не спросил Джона и не пошел ни впереди них, ни сзади, когда они стали подниматься наверх. Белла не остановилась у нижней ступеньки только потому, что муж обнимал ее за талию и вел вперед. Лестница снизу доверху была со вкусом убрана роскошными цветами.

— Джон! — чуть слышно пролепетала Белла. — Что все это значит?

— Ничего, дорогая, ничего. Идем дальше.

Поднявшись на один пролет, они вошли в прелестную комнату, по которой порхали тропические птицы, еще более яркие и пестрые, чем цветы на лестнице; тут же был аквариум с золотыми и серебряными рыбками, с водяными лилиями, с зеленым мохом, фонтанчиком посредине, и прочие чудеса.

— Джон, милый! — сказала Белла. — Что все это значит?

— Ничего, дорогая, ничего. Идем дальше.

И они пошли дальше и остановились перед затворенной дверью. Джон хотел отворить ее, но Белла схватила его за руку.

— Я не понимаю, что все это значит… и я больше не могу, Джон. Милый… поддержи меня.

Джон поднял ее на руки и вбежал с нею в комнату.

Смотрите, кто это? Мистер и миссис Боффип! Боже, как они сияют! Миссис Боффин вне себя от радости хлопает в ладоши, подбегает к Белле, прижимает Беллу к груди и говорит сквозь слезы, заливающие ее милое лицо:

— Душенька моя, голубушка! Ведь мы с Нодди были на твоей свадьбе и не могли пожелать тебе счастья, не могли даже поговорить с тобой! Душенька моя! Жена нашего Джона, мать его дочки! Прелесть моя, красавица! Теперь ты у себя дома! Добро пожаловать, радость моя!

Глава XIII
показывает, как Золотой Мусорщик помогал разгребать мусор

В первые минуты, полные изумления и растерянности, Белла больше всего изумилась и растерялась при виде сияющей физиономии мистера Боффина. То, что его жена радовалась от всего сердца, от всей души, что ее лицо отражало все чувства натуры широкой и доброй и ни одного чувства мелкого, низменного, Беллу не удивляло. Но как он может стоять и смотреть на нее и Джона, излучая благодушие всей своей круглой, румяной физиономией, точно веселый, добрый волшебник! Вспомнить только, каким он был, когда она видела его в последний раз в этой комнате — в этой самой комнате, где ему пришлось выслушать от нее на прощание все, что она о нем думала! И куда девались алчность, подозрительность и недоверие, искажавшие тогда его лицо?

Миссис Боффин усадила Беллу на широкую оттоманку, сама села слева, Джон справа, а мистер Боффин стоял перед ними и смотрел на них ликующими, счастливыми глазами. И тут на миссис Боффин напал такой смех, что она могла только хлопать в ладоши, бить себя по коленкам и раскачиваться взад и вперед, а потом вдруг обняла Беллу и тоже стала раскачивать ее взад и вперед — и все это заняло немало времени.

— Старушка, старушка! — сказал, наконец, мистер Боффин. — Ну, начинай же, не то кому-нибудь другому придется за тебя начать.

— Сейчас, Нодди, сейчас, голубчик, — проговорила миссис Боффин. — Только с чего мне начинать, как начинать, когда я в себя не могу прийти от радости и счастья! Белла, прелесть моя! Скажи, кто это?

— Кто это? — повторила Белла. — Мой муж.

— Нет, ты его фамилию назови, милочка! — воскликнула миссис Боффин.

— Роксмит.

— Вот и нет! — Миссис Боффин захлопала в ладоши и покачала головой. — Ни чуточки не похоже!

— Тогда Хэнфорд, — сказала Белла.

— Вот и нет! — воскликнула миссис Боффин, снова захлопав в ладоши и покачав головой. — Ни чуточки не похоже!

— Но зовут-то его по крайней мере Джон? — спросила Белла.

— Ну, еще бы, голубушка! — воскликнула миссис Боффин. — Еще бы не Джон! Так я всегда его называла. Нет, ты фамилию, настоящую фамилию скажи! Ну, не можешь? Тогда отгадай, красавица моя!

— Отгадать я не могу. — Белла, бледная, переводила взгляд с одного лица на другое.

— А я могу, — крикнула миссис Боффин. — И я отгадала! Я в тот вечер сразу, в один миг все поняла. Правда, Нодди?

— Правда! Отгадала, моя старушка, отгадала! — с гордостью подтвердил мистер Боффин.

— Слушай, голубушка, — миссис Боффин завладела руками Беллы и ласково похлопывала по ним. — Случилось это после того памятного вечера, когда Джон не встретил отклика — как ему тогда показалось — на свои чувства. Случилось это после того вечера, когда Джон сделал предложение одной молодой особе и эта молодая особа отвергла его. Случилось это после того памятного вечера, когда он почувствовал себя никому не нужным и решил уехать на поиски счастья. И вот на следующий день, тоже к вечеру, моему Нодди понадобилась какая-то бумажка из комнаты секретаря, и я ему говорю: «Мне все равно надо на ту половину, пойду спрошу у него эту бумажку». Постучалась я в дверь, а секретарь не услышал моего стука. Тогда я заглянула в комнату и вижу, сидит он один-одинешенек у камина и глубоко о чем-то задумался. Потом поднял голову мне навстречу, улыбнулся так ласково-ласково… И тут вспомнила я, как впервые увидела его в «Приюте», и будто порох у меня перед глазами вспыхнул! Уж очень, очень часто приходилось мне видеть, как он, еще совсем маленький, сидел вот так один-одинешенек, и у меня сердце разрывалось от жалости к нему! Часто, очень часто приходилось мне подбадривать его добрым словом! Так неужто мои глаза могли на этот раз ошибиться! Да никогда! Я только успела крикнуть: «Узнала, узнала! Вы наш Джон!» — и свалилась бы замертво, если бы он не подхватил меня… Так вот, моя радость, — миссис Боффин лучезарной улыбкой пресекла свой взволнованный рассказ. — Не пора ли тебе отгадать фамилию мужа?

— Неужели… — трясущимися губами прошептала Белла. — Неужели Гармон? Быть не может!

— Да что ты так дрожишь? Почему не может? Все может быть, — успокаивающе проговорила миссис Боффин.

— Его убили, — вырвалось у Беллы.

— Его считали убитым, — сказала миссис Боффин. — Но если Джон Гармон когда-нибудь жил на белом свете, это его рука обнимает тебя сейчас, красавица моя. Если у Джона Гармона была когда-нибудь жена, эта жена — ты. Если у Джона Гармона и у его жены был когда-нибудь ребенок… Вот он!

И тут втайне задуманный гениальный ход был осуществлен: неутомимая дочка появилась в дверях, поднятая в воздух какой-то скрытой от глаз силой. Миссис Боффин схватила Неутомимую и положила ее Белле на колени, после чего они с мистером Боффином, если можно так выразиться, всыпали ей изрядную порцию ласк и поцелуев.

Только это весьма своевременное появление и спасло Беллу от обморока. Это появление и проникновенный голос мужа, который стал рассказывать ей, как случилось, что его сочли убитым и даже заподозрили в убийстве самого себя, и почему он решил обмануть ее и чем дальше, тем больше мучился из-за этого, так как пора было открыться ей, а он боялся, не осудит ли она цель, ради которой все это было задумано и сделано.

— Красавица моя! — перебила его на полуслове миссис Боффин и снова захлопала в ладоши. — Не один Джон тут виноват. Мы с ним заодно были.

— Я… — Белла растерянно смотрела на них на всех по очереди. — Я все еще не понимаю…

— Ну конечно, где тут понять, голубушка! — воскликнула миссис Боффин. — Пока все по порядку не расскажут, ничего не поймешь! Вот сейчас я тебе и расскажу. Дай мне опять свои ручки и слушай, — обнимая Беллу, говорила эта добрая душа, — а наша маленькая красавица пусть так и лежит у тебя на коленях. Все, все тебе расскажу. Раз, два, три! Поскакали лошадки, только держись! Так вот, когда я крикнула: «Узнала, узнала! Вы наш Джон!» Это мои точные слова, ведь правда, Джон?

— Это ваши точные слова, — подтвердил Джон, прикрывая ладонью ее руку.

— Хорошо придумано! — воскликнула миссис Боффин. — Не отнимайте руки, Джон. И поскольку это нас всех касается, ты, Нодди, положи свою сверху, и пока я не кончу рассказывать, мы рук не разнимем.

Мистер Боффин сел на стул и добавил к общей горке свою широкую загорелую руку.

— Вот и чудесно! — сказала миссис Боффин, нагибаясь и целуя ее. — Всей семьей сложили! Но лошадки скачут дальше. Так вот. Когда я крикнула: «Узнала, узнала! Вы наш Джон!» — Джон меня подхватил, но я тяжеленька, милые мои, что правда, то правда, и ему пришлось опустить меня на пол. Нодди услышал шум, прибежал рысцой, и я, как только собралась с силами, говорю ему: «Нодди! Помнишь мои слова тогда в „Приюте“? Правильно я сказала! Слава создателю, это наш Джон!» Тут он как подскочит на месте и бух на пол, головой прямо под письменный стол. Глядя на такое, я сразу пришла в себя, и он тоже пришел в себя, и тогда мы все втроем давай плакать на радостях!

— Да! Плакать на радостях, любимая! — сказал Джон. — Ты понимаешь? Эти люди, которым я нанес удар своим возвращением к жизни, которых я лишил всего, плакали слезами радости!

Белла в полном замешательстве перевела взгляд с его лица на сияющую физиономию миссис Боффин.

— Ничего, голубушка, не обращай на него внимания, — сказала старушка. — Слушай меня. Ну вот, успокоились мы мало-помалу, сели и стали держать совет. Джон признался нам, какое горе причинила ему одна прекрасная молодая особа, и сказал, что если б я его не узнала, он бы уехал искать счастья где-нибудь далеко-далеко, на краю света, и так бы и остался мертвецом, а нам предоставил бы пользоваться неправильно полученным наследством до конца дней наших. И ты бы видела, милочка моя, как Нодди тут испугался! Ведь мало того, что богатство досталось ему не по праву, оно до последнего дня его жизни могло бы за ним остаться!.. Белый стал, как мел!

— И ты тоже, — вставил мистер Боффин.

— И на него не обращай внимания, душенька! — сказала миссис Боффин. — Слушай меня. Так вот, стали мы держать совет, как нам быть с этой прекрасной молодой особой, и Нодди вдруг заявляет, что она девушка хорошая. «Немного избалованная, говорит, но это жизнь ее избаловала. Это только сверху, а если копнуть поглубже, так, говорит, я голову даю на отсечение, что сердце у этой девушки золотое».

— И ты тоже так говорила, — вставил мистер Боффин.

— Да не обращай ты на него внимания, душенька! — повторила миссис Боффин. — Слушай меня. Тогда Джон говорит: «Ах! Если бы я мог ее испытать!» Мы так и ухватились за это и говорим ему: «Испытайте!»

Белла вздрогнула и метнула быстрый взгляд в сторону мистера Боффина. Но он то ли не заметил, то ли не захотел замечать это и с задумчивой улыбкой смотрел на свою широкую темную руку.

— Говорим: «Испытайте, Джон! — повторила миссис Боффин. — Испытайте ее, восторжествуйте над своими сомнениями, и тогда счастье придет к вам впервые за всю вашу жизнь и больше не покинет вас». Джон стал сам не свой от наших слов. Тогда мы говорим ему: «Ну, что вам надо? Если она встанет на вашу защиту, когда вас начнут унижать, если в ней проснется великодушие, когда вас начнут преследовать, если она сохранит верность вам, когда у вас не будет ни денег, ни друзей, сохранит верность вопреки тому, что ей кажется главным в жизни, — это вас успокоит?» — «Успокоит ли? — говорит Джон. — Да я воспарю к небесам от счастья!» — «Тогда, — говорит Нодди, — готовьте крылышки, Джон, потому что, на мой взгляд, воспарения вам не миновать».

Белла поймала на себе лукавый взгляд мистера Боффина, но он снова опустил глаза на свою широкую загорелую руку.

— Нодди тебя с первого взгляда произвел в свои любимицы, — сказала миссис Боффин, покачивая головой. — Да, да! И если бы я была ревнивая, не знаю, что бы я с тобой сделала. Но так как за мной этого не водится… Да что там толковать, душенька! Ты и моя любимица! — со смехом перебила она самое себя и бросилась обнимать Беллу. — Однако лошадки уже заворачивают за угол. Ну, вот, — мой Нодди зашелся со смеху до колотья в боках и говорит: «Ну, Джон, теперь вас так будут унижать и преследовать, что только держись. Бывают на свете строгие хозяева, но такого, каким я буду, еще никто не видывал!» С того самого дня все и началось, да как началось! — захлебываясь от восторга, воскликнула миссис Боффин. — Господи помилуй! Чего он только не вытворял, мой Нодди!

Вид у Беллы был испуганный, но, несмотря на это, она не могла удержаться от смеха.

— Душенька моя, — продолжала миссис Боффин. — Если бы ты только видела его в те дни! Как он хохотал сам над собой по вечерам! И что он говорил! «Сегодня, говорит, я рычал весь день, точно медведь». Потом обхватит себя руками и жмет изо всех сил, вспоминая, каким зверем он прикидывался. И не пройдет вечера, чтобы я от него не услышала: «День ото дня все лучше и лучше, старушка! Что мы тогда про нее говорили? Чистое золото еще покажет себя. Из всех наших дел это самое благое.

А завтра, говорит, я буду еще злее, еще противнее». И, бывало, до того дохохочется, что мы с Джоном хлопаем его по спине и даем воды, чтобы не задохнулся.

Мистер Боффин слушал все, что о нем рассказывают, молча, не сводя глаз со своей большой руки, и только поводил плечами от удовольствия.

— И вот, красавица моя, — продолжала миссис Боффин, — настал день вашей свадьбы, и твой муженек спрятал нас в церкви за орган, потому что ему вдруг не захотелось, чтобы мы тебе все открыли, как сначала у нас с ним было задумано. «Нет, говорит, она такая бескорыстная, так всем довольна, что, по-моему, рано мне становиться богачом. Давайте повременим немножко». Так все у нас и шло — повременим да повременим. Потом стали вы ждать ребенка, а он опять за свое: «В доме у меня такая хозяюшка — живая, веселая, что, по-моему, рано мне становиться богачом. Давайте повременим еще немножко». Родилась у вас дочка… «Нет, говорит, она стала еще лучше, вы еще не знали ее такой, по-моему, рано мне становиться богачом. Давайте повременим немножко». И под конец я не выдержала и заявляю ему: «Ну, Джон, если вы не назначите дня и часа, когда она войдет в свой собственный дом, а мы из него уберемся, тогда я стану доносчицей». На это он мне отвечает, что ему хочется восторжествовать так, как мы и не предполагали, и показать свою жену лучшей, чем она кажется даже мне и Нодди. «Меня будут подозревать в убийстве самого себя, говорит, и вы убедитесь в ее безграничном доверии ко мне». Мы с Нодди согласились на это, и видишь, голубушка, Джон оказался прав, и ты вернулась к нам, и лошадки прискакали, вот и дворец, и нашей сказке конец. И да благословит господь и тебя, моя красавица, и всех нас!

Горка, сложенная из рук, распалась, и Белла с миссис Боффин заключили друг друга в объятия, повергнув в опасность Неутомимую дочку, которая с широко открытыми глазами лежала у Беллы на коленях.

— Но разве на этом сказка кончается? — задумчиво проговорила Белла. — Разве больше нечего добавить?

— А что тут добавлять, голубушка? — весело улыбаясь, спросила миссис Боффин.

— Вы все-все рассказали? — не унималась Белла.

— Да как будто все, — лукаво проговорила миссис Воффин.

— Джон, милый, — обратилась Белла к мужу. — Пожалуйста, подержи дочку, ты ведь у нас самая заправская нянюшка. — Передав ему с этими словами Неутомимую, Белла пристально посмотрела на мистера Боффина, который сидел теперь за столом и, подперев голову рукой, смотрел куда-то в сторону, опустилась на колени рядом с его стулом и, положив руку ему на плечо, сказала: — Пожалуйста, простите меня за то слово, которое я по ошибке повторила несколько раз, прежде чем расстаться с вами. Вы лучше (а не хуже) Хопкинса, лучше (а не хуже) Дансера, лучше (а не хуже) Блэкберри Джокса, лучше (а не хуже) всех их, вместе взятых. Пожалуйста, слушайте дальше! — с ликующим, звонким смехом воскликнула она, стараясь повернуть к себе его расплывшуюся в улыбке физиономию. — Пожалуйста, выслушайте меня, я еще кое до чего додумалась. Никто больше не станет называть вас скрягой с каменным сердцем, потому что вы никогда им не были!

Тут миссис Боффин прямо-таки взвизгнула от восторга, затопала ногами и захлопала в ладоши, раскачиваясь всем телом взад и вперед, точно слабоумное детище какого-нибудь китайского мандарина.

— Теперь мне все понятно, сэр! — воскликнула Белла. — Я никому не позволю досказывать сказку и сама придумаю конец, если вы пожелаете меня слушать!

— Неужели придумаешь, голубушка? — спросил мистер Боффин. — Ну что ж, досказывай!

— И доскажу! — крикнула Белла, обеими руками ухватив его за лацканы. — Лишь только вам стало ясно, что вашим покровительством пользуется алчная девчонка, вы решили показать ей, как могут испортить и как портят человека деньги, когда их ценишь превыше всего и обращаешь себе же во вред. Не заботясь о том, что она скажет о вас (да об этом и заботиться не стоило), вы показали ей — показали на себе, самые отвратительные стороны богатства. «У этой пустышки, — говорили вы, — душонка мелкая-премелкая, сама она и за сто лет в этом не разберется, но такой разительный пример даже ей откроет глаза, даже ее заставит призадуматься». Вот что вы говорили, сэр! Правда?

— Ничего подобного я не говорил, — ответил мистер Боффип, испытывая от всего этого величайшее наслаждение.

— Не говорили, значит должны были сказать, потому что вы на самом деле так думали, сэр! — Белла два раза дернула его за лацканы и раз поцеловала. — Вы видели, что беспечная жизнь вскружила мою глупую голову, ожесточила мое глупое сердце, что я стала жадная, расчетливая, заносчивая, несносная. И тогда вы решили превратиться в самый добрый, самый милый на свете дорожный столб, который указывал мне, по какому пути я отправилась и куда он меня приведет в конце концов. Признавайтесь во всем немедленно!

— Джон, — сказал мистер Боффин, и вид у него был такой сияющий, будто он купался в солнечных лучах. — Посоветуйте мне, пожалуйста, как тут быть.

— Суд хочет слушать вас, а не вашего защитника, — возразила ему Белла. — Извольте отвечать сами! Признавайтесь во всем немедленно!

— Ну, раз уж на то пошло, голубушка, — сказал мистер Боффин, — я сознаюсь, что, когда мы составили наш маленький заговор, о котором вспоминала здесь моя старушка, я спросил Джона, а не лучше ли будет расширить его — вот как вы сейчас доложили. Но ничего подобного я сам себе не говорил и не мог говорить. Я только сказал Джону, что если уж рычать по-медвежьи, так лучше не на него одного, а на всех прочих.

— Сию минуту признавайтесь, сэр! — сказала Белла. — Вы задумали все это, чтобы проучить и исправить меня?

— Разумеется, дитя мое, — ответил мистер Боффин. — Не во вред же вам я старался. Можете в этом не сомневаться. Я надеялся, что мои старания не пропадут даром. Но здесь надо добавить еще следующее: лишь только моя старушка узнала Джона, как Джон сказал нам, что он давно присматривается к одной неблагодарной личности по имени Сайлас Вегг. И отчасти для посрамления этого самого Вегга, для того, чтобы завести его как можно дальше в той бесчестной игре, которую он вел у нас за спиной, я в заставлял этого Сайласа читать мне вслух книги, что мы покупали с вами вместе. И кстати, душенька, того скупца звали не Блэкберри, а Блюнбери Джонс.

Белла, все еще стоявшая на коленях у ног мистера Боффина, села на пол и, думая о чем-то своем, не сводила глаз с его сияющей физиономии.

— А все-таки, — проговорила она после долгой паузы, — две вещи мне до сих пор непонятны. Ведь миссис Боффин знала, почему мистер Боффин так изменился? Что это все напускное? Ведь знали? — спросила она, поворачиваясь к старушке.

— Знала! — с жаром ответила миссис Боффин.

— Почему же вы принимали это так близко к сердцу? Я ведь помню, как вам было неприятно, тяжело!

— Однако, Джон, вострый же глаз у вашей супруги! — воскликнул мистер Боффин, восхищенно потряхивая головой. — Правильно, душенька, правильно! Сколько раз мы были на волосок от гибели из-за моей старушки.

— Но почему? — удивилась Белла. — Ведь она же была с вами заодно!

— А потому, что водится за ней одна слабость, — сказал мистер Боффин. — Но если говорить правду и только правду, так я этой ее слабостью горжусь. Дело-то вот в чем: моя старушка такого высокого мнения обо мне, что ей было просто невмоготу слышать и видеть, как я рычу по-медвежьи. Не могла она притворяться! Вот по этой самой причине мы и боялись, что нашему заговору угрожает серьезная опасность.

Миссис Боффин от души посмеялась сама над собой, но влажное поблескиванье в ее глазах обнаруживало, как еще далеко ей до полного излечения от таких опасных наклонностей.

— Уверяю вас, душенька, что в тот знаменательный день, — продолжал мистер Боффин, — в тот час, когда я, по всеобщему мнению, превзошел самого себя, — имеется в виду «мяу-мяу, говорит кошка, кря-кря, говорит утка, гав-гав, говорит собачка», — уверяю вас, душенька, что эти презрительные, суровые слова так огорчили мою старушку, что мне пришлось силой удерживать ее, не то она кинулась бы за вами вдогонку и, став на защиту своего старика, выдала бы меня с головой.

Миссис Боффин снова рассмеялась и в ее глазах снова что-то заблестело, и тут выяснилось, что не только соучастники мистера Боффина считали его выходку в тот вечер из ряда вон выходящей по язвительности, но и сам он был столь же высокого мнения о своем красноречии.

— Меня как-то сразу осенило, голубушка, — признался Белле мистер Боффин. — Когда Джон сказал, что он был бы счастлив добиться вашей взаимности и завладеть вашим сердцем, мне вдруг захотелось огорошить его, и я выпалил: «Добиться взаимности? Завладеть сердцем? Мяу-мяу, говорит кошка, кря-кря, говорит утка, гав-гав, говорит собачка». Как я до этого додумался, откуда это взялось, ума не приложу! Сам диву дался и чуть со смеху не лопнул, когда Джон уставился на меня во все глаза!

— Душенька моя, а второе, чего ты не поняла? — напомнила Белле миссис Боффин.

— Да-да! — воскликнула Белла, закрывая лицо руками. — Но этого я не понимаю и до конца дней своих не пойму! Как Джон мог полюбить такое недостойное существо и как вам, мистер и миссис Боффин, не жалко было трудов и сил, чтобы исправить меня, дрянную девчонку, да еще прочить ему в жены! Но все равно я благодарю вас за все, за все!

Теперь настала очередь Джона Гармона — Джона Гармона отныне и навсегда, ибо с Джоном Роксмитом покончено, — настала его очередь оправдываться перед Беллой (собственно, без всякой к тому нужды) и повторять снова и снова, что он обманывал ее так долго только потому, что она пленила его в их временном пристанище — в маленьком, скромном коттедже. Это повлекло за собой обмен нежностями и восторженными возгласами, в самый разгар которых было обнаружено, что Неутомимая с совершенно бессмысленным видом уставилась на грудь миссис Боффин, после чего ее провозгласили сверхъестественной умницей, заставили взмахнуть пухленьким кулачком (с немалыми трудами извлеченным из пеленок), и заявить во всеуслышание: «Я прекрасно разбираюсь в том, что здесь происходит, и моей почтенной матушке это известно».

Вслед за тем Джон Гармон спросил, не желает ли миссис Джон Гармон осмотреть свой дом? Дом оказался как игрушка — столько изящества, вкуса в каждой мелочи!

Процессия следовала из комнаты в комнату, причем Неутомимую, которая все еще таращила глаза, несла миссис Боффин, а мистер Боффин замыкал шествие. И на изящном туалетном столике в будуаре Беллы стояла шкатулка слоновой кости, полная таких драгоценностей, о которых она и мечтать не смела, а в верхнем этаже была детская, на самом деле переливающаяся всеми цветами радуги, хотя, как сказал Джон, им пришлось немало потрудиться, чтобы приготовить ее за такой короткий срок!

Когда осмотр дома был закопчен, прислужницы удалились с Неутомимой, и вскоре внизу стало слышно, как она кричит истошным голосом в своих радужных чертогах.

Белла покинула общество «джентльментлей», после чего крики немедленно прекратились, так как эта юная оливковая ветвь была символом мира в семье.

— Нодди, пойди-ка погляди! — сказала миссис Боффин мистеру Боффину. Ступая на цыпочках (как ему было приказано), мистер Боффин подошел к дверям детской, заглянул в щелку, и по лицу его разлилось чувство огромного удовлетворения, хотя там ничего не было видно, кроме Беллы, которая сидела на низеньком стульчике у камина и с задумчивой, счастливой улыбкой, прикрыв пушистыми ресницами глаза от яркого света, любовалась дочкой, лежавшей на ее прекрасных юных руках.

— Похоже, что дух старого джентльмена наконец-то обрел покой. Да. Нодди?

— Да, старушка.

— Будто его деньги извлекли на свет божий из темноты, и когда с них сошла ржавчина, они снова заблестели в солнечных лучах. Да, Нодди?

— Да, старушка.

— Нельзя не залюбоваться этой картиной. И сколько она обещает хорошего впереди! Да, Нодди?

— Да, старушка.

И вдруг, решив, видимо, что сейчас самое время блеснуть остроумием, мистер Боффин прорычал, как заправский медведь:

— Нельзя не залюбоваться? Сколько хорошего впереди? Мяу-мяу, кря-кря, гав-гав! — И засеменил вниз по лестнице, не добавив больше ни слова, а плечи у него так и подрагивали, так и ходили ходуном.

Глава XIV
Дружеский договор терпит крах

Мистер и миссис Джон Роксмит так приурочили перемену своих прежних фамилий и прежнего местожительства, что это событие пришлось как раз на тот самый день, когда последний воз с остатками последней мусорной насыпи выехал из ворот «Приюта». Глядя вслед удаляющемуся фургону, мистер Вегг будто ощутил, что и с его плеч свалился последний груз, и заранее радовался тому счастливому часу, когда ножницы догола остригут эту черную овцу — Боффина.

Хищным взором следил Сайлас за тем, как постепенно, медленно сравнивают с землей мусорные насыпи. Но в свое время взоры не менее хищные следили за их ростом и тщательно просматривали мусор, из которого они состояли. Никаких ценностей обнаружить не удалось. Да откуда им было взяться, когда скареда-тюремщик из «Гармоновой тюрьмы» давным-давно перечеканил в звонкую монету каждую тряпку, каждый черепок!

Мистер Вегг обманулся в своих надеждах, но, несмотря на это, он не мог не почувствовать облегчения при мысли, что его нелегким трудам пришел конец, и если и поворчал — то так, самую малость. Подрядчик, присланный скупщиками мусора, довел мистера Вегга до того, что от него остались кожа да кости. Это доверенное лицо, неукоснительно выполнявшее пункт контракта, согласно которому скупщики имели право вывозить мусор в любое время суток — при дневном, ночном, а то и факельном освещении, совсем уморил бы Сайласа, продлись работы во дворе «Приюта» еще хоть день. Сам он, видимо, не испытывал ни малейшей потребности во сне, так как появлялся в своей зюйдвестке на забинтованной голове и в плисовых штанах — точно неприкаянный домовой, в наиболее неурочную и глухую пору. Сайлас только успевал забраться в постель и сомкнуть глаза, как ужасающие толчки и грохот где-то под самой его подушкой возвещали о приближении поезда фургонов во главе с этим бессонным демоном, и ему снова надо было выходить во двор.

Он вскакивал на грохот колес глубокой ночью или же выстаивал на своем посту по сорок восемь часов кряду. Чем больше мучитель-подрядчик уговаривал его не утруждаться присутствием при вывозе мусора, тем сильнее убеждался подозрительный Вегг, что где-то что-то обнаружено и ему пытаются отвести глаза от находки. Под конец он начал сравнивать себя с человеком, побившимся об заклад простоять в общей сложности десять тысяч часов на вахте, и сокрушался над своей горькой долей, когда ему приходилось вскакивать с постели, едва успев лечь в нее. Так он осунулся, так отощал, что его деревянная нога казалась непропорциональной и являла разительный контраст своей цветущей наружностью по сравнению с изможденным телом, которое раньше можно было назвать прямо-таки упитанным.

Впрочем, Вегг находил чем утешаться: теперь все неприятности остались позади, и он должен был незамедлительно вступить во владение своим имуществом. Надо признать, что за последнее время его носу доставалось гораздо больше, чем носу Боффина, но теперь и Боффину придется покряхтеть. Эти дни мистер Вегг не донимал Золотого Мусорщика, так как бессонный демон лишил его возможности оказывать любезность чете Боффинов своим частым присутствием за их обеденным столом. Слежку за Боффином мистер Вегг был вынужден поручить мистеру Венусу, а сам страдал и чах в «Приюте».

В музей мистера Венуса мистер Вегг и отправился, как только последнюю кучу мусора убрали и свезли со двора. Дело было к вечеру, и он, как и предполагал, застал этого джентльмена дома, у камина, хотя, вопреки его предположениям, тот не ополаскивал чаем свой могучий ум.

— Славно у вас здесь попахивает, — сказал мистер Вегг, видимо недовольный этим обстоятельством, и, остановившись на пороге, повел носом по сторонам.

— Да и посиживать мне здесь славно, — сказал мистер Венус.

— В вашем ремесле лимон как будто не употребляют? — спросил мистер Вегг, снова принюхиваясь.

— Нет, мистер Вегг, — ответил Венус. — Если употребляют, так только в пунше.

— В каком именно? — осведомился Вегг, окончательно впадая в дурное настроение.

— Дело не в рецепте, сэр, — ответил Венус, — потому что, как бы строго его ни придерживаться, все равно главное тут талант и чувства, которые в это вкладываешь. Но основной продукт — джин.

— Из пузатой фляги? — хмуро проговорил Вегг, садясь на стул.

— Браво, сэр, браво! — воскликнул Венус. — Не угодно ли отведать, сэр?

— Не угодно ли отведать? — сердито повторил Вегг. — Еще бы не угодно! Не угодно ли человеку отведать пунша, когда назола-подрядчик с забинтованной головой вымотал из него всю душу! Чего там спрашивать, угодно или не угодно!

— Не стоит из-за этого огорчаться, мистер Вегг. Вы, я вижу, что-то не в себе.

— Если уж на то пошло, так вы тоже не в себе, — проворчал Вегг. — Ишь каким живчиком стали!

Настроение у мистера Вегга настолько испортилось, что перемена в мистере Венусе показалась ему оскорбительной.

— Да вы будто подстриглись? — сказал Вегг, вдруг заметив, что пропыленной шевелюры у мистера Венуса как не бывало.

— Да, мистер Вегг. Но из-за этого вам тоже не следует огорчаться.

— Да к тому же и потолстели, черт вас возьми! — со все возрастающим раздражением продолжал Вегг. — Что же с вами дальше-то будет?

— А что будет дальше, мистер Вегг, — с игривой улыбкой проговорил Венус, — вы, пожалуй, не отгадаете.

— Гадать я не собираюсь, — огрызнулся Вегг. — Скажу только, что вы здорово выиграли от такого разделения труда. Вы здорово выиграли, потому что на вашу долю выпало все самое легкое, а на мою самое тяжелое. Ведь вам, наверно, спать по ночам не мешали?

— Нет, сэр, — сказал Венус. — Я в жизни своей так крепко не спал. Благодарствуйте, сэр.

— Н-да! — буркнул Вегг. — Побыли бы вы в моей шкуре! Так, чтобы вас поднимали среди ночи, не давали бы толком ни поспать, ни полежать, ни поесть, ни мыслями пораскинуть несколько месяцев кряду, тогда небось стали бы жаловаться и на самочувствие и на плохое расположение духа.

— Спору нет, вас здорово скрутило, мистер Вегг, — сказал Венус, окидывая его фигуру взглядом художника. — Куда все девалось! Кожный покров у вас стал сморщенный, желтый! Можно подумать, что вы пришли в гости не ко мне, а к моему французскому джентльмену.

Мистер Вегг негодующе покосился в угол, отведенный французскому джентльмену, потом в другой, потом надел очки, видимо не веря собственным глазам, и оглядел по очереди все углы и закоулки полутемной лавки.

— Э-э… Да у вас тут наведен порядок! — воскликнул он.

— Да, мистер Вегг. Руками обожаемой женщины.

— Значит, вот что с вами дальше-то будет — женитесь?

— Совершенно верно, сэр.

Донельзя возмущенный игривым тоном своего друга и компаньона, Сайлас снял очки, не желая созерцать его в увеличенном виде, и спросил:

— На той — старой?

— Мистер Вегг! — так и вспыхнул Венуе. — Леди, о которой идет речь, далеко не старая.

— Я хотел сказать: на той, что прежде отказывала? — раздраженно пояснил Вегг.

— Мистер Вегг, — не уступал Венус. — Вопрос настолько деликатный, что я попросил бы вас выражаться точнее. Есть струны, на которых бренчать не дозволено. Да, сэр! Их могут касаться только те, кто умеет делать это нежно, почтительно. Из таких певучих струн создана мисс Плезент Райдергуд!

— Хорошо. Это та леди, которая раньше отказывала?

— Сэр! — с достоинством проговорил Венус. — Я принимаю вашу поправку. Да, это та самая леди, которая раньше отказывала.

— Когда же она вас заграбастает? — спросил Сайлас.

— Мистер Вегг! — снова вспыхнул Венус. — Такие выражения недопустимы! Это не кулачный бой. Со всей возможной сдержанностью, но тем не менее настойчиво, я требую, сэр, чтобы вы изменили форму вопроса.

— Когда эта леди, — сквозь зубы процедил Вегг, в угоду своему компаньону и совладельцу «товарца», — соблаговолит отдать руку туда же, куда помещено ее сердце?

— Сэр! — сказал Венус. — Поправка принимается с удовлетворением. Леди соблаговолит отдать руку туда же, куда помещено ее сердце, в ближайший понедельник.

— Стало быть, с возражениями леди вы посчитались? — спросил Сайлас.

— Мистер Вегг, — сказал Венус, — я уже имел случай сообщать вам, и даже неоднократно…

— И даже неоднократно, — вставил Сайлас.

— …чем руководствовалась эта леди, отказывая мне. А теперь, не нарушая святости обоюдно нежных чувств, возникших между нами за последнее время, я расскажу, как удалось преодолеть ее возражения, при любезном содействии двух моих добрых друзей, из которых один был и раньше знаком с леди, а второй — нет. Эти двое моих друзей, сэр, сослужили мне великую службу, посетив леди с намерением споспешествовать нашему союзу, и предприняли следующий ход: если, мол, после женитьбы я ограничусь расчленением мужчин, детей и низших существ, сэр, не перестанет ли она опасаться, что ее — леди, будут равнять со скелетами? И эта блестящая мысль, сэр, пустила корни где следует.

— Как погляжу, мистер Венус, — проговорил Вегг с оттенком подозрительности в голосе, — друзей у вас хоть отбавляй.

— Не жалуюсь, сэр, — с загадочной улыбкой, спокойно ответил этот джентльмен. — Ничего, сэр, пожаловаться не могу.

— Впрочем, — сказал Вегг, бросив на него не менее подозрительный взгляд, — желаю вам удачи. Кому что нравится — деньги можно и так и этак потратить. Вы решили испробовать супружеское блаженство. Я собираюсь путешествовать.

— Вот как, мистер Вегг?

— Да, так. Надеюсь, что перемена места, морские виды и крепкий сон помогут мне оправиться после тех преследований, которые я претерпел от этого подрядчика с забинтованной головой. Тяжкий труд закончен, мусорные насыпи срыты — стало быть, пробил час, когда Боффину придется раскошелиться. Предлагаю ухватить Боффина за нос завтра в десять утра. Как, устраивает вас такое время, уважаемый компаньон?

Мистера Венуса такое время вполне устраивает; он согласен отправиться к мистеру Боффину с этой благой целью в десять часов утра.

— Надеюсь, вы следили за ним все эти дни? — спросил Сайлас.

Мистер Венус следил за ним ежедневно.

— Тогда сходите к нему сегодня вечером и от моего имени — обязательно от моего имени, так как он знает, что со мной шутки плохи, — прикажите подготовить к этому часу все документы, счета и деньги, — сказал Вегг. — И уж для порядка, а также, чтобы доставить вам удовольствие, давайте взглянем еще разок на наш товарец перед тем, как выйдем вместе из дому — я вас провожу немного, хотя меня ноги еле держат.

Мистер Венус предъявил «товарец» — он был в полной сохранности. Мистер Венус взялся предъявить его и завтра утром и условился о встрече с мистером Веггом у дома Боффина ровно в десять часов. На полпути между Клеркенуэлом и особняком Боффина (мистер Вегг наотрез отказывался величать Золотого Мусорщика «мистером», компаньоны расстались на ночь.

Ночь эта выдалась дождливая, и следом за ней пришел такой же дождливый день. С утра па улице было сверх обычного грязно, слякотно и мерзко, и Вегг поехал к месту действия в омнибусе, рассудив, что человек, который держит путь, в сущности говоря, в банк, за получением огромной суммы денег, может позволить себе такой пустяковый расход.

Венус пришел минута в минуту, но стук в дверь и дальнейшие переговоры Вегг взял на себя. Постучал. Дверь отворили.

— Боффин дома?

Слуга ответил, что мистер Боффин дома.

— Ладно, мистер так мистер, — сказал Вегг. — Хотя я его так не величаю.

Слуга осведомился, назначено ли им прийти?

— Знаете что, молодой человек, — сказал Сайлас, — я этого не потерплю. Не на таковского напали. Мне с лакеями говорить не о чем. Мне подавай Боффина.

Их провели в комнату, где всемогущий Вегг стал прохаживаться, не сняв головного убора, и посвистывать и подводить пальцем стрелку часов, стоявших на камине, до тех пор, пока они не начали бить. Через несколько минут им предложили подняться в бывший кабинет Боффина, где напротив входа были еще раздвижные двери, открывающиеся, в случае надобности, в анфиладу смежных комнат. В кабинете, за письменным столом сидел Боффин. Повелительным жестом отпустив слугу, мистер Вегг взял стул и уселся рядом с Боффином — как был, в шапке. Но, едва сев, мистер Вегг испытал странное ощущение, вызванное тем, что шапку у него вдруг сбили с головы и выбросили ее в окно, которое с этой целью распахнули и тут же захлопнули.

— Советую поостеречься и не позволять себе дерзостей в присутствии этого джентльмена, — проговорил обладатель руки, проделавшей фокус с шапкой. — Не то вас самого отправят тем же путем.

Вегг невольно схватился обеими руками за непокрытую голову и выпучил глаза на секретаря, так как это он, незаметно войдя в раздвижную дверь, обратился к нему с таким строгим внушением.

— А! — сказал Вегг, как только дар речи вернулся к нему. — Прекрасно! Я распорядился, чтобы вас отсюда убрали. А вы все еще здесь? Так! Сейчас мы об этом поговорим. Прекрасно!

— И я тоже здесь! — послышался другой голос.

В раздвижные двери незаметно вошел еще кто-то.

Оглянувшись, Вегг увидел своего мучителя — недреманного подрядчика, который и сюда пожаловал в том же одеянии, то есть в зюйдвестке и плисовых штанах, и, развязав бинты, явил взорам присутствующих голову — совершенно целую, и лицо — как бы вы думали чье? — Хлюпа.

— Ха-ха-ха!.. Джентльмены! — зайдясь от смеха, еле выговорил Хлюп. — Он и не подозревал, что я могу спать стоя, а я привык к этому, когда крутил каток за миссис Хигден! Он и не подозревал, что я научился говорить на разные голоса, когда читал миссис Хигден полицейскую хронику! Ну и хватил оп у меня горя, джентльмены, ну и хватил он горя! — Тут мистер Хлюп разинул рот до совершенно устрашающих размеров и, запрокинув голову в новом безудержном припадке веселья, выставил напоказ все свои несметные пуговицы.

— Гм! — хмыкнул Вегг в замешательстве, правда пока что не очень сильном. — Один, за ним другой — итого двое не уволенных. Боффин! Ну-ка, ответьте мне на мой вопрос: кто приставил этого мальчишку, да еще переряженного, к вывозу мусора? Кто его подослал?

— Эй! — крикнул Хлюп, подавшись вперед. — Поосторожнее насчет мальчишек! Не то в окно выброшу!

Мистер Боффин остановил Хлюпа взмахом руки и сказал:

— Его послал я, Вегг.

— Ах так, Боффин? Вы подослали? Прекрасно! Мастер Венус, мы увеличим наши требования и давайте приступим к делу немедленно. Боффин! Очистите помещение от этих прохвостов!

— Нет, Вегг, так нельзя, — ответил мистер Боффшг, спокойно сидя за письменным столом, на другом конце которого не менее спокойно сидел секретарь.

— Нельзя? — переспросил Вегг. — Боффин! А если вы поплатитесь за свой отказ?

— Нельзя, Вегг, — повторил мистер Боффин, добродушно покачивая головой. — Поплачусь так поплачусь, что же делать!

Вегг на минуту задумался, потом сказал:

— Мистер Венус, будьте любезны передать мне документ.

— Извольте, сэр, — и Венус с учтивым поклоном протянул ему бумагу. — Вот ваш документ. А теперь, сэр, когда я с ним расстался, позвольте мне сделать одно заявление, и не потому, что оно необходимо или заключает в себе какую-то новую мысль или открытие, а просто так, для моего же собственного спокойствия. Сайлас Вегг, вы отъявленный негодяй.

Мистер Вегг, ожидавший комплиментов от мистера Венуса, похлопывал бумагой по столу в такт его любезным словак, и вдруг замер, услыхав такое неожиданное заключение.

— Сайлас Вегг! — продолжал Венус. — Считаю нужным сообщить вам, что я взял на себя смелость ввести мистера Боффина в качестве третьего — негласного компаньона нашей фирмы вскоре после того, как она зародилась.

— Совершенно верно, — подтвердил мистер Боффин. — А я испытал Венуса, сделав ему, будто и вправду, кое-какие предложения, и убедился, что он, в общем, вполне порядочный человек.

— Мистер Боффин говорит так по своей доброте, — сказал Венус. — А я все же запачкал руки в этом грязном деле, и час-другой они у меня были не такие чистые, как бы мне хотелось. Но свою вину я загладил вскоре же, и, надеюсь, полностью.

— Загладили, Венус, — сказал мистер Боффин. — Загладили, загладили.

Преисполненный благодарности, Венус почтительно склонил голову.

— Спасибо, сэр. Весьма вам, сэр, признателен за все. За ваши добрые слова, за то, как вы меня приняли и подбодрили, когда я впервые к вам обратился, и за воздействие, которое вы оказали на одну леди — и вы и мистер Джон Гармон. — И, назвав это имя, он поклонился и его обладателю.

Вегг не пропустил этого имени мимо ушей, поклон не укрылся от его зорких глаз, и тень подобострастия уже скользнула по его наглой физиономии, но тут ему пришлось снова устремить внимание на своего бывшего компаньона.

— Все остальное, надеюсь, вам теперь понятно, мистер Вегг, — сказал Венус, — и дальше, сэр, объясняйтесь сами, потому что я умолкаю. Однако во избежание каких-либо неприятностей или кривотолков по поводу одного важного, на мой взгляд, пункта, и чтобы вам окончательно все стало ясно под конец нашего знакомства, позволю себе — с согласия мистера Боффина и мистера Джона Гармона — повторить то, что я уже имел удовольствие сказать здесь. Сайлас Вегг, вы отъявленный негодяй!

— А вы болван! — крикнул Вегг, прищелкнув пальцами. — И я давно бы с вами развязался, если бы мог. Будьте уверены, намеренье такое у меня было. А теперь скатертью дорожка. Мне же больше достанется. Потому что со мной посчитаются, — тут он удостоил взглядом мистера Боффина и мистера Гармона, — и я по своему счету получу сполна. Очень даже хорошо, что он пошел на попятный. Чего же еще ждать от этой анатомической кишки, — кивок в сторону мистера Венуса. — Но со мной шутки плохи. Давайте мне отступного, цену себе я уже назначил. Итак, подходит — соглашайтесь, не подходит — дело ваше.

— Не подходит, Вегг, — со смехом ответил мистер Боффин. — Поскольку это касается меня, то не подходит.

— Боффин! — вскричал Вегг, свирепо уставившись на него. — Я понимаю, почему вы вдруг осмелели. Медь-то проступает под вашей серебряной чеканкой! Вас оттерли, вам теперь терять нечего, вот вы и задрали нос. Все ваши мыслишки как сквозь грязное стекло проступают. Но мистер Гармон дело другое. Мистеру Гармону действительно есть что терять. До меня дошли слухи о мистере Гармоне, и в газетах кое на что намекают. Поэтому на вас, Боффин, мне наплевать. Я лучше спрошу мистера Гармона, известно ли ему, что это за документ?

— Это завещание моего покойного отца, более позднее, чем то, которое было оставлено мистеру Боффину… если вы будете грубить мистеру Боффину, я вас поколочу. Согласно этому более позднему документу мой отец оставил все свое состояние казне, — невозмутимо проговорил Джон Гармон, поскольку невозмутимость способна сочетаться с суровостью.

— Правильно! — крикнул Вегг. — В таком случае, — он скособочился, перенеся всю тяжесть тела на деревянную ногу, скособочил свою деревянную башку и скосил глаза на Джона Гармона. — В таком случае, разрешите вас спросить, сколько стоит этот документ?

— Ничего не стоит, — ответил Джон Гармон.

Вегг повторил эти слова с презрительным смешком, хотел было отпустить какую-то ядовитую шуточку и вдруг, к величайшему своему удивлению, почувствовал, как его схватили за галстук, встряхнули так, что у него зубы лязгнули, протащили через всю комнату и ткнули в угол.

— Подлец! — крикнул Джон Гармон, чьи по-матросски сильные руки сжимали Сайласа точно в тисках.

— Вы стучите моей головой об стену, — еле выговорил ют.

— Да, стучу. И буду стучать, — ответил Джон Гармон, подкрепляя свои слова действием. — А за удовольствие вышибить тебе мозги я не пожалел бы и тысячи фунтов. Слушай, подлец, и смотри на эту флягу!

Флягу, в назидание Сайласу, показывал Хлюп.

— В этой фляге, подлец, хранилось самое последнее завещание моего несчастного, во всем изверившегося отца. В нем он отказал решительно все свое состояние моему и твоему благодетелю, мистеру Боффину, а меня и мою сестру (умершую от горя к тому времени) лишил наследства. Эту флягу мой и твой благодетель нашел уже после того, как вступил в права наследника. Такая находка безмерно огорчила его, потому что это завещание незаслуженно порочило память моей покойной сестры и мою, поскольку меня тоже считали покойником. Он закопал эту флягу в принадлежащей ему куче мусора, и там она лежала, когда ты рылся и шарил в двух шагах от нее. Он решил утаить найденное завещание, но уничтожить его, хоть и с благой целью, не посмел, боясь преступить закон. После того как здесь, в этом доме, узнали, кто я такой, мистер Боффип, все еще не успокоившись, поделился со мной своей тайной и заставил меня пойти на одно условие, которого такая собака, как ты, разумеется, оценить не можешь. Я убедил его откопать флягу и представить документ куда следует. Первое было сделано у тебя на глазах, второе — без твоего ведома. Поэтому бумажонка, шуршащая в твоих руках при каждой встряске… душу бы из тебя вытрясти! — не стоит и трухлявой пробки от этой фляги. Ну, все понял?

Судя по убитому виду Сайласа, голова которого самым неудобным образом моталась взад и вперед, он понял все.

— А теперь, подлец, — Джон Гармон снова изо всех сил тряхнул Вегга за галстук, не выпуская из угла, — теперь я добавлю еще кое-что, чтобы ты побольше мучился. Твое открытие было действительно самое настоящее открытие, потому что нам даже в голову не пришло поискать в том месте. И мы не подозревали об этой находке до тех пор, пока Венус не рассказал о ней мистеру Боффину, хотя я держал тебя под неусыпным наблюдением с первого же дня, как появился здесь, а Хлюп — тот считал своей основной обязанностью и самым большим удовольствием в жизни тенью следовать за тобой всюду. Другими словами, мы были настолько осведомлены о всех твоих делах, что нам ничего не стоило убедить мистера Боффипа по-прежнему держать тебя в заблуждении, с тем чтобы нанести тебе удар потяжелее. Вот мое первое добавление. Все понял?

Джон Гармон сопроводил свой вопрос еще одной встряской.

— Я скоро кончу, — продолжал он. — Теперь ты думаешь, подлец, что отцовское наследство принадлежит мне? Правильно. Но как, по-твоему, я его получил? По завещанию или по праву наследования? Ни то и ни другое. Щедрость мистера Боффина — вот чему я всем обязан. Условие, которое он поставил мне, прежде чем открыть свою тайну, было таково: я наследую отцовское состояние, а он только одну, завещанную ему кучу мусора, и больше ничего. Всем, решительно всем я обязан бескорыстным, честным, добрым, любящим (да разве тут подберешь подходящее слово!) мистеру и миссис Боффин. И почему, зная все это и видя, как ты, слизняк, осмеливаешься поднимать голову в этом доме и строишь козни против этой благородной души, почему, — сквозь стиснутые зубы проговорил Джон Гармон, напоследок дернув Вегга за галстук, — почему я не оторвал тебе голову и не вышвырнул ее в окно, одному богу известно! Вот! Это мое второе и последнее добавление. Ну, все понял?

Отпущенный на волю, Сайлас схватился за шею, откашлялся и посмотрел на всех с таким видом, точно у него застряла в горле солидных размеров рыбья кость. Одновременно с только что описанными действиями Вегга весьма странные и на первый взгляд непонятные действия предпринял и мистер Хлюп: он начал пятиться вдоль стены по направлению к мистеру Веггу, точно носильщик или грузчик, который готовится взвалить на спину мешок с мукой или углем.

— Как это ни прискорбно, Вегг, — со свойственной ему мягкостью проговорил мистер Боффин, — но мы с моей старушкой очень плохого мнения о вас, и другого составить не можем. Однако после всего сказанного и сделанного, мне бы не хотелось, чтобы ваше положение ухудшилось по сравнению с тем, которое вы занимали в жизни до вашей с вами встречи. Поэтому, прежде чем нам с вами расстаться, скажите, сколько вам потребуется на обзаведение другим лотком.

— И в другом месте, — вставил Джон Гармон. — Чтобы тебя больше не видели здесь, под окнами.

— Мистер Боффин, — проговорил Вегг с алчностью, которой не мог скрыть его приниженный тон. — Когда я имел честь познакомиться с вами, у меня подобралось такое собрание баллад, какому, прямо скажу, нет цены.

— Значит, его не оплатишь никакими деньгами, — заявил Джон Гармон. — И вы, уважаемый сэр, отложите всякое попечение об этом.

— Простите, мистер Боффин, — снова заговорил Вегг, бросив злобный взгляд на Джона Гармона. — Я представляю свои соображения вам, поскольку вы, если слух мне не изменяет, — представили свои соображения мне. У меня была очень ценная коллекция баллад и запас имбирных пряников в жестяной банке. Больше я ничего не скажу, всецело полагаясь на ваше суждение.

— Ну как тут угадаешь, сколько дать? — озабоченно проговорил мистер Боффин, опуская руку в карман. — А переплачивать не хочется, потому что вы уж очень плохо себя зарекомендовали, Вегг. И откуда в вас столько коварства! Как можно быть таким неблагодарным! Что я вам сделал дурного?

— Кроме того, — задумчиво продолжал Вегг, — я работал рассыльным, и мои клиенты очень меня уважали. Но, опасаясь упреков в жадности, я и тут полагаюсь на ваше суждение, мистер Боффин.

— Честное слово, не знаю, как все это оплатить, — пробормотал Золотой Мусорщик.

— Еще у меня были козлы для лотка, — продолжал Вегг, — за которые один ирландец, знаток по части козел, давал мне пять шиллингов шесть пенсов. Но я слышать не захотел о такой невыгодной сделке. Итак, козлы, табуретка, зонтик, складная рама и поднос. Полагаюсь на ваше суждение, мистер Боффин.

Золотой Мусорщик погрузился в какие-то сложные расчеты, а мистер Вегг все подсказывал и подсказывал ему:

— Еще были мисс Элизабет, маленький мистер Джордж, тетушка Джейн и дядюшка Паркер. Ах! Когда думаешь о том, каких ты лишился покровителей, когда видишь, какой сад — цветущий сад! — изрыли свиньи, разве можно перевести все это на деньги без того, чтобы не заломить? Но я всецело полагаюсь на ваше суждение, сэр.

Мистер Хлюп продолжая действовать все тем же странным и на первый взгляд непонятным образом.

— Тут упомянули про то, что меня вводили в заблуждение, — меланхолично продолжал Вегг. — Но можно ли выразить словами, какое угнетающее действие имело на мой ум чтение вредных книг о скрягах, когда вы, сэр, и самого себя выдавали за скрягу. Да, мой ум был угнетен всем этим. А какую цену можно назначить уму человеческому? Кроме того, где моя шапка? Но я всецело полагаюсь на ваше суждение, сэр.

— Ладно! — сказал мистер Боффин. — Вот вам два фунта.

— Нет, сэр, не могу. Гордость не позволяет. — Не успел он произнести эти слова, как Джон Гармон поднял палец, и Хлюп, который успел подобраться вплотную к Веггу, прислонился теперь спиной к спине Вегга, чуть присел, обеими руками ухватил его сзади за шиворот и ловко поднял, будто все тот же мешок с мукой или углем. До чего же недовольную и удивленную рожу скорчил мистер Вегг, когда пуговицы его выставились напоказ всему миру, не хуже чем у самого Хлюпа, а деревянная нога беспомощно задралась кверху. Но присутствующие недолго могли любоваться этим зрелищем, так как Хлюп легкой рысцой выбежал с мистером Веггом из комнаты, спустился по лестнице и выскочил за дверь, предупредительно распахнутую мистером Венусом. Мистеру Хлюпу было приказано свалить его ношу посреди улицы, но, увидев на углу фургон с нечистотами, стоявший без присмотра, да еще с лесенкой у колеса, мистер Хлюп поддался соблазну поместить туда же и мистера Сайласа Вегга. Задачу он взял на себя трудную, но выполнил ее блестяще, обдав мостовую фонтаном брызг.

Глава XV
Кто угодил в поставленную ловушку

Сколько мук, сколько терзаний испытал Брэдли Хэдстон с того тихого летнего вечера, когда его тело, выражаясь образно, возникло из пепла, оставшегося от матроса, мог рассказать только он сам. Да, пожалуй, и он не мог бы, потому что этого не выразишь — это можно только чувствовать.

Его давила тройная тяжесть: сознание того, что он сделал, неотступная мысль, что это можно было сделать лучше, и ужас перед разоблачением. Такая ноша сокрушала его, и он ощущал ее на себе день и ночь. Спал ли он урывками, открывал ли воспаленные от бессонницы глаза, она всегда была с ним. Она давила с удручающим однообразием, не давая ни малейшей передышки. Подъяремная скотина, раб могут обрести минутное облегчение от непосильного груза, переместив его как-то по-другому, хоть и за счет добавочной боли в тех или иных мускулах, в том или ином члене. Гнетущая атмосфера, в которой существовал теперь несчастный Врэдли, не давала ему даже такого призрачного отдыха.

Время шло, а подозрение все еще не настигало его. Время шло, и по тем отчетам о расследовании дела, которые появлялись в газетах, он начал убеждаться, что мистер Лайтвуд (адвокат потерпевшего) все дальше и дальше отходит от фактов, все больше и больше отклоняется от истины и явно умеряет свое рвение. Постепенно действительная подоплека этого стала проясняться для Брэдли. Потом — случайная встреча с мистером Милви на вокзале (куда Брэдли влекло в свободные часы, так как там можно было услышать свежие новости о деле его рук, прочитать объявления все о том же), и тогда он ясно, как на ярком свету, увидел, к чему привело это злодеяние.

Он увидел, что его отчаянная попытка навеки разлучить Лиззи и Рэйберна соединила их. Что он обагрил руки в крови лишь для того, чтобы предстать пред ними жалким дураком, пособником их счастья. Что ради своей жены Юджин Рэйберн махнул на него рукой и предоставил ему ползти дальше по избранному им гнусному пути. Он подумал: «Провидение, или судьба, или любая другая сила насмеялась надо мной, перехитрила меня», — и, охваченный бессильной яростью, забился в припадке, кусаясь, разрывая на себе одежду.

Новые доказательства этой истины пришли в ближайшие дни, когда стало известно, что раненый женился, не покидал одра болезни, и на ком женился, и что признаки улучшения дают себя знать, хотя жизнь его по-прежнему в опасности. Брэдли было бы легче оказаться в тюрьме, чем читать все это и знать, почему и как его пощадили.

Но чтобы не дать перехитрить себя, насмеяться над собой еще больше — что было бы неминуемо, если бы Райдергуд предал его в руки закона и ему пришлось бы понести кару за свою позорную неудачу, как если бы ее и не было, а все увенчалось успехом, — он целые дни сидел в школе, выходил на улицу только по вечерам, с опаской, и не показывался больше на вокзале. Он просматривал все объявления в газетах, ожидая, что Райдергуд выполнит свою угрозу и вызовет его на новую встречу, но ничего такого не находил. Щедро расплатившись со шлюзным сторожем за помощь и гостеприимство, он начинал думать, что этот невежда, не умеющий даже писать, не так уж опасен ему и что, может быть, им не придется больше увидеть друг друга.

Все это время терзания его не прекращались, ярость не остывала — ярость при мысли, что он, помимо своей воли, лег через пропасть, разъединяющую Лиззи и Рэйберна, и послужил им мостом. Припадки следовали один за другим, когда и как часто, он не мог сказать, но догадывался по лицам своих учеников, что это происходило у них на глазах и они с ужасом ждут, что учитель вот-вот опять забьется на полу.

Однажды зимой, когда легкие снежинки усыпали пухом наличники и переплеты школьных окон, он подошел к доске с мелом в руках, собираясь объяснить какую-то задачу, и вдруг прочитал на лицах мальчиков, что происходит что-то неладное и они встревожены за него. Он посмотрел на дверь, куда были устремлены их взгляды, и увидел неуклюжего, отталкивающей внешности человека, который стоял посреди класса с узелком под мышкой. Увидел его и узнал в нем Райдергуда.

Он опустился на табурет, подставленный кем-то из мальчиков, и на минуту почувствовал, что сейчас упадет, что по лицу у него пробегает судорога. Но приступ миновал, и, утерев рот платком, он поднялся с табурета.

— Прошу прощения, сударь. Разрешите спросить. — Райдергуд постукал себя пальцем по лбу и хмыкнул, широко осклабившись. — Куда это я попал?

— Это школа.

— Где молодежь учат добру? — Райдергуд понимающе закивал головой. — Прошу прощения, сударь. Разрешите спросить… А кто в этой школе наставником?

— Я.

— Вы сами, сударь, ученый и других учите?

— Да, я учитель.

— А как, должно быть, приятно, — сказал Раидергуд, — учить молодежь добру и знать, что они берут с тебя пример! Прошу прощения, ученый сударь. Разрешите спросить… Вон там висит черная доска — зачем она?

— На ней пишут слова, цифры.

— Вон оно что! Скажи пожалуйста! — воскликнул Раидергуд. — А не будете ли вы любезны, ученый сударь, написать на ней ваше имя и фамилию? (Заискивающе.)

Брэдли помедлил, потом крупными буквами вывел на доске свою подпись.

— Я грамоте не обучен, — сказал Раидергуд, оглядывая класс, — но ученых людей уважаю. Молодые люди очень бы меня одолжили, если б прочли, что там написано.

Мальчики всем классом подняли руки. По кивку несчастного учителя нестройный хор голосов выкрикнул: «Брэдли Хэдстон!»

— Как? — переспросил Райдергуд. — Быть того не может! Кончается на «стон»? Ур-ра! Ну-ка, еще раз!

Руки снова взлетели вверх, снова кивок и снова нестройным хором: «Брэдли Хэдстон!»

Вслушавшись внимательнее и беззвучно шевельнув губами, Раидергуд сказал:

— Теперь понял. Брэдли. Ага! Зовут Брэдли, все равно как меня Роджер. Ага! По фамилии — Хэдстон, все равно как я Райдергуд. Так?

Нестройным хором: «Да!»

— А не знаком ли вам, ученый сударь, — продолжал Раидергуд, — человек примерно одного с вами роста и телосложения и веса, если вас обоих поставить на весы, которого кличут… Третий Хозяин, что ли?

Внешне спокойный, хоть отчаяние и заставило его стиснуть зубы, учитель не опустил глаз и, чувствуя, как раздуваются у него ноздри от учащенного дыхания, глухо проговорил после паузы:

— Да, кажется, я знаю, о ком речь.

— Я так и думал, что вы знаете, о ком речь, ученый сударь. Вот этот человек мне и нужен.

Покосившись на своих учеников, Брэдли сказал:

— Вы полагаете, он здесь?

— Прошу прощения, ученый сударь, — со смешком проговорил Райдергуд, — но позвольте спросить, как я могу это полагать, когда здесь никого нет, кроме вас, меня да деточек, которых вы учите добру? Тот, кого я разыскиваю, уж очень занятный собеседник, и мне хочется, чтобы он навестил меня в моей сторожке у шлюза.

— Хорошо, я ему передам.

— Как, по-вашему, придет он? — спросил Райдергуд.

— Придет непременно.

— Поскольку вы за него ручаетесь, — сказал Райдергуд, — значит придет. И, может, вас не затруднит передать ему, ученый сударь, что, если он не поторопится, я сам его разыщу.

— Передам.

— Вот спасибо! Как я уже имел честь сказать, — продолжал Раидергуд несколько помягче и, осклабившись, обвел глазами класс, — меня грамоте не учили, но в других я ученость уважаю. И раз уж меня занесло к вам в школу, господин учитель, и вы обошлись со мной ласково, позвольте мне перед уходом задать один вопрос вашим деточкам.

— Если это касается школьных наук, — через силу проговорил Брэдли, по-прежнему не сводя с него тяжелого взгляда, — пожалуйста.

— Касается, касается! — воскликнул Райдергуд. — Уж я постараюсь, господин учитель, чтобы все было по-ученому. Скажите мне, деточки, какие на земле есть водоемы? Как они называются?

Нестройный хор: «Моря, реки, озера и пруды».

— Моря, реки, озера и пруды, — повторил Райдергуд. — Ничего не забыли, господин учитель! А вот я, наверно, оконфузился бы с озерами, потому что отродясь ни одного озера не видел. Моря, реки, озера и пруды. А ну-ка, деточки, что ловится в морях, реках, озерах и прудах?

Нестройный хор (с презрением к такому легкому вопросы): «Рыба!»

— Молодцы! — сказал Райдергуд, — А в реках, случается, и кое-что другое ловят. Ну-ка, деточки. — что?

Хор недоуменно молчит. Чей-то писклявый голос: «Водоросли!»

— Молодец! — воскликнул Райдергуд. — Но бог с ними, с водорослями. Пожалуй, деточки, вам не догадаться. Так и быть, подскажу. Одежу.

Брэдли изменился в лице.

— Мне, деточки, — продолжал Райдергуд, искоса поглядывая на учителя, — кое-когда самому приходилось ее выуживать. Да вот, видите узелок у меня под мышкой? Я его в реке поймал. Помереть мне на этом месте, деточки, если я вру!

Ученики всем классом так смотрели на учителя, точно просили избавить их от столь странного экзамена. Учитель так смотрел на экзаменатора, точно хотел растерзать его на клочки.

— Прошу прощения, ученый сударь, — сказал Райдергуд, посмеиваясь и утирая губы рукавом. — Деточкам нельзя устраивать подвохи, знаю, знаю! Что поделаешь, уж очень мне захотелось позабавиться. Но, честное слово, к выудил этот узелок из воды. Тут матросская одежка. Один человек снял ее с себя н бросил в реку, а я вытащил из реки.

— Почем вы знаете, что ее бросил тот же, кто носил? — спросил Брэдли.

— А я видел, как он бросал, — ответил Райдергуд. Они посмотрели друг на друга. Брэдли медленно отвел глаза, повернулся к доске и медленно стер с нее свое имя.

— Премного благодарен, господин учитель, — сказал Райдергуд, за то, что и вы сами и ваши деточки не погнушались потолковать с тем, кто известен вам своей честностью. Уповая на встречу у себя в сторожке с человеком, о котором мы говорили и за которого вы поручились, я откланяюсь и деточкам и их ученому наставнику.

С этими словами Райдергуд, волоча ноги, вышел из класса, предоставив учителю дотягивать урок до конца, а ученикам перешептываться и следить за его лицом до тех нор, пока он не упал на пол в припадке, который давно угрожал ему.

Через день, в субботу, занятий в школе не было. Брэдли встал рано и пошел пешком к Плэшуотерской плотине. Он встал так рано, что на улице было еще темно. Перед тем как потушить свечу, он завернул в бумагу свои приличные серебряные часы с приличной волосяной цепочкой и написал с внутренней стороны обертки: «Попрошу вас взять это на сохранение». Потом адресовал сверток на имя мисс Пичер и оставил его на маленькой балконной скамье ее маленького домика, выбрав такое место, где не занесет снегом.

Утро было холодное, когда Брэдли притворил за собой калитку и вышел на улицу. В лицо ему ударил восточный ветер. Белые хлопья, еще в четверг ложившиеся пухом на школьные окна, по-прежнему реяли на ледяном ветру. Запоздалый рассвет наступил только через два часа, когда Брэдли уже пересек Лондон с востока на запад. Завтракал он в той самой убогой харчевне, где они с Райдергудом расстались после своей ночной прогулки. Он ел у грязной стойки и хмуро поглядывал на человека, который стоял возле, как и Райдергуд в то раннее утро.

Короткий день не мог угнаться за ним, и когда он, уже притомившись, вышел на бечевник вдоль берега, наступил вечер. Отсюда до шлюза было мили две-три, но он не остановился отдохнуть, а только убавил шагу. Кругом было белым-бело, хотя снег укрывал землю тонкой пеленой. Открытую ветру речную гладь затягивало льдом, у берега шло сало. В мыслях у Брэдли ничего не было, кроме дороги, льда и снега. Но вот впереди мелькнул огонек — это светилось окно в шлюзной сторожке. Он остановился и посмотрел вокруг. Лед, снег, он сам и огонек вдали — больше на этой унылой равнине ничего не было. Впереди лежало то место, где он нанес удары Юджину — мало сказать, бесполезные… И там, неподалеку (какая насмешка!) Юджин и Лиззи — муж и жена. Позади — школа, где дети, с поднятыми руками хором выкрикнув «Брэдли Хэдстон!», словно отдали его во власть демонов. Посредине между этими двумя точками — освещенное окно сторожки, и там человек, который может принести ему гибель. Вот до каких пределов сузился теперь его мир!

Он пошел быстрее, как-то странно, точно прицеливаясь, глядя на огонек в окне. Когда до сторожки осталось несколько шагов, огонек расслоился на отдельные лучи, и они будто льнули к нему, притягивая его к себе все ближе и ближе.

Его рука стукнула в дверь, а ноги так быстро переступили порог, что он очутился в сторожке, не дождавшись отклика на свой стук.

Источниками света в окне были очаг и свечной огарок. Между ними, задрав ноги на железную решетку, с трубкой в зубах сидел Райдергуд.

Он весьма нелюбезно кивнул гостю. Гость так же нелюбезно кивнул в ответ. Потом снял верхнюю одежду и сел по другую сторону очага.

— Не курящий? — спросил Райдергуд, подвигая ему по столу бутылку.

— Нет.

Оба долго молчали, уставясь на огонь.

— Как видите, я пришел, — заговорил, наконец, Брэдли. — Кому из нас начинать?

— Я начну, — сказал Райдергуд. — Начну, когда трубка погаснет.

Он не спеша докурил, выбил из трубки пепел и положил ее на полочку в очаге.

— Начну я, — повторил он. — Если вы, господин учитель Брэдли Хэдстон, того желаете.

— Если желаю? Да, я желаю узнать, что вам от меня нужно.

— Сейчас узнаете. — Райдергуд пристально посмотрел на руки и карманы своего гостя, видимо опасаясь, нет ли при нем оружия. Потом наклонился, сунул ему палец под воротник и спросил: — А где же часы?

— Оставил дома.

— А они мне нужны. Впрочем, потом принесете. Мне эта вещица очень понравилась.

Брэдли ответил ему презрительным смешком.

— Мне желательно их получить, — громче повторил Райдергуд. — И я их получу.

— Значит, это все, что вам от меня нужно?

— Нет, — еще громче проговорил Райдергуд. — Далеко не все. Нужны и деньги.

— Что потребуется еще?

— Все потребуется! — злобно крикнул Райдергуд. — А посмеете еще раз так ответить, и кончен наш разговор.

Брэдли молча посмотрел на него.

— И так смотреть на себя тоже не позволю! — во весь голос рявкнул Райдергуд. — Стукну что есть силы, — он ударил рукой по столу, — так, чтобы дух вон!

— Ну, выкладывайте, — сказал Брэдли, проведя языком по губам.

— Не торопитесь, сейчас все как есть выложу, без ваших понуканий. Слушайте, господин учитель Брэдли Хэдстон! По мне, так вы могли бы хоть в порошок стереть, хоть на щепу расколоть того — Другого Хозяина. Я бы и не пикнул, разве только заходил бы к вам кое-когда угоститься стаканчиком вина. Больше мне компанию с вами водить незачем. Но вы оделись точь-в-точь, как я одеваюсь, повязались точь-в-точь таким платком, обрызгали меня кровью после того, как сделали свое дело, — а за это вам придется заплатить, и заплатить недешево. Если бы вас заподозрили, вы свалили бы всю вину на меня? Верно я говорю? Где еще, кроме Плэшуотерской плотины, найдешь человека, который одевается, как указано потерпевшим? Где еще, кроме Плэшуотерской плотины, найдешь человека, который повздорил с тем, кто проезжал шлюз на лодке? Поинтересуйтесь сторожем у Плэшуотерской плотины! И одежда на нем такая и шейный платок красный. Может, и кровяные пятна на нем обнаружите? Так и есть! Хитрая собака!

Учитель, белый как полотно, слушал его молча.

— Рано вы свой выигрыш начали подсчитывать, — продолжал Райдергуд, прищелкивая пальцами. — Я в эту игру еще когда играл — задолго до того, как вам, новичку, пришлось в нее вступить, задолго до того, как вы начали мямлить всякую чушь у себя в школе. Мне каждый ваш шаг известен. Вы прятались, и я прятался, только поумнее вашего. Из Лондона вы в своем платье вышли, а потом переоделись и, что с себя сняли, припрятали. Я собственными глазами видал, как вы достали свою одежу из укромного местечка среди поваленных деревьев и полезли купаться в реку на тот случай, если кто пройдет мимо и подумает, чего это он одевается. Сел на бережку матрос с баржи, а поднялся господин учитель Брэдли Хэдстон! А потом узелок с матросской одежей — швырк в реку. А я этот узелок из реки выудил. Одежа кое-где порвана в драке, прозелень на ней от травы и следы того, что из ран течет. Она у меня в руках, и вы у меня в руках. Мне наплевать на Другого Хозяина — жив он или помер, я о себе пекусь. Вы строили козни против меня, хитрили, как могли, и я заставлю вас заплатить за это!.. Заставдю! Заставлю! До нитки оберу!

Губы у Брэдли подергивались. Он долго молчал, глядя на огонь. Потом заговорил неестественно спокойно, неестественно ровным голосом:

— Из камня крови не выжмешь, Райдергуд.

— Зато деньги из учителя выжать можно.

— Ошибаетесь. Вам не удастся взять то, чего у меня нот. Откуда могут быть деньги у учителя? Я и так дал вам больше двух гиней. Знаете, сколько мне потребовалось времени и труда (уж не говоря о годах ученья), чтобы заработать такую сумму?

— Не знаю и знать не желаю. Положение у вас почтенное. Ради такого положения можно заложить последнюю рубаху, продать последний стул, занять по грошу у каждого, кто только поверит вам в долг. Когда вы все это сделаете и расплатитесь со мной, я с вами расстанусь. Но только тогда, ни минутой раньше.

— Расстанетесь? Как это понимать?

— А вот так и понимайте: покуда не расстанусь, буду следовать за вами по пятам. Черт с ним, со шлюзом! Без меня обойдется, а я лучше за вами присмотрю, раз уж вы мне попались.

Брэдли снова уставился на огонь. Не спуская с него глаз, Райдергуд потянулся за трубкой, набил ее, раскурил и пустил дым кольцами. Поставив локти на колени, подперев голову ладонями, Брэдли с величайшей сосредоточенностью смотрел в очаг.

— Райдергуд, — наконец заговорил он и, вынув из кармана кошелек, бросил его на стол. — Скажем так: я отдам вам эти деньги — все, что у меня есть. Скажем, вы получите мои часы. Скажем, три раза в год я буду выплачивать вам определенную сумму из своего жалованья…

— Нет, не скажем, — ответил Райдергуд, не вынимая трубки изо рта и мотая головой. — Один раз вы уж улизнули от меня, и больше я в дураках оставаться не намерен. Мало мне стоило трудов разыскать вас? И не разыскал бы, да, слава богу, увидел однажды ночью, как вы прошмыгнули по улице, и отправился за вами следом до самого дома. Нет, давайте сейчас обо всем договоримся, не откладывая.

— Райдергуд, я человек одинокий. Мне не на кого надеяться. Друзей и знакомых у меня нет.

— Вранье, — отрезал Райдергуд. — Одного вашего друга я знаю, и, верьте моему слову, этот ваш друг надежнее всякой чековой книжки.

Нахмурившись, Брэдли медленно протянул руку к кошельку, но продолжал слушать своего собеседника.

— В прошлый четверг я дал маху, ошибся адресом, — говорил Райдергуд. — Гляжу, мать честная, куда это меня занесло? Кругом одни барышни. А барышень учит молодая особа. Эта молодая особа, господин учитель, души в вас не чает и всем пожертвует, лишь бы помочь вам выпутаться из беды. Вот к ней и обратитесь.

Брэдли так быстро вскинул на него глаза, что он в замешательстве стал дуть на колечки табачного дыма и разгонять их рукой.

— Вы уже говорили с ней? — снова глядя в сторону, спросил Брэдли все тем же неестественно ровным голосом.

— Пу-уфф! Да, говорил, — ответил Райдергуд, оставляя дым в покое. — Хотя, собственно, говорить-то было не о чем. Она переполошилась, что такой увалень затесался среди ее молоденьких барышень, повела меня к себе и стала расспрашивать, не приключилось ли с вами какой беды? «Нет, говорю, никакой беды не приключилось. Мы с господином учителем большие приятели». Но я все успел приметить, и, заверяю вас, живется ей неплохо.

Брэдли положил кошелек в карман, сжал правой рукой кисть левой и застыл в неподвижности, глядя на огонь.

— Квартирует она у вас совсем под боком, — продолжал Райдергуд, — и когда мы придем в Лондон (я, понятно, вас одного не отпущу), советую вам, не откладывая в долгий ящик, взять с нее все, что можно. Потом, после того как мы разочтемся, вы на ней женитесь. Она смазливенькая, а, насколько мне известно, другой вы себе еще не присмотрели, поскольку нос то вам натянули совсем недавно.

За всю ту ночь Брэдли не вымолвил больше ни единого слова. Даже не переменил позы, не ослабил правой руки, сжимавшей кисть левой. Он сидел в полной неподвижности перед огнем, который, будто обладая волшебной силой, превращал его в старика. Морщины залегали все глубже и глубже на его изможденном лице, оно будто подергивалось пеплом, и казалось, даже волосы у него блекнут и седеют.

Эта разрушающаяся статуя ожила лишь тогда, когда оконные стекла в сторожке посерели с поздним рассветом. Статуя медленно поднялась, пересела к окну и глянула на улицу.

Райдергуд тоже провел всю ночь на стуле. С вечера он еще пожаловался раздругой на стужу, на то, что приходится подкидывать углей в очаг, но, не добившись от своего гостя ни звука, ни отклика, под конец тоже замолчал. Утром он начал мешкотные приготовления к завтраку, как вдруг Брэдли отошел от окна и надел пальто и шляпу.

— Давайте хоть кофе выпьем на дорожку, — сказал Райдергуд-Пустой желудок недотго и застудить, господин учитель

Будто не слыша этого, Брэдли вышел из сторожки Райдергуд схватил ломоть хлеба со стола, сунул под мышку узелок с матросской одеждой и бросился следом за ним. Брэдли повернул в сторону Лондона Райдергуд догнал его и зашагал рядом.

Не обменявшись ни словом, они прошли бок о бок три мили. Вдруг Брэдли повернул и зашагал назад. Повернул и Райдергуд, и они снова очутились рядом.

Брэдли вошел в сторожку. Следом за ним вошел и Райдергуд. Брэдли сел у окна. Райдергуд — к очагу, погреться. Примерно через час Брэдли быстро встал и снова вышел из сторожки, но на этот раз взял в обратную сторону Райдергуд тут же нагнал его и зашагал рядом.

Убедившись и на этот раз, что ему не отделаться от своего спутника, Брэдли круто повернул назад. Райдергуд не отставал. Но теперь они не вошли в сторожку, потому что Брэдли остановился на запорошенной снегом полоске дерна у шлюза и стал смотреть то вверх, то вниз по реке. Из-за мороза суда по ней не ходили, и зеркало реки и берега — все превратилось в белую пустыню.

— Бросьте, господин учитель, — сказал Райдергуд, стоявший рядом с ним. — Глупую игру вы затеяли. Ну, к чему это? Все равно раньше времени от меня не отделаетесь. Я за вами по пятам буду ходить, куда бы вы ни отправились.

Не удостоив его ответом, Брэдли быстро перешел по мосткам на противоположную сторону шлюза.

— А это уж и вовсе зря, — сказал Райдергуд, идя следом за ним. — Там плотина, все равно назад повернете.

Не обращая на него ни малейшего внимания, Брэдли прислонился к столбу отдохнуть и посмотрел вниз, на воду.

— Ну, раз уж вы меня сюда завели, — ворчливо пробормотал Райдергуд, — я хоть делом займусь, все не без пользы будет. — Прежде чем отворять вторые створки, надо было затворить первые. Лебедка заскрипела, забурлила вода, и на несколько минут ворота оказались закрытыми.

— Возьмитесь за ум, господин учитель Брэдли Хэдстон, — сказал Райдергуд, проходя мимо него. — Не то я вас еще и не так прижму… А! Ты вот как!

Брэдли схватил Райдергуда поперек туловища. Будто железная цепь обвилась вокруг его тела. Они стояли на краю мостков, между обоими створками.

— Пусти! — крикнул Райдергуд. — Не то пырну ножом куда попало! Пусти!

Брэдли тянул его к шлюзу, Райдергуд рвался в противоположную сторону. В этой яростной схватке все пошло в ход — руки, ноги. Брэдли ухитрился повернуть своего противника спиной к шлюзу и все толкал и толкал его.

— Пусти! — снова крикнул Райдергуд. — Стой! Что ты задумал? Меня не утопишь! Кто раз тонул, того эта смерть минует

— Меня не минует! — сдавленным голосом прохрипел Брэдли. — Я утоплюсь! Живой — ты у меня в руках, и с мертвым я с тобой не расстанусь! Идем вместе!

Райдергуд упал навзничь в неподвижную черную воду, увлекая за собой Брэдли Хэдстона. Когда их нашли в тине и водорослях у гнилой шлюзной створки, Райдергуд лежал с открытыми глазами, раскинув руки, как во время падения. Но железная цепь по-прежнему опоясывала его, и звенья этой цепи не разомкнулись.

Глава XVI
О прочих и о прочем

Своим первым и приятнейшим долгом мистер, и миссис Джон Гармон почли налаживание всех дел, которые разладились, или могли, или вот-вот готовы были разладиться, пока Джон еще не смел назваться во всеуслышание своим настоящим именем. Подводя итог обстоятельствам, так или иначе связанным с фиктивной смертью Джона, они захватывали широко. Так, например, было признано, что кукольная швея вправе рассчитывать на их поддержку, так как она находилась в самых близких отношениях с миссис Юджин Рэйберн, а миссис Юджин Рэйберн в свою очередь имела самое близкое касательство к мрачной стороне их истории. Отсюда следовало, что и о старике Райе — верном защитнике и помощнике обеих подруг — тоже не мешает подумать. Так же и о господине инспекторе, который проявил столько рвения, охотясь по ложному следу. Кстати, в полиции скоро распространился слух, будто, сидя у «Шести Веселых Грузчиков» за кружкой флипа, этот достойный человек признался мисс Аби Поттерсон, что он «не прогадал» на воскресении мистера Гармона и получил столько, сколько ему предстояло бы положить в карман за поимку убийцы, если бы мистер Джон Гармон действительно был зверски убит.

Во всех этих хлопотах мистеру и миссис Джон Гармон оказывал большую помощь известный адвокат мистер Мортимер Лайтвуд, который за последнее время стал с такой охотой и с таким усердием заниматься порученными ему делами, что они у него не залеживались, вследствие чего юный Вред, точно хватив того заокеанского зелья, что поэтически именуется «пробка — хлоп! глаза на лоб», наконец-то вперял свой взор в настоящих клиентов, а не в окно, выходящее на улицу. Знакомство со стариком Райей, подавшим Лайтвуду толковые советы относительно устройства запутанных денежных дел Юджина, вдохновило его на открытую борьбу с мистером Фледжби, и сей джентльмен, опасаясь, что взрывчатая сила кое-каких его операций грозит ему взлететь на воздух, а также памятуя о перенесенной порке, пошел на переговоры и запросил пощады. Условия, на которые его заставили согласиться, оказались спасительными для безобидного мистера Твемлоу, хотя он даже не подозревал этого. Мистер Райя вдруг размяк, посетил мистера Твемлоу в его квартире над конюшней (Дьюк-стрит, Сент-Джеймс-сквер) и, превратившись из беззастенчивого грабителя в олицетворение кротости, сообщил ему, что его, Райи, аппетит будет вполне удовлетворен, если мистер Твемлоу соизволит вносить проценты по займу, как и прежде, но по новому адресу, а именно в контору мистера Лайтвуда. После чего удалился, так и не открыв мистеру Твемлоу, что его заимодавцем стал теперь мистер Джон Гармон, уплативший все его долги. Таким образом, гнев блистательного Снигсворта был предотвращен, и если он, вознесенный над камином, и продолжал фыркать на всех и вся, опираясь о коринфскую колонну, то не настолько сильно, чтобы это могло повредить его (а также Британской) конституции.

Первый визит миссис Уилфер к супруге нищего в ее новом нищенском пристанище был великим событием. За папой послали в Сити в первый же день, а когда он приехал, его стали водить по всему дому, держа за ушко, и показывать ему, потрясенному, захлебывающемуся от восторга, все тамошние чудеса. Кроме того, папу определили на должность секретаря, приказали немедленно подать в отставку и на веки вечные распроститься с фирмой «Чикси, Вениринг и Стебле». Но мама пожаловала гораздо позднее, и, как и следовало ожидать, с большой помпой.

За мамой выслали карету, и она села в нее с достоинством, подобающим такому торжественному случаю, сопровождаемая Лавви, — всего лишь сопровождаемая, так как эта юная девица наотрез отказалась вести мать под руку и вообще признавать материнское величие. Мистер Джордж Самсон смиренно следовал за ними. Миссис Уилфер отнеслась к его появлению в экипаже так, будто он удостоился великой чести присутствовать на похоронах кого-то из членов ее семьи, и отдала приказ: «Трогай!» — что относилось непосредственно к кучеру нищего.

— Ах, мама! — сказала Лавви, откидываясь на подушки и складывая руки на груди. — Вы бы хоть сели поудобнее! Развалитесь!

— Чтобы я… — вознегодовала величественная леди, — …развалилась?

— Да, да, мама.

— Твоя мать на это не способна! — заявила миссис Уилфер.

— Что верно, то верно, мама. Но почему, едучи на обед к родной дочери или к родной сестре, надо сидеть так, будто нижняя юбка у вас сколочена из досок, это я отказываюсь понимать.

— А я, — с невыразимым презрением возразила ей миссис Уилфер, — я отказываюсь понимать, как девица может произносить вслух, да еще с таким удовольствием, название некоторых частей туалета. Мне приходится краснеть за тебя!

— Благодарствуйте, мама, — зевая, протянула Лавви, — Но если понадобится, я сама за себя покраснею.

Тут мистер Самсон, решивший восстановить мир и согласие между дамами, что ему никогда, ни при каких обстоятельствах не удавалось, сказал с приятной улыбкой:

— Уж если говорить начистоту, сударыня, так все мы про это знаем. — И тут же понял, какой позор он навлек на свою голову.

— Про это? — сверкая очами, повторила миссис Уилфер.

— В самом деле, Джордж, — возмутилась мисс Лавиния. — Я не понимаю ваших намеков и думаю, что вам следовало бы выбирать слова и не касаться личностей.

— Бей, бей, не жалей, мисс Лавиния Уилфер! — вскричал мистер Самсон, сразу же погрузившись в бездну отчаяния. — Бейте, не жалейте!

— Что значат эти кучерские выкрики, Джордж Самсон, я даже отдаленно не могу себе представить, — сказала мисс Лавиния. — И не собираюсь ломать над ними голову, мистер Джордж Самсон, а бить и жалеть… — Неосмотрительно подхватив выраженьице Джорджа Самсона, мисс Лавиния увязла в этой фразе и заключила наспех: — Про битье тут совершенно ни к чему. — Отповедь получилась не совсем убедительная, и подкрепила ее только надменность тона.

— Вот так всегда! — горестно воскликнул мистер Самсон. — Видно, таков удел мой!

— Если вы хотите намекнуть, — срезала его мисс Лавви, — что «таков удел ваш с детских лет» и что-то там про свирель и газель[35], то не трудитесь продолжать. Вы — и газели! Где уж вам! Присутствующие не обольщаются на этот счет. Ваши возможности слишком хорошо им известны. (Удар в самое сердце!)

— Лавиния, — замогильным голосом проговорил мистер Самсон. — Вы меня не поняли. Я хотел сказать вот что: мыслимое ли дело, чтобы мне удалось сохранить прежнее место в вашей семье после того, как фортуна обогрела ее своими лучами! Зачем вы везете меня в сиящие чертоги? Затем, чтобы тыкать мне в глаза моим скромным жалованием? Благородно ли, великодушно ли это с вашей стороны?

Не желая терять представившегося ей случая отпустить несколько нравоучительных замечаний с высоты своего трона, величественная матушка воспользовалась их перепалкой.

— Мистер Самсон, — начала она. — Я не допущу, чтобы вы ложно истолковывали намерения моей дочери.

— Ах, оставьте, мама, — презрительно бросила мисс Лавви. — Его слова и его поступки меня нимало не трогают.

— Нет, Лавиния, — упорствовала миссис Уилфер. — Тут задета честь нашей семьи. Если мистер Джордж Самсон даже мою младшую дочь обвиняет…

— Не понимаю, почему «даже», — перебила ее мисс Лавви. — Что я, хуже других, что ли?

— Молчать! — грозно провозгласила миссис Уилфер. — Повторяю: если мистер Джордж Самсон обвиняет мою младшую дочь в столь низменных целях, его обвинения падают и на мать моей младшей дочери. Эта мать отвергает их и спрашивает у мистера Джорджа Самсона, не сомневаясь в его добропорядочности, что ему, собственно, нужно? Может быть, я ошибаюсь, это вполне вероятно, — миссис Уилфер величественно взмахнула перчатками. — Но, по-моему, мистер Джордж Самсон едет в роскошном экипаже. По-моему, мистера Джорджа Самсона везут в дом, который он сам назвал «чертогом». По-моему, мистер Джордж Самсон приглашен вкусить… как бы это выразить… вкусить от величия, ниспосланного семейству, с которым он мечтает породниться. Чем же оправдать такой странный тон мистера Самсона?

— Оправдать его можно тем, сударыня, — упавшим голосом пояснил мистер Самсон, — что я болезненно воспринимаю свое ничтожество в смысле финансов. У Лавинии теперь такие связи! Смею ли я рассчитывать, что она останется прежней Лавинией? И разве не извинительно с моей стороны, что я так больно чувствую ее нападки?

— Если вы недовольны своим положением, сэр, — с ядовитой вежливостью проговорила мисс Лавиния, — мы можем ссадить вас на любом углу, который вы укажете кучеру моей сестры.

— Моя дорогая Лавиния, — с чувством произнес мистер Самсон, — я вас обожаю.

— Обожайте меня как-нибудь по-другому, — отрезала эта юная особа, — иначе мне таких обожателей не нужно.

— А к вам, сударыня, — не унимался мистер Самсон, — я питаю глубочайшее уважение, хотя мне, разумеется, никогда не постичь всех ваших достоинств. Пожалейте несчастного, Лавиния! Сударыня, пожалейте несчастного, который чувствует, на какие жертвы идут ради него ваши благородные сердца, но теряет разум… — мистер Самсон ударил себя ладонью по лбу, — …при одной только мысли, что ему приходится соперничать с вельможами и богачами!

— Когда вам действительно придется вступить в соперничество с вельможами и богачами, вас, по всей вероятности, известят об этом, — сказала мисс Лавви. — Известят заранее. Во всяком случае, если тут будут затронуты мои интересы.

Мистер Самсон не замедлил воскликнуть со всей пылкостью, на какую был способен:

— Ангел! — и смиренно пал к ногам мисс Лавинии.

Только этой победы и недоставало для полного удовлетворения маменьки и дочки! — явиться с покорным рабом в те самые сверкающие чертоги, о которых он говорил, и провести его по этим чертогам как живого свидетеля их славы и яркое доказательство их великодушия. Спускаясь по лестнице, мисс Лавиния разрешила ему идти рядом с собой, словно говоря: «Несмотря на окружающую нас роскошь, я все еще ваша, Джордж. Сколько это продлится, сказать трудно, но пока я все еще ваша». Кроме того, она громогласно и благосклонно называла ему предметы и вещи, которых он до сих пор видеть не видывал:

«Тропические растения, Джордж», «Клетки с птицами», «Часы золоченой бронзы, Джордж», — и так далее, и тому подобное. А миссис Уилфер шествовала впереди, точно вождь племени каннибалов, который, боясь уронить свое достоинство, не выказывает ни малейших признаков удивления или восторга при виде открывающихся его взорам чудес.

В самом деле, поведение этой внушительной матроны во время визита к дочери могло бы служить образцом для всех внушительных матрон при подобных же обстоятельствах. Она поздоровалась с мистером и миссис Боффин так, будто мистер и миссис Боффин говорили о ней все то, что в действительности исходило из ее уст, и дала понять, что только время может изгладить нанесенные ими обиды. В лакеях, прислуживающих за обедом, она видела своих заклятых врагов, которые только и думают, как бы преподнести ей какую-нибудь гадость на блюде или облить ее презрением из графина. Она сидела за столом по правую руку от зятя, прямая как палка, видимо боясь, не подсыпали бы ей отравы в кушанья, и готовясь дать мужественный отпор всем злодейским покушениям на ее жизнь. С Беллой она держалась так, точно это была молодая светская дама, с которой ей пришлось где-то встретиться несколько лет назад. И даже оттаяв немножко после бокала пенистого шампанского и делясь с зятем кое-какими воспоминаниями о своем папе, она сопровождала их такими поистине арктическими намеками на тех, кто после смерти этого замороженного представителя их замороженного семейства отказывался признать в ней благодетельницу рода человеческого, что ее слушателей пробирало леденящим холодом до самых пяток. К концу обеда в столовой появилась Неутомимая. Уставившись на гостей во все глаза, она только-только хотела улыбнуться слабенькой, бледной улыбочкой, как вдруг узрела свою бабушку и тут же залилась безутешными слезами, почувствовав колики в желудке. Когда же эта величавая леди, наконец, собралась восвояси, трудно сказать, что означал ее вид: то ли она сама шла на виселицу, то ли оставляла обитателей этого дома в ожидании грозящей им смертной казни. И все же Джон Гармон получил большое удовольствие от визита своих родственников и признался жене, когда они остались вдвоем, что сегодня, на таком фоне, ее милая простота была особенно мила и прелестна, а потом добавил шутливо, что она бесспорно дочь своего отца, но не матери, ибо у такой маменьки такой дочери быть не может. Этот визит, как уже говорилось, был великим событием. Другое событие, хоть и не великое, но все же немаловажное по мнению обитателей дома Джона Гармона, произошло примерно в те же дни. Речь идет о первой встрече мистера Хлюпа и мисс Рен.

Кукольная швея обшивала с ног до головы куклу для Неутомимой, ростом раза в два больше этого юного существа, и когда она была готова, мистер Хлюп вызвался сбегать за ней. Вызвался и побежал.

— Входите, сэр, — сказала мисс Рен, сидевшая за своим рабочим столиком. — Вы, собственно, кто такой?

Мистер Хлюп представился ей, назвав свое имя и выставив напоказ все свои пуговицы.

— Вот оно что! — воскликнула Дженни. — Я давно хочу с вами познакомиться. Слышали, слышали, сэр, как вы отличились!

— Неужто, мисс? — осклабился Хлюп. — Очень приятно. Но только, чем же это я отличился?

— Плюхнули кое-кого в фургон с нечистотами, — сказала мисс Рен.

— Ах, вы об этом! Как же, как же, мисс, было такое дело! — И, запрокинув голову, Хлюп захохотал во все горло.

— Господи помилуй! — испуганно вскрикнула мисс Рен. — Разве можно так разевать рот, молодой человек? Когда-нибудь разинете, а он у вас больше не закроется.

Мистер Хлюп открыл рот еще шире, если только это было возможно, и закрыл его только тогда, когда нахохотался вволю.

— Да вы ни дать ни взять великан из сказки[36], — сказала мисс Рен. — Тот самый, что вернулся домой и захотел поужинать Джеком.

— А он был красивый, мисс? — спросил Хлюп.

— Нет, — ответила мисс Рен. — Страшилище. Ее гость обвел глазами комнату, в которой теперь было гораздо больше нужных и красивых вещей, и сказал:

— Как у вас хорошо, мисс!

— Рада, что вам здесь нравится, сэр. А что вы скажете обо мне?

Вопрос был щекотливый, и Хлюп, замявшись, со смущенной улыбкой стал крутить пуговицу на куртке.

— Смелее, смелее! — скомандовала мисс Рен, лукаво глядя на него. — Правда, я уморительное чучело? — Задав ему этот вопрос, она тряхнула головой, да так, что волосы у нее рассыпались по плечам.

— О-о! — восхитился Хлюп. — Чистое золото! И какие длинные да густые!

Мисс Рен, по своему обычаю, весьма выразительно вздернула подбородок и снова взялась за иглу. Но волосы она так и оставила распущенными, довольная впечатлением, которое они произвели на гостя.

— Неужто, мисс, вы одна тут живете? — спросил Хлюп.

— Нет, — отрубила мисс Рен. — С волшебницей. Она моя крестная.

— С ке-ем? — недоуменно протянул Хлюп. — Как вы сказали, мисс?

— Ну, если хотите, так со своим вторым отцом, — ответила мисс Рен, на этот раз серьезно. — А вернее сказать, с первым. — Она покачала головой и вздохнула. — Если бы вы знали моего несчастного ребенка, тогда вам все стало бы понятно. Но вы его не видели и не увидите… И тем лучше для вас.

— Сколько же вам пришлось учиться, мисс, прежде чем вы стали такой мастерицей! — сказал Хлюп, разглядывая сидевших в ряд кукол.

— Как иголку в руках держать и то мне никто не показывал, молодой человек, — ответила кукольная швея, потряхивая головой. — Кряхтела-пыхтела и сама своим умом до всего дошла. На первых порах получалось плохо, а чем дальше, тем лучше.

— А меня-то учат-учат, — сокрушенно проговорил Хлюп. — Мистер Боффин деньги все платит-платит!

— Я знаю, на кого вы учитесь, — сказала мисс Рен. — На столяра.

Мистер Хлюп кивнул.

— Да, после того как вывезли мусор, меня послали учиться. А знаете что, мисс? Мне хочется смастерить вам какую-нибудь вещицу.

— Тысячу благодарностей! А какую именно?

— Ну, например… — Хлюп осмотрелся по сторонам. — Например, полочки, куда можно класть кукол. Или красивую шкатулку с отделениями для ниток, шелка и разных там лоскутков. А то, хотите — выточу красивую ручку вон для того костыля? С ним, верно, ваш названый отец ходит?

— Я с ним хожу, — ответила кукольная швея и так вспыхнула, что даже шея у нее покраснела. — Я хромая.

Бедный Хлюп тоже покраснел, так как за его бесчисленными пуговицами пряталось чуткое сердце, а он сам нанес девочке рану. Но способ загладить вину был найден, — способ, может быть, лучший из всех, какой только можно было найти.

— Очень рад, что это ваш костыль, мисс, потому что для вас мне приятно будет потрудиться — приятнее, чем для кого другого. Разрешите, я его погляжу.

Мисс Рен протянула ему костыль через стол и вдруг отвела руку назад.

— Нет, вы лучше посмотрите, как я с ним ковыляю, — отрывисто проговорила она. — Вот, видите? Скоком, да вперевалочку, да хром-хром-хром. Безобразно, правда?

— А по-моему, вы и без него можете обходиться, — сказал Хлюп.

Маленькая швея снова села к столу, подала Хлюпу костыль и проговорила с доброй улыбкой:

— Спасибо вам.

— Полочку и шкатулку я вам тоже смастерю, и с удовольствием, — сказал Хлюп, прикинув размер костыльной перекладины у себя на рукаве и бережно поставив костыль на место. — Мне рассказывали, что вы очень хорошо поете, а лучшей платы, чем песня, для меня быть не может. Я большой любитель пения и сам, бывало, частенько пел миссис Хигден и Джонни разные комические куплеты с разговорами. Но это, наверно, не по вашей части?

— У вас добрая душа, молодой человек, — сказала кукольная швея. — Очень, очень добрая. Я принимаю ваше предложение… Надеюсь, его это не заденет, — добавила она после минутного раздумья и пожала плечами. — А если заденет… так пускай.

— Вы это про своего названого отца, мисс? — спросил Хлюп.

— Нет-нет! — воскликнула кукольная швея. — Это все он у меня на уме. Он, он, он!

— Он, он, он? — повторил Хлюп, озираясь по сторонам. — Где же этот «он»?

— Он. Который будет за мной ухаживать и женится на мне, — пояснила мисс Рен. — Какой же вы бестолковый!

— Ах, он! — сказал Хлюп и призадумался и даже немного помрачнел. — Мне это и в голову не пришло. А когда он появится, мисс?

— Что за вопрос! — вознегодовала мисс Рен. — Кто это может знать!

— А откуда он возьмется, мисс?

— Господи твоя воля! Кто это может сказать! Откуда-нибудь да возьмется, когда-нибудь да появится. Больше мне о нем ничего не известно.

Ее ответ так развеселил Хлюпа, будто это была невесть какая остроумная шутка, и, откинув голову назад, он зашелся от смеха. Глядя на его нелепую физиономию, рассмеялась и кукольная швея, да как весело! Они смеялись долго и перестали, только когда совсем умаялись.

— Ну, хватит, великан, хватит! — воскликнула мисс Рен. — Что это вы — живьем хотите меня проглотить? Скажите лучше, зачем вас сюда прислали, я еще этого не слышала.

— За мисс-гармоновой куклой, — ответил Хлюп.

— Так я и думала, — сказала мисс Рен. — А мисс-гармонова кукла вас дожидается. Она укутана с ног до головы в серебряную бумагу, будто в новенькие ассигнации. Обращайтесь с ней осторожнее, и вот вам моя рука, и спасибо вам еще раз.

— Я осторожно ее понесу, так осторожно, будто она вся из золота, — сказал Хлюп. — И вот вам обе мои руки, мисс, и скоро я опять вас навещу!

Но самым большим событием в жизни мистера и миссис Джон Гармон в их новой жизни был приезд мистера и миссис Юджин Рэйберн. Как осунулся, как изменился Юджин! Куда девалась его былая светскость! Он шел, тяжело опираясь правой рукой на палку, левую положив на плечо жены. Но ему день ото дня становилось все лучше и лучше, силы прибывали, и врачи начинали поговаривать, что со временем и шрамы у него на лице будут не так заметны.

Да! Большое это было событие, когда мистер и миссис Юджин Рэйберн приехали погостить к мистеру и миссис Джон Гармон, у которых, кстати сказать, уже давно гостили мистер и миссис Боффин, — веселые, счастливые и занятые большей частью созерцанием витрин в лавках.

Миссис Джон Гармон по секрету поведала мистеру Юджину Рэйберну о том, какие чувства питала к нему его теперешняя жена еще в те дни, когда он был беспутным повесой. А мистер Юджин Рэйберн поведал миссис Джон Гармон (тоже по секрету), что она, слава создателю, не замедлит убедиться, какое благотворное влияние оказала на него жена.

— Не ждите от меня торжественных клятв, — сказал Юджин. — Они излишни. Но я твердо решил начать новую жизнь.

— Вы только подумайте, Белла! — воскликнула Лиззи, входя в комнату и занимая свое обычное место у его изголовья, так как он до сих пор не мог обходиться без нее — без своей сиделки. — Вы только подумайте! Ведь в день нашей свадьбы Юджин сказал мне, что ему лучше было бы умереть!

— Но я не умер, Лиззи, — усмехнулся Юджин, — и решил последовать твоему мудрому совету — ради тебя, дорогая.

В тот же день Лайтвуд зашел побеседовать со своим другом. Он лежал на кушетке в отведенной ему комнате наверху; Лиззи рядом с ним не было, так как Белла увезла ее кататься.

— Мою жену можно оторвать от меня только силой, — сказал Юджин, и Белла, рассмеявшись, так и сделала.

— Друг мой, — первым начал Юджин, взяв Лайтвуда за руку. — Как кстати ты пришел! У меня накопилось столько всяких мыслей, что мне не терпится поделиться ими с кем-нибудь. Прежде всего поговорим о настоящем, а потом перейдем к будущему. МПР, который душой и телом куда моложе, чем его сын, и до сих пор преклоняется перед женской красотой, был настолько любезен (не так давно он провел у нас два дня… там, на реке, и остался чрезвычайно недоволен нашей гостиницей). Так вот, он был настолько любезен, что предложил заказать художнику портрет Лиззи. Как ты сам понимаешь, когда такие слова исходят из уст человека, подобно МПР, их можно приравнять к мелодраматическому благословению.

— А ты действительно начинаешь поправляться, — с улыбкой сказал Мортимер.

— Нет, кроме шуток! — сказал Юджин. Осчастливив нас, МПР стал полоскать рот кларетом (им заказанным, но оплаченным мною) и приговаривать: «Сын мой, неужели ты пьешь такую бурду!» Это было равносильно — для него — отчему благословению, которое в большинстве случаев сопровождается потоком слез. Хладнокровие МПР нельзя мерить обычной человеческой меркой.

— Да, ты прав, — согласился Лайтвуд.

— Вот и все, что МПР мог исторгнуть из своего сердца по этому поводу, — продолжал Юджин, — а в дальнейшем он будет с прежней беспечностью разгуливать по свету, заломив шляпу набекрень. Итак, поскольку моя женитьба удостоилась столь торжественного признания, с семейным алтарем покончено. Далее, Мортимер, ты сотворил чудо, уладив мои денежные дела, и теперь, когда возле меня есть ангел-хранитель и опекун — моя спасительница… (ты видишь, как я еще слаб! Не могу говорить о ней без дрожи в голосе), с ее помощью мои скромные средства все-таки кое-что составят. Тут и сомневаться нечего, потому что вспомни, как я раньше пускал деньги по ветру! У меня ничего не оставалось.

— Меньше, чем ничего, Юджин. Скромное наследство, доставшееся мне от деда (как жаль, что он не бросил его в пучину морскую!), отбило у меня всякую охоту заниматься делом. То же самое произошло и с тобой.

— Сама мудрость глаголет твоими устами! — сказал Юджин. — Да, мы с тобой жили в Аркадии[37], Мортимер, но теперь возьмемся за ум. Впрочем, отложим этот разговор на несколько лет. Знаешь, что я придумал? Уехать с женой в какую-нибудь колонию и потрудиться там на адвокатском поприще.

— Я без тебя погибну, Юджин, но, может быть, это решение правильное.

— Нет! — воскликнул Юджин. — Неправильное! Никуда не годное решение!

Он проговорил это с такой горячностью — чуть ли не гневно, — что Мортимер в изумлении посмотрел на него.

— Ты думаешь, в моей бедной голове все помутилось? — весь вспыхнув, продолжал Юджин. — Ничуть не бывало! Я могу сказать о музыке своего пульса то же, что сказал Гамлет.[38] Я волнуюсь, но это здоровое волнение, Мортимер! Неужели я струшу и, стыдясь своей жены, увезу ее на край света! Где бы сейчас был твой друг, Мортимер, если б в свое время и она струсила, когда у нее было к тому гораздо больше оснований!

— Ты благородный, мужественный человек, Юджин, — сказал Лайтвуд. — И все же…

— И все же, Мортимер…

— И все же, готов ли ты поручиться, что тебя не будет уязвлять (из-за нее, только из-за нее, Юджин!) тот холодок, с которым отнесется к ней… общество?

— О! На этом слове поперхнуться нетрудно! — со смехом проговорил Юджин. — Кто под ним подразумевается — уж не наша ли очаровательная Типпинз?

— Может быть, и Типпинз, — тоже рассмеявшись, сказал Мортимер.

— Разумеется, Типпинз! — горячо воскликнул Юджин. — Сколько бы мы ни хитрили, ни лгали самим себе, Мортимер, от этого никуда не уйдешь. Но моя жена все-таки ближе моему сердцу, чем Типпинз, я обязан ей немногим больше, чем Тишганз, и горжусь ею так, как никогда не гордился Типпинз. И поэтому, Мортимер, я буду бороться до последнего вздоха, бороться в открытом поле, за нее и вместе с нею. А если я смалодушничаю, сбегу отсюда и поведу свою борьбу где-нибудь на краю света, тогда ты, Мортимер, — самый близкий мне человек после нее, с полным на то правом скажешь, что напрасно она не пнула меня ногой в ту ночь, когда я валялся, истекая кровью, напрасно не плюнула мне, негодяю, в глаза!

Внутренний огонь преобразил Юджина, и на миг он стал прежним красавцем, словно лицо у него не было изуродовано. Мортимер принял его слова как должно, и друзья до самого прихода Лиззи горячо обсуждали свои планы на будущее. Она вошла, села возле мужа и ласково коснулась ладонью его лба и рук.

— Юджин, милый, ты заставил меня уехать, но я, видно, напрасно послушалась тебя. Ты опять весь горишь. Что с тобой? Что ты тут делал?

— Ничего, — ответил Юджин. — Просто с нетерпением ждал, когда ты вернешься.

— И разговаривал с мистером Лайтвудом? — Лиззи с улыбкой повернулась к Мортимеру. — Что же тебя так взволновало? Неужели все оно же — ваше Общество?

— Ты отгадала, дорогая, — ответил Юджин со своей былой беспечностью и, смеясь, поцеловал жену. — Все оно же — наше Общество.

Это слово не выходило у Мортимера из головы всю дорогу, до самого Тэмпла, и он решил посмотреть, что же делается в Обществе, где ему давно не приходилось бывать.

Глава последняя
Глас Общества

Для того чтобы побывать в Обществе, от Мортимера Лайтвуда требуется только одно: ответить на пригласительную карточку мистера и миссис Вениринг, кои почтут за честь и так далее и тому подобное, и уведомить их, что он, Мортимер Лайтвуд, тоже почтет за честь, и так далее, и тому подобное. Вениринги продолжают без устали сдавать Обществу свои пригласительные карты, но тем, кто хочет принять участие в этой игре, следует поторопиться, ибо в Книге Несостоятельных Судеб уже записано, что на следующей неделе Вениринг лопнет. Да. Разгадав секрет, как можно жить не по средствам, и малость перебрав там, где ему, депутату неподкупных избирателей Покет-Бричеза, надлежало брать, Вениринг сложит с себя на следующей неделе депутатские полномочия, после чего законник, пользующийся доверием Британии, снова примет в дар от Покет-Бричеза не одну тысячу, а Вениринги удалятся в Кале, где будут жить на бриллианты миссис Вениринг (в которые мистер Вениринг, как и подобало любящему супругу, время от времени вкладывал солидные суммы) и рассказывать Нептуну и вообще всем, кто пожелает слушать, что до того, как Вениринг покинул парламент, палата общин состояла из Вениринга и из шестисот пятидесяти семи его самых близких друзей[39]. Примерно в то же время Общество вдруг поймет, что оно всегда презирало Вениринга, не доверяло Венирингу и, обедая у Вениринга, всякий раз испытывало сомнения, хотя, почему-то, ни с кем своими сомнениями не делилось и свято хранило их в тайне.

Но поскольку Книга Несостоятельных Судеб еще не открылась на той странице, в особняк Венирингов, как и всегда, валом валят гости — те самые, что ездят туда обедать не с хозяевами, а друг с другом. Вот леди Типпинз. Вот Подснеп Великий и миссис Подснеп. Вот Твемлоу. Вот Буфер, Бутс и Бруэр. Вот Подрядчик, заменяющий собой провидение для полумиллиона людей. Вот Директор Компании, отмахивающий ежедневно по три тысячи миль. Вот блистательный Гений, ухитрившийся нажить на акциях кругленькую сумму — ровно триста семьдесят пять тысяч фунтов, без шиллингов и пенсов.

Добавьте сюда и Мортимера Лайтвуда, который входит с томным видом, заимствованным у Юджина еще в те дни, когда он, Мортимер, увеселял Общество рассказом о человеке неизвестно откуда.

Блистающая свежими красками фея, леди Типпинз, чуть не взвизгивает при виде своего вероломного поклонника. Она манит к себе дезертира, помахивая ему веером, но дезертир, заранее решивший не подходить к ней, беседует с Подснепом о Британии. Подспеп всегда заводит беседы о Британии и отзывается о ней так, точно его наняли в личные сторожа к этой даме на предмет охраны ее британских интересов от посягательств всех других стран.

— Мы знаем, что затевает Россия, сэр, — говорит Подснеп. — Мы знаем, что нужно Франции. Мы видим, куда клонит Америка, но мы знаем также, что представляет собой Англия, и этого нам вполне достаточно.

Однако, когда все садятся за стол и Лайтвуд занимает свое обычное место напротив леди Типпинз, отделаться от нее нелегко.

— Отшельник! Робинзон Крузо! — говорит эта чаровница, обменявшись с ним поклоном. — Как там ваш необитаемый остров?

— Благодарствуйте! — отвечает Лайтвуд. — Он ни на что не жаловался.

— А как там ваши дикари? — спрашивает леди Типпинз.

— Когда я выехал из Хуан-Фернандеса[40], они начинали помаленьку приобщаться к цивилизации и поедать друг друга, что, собственно, одно и то же, — отвечает Лайтвуд.

— Изверг! — возмущается это прелестное юное существо. — Вы догадываетесь, о чем я спрашиваю, и испытываете мое терпение! Расскажите мне — немедленно! — о молодой супружеской чете. Вы же присутствовали на свадьбе!

— Дайте подумать. — Мортимер делает вид, будто вспоминает что-то. — Да, действительно присутствовал.

— Как была одета невеста? В костюме гребца?

Мортимер хмурит брови и умолкает.

— Она, наверно, положила руль сначала налево, потом направо, потом дала полный вперед, причалила, пришвартовалась, — словом, проделала все нужные эволюции, чтобы доставить самое себя на свадебную церемонию? — не унималась резвушка Типпинз.

— Это не важно. Важно то, что она украсила ее своим присутствием, — говорит Мортимер.

Кокетливо взвизгнув, леди Типпинз привлекает к себе всеобщее внимание.

— Украсила? Вениринг! Если со мной сделается дурно, приведите меня в чувство! Он хочет сказать, что эта ужасная лодочница красива!

— Простите, леди Типпинз, я ничего не хочу вам сказать, — говорит Лайтвуд и в подтверждение своих слов с подчеркнутым безразличием принимается за еду.

— Нет, от меня не так легко отделаться, злой бука! — восклицает леди Типпинз. — Как ни старайтесь, вам не удастся выгородить своего дружка, Юджина, который стал всеобщим посмешищем. Я вам докажу, что Общество единогласно осудило его сумасбродный поступок. Миссис Вениринг, душенька, давайте образуем парламентскую комиссию по расследованию этого дела!

Миссис Вениринг, большая поклонница этой болтливой сильфиды, восклицает: «Парламентскую комиссию? Давайте, давайте! Прелестно!» Вениринг говорит: «Кто за это предложение, прошу сказать „да“. Кто против, прошу сказать „нет“… Принято большинством голосов». Но его остроты будто и не слышат.

— Председателем комиссии буду я! — заявляет леди Типпинз.

(«Сколько в ней жизни!» — восклицает миссис Вениринг, и тоже попусту.)

— Парламентская комиссия, — продолжает шаловливая Типпинз, — избрана для того, чтобы… как это?., ну, словом, чтобы прозвучал глас Общества. Комиссии предстоит решить следующий вопрос: считать ли глупцом или умницей родовитого, недурного собой, не лишенного способностей молодого человека, который женился не то на лодочнице, не то на фабричной работнице.

— Протестую, — перебивает упрямый Мортимер. — Вопрос надо сформулировать так: хорошо или дурно поступил описанный вами человек, женившись на бесстрашной девушке (о ее красоте говорить излишне), которая спасла ему жизнь, проявив при этом поразительное мужество и находчивость, — на девушке, ничем не запятнанной, обладающей редкими душевными качествами, на девушке, которой он всегда восхищался и которая всем сердцем любила его.

— Но позвольте, — говорит Подснеп, выставляя напоказ свою крахмальную грудь и свой скверный характер. — Была эта молодая особа лодочницей или нет?

— Нет, не была. Но, насколько мне известно, ей приходилось иногда помогать отцу — лодочнику.

Дружный взрыв негодования по адресу молодой особы. Бруэр качает головой. Бутс качает головой. Буфер качает головой.

— А скажите, мистер Лайтвуд, — продолжает Подснеп, выставляя теперь напоказ свои бакенбарды, похожие на головные щетки. — Фабричной работницей она была?

— Нет, не была. Но, насколько мне известно, служила на бумажной фабрике.

Повторный взрыв негодования. Бруэр говорит: «Боже милосердный!» Бутс говорит: «Боже милосердный!» Буфер говорит: «Боже милосердный!» Их голоса протестующе рокочут.

— Тогда, — заявляет Подснеп, отмахиваясь правой рукой, — я имею сказать вот что: мне претит такой брак! Он вызывает у меня чувство омерзения, тошноту! И я даже слушать об этом не желаю!

(«Любопытно! — думает Мортимер. — Неужели Общество глаголет его устами?»)

— Браво, браво, браво! — восклицает леди Типпинз. — А ваше мнение об этом мезальянсе, достопочтенная коллега достопочтенного члена Комиссии, который только что сел на место?

Мнение миссис Подснеп таково, что в делах подобного рода должно соблюдать равенство рангов и состояний и что людям, привыкшим вращаться в Обществе, следует и жену подыскивать в Обществе, чтобы она могла вращаться в нем с непринужденностью и грацией, которые… — Миссис Подснеп останавливается на полуслове, деликатно давая понять слушателям, что люди из Общества обязаны искать в женах наибольшего сходства с ней самой, если только такое сходство возможно.

(«Любопытно! — думает Мортимер. — Неужели Общество глаголет ее устами?»)

Леди Типпинз обращается к Подрядчику в полмиллиона рабочих сил. Этот могучий властелин считает, что человек, о котором идет речь, должен был бы пристроить молодую особу, то есть купить ей лодку и обеспечить ее небольшой рентой. И то и другое сводится к бифштексам и портеру. Вы покупаете молодой особе лодку. Прекрасно! Кроме того, вы покупаете ей небольшую ренту. По-вашему, ее рента равняется стольким-то фунтам стерлингов, на самом же деле это столько-то фунтов бифштекса и столько-то кружек портера. С одной стороны, молодая особа имеет лодку. С другой — она потребляет столько-то фунтов бифштекса и столько-то кружек портера. Бифштекс и портер служат топливом, приводящим в действие механизм молодой особы. Она черпает в этом топливе силы для управления лодкой, а за потраченные силы получает денежное вознаграждение. Добавьте к этому заработку небольшую ренту, и у вас получится точная сумма ее ежегодных доходов. Вот как надо подходить к этому вопросу, заключает Подрядчик.

Под конец его речи прелестная покорительница сердец, по своему обыкновению, погружается в легкий сон, нарушить который никому не хочется. К счастью, она пробуждается сама и следующей своей жертвой избирает Странствующего директора. Странник может судить о чужих делах только со своей колокольни. Если бы какая-нибудь молодая особа, подобная той, о которой тут говорят, спасла ему жизнь, он был бы ей весьма признателен, но не женился бы на ней, а определил бы ее в Электрическую Телеграфную контору, где молодые женщины как раз на своем месте.

А что скажет Гений, стоимостью в триста семьдесят пять тысяч фунтов, без шиллингов и пенсов?

Он отказывается говорить, не выяснив предварительно, были ли у этой молодой особы деньги?

— Нет, — бесстрастным голосом отвечает Лайтвуд. — Денег не было.

— Чушь и бред! — следует лаконичный приговор Гения. — В пределах закона за деньги на все можно пойти. Но без денег!.. Сумасшествие!

— Что скажет Бутс?

Бутс говорит, что меньше чем за двадцать тысяч фунтов он бы на это не пошел. Что скажет Бруэр? Бруэр говорит то же самое, что Бутс.

Что скажет Буфер?

Буфер говорит, что он знает одного человека, который женился на банщице и скоро сбежал от нее.

Опрошены все члены Комиссии (поинтересоваться мнением Венирингов никому и в голову не приходит), но, разглядывая сквозь монокль своих соседей но столу, леди Типпинз вдруг замечает мистера Твемлоу, который сидит, приложив ко лбу ладонь.

Боже милосердный! Твемлоу забыт! Мой Твемлоу! Милый! За что он голосует?

Твемлоу явно но по себе, но он отнимает руку ото лба и говорит:

— Я склонен думать, что тут надо принять в соображение чувства джентльмена.

— Джентльмен, который решается на такой брак, вообще лишен способности чувствовать что-либо, — кипятится Подснеп.

— Прошу прощения, сэр, — говорит Твемлоу — на сей раз далеко не так кротко. — Я позволю себе не согласиться с вами. Если чувство благодарности, уважения, восхищения и любви побудило джентльмена (не сомневаюсь, что так оно и было) жениться на этой леди…

— Леди? — как эхо подхватывает Подснеп.

— Сэр! — говорит Твемлоу, чуть ощетиниваясь манжетами. — Вы повторили это слово, и я повторю это слово. Да, леди! Как бы вы еще назвали ее, если б джентльмен присутствовал здесь?

Такой ребус не по зубам Подснеиу, и он попросту отмахивается от него.

— Да, — говорит Твемлоу. — Если благородные чувства побудили этого джентльмена жениться на этой леди, такой поступок облагораживает и самого джентльмена и леди. Прошу заметить, что под словом «джентльмен» я подразумеваю человека высоких душевных качеств, а следовательно, джентльменом может стать всякий, кто поднимется на такую высоту. Джентльменские чувства для меня священны, и, должен сознаться, мне становится не по себе, когда их делают предметом обсуждения и насмешек.

— Хотел бы я знать, — с презрительной улыбкой цедит Подснеп, — поддержит ли вас в этом ваш благородный родственник?

— Разрешите вам ответить, мистер Подснеп, — говорит Твемлоу. — Может быть, поддержит, а может быть, и нет. Это трудно сказать. Но даже ему я не позволю поучать меня в столь деликатном вопросе, в котором я тверд.

Тут Общество за столом словно окатывают холодной водой, и леди Типпинз начинает сверх всякой меры капризничать, и злиться. Веселеет один только Мортимер Дайтвуд. Мортимер спрашивал себя мысленно про каждого из членов Комиссии: «Неужели Общество глаголет его или ее устами?» Но он не задает себе этого вопроса, когда Твемлоу кончает говорить, и смотрит на Твемлоу так, словно благодарит его за что-то. Когда компания расходится — гости, сытые по горло честью, которую им оказали Вениринги, Вениринги, сытые по горло честью, которую им оказали гости, — Мортимер провожает Твемлоу до дому, на прощание сердечно жмет ему руку и возвращается к себе в Тэмпл в самом лучшем расположении духа.

Постскриптум
Вместо предисловия

Составляя мысленно план этого романа, я заранее предчувствовал, что среди моих читателей и критиков найдется немало таких, которые сочтут, что автор всячески старался скрыть то, что ему как раз всячески хотелось подчеркнуть, а именно, что мистер Джон Гармон не был убит и что он и мистер Джон Роксмит одно и то же лицо. Впрочем, это недоразумение нисколько не пугало меня; я предпочитал приписывать его сложности сюжета и думал, что искусству пойдет на пользу, если художник (в какой бы области он ни подвизался) скажет публике: «Имейте терпение! А уж мы как-нибудь справимся со своей задачей!»

Но самая трудная и самая увлекательная часть моего замысла состояла в том, чтобы как можно дольше держать читателя в неведении относительно другой сюжетной линии, которая вытекала из основной, развивалась постепенно и в конце концов приходила к благополучному, счастливому завершению. Трудность эту усугублял способ публикации романа, так как нельзя же было рассчитывать, что многие из читателей, знакомящихся с ним не целиком, а по частям, на протяжении года, уследят за всеми тонкими нитями, из которых сплетается его узор, с самого начала зримый тому, кто ткет его своими руками. Однако преимущества такого способа публикации намного превышают свойственные ему недостатки, в чем можно поверить автору, который вернул его к жизни, выдавая в свет «Записки Пиквикского клуба», и с тех пор всегда пользуется им.

У нас в Англии почему-то существует странное обыкновение: не верить литературе, когда она говорит о тех фактах, которые встречаются в жизни на каждом шагу. Поэтому я отмечу здесь (хотя, может быть, и без всякой в том надобности), что есть сотни дел о наследствах, куда более поразительных, чем то дело, о котором рассказывается в моей книге, и что судебные архивы полны примеров, когда завещатели составляли, переделывали, противореча самим себе, запрятывали в потайные места, теряли, отменяли, оставляли в силе каждый такое количество завещаний, какое и не снилось старому мистеру Джону Гармону из Гармоновой тюрьмы.

С тех пор как миссис Бетти Хигден появилась у меня на сцене и потом исчезла, мне часто приходилось чувствовать гнев сторонников Министерства Волокиты, возмущенных моим отношением к Закону о бедных. Мой друг мистер Баундерби[41] не мог усмотреть никакой разницы между тем, чтобы предоставить кокстауновских рабочих самим себе или кормить их олениной и черепашьим супом и дичью с золотой ложечки. Мне навязывали множество не менее бессмысленных идей и вынуждали меня признаться, будто я готов давать пособие по бедности кому угодно, где угодно и когда угодно. Не считая нужным опровергать эти нелепые обвинения, я все же скажу, что у поборников Закона о бедных наблюдается подозрительная тенденция делиться на две партии. Первая партия утверждает, будто среди бедняков, заслуживающих уважения, не найдется ни одного, кто предпочел бы голодную и холодную смерть попечительским благодеяниям или стенам работного дома. Вторая же, допуская наличие таких бедняков, заявляет, что у них нет ни причин, ни поводов поступать так, как они осмеливаются поступать. Факты, о которых сообщают наши газеты, недавние разоблачительные статьи в «Ланцете», чувства и простой здравый смысл простых людей опровергают и то и другое. Но чтобы моей оценке Закона о бедных не дали неправильного или ложного истолкования, я изложу ее здесь. Я считаю, что со времен Стюартов[42] у нас в Англии не было закона, который применялся бы с такой жестокостью, и так часто нарушался совершенно открыто, и за исполнением которого, в силу привычки, так плохо следили. Большинство постыдных для нас случаев болезней и смерти от нищеты, возмущающих наше общество и позорящих нашу страну, являются следствием равно как беззакония, так и бесчеловечности, — и нет слов в языке, чтобы должным образом заклеймить и то и другое.

В пятницу, 9 июня этого года мистер и миссис Боффин (в рукописном обличье принимающие у себя за завтраком мистера и миссис Лэмл) попали вместе со мной в страшную катастрофу на Юго-Восточной железной дороге[43]. Стараясь сделать все от меня зависящее, чтобы помочь пострадавшим, я влез обратно в вагон, лежавший на боку у самого края железнодорожной насыпи, и извлек оттуда эту почтенную супружескую чету. Они были с ног до головы покрыты землей, но, в общем, целы и невредимы. Так же счастливо отделались мисс Белла Уилфер в день своей свадьбы и мистер Райдергуд, который разглядывал в тот миг красный платок на шее у спящего мистера Брэдли Хэдстона. Чувство благоговейной благодарности не покидает меня при воспоминании, что я никогда не был так близок к вечной разлуке со своими читателями и к тому дню, когда моя жизнь должна будет завершиться тем словом, которым сейчас я завершаю эту книгу: Конец.

Примечания

1
…«дряхлость, какую сердцу видеть тяжело»… — строка из стихотворения «Жалоба нищего», принадлежащего английскому священнику-поэту Томасу Моссу (1740—1808).

2
Фальшфейер — картонная гильза, наполненная пиротехническим составом; применяется судами для ночной сигнализации; фальшфейеры вставляют ночью в буи, которые бросают в воду при спасении утопающих.

3
Экипаж.

4
Злобы я не опасаюсь… — искаженные строки из стихотворения «У моего очага» шотландской писательницы Элизабет Гамильтон (1758—1816).

5
И не нужна вам… — искаженные строки из шотландской «Застольной» в обработке поэта Роберта Бернса.

6
Вперед, Честер, вперед! — строка из поэмы «Мармион» (1808) английского писателя Вальтера Скотта.

7
«Кунсткамера» Керби, «Оригиналы» Колфилда, Уилсон. — Речь идет о популярных в Англии в первой трети прошлого века сборниках занимательных биографий. Их полные названия: «Удивительный и научный музей, или Журнал любопытных персонажей, со всеми чудесами природы и искусства» Р. Керби, «Портреты, воспоминания, характеры замечательных людей» Д. Колфилда, «Удивительные характеры. Воспоминания и случаи из жизни наиболее замечательных людей всех времен и народов» Г. Уилсона.

8
…словно двадцать четыре скрипача. — Намек на детскую песенку «Старый дедушка Коль».

9
Покинут небосвод ущербною луной… — из песенки «Английский флот» поэта и драматурга Чарльза Дибдина (1745—1814) и композитора Джона Браэма (1774? —1856).

10
«Родина, милая родина» — популярная в Англии в XIX веке песенка на слова порта Говарда Пейна (1791—1852).

11
Добрый самаритянин — персонаж евангельской притчи. Житель Самарии, области в древней Палестине, увидев на дороге раздетого и израненного разбойниками путника, оказал ему помощь.

12
…по долине смертной тени… — библейское образное выражение, популяризованное английским писателем Д. Бенъяном (1628—1688) в аллегорическом романе «Путь паломника» (1678—1684).

13
Закон о бедных. — Закон о бедных от 1834 года «упорядочил» систему помощи бедным в Англии. Бездомных бедняков и сирот стали помещать в специальные дома призрения — работные дома, в которых царил полутюремный режим.

14
…чем если б ее украшали все статуи Вестминстерского аббатства. — Вестминстерское аббатство — место погребения монархов, государственных деятелей и выдающихся граждан Англии; многие надгробия увенчаны статуями.

15
Шейлок — персонаж из драмы Шекспира «Венецианский купец»; ростовщик, жестокосердный скряга.

16
«Если Питер Пайпер подобрал пинту перца…» — английская скороговорка.

17
…призраку одной из многих голов, когда-то украшавших соседний Тэмпл-Бар… — Тэмпл-Бар — ворота Сити — района, где помещается городское управление Лондона. До 1772 года на них выставлялись головы казненных.

18
Твоими глазами смотрю на него… — искаженные строки из шотландской «Застольной» в обработке Р. Бернса.

19
Когда на сердце облако забот… — песенка из «Оперы нищих» английского поэта и драматурга Джона Гэя (1685—1732).

20
«Голова Сарацина» — популярное в Англии название кабачка.

21
…почему он до сих пор не занял место на мешке с шерстью. — На мешке с шерстью сидел в палате лордов лорд-канцлер. В настоящее время мешок заменен кожаной подушкой, набитой шерстью. По старой традиции это должно напоминать о том, что шерсть занимает значительное место в экономике Англии.

22
Ричмонд — город на южном берегу Темзы, входящий в состав Большого Лондона.

23
…где был изображен кинжал, пресекший жить Уота Тайлера. — Вождь крестьянского восстания XIV века Уот Тайлер 15 июня 1381 года был предательски заколот мэром Лондона Уолвортом.

24
Здесь тенистый приют уготован тебе… — строфа из стихотворения английского поэта Томаса Мура (1779—1852) «Обитель Эвелины».

25
Масоны — члены тайного религиозно-философского общества, возникшего в Англии в XVIII веке.

26
И перед флотом Нельсон рек… — строки из песни «Смерть Нельсона», написанной поэтом Арнольдом. Первоначально песня входила в оперу английских композиторов Джона Бра-Эма и Мэтью Кинга (1773—1823) «Американцы» (1811).

27
…подняло с земли… старого инвалида… — В Гринвиче находился знаменитый приют для престарелых моряков.

28
…воспоминания о праздничных открытках в день святого Валентина… — 14 февраля, в день святого Валентина, молодые люди посылают своим избранницам анонимные объяснения в любви.

29
Криббедж — английская карточная игра. Отсчет в ней ведется с помощью колышков, вставляемых в углубления доски.

30
«Любовь, любовь, одна любовь повелевает миром!» — популярная в XIX веке в Англии песенка.

31
…как тот самодовольный паренек, который ел пирожок и похвалялся своим благонравием. — Намек на детскую песенку о «крошке Джеке Хорнере».

32
Миссис Хабберд — персонаж сказок, образцовая хозяйка.

33
Царь Давид — библейский герой, царь Израиля. Плач царя Давида дается во второй Книге Царств: Давид оплакивает гибель своего сына Авессалома, восставшего против отца.

34
Амориты — семитские племена, упоминаемые в библии.

35
…«таков удел ваш с детских лет» и что-то там про свирель и газель… — Имеются в виду строки из поэмы Томаса Мура «Лалла Рук» (1817).

36
…великан из сказки… — намек на английскую сказку «Джек — истребитель великанов».

37
Аркадия. — Древнегреческая область Аркадия изображалась в поэзии как страна блаженной пастушеской жизни. Отсюда переносное значение: «обитать в Аркадии» — жить беспечно и счастливо.

38
Я могу сказать о музыке своего пульса то же, что сказал Гамлет. — «Мой пульс, как ваш, размеренно звучит. Такой же здравой музыкой…» — обращение Гамлета к матери, акт III трагедии Шекспира.

39
…палата общин состояла из Вениринга и из шестисот пятидесяти семи его самых близких друзей. — В палату общин английского парламента избирается 658 человек.

40
Хуан-Фернандес — острова в Тихом океане. На одном из них прожил в одиночестве более четырех лет прототип Робинзона Крузо — шотландский матрос Селькирк.

41
Баундерби — герой романа Диккенса «Тяжелые времена», воплощающий худшие черты промышленника-эксплуататора.

42
…со времен Стюартов… — Стюарты — королевская династия, правившая в Англии в XVII — начале XVIII века. Стюарты тщетно пытались укрепить позиции абсолютизма в обстановке кризиса феодально-абсолютистской системы и буржуазной революции.

43
…в страшную катастрофу на Юго-Восточной железной дороге. — Речь идет о действительном эпизоде биографии Диккенса.