Наш общий друг. Том 2 Чарльз Диккенс

Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
«ПОВОРОТ»

Глава I
Ловушка поставлена

Тихим летним вечером все ласкало глаз вокруг Плэшуотерского шлюза. Мягкий ветерок шелестел свежей листвой зеленых деревьев, легкой тенью скользил над рекой и еще легче касался склоняющейся перед ним травы. Журчанье речной воды, подобно голосам морского прибоя и вихря, могло бы служить напоминанием о внешнем мире любому задумавшемуся человеку — только не мистеру Райдергуду, который попросту дремал, сидя на ровном выступе шлюзового затвора. Прежде чем выцеживать вино из бочки, его надо налить туда, но мистера Райдергуда не удосужились наполнить вином тонких чувств, и потому ничто в природе не могло откупорить ему душу.

Клюя носом, Плут то и дело терял равновесие и, просыпаясь, яростно таращил глаза и рычал, будто злобствуя на самого себя за неимением кого другого. После очередного пробуждения окрик: «Эй, там! У шлюза!» — помешал ему снова погрузиться в дремоту. Встав и встряхнувшись всем телом, как и подобает свирепому зверю, он заключил свое рычание ответным возгласом и повернулся, глядя вниз по течению.

Окликнул его гребец, который работал веслами быстро и легко, а сидел он в такой утлой лодочке, что при виде ее Плут пробормотал: «Ишь, скорлупка, бьюсь об заклад, опрокинешься!» — после чего принялся ворочать лебедкой и отворять щит шлюза, чтобы пропустить гребца. Тот встал и зацепился отпорным крюком за деревянную сваю, и тут Райдергуд узнал в нем «Другого Хозяина» — мистера Юджина Рэйберна. Но мистер Рэйберн, то ли по невнимательности, то ли потому, что был слишком занят своей лодкой, не узнал его.

Скрипучие створки медленно приотворились, и легкая лодочка вмиг проскользнула между ними; скрипучие створки сомкнулись за ней, и она задержалась внизу между двумя воротами, дожидаясь, когда вода поднимется и пропустит ее дальше. Райдергуд налег на вторую лебедку и, поворачивая ее, заметил, что в тени зеленой изгороди, у бечевника, лежит какой-то человек — видимо, матрос с баржи.

Вода в шлюзе медленно прибывала, разгоняя по краям тину, скопившуюся у створок, и поднимая вместе с собой лодку, так что гребец, точно привидение, вырастал в ней на всем виду у матроса с баржи. Райдергуд заметил, что матрос тоже приподнялся, опираясь на локоть и не сводя глаз с фигуры гребца, медленно выраставшей над камерой шлюза.

Но пока створки с жалобным скрипом растворялись. Райдергуду надо было успеть получить сбор с проезжающего. «Другой Хозяин» швырнул на землю несколько монет, завернутых в бумажку, и тогда узнал его.

— Ах, это вы, мой честный друг? — сказал Юджин, опускаясь на скамью и берясь за весла. — Значит, все-таки устроились здесь?

— Все-таки устроился, только нет в этом заслуги ни вашей, ни адвоката Лайтвуда, — грубо ответил Райдергуд.

— Мы приберегли свою рекомендацию, — сказал Юджин, — для следующего, кто подвернется, когда вас упекут на каторгу или повесят, мой честный друг. А посему не задерживайтесь здесь. Ладно?

Юджин с таким невозмутимым видом налег на весла, что Райдергуд опешил и молча уставился вслед его лодке, которая скользнула мимо деревянных свай плотины, торчавших над водой, словно неподвижные волчки, и, уходя от встречного течения, скрылась у левого берега под нависшими над рекой ветвями. Так как теперь уже поздно было срезать противника хлестким ответом — если б это вообще оказалось под силу честному человеку, он ограничился злобной руганью вполголоса, после чего затворил шлюзные створы и вернулся по деревянному мостику на тот берег, где шел бечевник.

Если, переходя мостик, Райдергуд и посмотрел на матроса, то разве лишь украдкой. Он лениво растянулся на земле, рядом с камерой шлюза, спиной к зеленой изгороди, и, взяв в рот травинку, стал жевать ее. Когда всплески весел Юджина Рэйберна затихли вдали, матрос прошел в тени изгороди, стараясь держаться как можно дальше от Райдергуда. Тот приподнялся, долго провожал его глазами и потом крикнул:

— Э-эй! Плэшуотер! У шлюза!

Эй! Матрос задержал шаги и оглянулся.

— Плэшуотер! Эй! У шлюза! Эй! Третий Хозяин! — снова крикнул Райдергуд, поднеся руки ко рту.

Матрос повернул назад. Чем ближе он подходил, тем больше Райдергуд убеждался, что это Брэдли Хэдстон, одетый в подержанное матросское платье.

— Вот потеха-то! — Райдергуд хлопнул себя по ляжке и со смехом повалился на траву. — Вы что же это, Третий Хозяин, под меня подделались? Ишь какой я красавчик, если со стороны-то поглядеть!

И в самом деле, во время своей ночной прогулки в обществе честного человека Брэдли Хэдстон, видимо, внимательно изучил его одежду, все приметил и постарался все запомнить. Теперь он был одет точно так же. И тогда как обычная одежда сидела на нем будто с чужого плеча, в теперешней он выглядел самим собой.

— Разве это ваш шлюз? — с неподдельным изумлением спросил Брэдли. — Там, где я спрятался, мне сказали, что надо идти до третьего, а это второй.

— Обсчитались, сударь, — ответил Райдергуд, подмигнув ему и дернув головой. — Впрочем, вам не шлюзы нужны, а кое что другое. Да, да!

Он весьма выразительно ткнул указательным пальцем в ту сторону, где скрылась лодка, и Брэдли раздраженно вспыхнул, бросив беспокойный взгляд вверх по реке.

— Вы не шлюзы считали, — продолжал Райдергуд, как только учитель снова посмотрел на него. — Нет, не шлюзы!

— Какие же иные расчеты я делал, по-вашему? Математические, что ли?

— Первый раз слышу, чтобы оно так называлось. Слишком длинное слово. Хотя, кто вас знает, может у вас оно и так называется, — проговорил Райдергуд, все еще пожевывая травинку.

— Оно? Что за «оно»?

— Ну, не «оно», значит, «они», — последовал хладнокровный ответ. — Так лучше — спокойнее.

— Как вас понимать? Что это за «они»?

— Попреки, обиды, оскорбления, которые и вам наносили и от вас терпели, вражда не на жизнь, а на смерть и тому подобные штучки, — ответил Райдергуд.

Брэдли Хэдстон снова вспыхнул, и взгляд его невольно снова устремился в сторону реки.

— Ха-ха-ха! Не бойтесь, Третий Хозяин! — сказал Райдергуд. — Второму Хозяину приходится грести против течения, но он не торопится. Скоро вы его догоните. Да что я вам толкую! Вы и сами знаете, как легко было его обогнать, при желании-то, между тем местом, где он вышел из течения, — скажем Ричмондом[22], и моим шлюзом.

— Вы думаете, я слежу за ним? — спросил Брэдли.

— Не думаю, а знаю, — сказал Райдергуд.

— Да, это так, это так, — признался Брэдли. — А вдруг, — его беспокойный взгляд снова устремился к реке, — вдруг он сойдет на берег?

— Эка беда! Сойдет — не пропадет! — сказал Райдергуд. — Лодка-то на берегу останется. Ее в узелок не завяжешь, под мышку не сунешь.

— Вы разговаривали с ним. — Брэдли опустился на одно колено рядом со сторожем. — Что он вам говорил?

— Дерзости, — ответил Райдергуд.

— Что?

— Дерзости, — повторил Райдергуд, сопроводив свой ответ ругательством. — Надерзил мне. Что от него услышишь, кроме дерзостей? Прыгнуть бы к нему в лодку с разбега, навалиться бы всей тушей да потопить!

Брэдли отвернулся от сторожа и сказал, рванув пучок травы:

— Будь он проклят!

— Ура! — крикнул Райдергуд. — Вот за это хвалю! Ура! Молодец, Третий Хозяин!

— На чей же счет он сегодня прохаживался? — спросил Брэдли и, силясь унять волнение, вытер лицо платком.

— Он прохаживался на тот счет, — угрюмо, злобно проговорил Райдергуд, — что меня должны скоро повесить, и чтобы я к этому готовился.

— Вот он на что надеется! Ну что ж, пусть, пусть! Плохо ему придется, если люди, которых он оскорбил и над которыми надругался, будут знать, что их ждет виселица! Пусть лучше сам готовится встретить свою судьбу. Он и не подозревает, каков смысл этих слов, а то у него хватило бы ума промолчать. Пусть надеется! Пусть, пусть! Когда люди, над которыми он глумился, которых он оскорбил, будут готовиться к виселице, тогда мы услышим похоронный звон, но колокол прозвонит не по этим людям, нет, нет!

Не сводя глаз с учителя, слушая его исступленные, полные злобы и ненависти слова, Райдергуд мало-помалу приподнимался с земли и под конец тоже стал на одно колено. Минуту они молча смотрели друг на друга.

— Нда-а! — протянул Райдергуд, неторопливо выплевывая на траву свою жвачку. — Значит, надо понимать так, что Второй Хозяин отправился к ней?

— Он выехал из Лондона вчера, — ответил Брэдли. — Теперь у меня почти не осталось сомнений, что он поехал к ней.

— Значит, вы в этом еще не уверены?

— Уверен! И вот откуда идет моя уверенность, — ответил Брэдли, хватаясь за грудь и сжимая пальцами свою грубую куртку, — Так уверен, будто вижу, что это начертано там! — Его рука стремительно взметнулась вверх, как бы полоснув небо ножом.

— Да, но вы и раньше так думали и все ошибались, — возразил Райдергуд. Он выплюнул остатки жвачки и провел обшлагом по губам. — Это по лицу видно, вон как вас скрутило-то.

— Слушайте, — Брэдли понизил голос и, наклонившись к сторожу, положил руку ему на плечо. — У меня сейчас каникулы…

— Нечего сказать, каникулы! — пробормотал Райдергуд, разглядывая осунувшееся лицо учителя. — Хороши же у вас трудовые дни, если вы на отдыхе такой!

— И как только каникулы у меня начались, — продолжал Брэдли, нетерпеливо отмахнувшись от него, — я все время слежу за ним. И не перестану следить до тех пор, пока не застану его с ней.

— Ну, застанете, а тогда что?

— Тогда вернусь сюда, к вам.

Райдергуд оперся о левую ногу, встал и хмуро посмотрел на своего нового приятеля. Через минуту они, будто сговорившись, зашагали в том направлении, где скрылась лодка, — Брэдли впереди, Райдергуд немного отступя, Брэдли вынул из кармана скромный маленький кошелек (подарок учеников, купленный в складчину по одному пенни с каждого), а Райдергуд задумчиво провел обшлагом по губам.

— Вот вам, получите фунт, — сказал Брэдли.

— Получу два, — сказал Райдергуд.

Между пальцами Брэдли сверкнул соверен. Шагая вразвалку рядом с учителем и глядя в сторону, на бечевник, Райдергуд поднял левую руку ладонью вверх и легонько потянул ее к себе. Брэдли полез в кошелек за вторым совереном, и на ладони Райдергуда звякнули две монеты, после чего рука его, заметно ускорив движение, препроводила получку в карман.

— А теперь я пойду дальше, — сказал Брэдли. — Он, глупец, решил, что на реке будет легче замести следы или вовсе сбить с толку. Но для того, чтобы отделаться от меня, ему надо стать невидимкой!

Райдергуд остановился.

— Если на этот раз вам повезет, Третий Хозяин, может, вы на обратном пути заглянете ко мне в сторожку?

— Хорошо.

Райдергуд кивнул, и матрос с баржи быстро зашагал по мягкой траве вдоль бечевника, держась в тени живой изгороди. Они расстались в той излучине, где река была видна далеко вперед. Путник, незнакомый со здешними местами, мог бы подумать, что вдоль кустарника то тут, то там стоят неподвижные человеческие фигуры, которые следят за матросом и точно поджидают его появления. Да ему самому так казалось, пока он не присмотрелся к дорожным столбам со щитом города Лондона, где был изображен кинжал, пресекший жизнь Уота Тайлера[23].

На взгляд мистера Райдергуда все кинжалы были одинаковы. А у Брэдли Хэдстона, который мог бы, не заглядывая в книжку, рассказать все, что следует знать молодому поколению про Уота Тайлера, лорд-мэра Уолворта и короля, вид любого острого, смертоносного оружия наводил на мысль только об одном-единственном человеке в целом мире. Следовательно, в этом отношении между Райдергудом, который смотрел вслед учителю, и самим учителем, который, проходя мимо столбов, украдкой касался рукой кинжала на щите, а глазами провожал лодку, — особой разницы не было.

А лодка уходила все дальше и дальше, скользя под нависшими деревьями по неподвижной тени, которую они отбрасывали на воду. Матрос, крадучись, шел следом за ней. По искристым брызгам Райдергуду было видно, когда и где гребец опускает весла в воду, а потом солнце спряталось, и на реку и на деревья легли красные отблески. Но вот они мало-помалу померкли и точно воспарили ввысь, подобно невинно пролитой крови, которая, как говорится в древнем поверье, вопиет к небесам.

Повернув назад (до шлюза было недалеко), Плут шел в глубоком раздумье, поскольку его скромные возможности позволяли это. «Зачем ему понадобилось подделываться под меня? Мало ли как можно было одеться!» Вот что занимало честного человека, и среди этих мыслей, точно гнилушка в воде, то поднимался, то снова прятался вопрос: случайно ли так получилось? Вскоре над этой головоломкой взяли верх практические соображения о том, какую поставить ловушку, чтобы проверить, случайно это получилось или нет. И, наконец, ловушка была придумана.

Плут Райдергуд вошел в сторожку и вынес оттуда на серый вечерний свет свой сундучок с одеждой. Усевшись на траву, он стал просматривать его содержимое вещь за вещью и, наконец, наткнулся на ярко-красный шейный платок, местами почерневший от носки. Платок чем-то заинтересовал честного человека, и он долго разглядывал его, а потом снял с шеи затасканную порыжелую тряпку и повязал вместо нее этот самый платок, выпростав длинные концы наружу.

— Теперь посмотрим, — сказал Плут. — Если он увидит меня в этом красном платке, а потом я увижу его в таком же, значит тут дело не чисто. — Восхищенный собственной уловкой, он внес сундучок в сторожку и сел ужинать.

— Эй, там! У шлюза! — Окрик с баржи разбудил Райдергуда ночью, когда уже светила луна. Он пропустил баржу и, снова оставшись один, пошел затворять шлюз, как вдруг у самой камеры на противоположном берегу перед ним выросла фигура Брэдли Хэдстона.

— А-а! — сказал Райдергуд. — Уже вернулись, Третий Хозяин?

— Он остановился на ночь в «Приюте рыбака», — ответил тот усталым, осипшим голосом. — Завтра, в шесть утра, поедет дальше. Я вернулся отдохнуть час-другой.

— Да-а! Отдых вам не помешает! — И с этими словами Райдергуд перешел по мостику на другой берег.

— Нет, помешает! — с раздражением крикнул Брэдли. — Я бы не отказался всю ночь идти за ним! Не нужен мне отдых! Но раз он сошел на берег, делать нечего. Мне важно было узнать наверняка, когда он поедет дальше, и если бы я не узнал, так остался бы там… Плохо придется тому, кого бросят в эту глубину со связанными руками. Стенки скользкие — не выберешься. Да, пожалуй, и под шлюзные створы засосет?

— Засосет ли, проглотит ли — все равно конец, — сказал Райдергуд. — Даже если рук не связывать. Деваться-то некуда — шлюз закрыт с обеих сторон. Тому ловкачу, который оттуда выкарабкается и станет передо мной здесь, я не прочь поднести пинту старого эля.

Брэдли с чувством болезненного наслаждения заглянул вниз.

— Вы тут бегаете в темноте и по самому краю камеры и по узеньким гнилым мосткам, — сказал он. — Неужели не боитесь утонуть?

— Не бывать этому! — заявил Райдергуд.

— Почему?

— Не-ет, это дело известное! — Райдергуд с уверенным видом покачал головой. — Меня уж раз вытащили из воды, значит я никогда не утону. Боюсь только, как бы на том проклятом пароходе об этом не пронюхали да не отказались бы заплатить, что мне причитается. Наш брат хорошо это знает: если кого вытащили из воды, тому уж не утонуть.

Брэдли криво усмехнулся, дивясь такому невежеству, непростительному даже для школьников, и снова нагнулся над водой, таившей в себе какое-то недоброе очарование для него.

— Видать, понравилось вам! — сказал Райдергуд.

Будто не слыша этих слов, Брэдли продолжал смотреть вниз. Странное выражение появилось у него на лице, — такое странное, что Райдергуд не мог понять, что оно значит. Это было исступленное лицо человека, сосредоточившегося на каком-то замысле. Но замысел этот мог быть направлен и против него самого и против кого-нибудь другого. Если бы он вдруг отступил назад и с разбегу бросился в воду, в таком поступке не было бы ничего противоречащего выражению его лица. Может статься, эта взбаламученная душа еще колебалась, не зная, на какое злодеяние ей решиться.

Райдергуд долго стоял, скосив на него глаза.

— Вы ведь хотели отдохнуть час-другой? — наконец проговорил он. Но чтобы добиться ответа на свой вопрос, ему пришлось толкнуть учителя локтем.

— А? Да.

— Так, может, пойдете ляжете?

— Да. Спасибо.

Точно не проснувшись как следует, учитель последовал за Райдергудом в сторожку, и тот поставил на стол кусок солонины, полкаравая хлеба, бутылку джина и кувшин с водой. Воду в холодном, запотевшем кувшине он принес прямо с реки.

— Вот, Третий Хозяин, — сказал Райдергуд, наклонясь над столом с кувшином в руках. — Прежде надо поплотнее поужинать, а потом уж на боковую. — Длинные концы красного платка мотнулись у Брэдли перед глазами. Райдергуд убедился, что учитель посмотрел на них.

«Ага! Заметид! — подумал этот достойнейший муж. — Ну что ж! Теперь дадим тебе рассмотреть его как следует». И, приняв такое решение, Райдергуд сел по другую сторону стола, распахнул куртку и стал не спеша перевязывать платок.

Брэдли пил, ел, и. Райдергуд замечал, что, поднимая глаза от тарелки, он то и дело украдкой поглядывает на красный платок, точно проверяя и понукая свою тугую память.

— Как поужинаете, Третий Хозяин, — сказал честный человек, — так ложитесь на мою койку вон там в углу. Теперь в третьем часу светает. Я вас ранехонько разбужу.

— Будить меня не придется, — ответил Брэдли и через несколько минут, сняв только башмаки и куртку, улегся спать.

Откинувшись на спинку деревянного кресла, скрестив руки на груди, Райдергуд долго смотрел на учителя, который лежал, сжав правую руку в кулак, стиснув зубы, и, наконец, у него у самого стали слипаться глаза, и он тоже уснул, а когда проснулся, было совсем светло, и его гость уже встал и пошел к реке освежить голову.

— Не-ет, голубчик! — пробормотал Райдергуд, глядя с порога ему вслед. — На это тебе не хватит всей воды, какая есть в Темзе.

Минут через пять Брэдли собрался в путь и, как и накануне, зашагал прочь, в спокойную прибрежную даль. Райдергуд, не глядя на реку, знал, когда там плескала рыба, потому что при каждом всплеске учитель вздрагивал и оглядывался по сторонам.

«Эй, там, у шлюза! Эй!» — так с небольшими перерывами весь день. И «Эй, там, у шлюза! Эй!» — трижды за ночь. Но Брэдли все не было. Следующий день выдался душный, знойный. После полудня разразилась гроза, и когда хлынул ливень, учитель, сам как буря, ворвался в сторожку.

— Застигли их? — крикнул Райдергуд, вскакивая из-за стола.

— Застиг.

— Где?

— Там, куда он держал путь. Его лодка простоит на берегу три дня. Я сам слышал, как он отдавал распоряжение. У меня на глазах он дождался ее и встретился с ней. Я видел… — Он осекся, точно у него перехватило дыхание, потом договорил: — Я сам видел вчера вечером, как они шли рядом.

— И что вы сделали?

— Ничего.

— А что собираетесь делать?

Брэдли упал на стул и рассмеялся. И вдруг у него хлынула кровь носом.

— Отчего это у вас? — спросил Райдергуд.

— Сам не знаю. Льет без останову. Со вчерашнего вечера это уже второй… третий… нет! четвертый раз принимается. Я счет потерял. Сначала привкус крови во рту, потом чувствую ее запах, начинаю захлебываться, и вдруг — фонтаном.

С непокрытой головой он вышел под проливной дождь, опустился у берега на колени и, пригоршнями черпая воду, смыл кровь с лица. А за ним глазам Райдергуда, стоявшего в дверях сторожки, открывалась темная завеса, которая грозно надвигалась па одну сторону неба. Брэдли поднялся и подошел к нему, промокший насквозь. С его обшлагов струями лилась вода.

— Вы на выходца с того света похожи, — сказал Райдергуд.

— А вам случалось видеть выходцев с того света? — последовал суровый вопрос.

— Я про то, что вы совсем из сил выбились.

— А что тут удивительного? Я ни минуты не отдохнул с тех пор, как ушел отсюда. Даже, кажется, не присел ни разу.

— Так пойдите лягте, — сказал Райдергуд.

— Хорошо, только дайте мне чего-нибудь утолить жажду.

На столе снова появились бутылка и кувшин, и, сильно разбавив джин водой, Брэдли выпил один за другим два стакана.

— Вы меня о чем-то спрашивали? — сказал он.

— Нет, не спрашивал, — ответил Райдергуд.

— А я говорю, спрашивали! — диким, отчаянным голосом крикнул Брэдли, круто повернувшись к нему. — До того как я пошел умываться.

— А-а, тогда-то! — сказал Райдергуд и слегка попятился от стола. — Да, я спрашивал, что вы собираетесь делать.

— Разве в таком состоянии человек может что-нибудь решать! — Он с яростью взмахнул дрожащими руками так, что струйки воды полились на пол с его мокрых рукавов, будто он отжал их. — Разве тут можно составить какой-нибудь план, если я не спал столько времени!

— Да я о том же самом толкую, — ответил Райдергуд. — Ведь было сказано: подите лягте.

— Может, и было.

— Вот то-то и оно! И еще раз повторю: ложитесь, где вчера лежали. Чем подольше да покрепче поспите, тем легче вам будет решить, что делать дальше.

Проследив взглядом за его пальцем, показывающим на деревянную койку в углу, Брэдли с трудом собрал разбегающиеся мысли и вспомнил это убогое ложе. Он сбросил с ног изношенные, стоптанные башмаки и, как был, в мокрой одежде повалился спать.

Райдергуд сел в кресло, посмотрел на молнии, вспыхивающие в небе, прислушался к грому. Но гром и молнии, видимо, не так уж занимали его, потому что он снова, снова и снова с любопытством поглядывал на измученного человека, который лежал на койке. Воротник его грубой куртки так и остался поднятым от дождя и застегнутым на крючки. Не замечая этого, да не только этого, он не опустил его и когда умывался у реки и когда бросился на койку, хотя ему было бы гораздо удобнее спать с расстегнутым воротником.

Гром тяжело перекатывался в небе, зигзаги молний рвали на куски бескрайнюю завесу за окном, а Райдергуд все сидел в кресле и поглядывал на койку в углу. Человек, который лежал на ней, виделся ему то в красном свете, то в голубом, то почти сливался с непроглядной тьмой, то совсем исчезал в трепещущих вспышках ослепительно белого огня. Ливень порывами обрушивался на реку, и она точно вздымала свои воды ему навстречу, ветер, ломившийся в дверь сторожки, шевелил волосы и одежду спящего, так что казалось, будто какие-то невидимые посланцы ада поднимают его и хотят унести прочь. Но все эти перипетии грозы были для Райдергуда только помехой, — может, и весьма занимательной, но все же только помехой, отвлекавшей его от наблюдения за спящим.

«Сон у него крепкий, — рассуждал Райдергуд сам с собой. — Но он все время начеку, и попробуй я только подняться, он, пожалуй, сразу вскочит, хотя раскаты грома ему нипочем. А уж о том, чтобы дотронуться до него, и думать нечего».

С величайшей осторожностью он встал с кресла.

— Третий Хозяин… — тихим, спокойным голосом. — Ну, как вам спится? Стало холодно. Сударь… может, курткой вас накрыть?

Ответа не было.

— Положим, куртка-то на вас, — пробормотал он еще тише и совсем другим тоном. — Куртка-то на вас, на вас куртка.

Спящий шевельнул рукой, Райдергуд немедленно сел в кресло и прикинулся, будто смотрит в окно на разыгравшиеся стихии. Это было величественное зрелище, впрочем не настолько уж величественное, чтобы приковать к себе его взоры, ежеминутно обращавшиеся к тому, кто спал на койке.

На что же поглядывал Райдергуд так часто и с таким любопытством? На шею спящего, прикрытую поднятым воротником. И, дождавшись, когда тяжелый сон накрепко сковал его гостя, истомленного и душой и телом, он осторожно отошел от окна и стал возле койки.

— Эх, бедняга! — с хитрым, опасливым блеском в глазах чуть слышно пробормотал Райдергуд, готовясь в любую минуту отскочить назад, если спящий проснется. — Неудобно ему спать в куртке. Расстегнуть ее, что ли? Посвободнее будет. Эх, бедняга! Право, расстегну, что же делать-то?

Он дотронулся до верхнего крючка и тут же отступил назад. Но гость продолжал спать крепким сном, и остальные крючки были расстегнуты более уверенным, а следовательно, и более легким движением. Потом он дотронулся до воротника и медленно, осторожно отвернул его.

Под воротником, на груди гостя лежали длинные концы ярко-красного шейного платка, вымазанные чем-то темным, чтобы придать ему заношенный вид. Райдергуд перевел недоуменный взгляд с платка на лицо спящего, с лица спящего снова на платок, потом крадучись вернулся к окну, сел в кресло и долго сидел там, подперев подбородок рукой и в мрачном раздумье разглядывая спящего в платок, которым была повязана его шея.

Глава II
Золотой Мусорщик проявляет характер

Мистер и миссис Лэмл пожаловали к завтраку в особняк мистера и миссис Боффин. Считать этих гостей совершенно незванными было нельзя, но они так настойчиво напрашивались к золотой чете, что, если бы она захотела отказаться от удовольствия и чести видеть их у себя, это далось бы ей с большим трудом. В каком прекрасном расположении духа были мистер и миссис Лэмл, а как они любили мистера и миссис Боффин — почти как друг друга!

— Дорогая миссис Боффин! — говорила миссис Лэмл. — Я словно заново родилась на свет божий, так мне приятно видеть своего Альфреда в тесном общении с мистером Боффином! Они созданы друг для друга. Душевная простота в сочетании с твердостью характера, природный ум наряду с сердечностью и мягкостью — вот отличительные черты их обоих.

Так как это было сказано громко, мистер Лэмл не преминул воспользоваться случаем, чтобы пожурить свою обожаемую и глубокочтимую супругу.

— Дорогая моя Софрония, — сказал этот джентльмен, направляясь вместе с мистером Боффином от окна к столу. — Явно пристрастная оценка достоинств вашего супруга…

— Нет, нет! Совсем не пристрастная, Альфред! — прочувствованным голосом воскликнула миссис Лэмл. — Зачем вы так говорите!

— Хорошо, дитя мое! Тогда выразимся по-иному: столь лестной характеристикой вашего супруга… Вы не возражаете, дорогая?

— Ах, что вы, Альфред!

— Итак, столь лестной характеристикой своего супруга, мое сокровище, вы недооцениваете мистера Боффина и переоцениваете меня.

— Первую часть обвинения я признаю, Альфред, что же касается второй — нет и нет!

— Вы недооцениваете мистера Боффина, Софрония, — повторил мистер Лэмл, воспаряя на высоты нравственного величия, — ибо ваша оценка низводит мистера Боффина на мой уровень, и вы переоцениваете меня, Софрония, предоставляя мне место на недосягаемом уровне мистера Боффина. Мистер Боффин по натуре своей более снисходителен, чем я.

— Более снисходителен, чем вы, когда дело касается вас самих, Альфред?

— Не о том речь, моя дорогая.

— Не о том речь, крючкотвор? — лукаво спросила миссис Лэмл.

— Нет, моя дорогая Софрония. Со своего низкого уровня я взираю на мистера Боффина, как на человека слишком великодушного, слишком снисходительного, слишком мягкого по отношению к тем людям, которые недостойны его и не испытывают к нему благодарности. Я на такое благородство чувств не посягаю. Более того, оно вызывает во мне негодование.

— Альфред!

— Да, моя дорогая, оно вызывает во мне негодование и толкает на то, чтобы, сжав кулаки, стать между этими недостойными людьми и мистером Боффином. А почему? Потому что, пребывая на более низком уровне, я знаю жизнь лучше мистера Боффина и не так щепетилен, как он. Не обладая великодушием мистера Боффина, я чувствую нанесенные ему обиды гораздо сильнее и считаю себя более пригодным к тому, чтобы отражать их.

Миссис Лэмл вдруг почувствовала, что втянуть мистера и миссис Боффин в приятную беседу сегодня не так-то легко. Им выкинули столько соблазнительных приманок, а они до сих пор даже не пикнули! Она сама и ее муж ведут такой чувствительный и дельный разговор, но ведут его одни! Милые старички, может быть, и восчувствовали то, что им пришлось услышать, однако в этом не мешало бы убедиться, тем более что по крайней мере имя одного из старичков упоминалось довольно часто. Если же милые старички слишком застенчивы или слишком тупы, чтобы занять в беседе подобающее им место, тогда надо взять их за шиворот и водворить на это место силой.

— Позвольте! — с простодушной улыбочкой обратилась миссис Лэмл к мистеру и миссис Боффин. — Разве не следует понимать моего мужа так, что, восхищаясь кем-то и горя желанием служить кому-то, он забывает о своих временных невзгодах? Не слышится ли тут признание в благородстве собственного сердца? Я хоть и не сильна в логике, но мне кажется, что это так, мои дорогие мистер и миссис Боффин?

Но мистер и миссис Боффин и тут даже не пикнули. Он сидел, уставившись в тарелку, и молча ел булочку с ветчиной, а она в смущении разглядывала чайник. Простодушный вопрос миссис Лэмл повис в воздухе, смешавшись с паром от чайника. Она бросила взгляд на мистера и миссис Боффин и чуть заметно подняла брови, будто спрашивая своего супруга: «Что-нибудь не так?»

Мистер Лэмл, который неоднократно убеждался в силе воздействия на людей своей грудной клетки, расправил на ней манишку во всю ширь и с улыбкой возразил супруге:

— Софрония, дорогая моя, мистер и миссис Боффин могут напомнить вам старую поговорку: себя не хвали, от людей жди хвалы.

— Почему же моя похвала относится ко мне, Альфред? Не потому ли, что мы с вами во всем едины?

— Нет, дитя мое, не поэтому! Призадумайтесь хотя бы на минутку и вспомните, что мои чувства к мистеру Боффину, удостоившиеся сейчас такого одобрения, ничем не отличаются от ваших чувств к миссис Боффин, в которых вы мне сами признавались.

— С этим крючкотвором шутки плохи! — весело шепнула миссис Лэмл на ушко миссис Боффин. — Если он будет настаивать, мне придется во всем покаяться! Его слова выдают меня с головой!

Белые пятна начали то появляться, то исчезать на носу у мистера Лэмла, когда он увидел, что миссис Боффин только на секунду отвела глаза от чайника, улыбнулась застенчивой, вымученной улыбкой и снова потупилась.

— Вы признаете предъявленный вам иск, Софрония? — шутливо спросил Альфред.

— Мне придется прибегнуть к защите господина судьи, — все так же весело воскликнула миссис Лэмл. И добавила, обращаясь к мистеру Боффину: — Обязана ли я отвечать на этот вопрос, милорд?

— Если вам не хочется, сударыня, так не отвечайте, — сказал мистер Боффин. — Это не имеет никакого значения.

Супруги бросили на своего хозяина недоумевающий взгляд. Он говорил учтиво, но вместе с тем очень серьезно и таким голосом, в котором явно слышалось, что его чувству собственного достоинства претит тон застольной беседы.

Миссис Лэмл снова подняла брови, испрашивая распоряжений у своего супруга. Его легкий кивок означал: «Попытайтесь еще раз».

— Чтобы оградить себя от попреков в самовосхвалении, моя дорогая миссис Боффин, — бойко продолжала миссис Лэмл, — я должна поведать вам, как все это было.

— Нет, нет! Пожалуйста, не надо, — прервал ее мистер Боффин.

Миссис Лэмл со смехом повернулась к нему.

— Судья возражает?

— Сударыня, — сказал мистер Боффин. — У судьи (поскольку вы меня так называете) действительно имеются возражения. И возражает судья по двум причинам. Первая: судья считает, что это нечестно. Вторая: это огорчает госпожу судью (если уж вы называете меня судьей), то есть мою дорогую старушку.

Миссис Лэмл явно заколебалась, не зная, как держаться дальше — по-прежнему угодливо или вызывающе, как у Твемлоу.

— А что судья считает нечестным? — спросила, наконец, она.

— Позволить вам продолжать этот разговор, — ответил мистер Боффин и ласково кивнул, точно давая понять ей: «Мы сделаем все, что возможно, и постараемся обойтись с вами помягче».

— Это нехорошо, это нечестно, — повторил он. — Если моей старушке не по себе, значит есть на то свои причины. А я вижу, что ей не по себе, и для меня этого вполне достаточно. Вы позавтракали, сударыня?

Решив избрать вызывающий тон, миссис Лэмл отодвинула от себя тарелку, взглянула на мужа и рассмеялась, но отнюдь не весело.

— Вы позавтракали, сэр? — осведомился мистер Боффин.

— Благодарствую, — ответил Альфред, показывая все свои зубы. — Если миссис Боффин сделает мне такое одолжение, я выпью еще чаю.

Он неосторожно плеснул из чашки на свою мощную грудь, от которой столько ожидалось сегодня и которая не оправдала возложенных на нее надежд, но тем не менее выпил поданный ему чай с напыщенным видом, хотя белые пятна, то появлявшиеся, то исчезавшие у него на носу, обозначились так явственно, будто их вдавливали чайной ложечкой.

— Тысяча благодарностей. Теперь я позавтракал.

— Итак, — негромко проговорил мистер Боффин, — кто у вас за кассира?

— Софрония, душенька! — Мистер Лэмл откинулся на спинку стула и, помахав жене правой рукой, большой палец левой засунул за пройму жилета. — Это по вашей части.

— Я предпочел бы, сударыня, — сказал мистер Боффин, — чтобы это было по части вашего супруга, потому что… Впрочем, не важно, хотя я и предпочел бы иметь дело с ним. Тем не менее то, что мне надо сказать, я скажу как можно деликатнее, и если вы на меня не обидитесь, я буду этому сердечно рад. Вы оба оказали мне услугу, большую услугу (моя старушка знает, какую). И я вложил вот в этот конверт чек на сто фунтов. По-моему, ваша услуга стоит таких денег, и я с удовольствием плачу их вам. Надеюсь, вы будете настолько любезны и примете от меня эту сумму вместе с моей благодарностью?

Надменно, глядя куда-то в сторону, миссис Лэмл простерла над столом левую руку, и мистер Боффин вложил в нее конверт с деньгами. Она немедленно препроводила конверт за вырез платья, после чего мистер Лэмл явно почувствовал облегчение и вздохнул свободнее, так как он окончательно уверился в получении ста фунтов только тогда, когда чек благополучно перешел из рук мистера Боффина в руки его дражайшей Софронии.

— Я не ошибусь, — спросил мистер Боффин, обращаясь к Альфреду, — если скажу, что вы, сэр, рассчитывали занять со временем место Роксмита?

— Да, — ответил Альфред, сверкнув в улыбке зубами и сразу став еще носатее, — не ошибетесь.

— А вы, сударыня, — продолжал мистер Боффин, обращаясь теперь к Софронии, — может, вы, по доброте своей, призадумались о моей старушке и оказали ей честь тем, что решили взять ее под свою опеку, стать для нее своего рода мисс Беллой Уилфер и даже чем-то большим, по сравнению с мисс Беллой Уилфер?

— Смею надеяться, сэр, — громко и с презрительной гримасой ответила миссис Лэмл, — что, если бы я возымела такую мысль, мне не представило бы труда стать чем-то большим по сравнению с мисс Беллой Уилфер, как вы изволите ее называть.

— А как называете ее вы, сударыня? — спросил мистер Боффин.

Не удостоив его ответом, миссис Лэмл вызывающе постучала ножкой по полу.

— Мне думается, я и на этот раз не ошибся. Не так ли, сэр? — сказал мистер Боффин, поворачиваясь к Альфреду.

— Да, сэр, — с той же улыбкой ответствовал Альфред, — не ошиблись.

— Так вот, — тихо проговорил мистер Боффин. — Ничего из этого не получится. Я не хочу произносить ни одного такого слова, которое оставит у вас неприятное чувство, но ничего из этого не получится.

— Софрония, душа моя! Вы слышали? Ничего из этого не получится, — передразнивая мистера Боффина. повторил ее супруг.

— Да, — еще тише сказал тот. — Ровным счетом ничего. Вы уж не обижайтесь на нас. Идите своим путем, а мы пойдем своим, и, надеюсь, все обернется к нашему обоюдному удовольствию.

Миссис Лэмл посмотрела на него, будто говоря: «Исключите меня из числа лиц, которые получают удовольствие от такого решения вопроса!», но промолчала.

— Самое лучшее, что мы могли тут придумать, — продолжал мистер Боффин, — это пойти с вами на сделку. Вот мы и пошли. Вы оказали мне услугу, большую услугу, и я оплатил ее вам. Вы не возражаете против суммы?

Мистер и миссис Лэмл обменялись взглядом через стол, но возражать не стали. Мистер Лэмл пожал плечами, миссис Лэмл застыла в полной неподвижности.

— Вот и хорошо, — сказал мистер Боффин. — Учтя все обстоятельства, мы — то есть моя старушка и я — выбрали самый короткий и самый прямой путь для разрешения этого дела. Надеюсь, вы отдадите должное нашим добрым намерениям. Мы — то есть моя старушка и я — подробно все обсудили и поняли, что вводить вас в заблуждение или попустительствовать вам будет нехорошо, очень нехорошо. И тогда я дал понять… — Мистер Боффин замолчал в поисках каких-то других слов, но, не найдя более выразительных, повторил вполголоса: — …дал понять вам, что у вас ничего не получится. Хотел бы я сказать это поделикатнее, да не выходит. Надеюсь все же, вы не будете в обиде, потому что обижать вас я не собирался. А теперь, — добавил он, как бы подводя итог сказанному, — пожелав вам всего хорошего на вашем жизненном пути, мы так и говорим вам: всего хорошего, прощайте.

По одну сторону стола с наглым смешком поднялся мистер Лэмл, по другую, надменно вскинув брови, поднялась миссис Лэмл. В эту минуту на лестнице послышались торопливые шаги, и в комнату, без доклада, вся в слезах, вбежала Джорджиана Подснеп.

— Софрония! Моя дорогая Софрония! — воскликнула она, ломая руки, и кинулась миссис Лэмл на шею. — Вы с Альфредом разорились! Бедная моя Софрония! Ваш дом продается с торгов, и это после того, как вы были так добры ко мне! Мистер Боффин! Миссис Боффин! Простите меня, что я ворвалась к вам без приглашения, но если бы вы знали, как я тосковала по Софронии, когда папа запретил мне бывать у нее, если бы вы знали, как мне было больно за Софронию, когда я услыхала от мамы, что Софрония теперь не нашего круга! Нет! Вы не представляете себе и не можете и никогда не сможете представить, как я всю ночь не сомкнула глаз и плакала о моей Софронии, о моем первом и единственном друге!

Разительная перемена произошла в миссис Лэмл, лишь только бедная, глупенькая девушка обняла ее. Она побледнела и бросила умоляющий взгляд сначала на мистера Боффина, потом на миссис Боффин. Те сразу поняли значение этого взгляда, проявив такую чуткость, какой, при данных обстоятельствах, нельзя было бы ждать от людей более образованных, у которых понимание идет не столько от сердца, сколько от разума.

— Мне дольше нельзя здесь оставаться, — продолжала бедная маленькая Джорджиана. — Мы с мамой с раннего утра ездим по лавкам, и я сослалась на головную боль и упросила маму, чтобы она позволила мне остаться в фаэтоне на Пикадилли, и побежала на Сэквил-стрит, но там сказали, что Софрония у вас, а потом мама поехала с визитом к этой ужасной старухе на Портленд-Плейс, она в тюрбане и точно каменная, и я сказала, что не пойду к ней, а лучше завезу наши визитные карточки Боффинам. Я знаю, невежливо говорить просто «Боффины», но, боже мой! у меня в голове все перепуталось, фаэтон ждет у дверей, и если папа узнает, что он скажет!

— Вам нечего бояться, душенька, — заверила ее миссис Боффин. — Вы же приехали повидаться с нами.

— Нет! Не с вами! — воскликнула Джорджиана. — Правда, это очень неучтиво, но я приехала повидаться с моей бедной Софронией, с моим единственным другом! Ах, Софрония! Мне было очень тяжело без вас, еще до того, как я узнала, что вы не нашего круга, а теперь стало еще тяжелее!

Слезы, настоящие слезы выступили на глазах у беззастенчивой миссис Лэмл, когда добрая, глупенькая девушка прижалась к ее груди.

— Боже мой! Ведь я приехала по делу! — спохватилась Джорджиана. Всхлипнув и утерев платком лицо, она принялась шарить в своей сумочке. — Если я уеду, так ничего и не сделав, тогда незачем было приезжать, и если папа узнает про Сэквил-стрит, что он скажет?! Что скажет мама, если ей придется ждать меня у подъезда этого ужасного тюрбана? Ни у кого нет таких лошадей, как у нас — бьют копытами по мостовой и сводят меня с ума, — это сейчас-то, когда весь мой ум нужен, хотя его у меня не так уж и много! А они бьют и бьют копытами у дома мистера Боффина, где им вовсе не полагается стоять. Ох! Куда же это девалось? Ох! Не могу найти! — все это залпом, заливаясь слезами и не переставая копаться в сумочке.

— Что вы потеряли, душенька? — спросила миссис Боффин, подходя к ней.

— Ах, это такой пустяк! — ответила Джорджиана. — Ведь мама до сих пор считает меня маленькой (а как жаль, что я уже не маленькая!). Я их почти не тратила и теперь накопила пятнадцать фунтов, а по-моему, Софрония, три бумажки по пять фунтов все-таки лучше, чем ничего, хотя это такой пустяк, такой пустяк! Ну вот, их нашла, так другое исчезло! О господи! Нет, и оно здесь!

Не переставая всхлипывать, Джорджиана извлекла, наконец, из своей сумочки ожерелье.

— Мама говорит, что девчонкам драгоценности не по носу, — снова начала она, — поэтому у меня никаких висюлек нет. Но моя тетя Хокинсон, наверно, была не согласна с ней и завещала мне вот это, хотя если бы она его закопала, толк был бы один, потому что оно всегда лежит в футляре и в вате. Но теперь, слава богу, оно пригодилось, и вы его продадите, Софрония, дорогая моя, и купите на эти деньги все, что вам нужно.

— Дайте ваше ожерелье мне, — сказал мистер Боффин, бережно взяв ее за руки. — Я позабочусь, чтобы им распорядились так, как нужно.

— Вы друг Софронии, мистер Боффин? — воскликнула Джорджиана. — Какой вы добрый! Ах, боже мой, мне надо еще о чем-то сказать… О чем же? Из головы вылетело… Нет, не вылетело, все вспомнила! Я получу бабушкино наследство, когда достигну совершеннолетия, и оно будет мое собственное, мистер Боффин, и ни папа, ни мама, никто другой не смогут им распоряжаться, и мне хочется сделать как-нибудь так, чтобы часть его досталась Софронии и Альфреду, а для этого надо что-то где-то подписать, и тогда кто-то выдаст им их долю. И с этими деньгами они снова будут нашего круга. Ах, боже мой! Мистер Боффин! Вы, друг моей дорогой Софронии, вы не откажете мне! Ведь не откажете!

— Нет, нет, — сказал мистер Боффин. — Я сделаю все, что нужно.

— Спасибо вам, спасибо! — воскликнула Джорджиана. — Если бы теперь моей горничной послать записочку и полкроны в придачу, я сбегала бы в кондитерскую и подписала бы это там или у нас в садике… только тогда надо, чтобы кто-то подошел к калитке и кашлянул, а я отопру ее своим ключом, и пусть принесут бумагу, чернил и хоть клочок промокашки. О господи! Надо бежать, не то папа и мама узнают, где я! Софрония! Дорогая моя Софрония! Прощайте! Прощайте!

Бедная, легковерная девочка еще раз горячо обняла миссис Лэмл, потом протянула руку мистеру Лэмлу.

— Прощайте, дорогой Лэмл… нет, Альфред! Теперь вы не будете думать, будто я отреклась от вас, потому что вы стали не нашего круга? Правда, не будете? Боже мой! Я все глаза выплакала, и мама обязательно спросит, что случилось? Пожалуйста, проводите меня кто-нибудь! Прошу вас, прошу!

Мистер Боффин свел Джорджиану вниз по лестнице, усадил в экипаж и потом долго помнил эти заплаканные красные глаза и дрожащий подбородок поверх большого фартука кремового фаэтона, точно ее, как маленькую, уложили в кровать среди бела дня за какую-то детскую провинность, и вот она, жалкая, заливаясь покаянными слезами, выглядывает теперь из-под одеяла.

Когда мистер Боффин вернулся в столовую, мистер Лэмл и миссис Лэмл по-прежнему стояли у стола, каждый на своем месте.

— Я берусь, — сказал мистер Боффин, показывая им ожерелье и деньги, — вернуть все это назад, по принадлежности.

Миссис Лэмл взяла свой зонтик со столика и теперь водила им по узорной парчовой скатерки — точно так же, как по обоям в комнате мистера Твемлоу несколько дней назад.

— Надеюсь, мистер Боффин, вы не станете открывать ей глаза? — спросила она, поворачиваясь к нему, но не глядя на него.

— Нет, — ответил мистер Боффин.

— Открывать ей глаза на истинные качества ее друга, — пояснила миссис Лэмл вполголоса, но сделав ударение на последнем слове.

— Нет, — повторил он. — Может, я попытаюсь намекнуть у них дома, что ей нужен добрый, заботливый руководитель, но больше ни ее родители, ни она сама ничего от меня не услышат.

— Мистер и миссис Боффин, — снова заговорила миссис Лэмл, продолжая старательно водить кончиком зонта по узорной скатерти. — Вряд ли кто другой на вашем месте, принимая во внимание все обстоятельства, пощадил бы меня и проявил бы ко мне столько снисхождения. Вы не откажетесь принять мою благодарность?

— Кто же от нее откажется? — живо отозвалась добрая миссис Боффин.

— Тогда позвольте мне поблагодарить вас обоих.

— Софрония, — насмешливо проговорил ее супруг. — Вы, кажется, расчувствовались?

— Знаете, дорогой сэр, — перебил его мистер Боффин, — когда ты сам уважительно о ком-нибудь думаешь и когда другие думают о тебе уважительно, это очень хорошо. Если даже миссис Лэмл и расчувствовалась, ничего дурного тут нет.

— Премного вам благодарен, но пусть она сама это подтвердит.

Не говоря ни слова, миссис Лэмл по-прежнему водила зонтиком по скатерти, и лицо у нее было неподвижное, сумрачное.

— Пусть подтвердит, — повторил Альфред, — потому что я сам готов расчувствоваться, глядя, как вы, мистер Боффин, распорядились ожерельем и деньгами. Наша маленькая Джорджиана была права: три бумажки по пять фунтов лучше, чем ничего, и если продать ожерелье, на Эти деньги можно кое-что приобрести.

— Если продать, — подчеркнул мистер Боффин, пряча ожерелье в карман.

Альфред проследил алчным взглядом и за ожерельем и за банкнотами, которые тоже исчезли в боковом кармане мистера Боффина. Потом не то с раздражением, не то с издевкой посмотрел на жену. Миссис Лэмл все рисовала кончиком зонта по скатерти, но теперь в ней, видимо, происходила внутренняя борьба, нашедшая выражение в том, как глубоко она провела напоследок по завиткам узора. И тут на скатерть из ее глаз капнули слезы.

— Черт бы побрал эту женщину! — воскликнул Лэмл. — Она и на самом деле расчувствовалась!

Миссис Лэмл подошла к окну, вся сжавшись под его злобным взглядом, с минуту смотрела на улицу, потом повернулась — уже спокойная, холодная.

— До сих пор у вас не было поводов жаловаться на мою чувствительность, Альфред, и в дальнейшем таких жалоб тоже не предвидится. Значит, все то, что было сейчас, недостойно вашего внимания. На деньги, полученные здесь, мы уедем за границу?

— Вы сами это знаете. Вы знаете, что мы должны уехать.

— Так будьте уверены, что я не повезу с собой свою чувствительность. А если бы и повезла, меня не замедлили бы освободить от этого груза. Итак, я распрощусь с ней. Собственно, уже распростилась. Вы готовы, Альфред?

— Я жду вас, Софрония. Больше мне здесь нечего делать.

— Тогда пойдемте. Весьма сожалею, что задержала наш преисполненный достоинства уход.

Она вышла из комнаты, он последовал за ней. Мистер и миссис Боффин не совладали со своим любопытством и, осторожно подняв оконную раму, долго смотрели им в спину. Улица была длинная, и они шествовали по ней с гордым видом, под руку — и молчали.

Дав волю воображению, можно было бы увидеть в этой чете пристыженных мошенников, скованных невидимыми наручниками, но при более трезвой оценке они показались бы просто людьми, которые смертельно устали друг от друга, сами от себя и от всего, что есть в мире. И, повернув за угол, они как будто и на самом деле исчезли из этого мира — во всяком случае для мистера и миссис Боффин, так как старичкам больше не пришлось встречаться с супругами Лэмл.

Глава III
Золотой Мусорщик снова впадает в ничтожество

В один из тех вечеров, когда в «Приюте» должно было состояться очередное литературное чтение, мистер Боффин пообедал в пять часов, поцеловал миссис Боффин и рысцой выбежал из дому, обеими руками прижимая к груди толстую палку, которая и на этот раз нашептывала ему что-то на ухо. Сосредоточенное выражение не сходило у него с лица, будто он старался не пропустить ни слова из таинственных речей толстой палки. Это было лицо человека, вникающего в какую-то запутанную историю, и, семеня мелкими шажками по тротуару, мистер Боффин то и дело бросал на свою спутницу такие взгляды, точно ему хотелось прервать ее возгласом: «Да быть того не может!»

Мистер Боффин и его палка добежали до перекрестка, где им, видимо, предстояла встреча с кем-то, кто должен был в то же самое время появиться здесь на пути от Клеркенуэла к «Приюту». На углу они остановились, и мистер Боффин вынул из кармана часы.

— Придется подождать Венуса минут пять. Я малость поспешил.

Но Венус, будучи человеком пунктуальным, появился как раз в ту минуту, когда мистер Боффин клал часы в карман. Он ускорил шаги, увидев, что его ждут на условленном месте, и вскоре поравнялся с мистером Боффином.

— Спасибо. Венус, — сказал тот. — Спасибо, спасибо и еще раз спасибо!

За что мистер Боффин благодарил анатома, так и осталось бы неизвестным, если бы сразу же вслед за тем не последовало разъяснения:

— Прекрасно, Венус, прекрасно! С тех пор как вы побывали у меня и согласились прикинуться, будто у вас с Веггом все идет по-прежнему, я точно подпорку за собой почувствовал! Прекрасно, Венус! Спасибо, Венус! Спасибо, спасибо и еще раз спасибо!

Скромно потупив глаза, мистер Венус пожал протянутую ему руку, и они оба зашагали по направлению к «Приюту».

— Как вы думаете, Венус, когда Вегг набросится на меня, — уж не сегодня ли? — грустно спросил по пути мистер Боффин.

— Думаю, что сегодня, сэр.

— У вас есть какие-нибудь особые основания так думать, Венус?

— Да знаете ли, сэр, — ответил анатом, — на днях он опять пожаловал ко мне проверить, цел ли наш товарец — как это у него называется; и сказал, между прочим, что медлить больше нечего, надо приступать к делу в следующий же раз, как вы придете. А так как следующий ваш приход ожидается сегодня, сэр… — Со свойственной ему деликатностью мистер Венус ограничился намеком.

— Значит, вы полагаете, что сегодня он и прищемит мне нос? Так, Венус? — спросил мистер Боффин.

— Именно так, сэр.

Мистер Боффин ощупал кончик носа, точно почувствовав прикосновение руки Вегга.

— Он ужасный человек, Венус! Он страшный человек! Просто не знаю, как я все это вынесу. Вы должны помочь мне, Венус. Я на вас полагаюсь, как на человека порядочного, верного. Вы не оставите меня, Венус?

Мистер Венус подтвердил, что не оставит, и после этого мистер Боффин, судя по выражению его лица, подавленный и встревоженный, продолжал путь молча. В ответ на их звонок во дворе послышалось глухое постукиванье деревянной ноги Вегга, и когда калитка скрипнула петлями, он сам, с ключом в руках, предстал перед ними.

— Мистер Боффин? — сказал Вегг. — Давненько вас здесь не видали, сэр!

— Да, Вегг. Я был занят последнее время.

— Вот как, сэр! — воскликнул литературный человек и угрожающе фыркнул. — Гм! А я поджидал вас, сэр, поджидал, так сказать, с особым нетерпением.

— Да что вы говорите, Вегг!

— Вот то самое и говорю, сэр! И если бы вы не пожаловали сегодня, я — пропади все пропадом — заявился бы к вам завтра с утра собственной персоной. Да-с!

— Надеюсь, ничего такого не случилось, Вегг?

— Нет, мистер Боффин, ничего такого не случилось, — последовал язвительный ответ. — Что может случиться в Боффиновом «Приюте»? Входите, сэр!

Здесь тенистый приют уготован тебе,
Не на ложе из роз ты заснешь на заре.
Приходи, приходи, приходи, милый друг!
Ты придешь ли, придешь ли, придешь, милый друг?[24]

Вызывающе, нагло сверкнули глаза мистера Вегга, когда после этой вокальной цитаты он впустил своего патрона во двор и повернул ключ в замке. Вид у мистера Боффина был пришибленный, покорный. И, шагая по двору следом за ним, Вегг шепнул Венусу: «Полюбуйтесь на этого червя и баловня фортуны! Он уже повесил нос на квинту!» А Венус шепнул Веггу: «Это потому, что он все знает. Я ему все сказал, чтобы вам легче было».

Войдя в комнату, отведенную для литературных чтений, мистер Боффин положил свою палку на отведенный ему ларь, сунул руки в карманы, высоко поднял плечи, чуть не сбив с головы сдвинутую на затылок шляпу, и с тоской во взоре посмотрел на Вегга.

— Как сообщил мне мой друг и компаньон, мистер Венус, — сказал этот всесильный человек, — вам уже известно, что вы в нашей власти. Снимите шляпу, и мы приступим к делу.

Мистер Боффин движением головы стряхнул шляпу на пол, сохраняя все ту же позу и все то же грустное выражение лица.

— Начнем с того, что я буду называть вас просто Боффином, для краткости, — сказал Вегг. — Не хотите, как хотите, — воля ваша.

— Пожалуйста, Вегг, я не возражаю, — ответил мистер Боффин.

— Тем лучше для вас, Боффин. Ну-с, желаете послушать чтение?

— Нет, сегодня я что-то не расположен, Вегг.

— Расположены или нет, все равно читать вам я не собираюсь, — продолжал Вегг, блестящий замысел которого несколько потускнел после такого непредвиденного ответа. — Хватит! Довольно я на вас трудился. Не позволю какому-то мусорщику топтать меня ногами. Отказываюсь от должности наотрез, но жалованье пусть идет по-прежнему.

— Если вы так решили, Вегг, — сказал мистер Боффин, покорно прижимая руки к груди, — пусть будет по-вашему.

— И будет по-моему! — рявкнул тот. — Дальше. (Прежде чем приступить к делу, надо навести порядки здесь.) Вы подослали в «Приют» своего прислужника, который везде тут шныряет, за всеми подглядывает, все тут разнюхивает, сопляк этакий!

— Когда я посылал его сюда, у него насморка не было, — сказал мистер Боффин.

— Боффин! — вскричал Вегг. — Я вас предупреждаю — со мной шутки плохи!

Но тут мистер Венус вступился за мистера Боффина, заметив, что тот, по всей вероятности, истолковал слова мистера Вегга буквально, поскольку и сам он, Венус, только сейчас понял, что мистер Вегг выражался фигурально, а вначале ему показалось: уж не страдает ли вышеупомянутый прислужник каким-то недугом или дурной привычкой, лишающей общение с ним всякой приятности.

— Как там ни крути и как ни верти, — сказал мистер Вегг, — а его сюда подослали, и он торчит здесь безвыходно. Так вот, я этого не потерплю. И следовательно, от Боффина требуется перво-наперво, чтобы он призвал его сюда и велел ему убираться подобру-поздорову.

Тем временем ничего не подозревающий Хлюп проветривал свои многочисленные пуговицы у всех на виду, посреди двора. Мистер Боффин растерянно помолчал минуту, потом поднял оконную раму и поманил его.

— От Боффина требуется, чтобы он, — продолжал Вегг, подбоченившись и склонив голову набок, точно грозный обвинитель, допекающий свидетеля, — чтобы он уведомил своего прислужника, что хозяин здесь я.

И когда сверкающий пуговицами Хлюп вошел в комнату, мистер Боффин, безропотно покоряясь приказанию, сказал:

— Хлюп, друг мой, здесь хозяин мистер Вегг. Он не хочет тебя держать, и тебе придется уйти отсюда.

— Раз и навсегда! — строго заявил мистер Вегг.

— Раз и навсегда, — повторил мистер Боффин.

Хлюп разинул рот, уставился на них во все глаза и во все пуговицы, но Сайлас Вегг тут же, без малейшего промедления, вывел его во двор, взяв за плечи, вытолкнул на улицу и запер за ним калитку.

— Вот теперь атмосфера сразу разрядилась, человеку есть чем дышать, — сказал он, перенося через порог свою деревянную ногу и утирая платком лицо, несколько покрасневшее с натуги. — Мистер Венус, сэр, возьмите стул. Боффин, вы тоже можете сесть.

Не вынимая рук из карманов, мистер Боффин присел на самый кончик ларя, весь сжался и устремил на всесильного Вегга заискивающий взгляд.

— Этот джентльмен, — сказал Сайлас, показывая на Венуса. — этот джентльмен, Боффин, угощал вас подслащенной водицей, чего я делать не намерен. Но ему не приходилось, как мне, влачить на себе Римское ярмо и от него никто не требовал, чтобы он поставлял вашей ненасытной утробе разных скупцов и скряг.

— Дорогой мой Вегг, я не предполагал… — начал было мистер Боффин, но Сайлас перебил его на полуслове:

— Придержите язык, Боффин! Отвечайте, только когда вас спрашивают. Этого вам будет вполне достаточно. Итак, вас уже известили, что вы присвоили себе некое имущество, не имея на то ни малейшего права? Известили вас или нет?

— Да, так мне говорил Венус, — ответил мистер Боффин, ища взглядом поддержки у анатома.

— Так говорю вам я! — отрезал Сайлас. — Теперь глядите, Боффин, — вот моя шляпа, вот моя палка. Посмейте только не посчитаться со мной, и я, вместо того чтобы заключить с вами сделку, надену вот эту шляпу, возьму в руки вот эту палку и пойду договариваться с законным наследником. Ну-с, каков будет ваш ответ?

— Мой ответ будет таков, — сказал мистер Боффин, в волнении подавшись всем телом вперед и положив руки на колени. — Мой ответ будет таков, что я готов считаться с вами, Вегг. Так я говорил и Венусу.

— Совершенно верно, сэр, — подтвердил Венус.

— Вы слишком уж мягки, угощаете нашего приятеля подслащенной водицей, сударь! — упрекнул его Сайлас, осудительно покачав своей деревянной башкой. — Значит, Боффин, вы горите желанием заключить с нами сделку? Прежде чем отвечать, вспомните про мою шляпу, а также про мою палку.

— Да, Вегг, я не отказываюсь от сделки с вами.

— «Не отказываюсь» — этого мало. Такого ответа я не приму. Вы желаете заключить с нами сделку? Вы испрашиваете моего милостивого разрешения на то, чтобы заключить сделку с нами? — Мистер Вегг снова подбоченился и склонил голову набок.

— Да.

— Что «да»? — крикнул неумолимый Вегг. — Одного «да» мало! Мне подавайте все полностью!

— Боже мой! — воскликнул горемычный старик. — До чего вы меня довели! Да! Я испрашиваю вашего милостивого разрешения на то, чтобы заключить сделку, если документ у вас вполне правильный.

— На этот счет можете не сомневаться, — сказал Сайлас, вытягивая шею. — Собственными глазами во всем убедитесь. Документ вам покажет мистер Венус, а я буду вас держать в это время. Далее, вы хотите знать, каковы наши условия? А именно размеры денежного вознаграждения и самую суть договора? Кого я спрашиваю, вас или нет?

Мистер Боффин не сразу нашелся что ответить.

— Боже мой! — снова воскликнул горемычный старик. — До чего вы меня довели — просто ум за разум заходит! Куда такая спешка? Будьте любезны, Вегг, скажите, какие ваши условия.

— Слушайте, Боффин, — ответил Сайлас. — Слушайте внимательно, потому что это самые божеские условия, и на другие я не пойду. Вы присовокупите вашу гору мусора (ту маленькую, что все равно вам отойдет) к прочему имуществу, потом разделите все наследство на три части, одну часть оставите себе, а от двух других откажетесь в нашу пользу.

Взглянув на вытянувшуюся физиономию мистера Боффина, мистер Венус скривил рот на сторону, ибо он не ожидал такого грабительского запроса.

— Стойте, Боффин, — продолжал Вегг. — Это еще не все. Вы уже успели порастрясти денежки — потратили кое-что на себя. Я этого не потерплю. Вы купили дом. За него мы с вас вычтем.

— Вы меня разорите, Вегг, — слабо запротестовал мистер Боффин.

— Стойте, Боффин, это еще не все. Вы оставите горы мусора на мое попечение до тех пор, пока их не свезут отсюда. Если там обнаружатся какие-нибудь ценности, ведать ими буду я. Затем вы предъявите контракт на продажу мусора, чтобы мы знали до последнего пенни, на какую сумму он заключен, а также составите подробную опись всего остального имущества. Когда горы мусора сровняют с землей, тогда мы произведем окончательный расчет.

— Ужасно, ужасно, ужасно! Я кончу жизнь в работном доме! — воскликнул Золотой Мусорщик, схватившись за голову.

— Стойте, Боффин, это еще не все. Вы, не имея на то никакого права, вечно копались тут во дворе. Вас заставали тут во дворе за этим занятием. Две пары глаз, которые сейчас смотрят вам в лицо, видели, как вы откопали здесь голландскую флягу.

— Она моя собственная, Вегг! — взмолился мистер Боффин. — Я сам ее туда зарыл.

— Что в ней было, Боффин? — вопросил Сайлас.

— Ни золота не было, ни серебра, ни ценных бумаг, ни бриллиантов, — словом, ничего такого, что можно обратить в деньги, Вегг. Клянусь вам честью!

— Мистер Венус, — сказал Вегг, с многозначительным и самодовольным видом глядя на своего компаньона. — Будучи готовым к уклончивому ответу этого мусорщика, я набрел на одну мысль, которую, надеюсь, вы тоже поддержите. За эту флягу мы взыщем с мусорщика тысячу фунтов.

Мистер Боффин громко застонал.

— Стойте, Боффин, это еще не все. У вас в услужении находится некий проныра и фискал по имени Роксмит. Пока мы не закончим своих дел, ему здесь не место. Его надо уволить.

— Роксмит уже уволен, — глухо проговорил мистер Боффин, закрыв лицо руками и покачиваясь всем телом взад и вперед.

— Уволен? — изумился Вегг. — Ну что ж, Боффин, тогда это все.

Так как горемычный старик продолжал покачиваться взад и вперед и время от времени издавал стоны, мистер Венус стал уговаривать его мужественно снести удар судьбы, а самое главное, не спеша, исподволь привыкать к своему новому положению. Но об этом самом главном Сайлас Вегг как раз и слышать не захотел. «Да или нет, и никаких проволочек!» — Упрямец твердил этот девиз, грозя кулаком мистеру Боффину и угрожающе постукивал своей деревяшкой по полу.

Под конец мистер Боффин взмолился, чтобы ему дали возможность передохнуть хоть четверть часа и употребить это время на освежительную прогулку по двору. Мистер Вегг оказал такую милость с большой неохотой, и то лишь при условии, что он будет сопровождать мистера Боффина, так как тот, предоставленный самому себе, чего доброго откопает что-нибудь в мусоре. Вряд ли мусорным кучам приходилось осенять своей тенью более нелепое зрелище, чем то, что являли собой мистер Боффин, в полном смятении духа семенивший мелкими шажками по двору, и мистер Вегг, который вприпрыжку еле поспевал за своей жертвой и жадно следил, не глянет ли она туда, где таятся несметные сокровища. Когда положенные четверть часа истекли, мистер Вегг приковылял к финишу, запыхавшись и окончательно выбившись из сил.

— Ну, что тут поделаешь! — С этими словами мистер Боффин в отчаянии упал на ларь и так глубоко засунул руки в карманы, точно они у него были бездонные. — Зачем мне прикидываться, будто я могу тягаться с вами, когда тут ничего не поделаешь! Принимаю все ваши условия, только покажите мне этот документ, я хочу его видеть!

Вегг, которому не терпелось заклепать гвоздь, уже вогнанный по самую шляпку, заявил, что не пройдет и часа, как Боффину все покажут. Взяв его с этой целью под конвой, мистер Вегг нахлобучил ему шляпу на голову и вывел под руку во двор, тем самым утвердив свою власть над душой и телом этого горемыки, точно его злой гений, принявший видимую форму, равной которой по нелепости и мрачности не было даже в собрании редкостных уродцев мистера Венуса. Белобрысый анатом следовал за ними по пятам, будто и на самом деле служа подпоркой мистеру Боффину, по крайней мере в физическом смысле, так как подпереть его морально ему до сих пор не представилось возможности. Мистер Боффин быстро семенил по тротуару и то и дело приводил Сайласа Вегга в столкновение с прохожими, уподобляясь собаке нищего слепца, не очень-то внимательно исполняющей обязанности поводыря.

Таким образом они добрались до заведения мистера Венуса, и, надо сказать, в довольно разгоряченном состоянии. Особенно ярко пылала физиономия у мистера Вегга, который, стоя посреди тесной лавки, первые несколько минут не мог выговорить ни слова, а все только отдувался и вытирал голову носовым платком.

Тем временем мистер Венус, предоставивший лягушкам доводить свою дуэль до конца при свечах к вящему удовольствию прохожих, прикрыл окно ставнями. Когда же в лавке наступил уютный полумрак и дверь была заперта на крючок, он сказал обливающемуся потом Сайласу:

— Теперь можно предъявить документ. Как вы полагаете, мистер Вегг?

— Не торопитесь, сэр, — ответила эта достойнейшая личность. — Не торопитесь. Сделайте одолжение, подвиньте вон тот ящик, где, как вы когда-то говорили, у вас хранится разное. Подвиньте его на середину лавки, поближе ко мне.

Мистер Венус так и сделал.

— Хорошо, — сказал Сайлас, озираясь по сторонам. — Оч-чень хорошо! Теперь, сэр, сделайте одолжение и подайте мне вон тот стул, а я поставлю его на ящик.

Венус подал ему стул.

— Ну-с, Боффин, — сказал Вегг, — влезайте туда и садитесь.

Мистер Боффин поднялся на это возвышение, точно с него должны были писать портрет, или подвергать его гальванизации, или посвящать в масоны[25], словом, причинять ему какие-то неприятности, и сел на стул.

— Ну-с, мистер Венус, — сказал Сайлас, снимая куртку, — когда я обхвачу нашего приятеля сзади поперек туловища и прижму к спинке стула, можете показать ему то, чего он так добивается. Если вы будете держать в одной руке это самое, а в другой свечку, он прекрасно все прочитает.

Мистер Боффин, видимо, хотел воспротивиться таким предупредительным мерам, но был вынужден покориться обстоятельствам, ибо Вегг тут же обхватил его сзади. Венус показал ему документ, и он стал медленно читать его вслух — так медленно, что мистер Вегг, державший его вместе со стулом, точно борец своего противника, снова зашелся от натуги.

— Венус, скажите, когда положите бумагу на место, — с трудом выговорил он. — Мочи моей больше нет.

Наконец документ спрятали, и Вегг, который занимал последние несколько минут такое неудобное положение, какое можно сравнить только с положением очень настойчивого человека, безуспешно старающегося стать на голову, тяжело отдуваясь, повалился на скамью. Что касается мистера Боффина, то он даже не попытался слезть со своего постамента и сидел там, скорбно опустив голову.

— Ну-с, Боффин, — сказал Вегг, как только дар речи вернулся к нему. — Теперь вам все ясно.

— Да, Вегг, — чуть слышно ответил мистер Боффин. — Теперь мне все ясно.

— Сомнений у вас больше нет, Боффин?

— Нет, Вегг, нет. Какие там сомнения, — последовал грустный ответ.

— Ну так вот, смотрите, — сказал Вегг. — Чтобы все условия выполнялись свято. Мистер Венус, если, ради столь знаменательного события, у вас в доме отыщется что-нибудь покрепче китайского чая, я на правах дружбы позволю себе напроситься на угощение.

Вняв напоминанию о законах гостеприимства, мистер Венус поставил на стол бутылку рома. На вопрос: «Будете разбавлять, мистер Вегг?», этот джентльмен благодушно ответил: «Нет, сэр, пожалуй, не буду. Ради столь знаменательного события следует отдать предпочтение горлодеру».

Отказ мистера Боффина от рома и возвышенное положение, которое он занимал, могли только способствовать тому, чтобы к нему обращались с вопросами. Приложившись к стаканчику, Вегг бесцеремонно оглядел его с головы до ног и произнес громким голосом:

— Боф-фин!

— Слушаю, Вегг, — ответил тот, со вздохом отвлекаясь от своих мыслей.

— Я не упомянул еще об одном условии, потому что эта мелочь сама собой разумеется. За вами нужен глаз да глаз. Придется взять вас под наблюдение.

— Я не совсем понимаю…

— Ах, не понимаете? — язвительно повторил Вегг. — Куда же девалась ваша смекалка, Боффин? Так вот, имейте в виду — пока мусор оттуда не вывезли и пока мы не завершим нашей сделки, ответственность за все имущество лежит на вас. И отвечать вам придется передо мной. Мистер Венус тот поит вас подслащенной водицей, так я займусь вами сам.

— Я сейчас сидел и думал, — с тоской в голосе проговорил мистер Боффин, — думал о том, что мне придется держать все это в тайне от моей старушки.

— О чем это вы — о разделе имущества? — осведомился Вегг, наливая себе третий стаканчик горлодера, ибо второй был уже выпит.

— Да. Если из нас двоих моя старушка умрет первая, пусть, бедняжка, так и думает до конца дней своих, что наследство все еще мое и я расходую его бережно.

— Сдается мне, Боффин, — сказал Вегг, с проницательным видом покачивая головой и так коряво подмигивая, будто веко у него было деревянное, — сдается мне, что вы отыскали это в какой-нибудь книжке про какого-нибудь старикашку, который слыл скрягой и прикидывался, будто денег у него куры не клюют. Впрочем, меня это не касается.

— Неужели вы не понимаете, Вегг? — жалобно проговорил мистер Боффин. — Неужели вы не понимаете? Моя старушка так привыкла к тому, что мы богаты. Для нее это будет тяжелым ударом.

— Нечего тут понимать! — вскипел Вегг. — Ваша доля будет ничуть не меньше моей. Чем вы лучше меня?

— Кроме того, — мягко продолжал мистер Боффин, — моя старушка честных правил.

— А она чем лучше меня? Я тоже честных правил! — осадил его Вегг.

Этот пункт переговоров, видимо, вывел мистера Боффина из терпения, но все же он сдержался и сказал более или менее покорно:

— Все-таки, Вегг, от моей старушки это надо скрыть.

— Ну, что ж, хотите скрыть, так скрывайте, — проговорил Вегг пренебрежительно, но, видимо, боясь испортить дело отказом. — Уж от меня-то она ничего не узнает, а я и без того не выпущу вас из-под моего строгого надзора. И я ведь ничем не хуже вас, даже лучше. Приглашайте меня к обеду. И вообще я буду захаживать к вам запросто. Небось раньше вы с вашей старушкой не гнушались мной, когда я помогал вам уплетать телятину и пироги. А кто здесь жил до вас? Мисс Элизабет, Маленький мистер Джордж, тетушка Джейн и дядюшка Паркер — вот кто жил!

— Побольше спокойствия, мистер Вегг, побольше спокойствия, — воззвал к нему Венус.

— То есть побольше подслащенной водицы, сэр? — огрызнулся тот несколько заплетающимся языком. — Я взял его под надзор, и я буду надзирать за ним!

И перед флотом Нельсон рек:
«Пусть этот честный человек
Почтет за долг караулить Боффина!»[26]

Боффин! Я провожу вас домой.

Мистер Боффин покорно слез с возвышения и отдался в руки Сайласа, предварительно дружески пожав руку мистеру Венусу. Надзиратель и поднадзорный снова вышли на улицу и через некоторое время остановились у особняка мистера Боффина.

Но даже тут, когда мистер Боффин попрощался со своим стражем и отпер дверь собственным ключом и осторожно притворил ее за собой, — даже тут всемогущему Сайласу понадобилось еще раз убедиться, насколько сильна только что обретенная им власть.

— Боф-фин! — крикнул он в замочную скважину.

— Да, Вегг? — послышалось из той же замочной скважины.

— Выходите. Покажитесь мне еще раз. Дайте поглядеть на себя.

Мистер Боффин, — о, как низко пал он с высот блаженного неведения! — покорно отворил дверь.

— Так! Ну, теперь можете идти и ложиться спать, — сказал Вегг, осклабившись.

Не успела дверь затвориться, как он опять позвал в замочную скважину:

— Боф-фин!

— Да, Вегг?

На этот раз Сайлас ничего не сказал и только изобразил посредством пантомимы, как он прищемит нос мистеру Боффину, который стоял по ту сторону двери, нагнувшись к замочной скважине. Потом он беззвучно рассмеялся и заковылял домой.

Глава IV
Тайный брак

Однажды ранним утром, торопясь отнюдь не в контору, херувимчик-папа поднялся с постели осторожно, тихонько, чтобы не разбудить величественной мамы, покоившейся рядом с ним. У папы было назначено в этот день важное свидание с обворожительной женщиной.

Однако папа и обворожительная женщина не собирались выходить из дому вместе. Белла встала около четырех часов утра, а шляпки на ней до сих пор почему-то не было. Она поджидала папу на лестнице — точнее, сидя на верхней ступеньке, и, видимо, поджидала его только для того, чтобы поскорее выпроводить из дому.

— Завтрак готов, сэр, — шепнула она папе, крепко обнимая его. — Вам остается только поскорее все съесть и все выпить и пуститься наутек. Как ты себя чувствуешь, папа?

— Насколько я могу судить, ничуть не лучше взломщика, который еще новичок в деле и торопится поскорее унести ноги, покуда его не застигли на месте преступления.

Беззвучно рассмеявшись, Белла подхватила папу под руку и на цыпочках повела его вниз, в кухню, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы приложить указательный палец сначала к своим розовым губкам, а потом к губам папы, по излюбленному ею способу целовать его.

— Ну, а как ты-то себя чувствуешь, друг мой? — спросил Р. У., когда Белла подала ему завтрак.

— Я радуюсь, папочка, что прорицатель не ошибся и что наш хороший маленький человечек ведет себя так, как было предсказано.

— Гм! Хороший маленький человечек — только он один? — воскликнул Р. У.

Белла наложила еще одну печать на папины губы, потом опустилась на колени рядом с ним и сказала:

— Слушайте, сэр! Если вы сегодня станете у черты вместе со мной, как вы думаете, что вам за это будет? Что обещано в награду тому, кто покажет себя молодцом при некоторых известных вам обстоятельствах?

— Забыл, мое сокровище, честное слово, забыл. Нет, кажется, помню! Уж не об этих ли прелестных локонах шла у нас речь? — И он ласково провел рукой по ее волосам.

— В самом деле, не о них ли! — воскликнула Белла, притворно надув губки. — Вот это мне нравится! Да будет вам известно, сэр, что прорицатель с радостью заплатил бы пять тысяч гиней (если бы это было ему по карману, чего, увы! о нем сказать нельзя) за тот прелестный локон, который я отрезала для вас! Вы, сэр, даже вообразить себе не можете, сколькими поцелуями он осыпал ту жалкую (по сравнению с вашей) прядку, что я отрезала ему. И он носит мой подарок на груди — да! Ближе к сердцу! — Белла несколько раз кивнула: — У самого сердца. Но так и быть, вы сегодня пай-мальчик и другого такого пай-мальчика не сыщешь во всем белом свете, и за это я награжу вас цепочкой, сплетенной из моих волос, и надену ее вам на шею собственноручно.

Когда папа наклонил голову, она немножко прослезилась, а потом сказала, предварительно утерев слезы о его белую жилетку и рассмеявшись над несуразностью такого поступка:

— Теперь, папочка, я возьму тебя за руки, сложу их ладонями вместе, а ты повторяй следом за мной: «Моя маленькая Белла…»

— Моя маленькая Белла, — повторил папа.

— Я тебя очень люблю…

— Я тебя очень люблю, моя дорогая, — сказал папа.

— От себя ничего добавлять не полагается, сэр. Ведь в церкви вы повторяете только то, что говорит священник, так и тут: будьте добры следовать за мной.

— «Мою дорогую» беру назад, — сказал папа.

— Вот богобоязненный мальчик! Ну, дальше: ты всегда была…

— Ты всегда была… — повторил папа.

— …злющей…

— Неправда, — сказал папа.

— …злющей (слышите, сэр?). Злющей, капризной, привередливой, неблагодарной дрянью. Но будем надеяться, что теперь ты исправишься, и я благословляю и прощаю тебя. — Тут она забыла, что папе надо повторять все это, и кинулась ему на шею. — Папочка! Если бы кто знал, сколько я сегодня думала о нашей первой встрече со старым мистером Гармоном — помнишь, ты мне рассказывал, как я тогда топала ногами, ревела и колотила тебя этим ненавистным капором! Родной мой! У меня теперь такое чувство, будто я с самого рождения только и знала, что топать ногами, реветь и колотить тебя своими отвратительными капорами!

— Вздор, моя дорогая! А что до капоров, то капоры у тебя всегда были очень миленькие, потому что шли к тебе или, может, ты сама к ним шла, не знаю, но так всегда было, сколько я тебя помню.

— Бедненький мой папа! А когда колотят капором, это больно? — покаянным тоном спросила Белла, что не помешало ей фыркнуть, как только она представила себе это зрелище.

— Нет, дочка. Муха и та не почувствует.

— Но я, наверно, хотела сделать тебе больно, иначе незачем было и колотить, — сказала Белла. — Папа, а за ноги я тебя щипала?

— Так, слегка, душенька. А знаешь, не пора ли мне…

— Пора, пора! — воскликнула Белла. — Если я не перестану болтать, тебя, чего доброго, сцапают тут. Беги, папа, беги!

Осторожно, на цыпочках, они поднялись по ступенькам, Белла так же осторожно отомкнула запор на двери, и, получив на прощанье крепкий поцелуй, папа вышел из дому. Отойдя на несколько шагов, он оглянулся; тогда Белла послала ему воздушный поцелуй и выставила ножку, показывая воображаемую черту.

Он сделал то же самое, подтвердил, что все помнит, и быстро зашагал дальше.

Час-другой Белла задумчиво бродила по садику около дома, а потом, поднявшись в спальню, где мирно почивала неукротимая Лавви, надела, казалось бы простенькую, но тем не менее коварную по своему изяществу шляпку, еще накануне сделанную ее собственными руками.

— Я пойду погулять, Лавви, — сказала она, нагибаясь и целуя сестру. Неукротимая быстро повернулась на другой бок, пробормотала, что вставать еще рано, и, не очнувшись как следует, снова погрузилась в сон.

Полюбуйтесь теперь на Беллу! Полюбуйтесь, как эта девушка, милее которой не видело даже летнее солнце, легкой походкой идет по улице! Полюбуйтесь на папу, который поджидает Беллу, спрятавшись за водокачку, по меньшей мере в трех милях от своего родного дома! Полюбуйтесь на Беллу и папу, когда они садятся на первый пароход, направляющийся ранним утром из Лондона в Гринвич!

Кто-нибудь ждет их в Гринвиче? Весьма возможно. Во всяком случае, мистер Джон Роксмит появился на пристани почти за два часа до того, как покрытый угольной (а для него золотой) пылью маленький пароходик начал разводить пары в Лондоне. Весьма возможно. Во всяком случае, мистер Джон Роксмит выказал явное удовлетворение, увидев их на борту этого пароходика. Весьма возможно. Во всяком случае, Белла, едва ступив на берег, как ни в чем не бывало взяла мистера Джона Роксмита под руку, и они пошли с пристани в облаке такого счастья, что оно подняло с земли одного угрюмого, как сыч, старого инвалида[27] и отправило его следом за ними на разведку. Обе ноги были деревянные у этого старого инвалида, и за минуту до того, как Белла сошла с парохода и продела свою доверчивую руку под локоть Роксмита, единственный смысл существования заключался для этого старого сыча в табаке, да и в нем вечно была нехватка. Выбросило на сушу старого сыча, и сидел он, увязнув по самый бушприт в тине, когда Белла в один миг сняла его с мели и пустила в плаванье.

Скажи, несущийся впереди херувим-папаша, к какой цели мы держим курс прежде всего? Таким или подобным ему вопросом задался старый сыч, с любопытством вытянув шею и будто даже стараясь привстать на цыпочки на своих деревяшках, лишь бы не упустить Р. У. из виду в толпе. Но, как вскоре же выяснилось, цель в данном случае была одна-единственная: херувим-папаша несся прямо к гринвичской церкви повидаться со своими сородичами.

Да, с сородичами, ибо старый сыч, воспринимавший чуть ли не все события в жизни как помеху при жевании табака, который в таких случаях забивал ему весь рот, не мог не подметить фамильного сходства между херувимами с церковных карнизов и херувимом в белом жилете. Его деревянным лапам, вероятно, поддавали жару смутные воспоминания о праздничных открытках в день святого Валентина[28] с ангелочками, которые, будучи одеты гораздо более легкомысленно (для нашего-то климата, славящегося своей переменчивостью!), вели влюбленных к алтарю. Как бы там ни было, но он снялся с якоря и пустился в погоню за нашими героями.

Итак, херувим, сияя улыбками, выступал первым, Белла и Джон Роксмит шли позади, а старый сыч липнул к ним, как смола. Уже много, много лет лишенная крыльев душа старого сыча только и звала, что присматривать за его деревянными ногами, но вот Белла привезла ей на пароходе новые крылья, и теперь она снова взмахнула ими, как встарь.

Даже попутный ветер счастья не мог придать старому сычу поворотливости, но он догадался взять наперерез к церкви и начал отстукивать своими деревяшками, точно колышками в криббедже[29]. Когда же сумрак церковного портала поглотил тех, за кем велась погоня, победоносный старый сыч оказался тут как тут и тоже скрылся в сумраке. Но к этому времени страх, как бы их не застигли врасплох, достиг у херувимоподобного родителя наивысшей степени, и если бы не две деревянные ноги, на которых передвигался старый сыч, нечистая совесть могла бы подсказать херувиму, что это не какой-то там инвалид, а его, Р. У., величавая супруга, переряженная, прибыла в Гринвич, в карете, заложенной грифонами, точно злая волшебница на крестины принцессы, и теперь наколдует что-нибудь страшное во время бракосочетания. И в самом деле, у него были основания, чтобы на минуту побелеть как полотно и шепнуть Белле:

— Кто это там? Неужели твоя мама? — что относилось к загадочному шороху в дальнем углу церкви, по соседству с органом, и чьим-то осторожным шагам, которые, впрочем, тут же и утихли и больше не слышались, хотя мы-то еще услышим о них в нашем правдивом отчете об этом венчании.

Кто ныне обручается друг другу? — Я, Джон, и я, Белла. Кто отдает невесту в супружество? — Я, Р. У. А теперь, старый сыч, поскольку Джон и Белла стали мужем и женой, считай обряд венчания законченным и уноси свои деревяшки из храма. Примерно то же самое сказал и священник, обращаясь, как положено по требнику, к прихожанам, представленным в данном случае особой вышеупомянутого сыча.

Церковный портал, на веки вечные поглотивший Беллу Уилфер, уже не мог освободить эту девушку и вместо нее выпустил на залитую веселым солнцем улицу миссис Джон Роксмит. Долго, долго стоял на ступеньках старый сыч, будто в чаду глядя вслед прелестной новобрачной, и у него было странное чувство, что все это приснилось ему во сне.

А Белла вскоре вынула из кармана маленький конверт и прочла вслух папе и Джону письмо, точную копию которого мы приводим здесь:

«Милая мама!

Надеюсь, ты не рассердишься на то, что я, счастливица, вышла замуж за мистера Джона Роксмита, который горячо любит меня, и если я заслуживаю такую любовь, то разве лишь тем, что сама люблю его всем сердцем. Я решила не говорить о нашей свадьбе заранее, чтобы дома не вышло каких-нибудь неприятностей. Пожалуйста, расскажи обо всем этом папочке. И передай мой поцелуй Лавви.

Любящая тебя дочь Белла (P.S. — Роксмит)».

Вслед за тем Джон Роксмит приклеил на Беллино письмо физиономию королевы (когда же еще ее королевское величество выглядела такой милостивой, как в это благословенное утро!). Белла сбегала в почтовую контору и, вернувшись, весело сказала:

— Ну, папочка, теперь ты спасен, и никто не съест тебя живьем.

Первое время папа, совесть которого была потревожена до самых глубин, не надеялся на свое спасение, и ему то и дело мерещились величественные матроны, притаившиеся в засаде под совершенно безобидными деревьями гринвичского парка, или же казалось, будто некий грозный лик, повязанный хорошо известным ему платком, сурово взирает на него из окна обсерватории, где столпы Королевского астрономического общества ведут еженощное наблюдение за мерцающими звездами. Но минуты бежали одна за другой, и поскольку миссис Уилфер так и не появилась во плоти, он несколько приободрился и с весельем в сердце и разгоревшимся аппетитом направил свои стопы к коттеджу мистера и миссис Джон Роксмит в Блэкхизе, где их ждал завтрак.

Скромный маленький коттедж, но как в нем светло и чисто, и какой прелестный завтрак сервирован на белоснежной скатерти! Прислуживала за столом, порхая как летний ветерок, молодая девица — вся розовая, вся в лентах. Девица эта поминутно заливалась румянцем (будто не Белла, а она сама только что вышла замуж) и в то же время утверждала власть прекрасного пола над Джоном и папой, как бы говоря им своей ликующей, восторженной суетней: «Вот, джентльмены, что со всеми вами бывает, когда вы попадаетесь к нам на расправу!» Эта самая молодая девица была Беллина служанка, и она вручила своей хозяйке связку ключей от самых разнообразных сокровищ, как то: специй, маринадов, варений, солений, и после завтрака все занялись их осмотром, причем Белла заявила, что «папа должен отведать всего понемножечку, Джон, не то счастья не будет», и тогда папе насовали полон рот всяких вкусных вещей, и он не знал, что со вcем этим делать.

А потом — вот они все трое в экипаже. Чудесная поездка, чудесная прогулка среди цветущего вереска. И вдруг — полюбуйтесь-ка! Все тот же старый сыч сидит на лужайке, вытянув перед собой свои деревянные ноги и, видимо, размышляя о коловращении жизни. И удивленная Белла весело говорит ему: «А-а! Еще раз здравствуйте! Какой же вы славный старичок!» На что старый сыч отвечает следующее: сегодня утром ему довелось присутствовать при ее венчании, красавица моя, и если на него не рассердятся за такую смелость, он хочет пожелать ей счастья, самого попутного из всех попутных ветров и безоблачной погоды. И потом, крикнув на всякий случай «ура!», он взгромоздился на свои деревяшки, снял шляпу и стал навытяжку с галантностью настоящего моряка — надежной опоры нашей страны.

Приятно было смотреть на этого старого морского волка, когда он стоял посреди цветущего луга и размахивал своей плоской шляпой, а ветер ерошил ему жиденькие, седые волосы, точно Белла и впрямь пустила его в плаванье по синим морским волнам. «Милый старенький инвалид, — сказала Белла, — я так счастлива, что мне хочется и вас осчастливить». И старый сыч ответил ей: «Допустите меня к ручке, прелесть моя, и ваше желание исполнится». И оно исполнилось ко всеобщему удовлетворению, и если в тот день старый сыч не залил за галстук, а следовательно, не оскорбил ревнителей трезвости в их лучших чувствах, то это было отнюдь не потому, что у него не хватало средств на выпивку.

Но гвоздем дня оказался свадебный обед, ибо, знаете, что задумали молодожены? Они задумали устроить этот обед в той самой комнате той самой гостиницы, где папа когда-то пировал с обворожительной женщиной! Белла села между папой и Джоном и, уделяя им обоим внимание по возможности поровну, все же сочла нужным напомнить папе (в отсутствие лакея), что отныне он уже не сможет называть ее своей обворожительной женщиной.

— Я сам это знаю, друг мой, — ответил херувим, — и с радостью отступаюсь от тебя.

— С радостью, сэр? А я-то думала, что разобью вам сердце!

— И разбила бы, друг мой, если бы я потерял тебя навеки.

— Но ты же знаешь, что этого никогда не будет! Ведь знаешь, мой бедный папочка? Теперь ты обзавелся новым родственником, только и всего. И этот родственник будет любить и почитать тебя не меньше, чем я сама, потому что он любит меня, а ты мой отец. Ведь ты знаешь это, мой миленький папочка? Смотри! — Белла приложила пальчик сначала к своим губам, потом к папиным, потом опять к своим и, наконец, к губам мужа. — Вот, папа. Теперь между нами троими заключен союз!

Появление обеда помешало одному из очередных исчезновений Беллы — помешало весьма серьезно, так как обед был подан под надзором величественного джентльмена в черном облачении и белом галстуке, походившего на священника гораздо больше, чем священник в том храме, и, может быть, даже поднявшегося на более высокое место в англиканской церкви — чуть ли не на самую колокольню. Этот священнослужитель, совещаясь вполголоса с Джоном Роксмитом относительно пунша и вин, склонил к нему голову, будто снизойдя до папистского обряда тайной исповеди, когда же Джон сказал что-то такое, что не встретило его сочувствия, потемнел лицом и принял укоризненный вид — того и гляди наложит эпитимию на грешника!

Какой это был обед! Все виды рыб, что плавают в море, бесспорно приплыли сюда, на стол, и если среди них не удавалось обнаружить родичей тех разноцветных рыбок, которые бормотали нечто невнятное в 1001 ночи (наподобие наших министров, выступающих в палате общин), а потом спрыгнули со сковороды, то это объяснялось лишь тем, что все они стали одного цвета, ибо их запекли в тесте заодно с уклейкой. И все блюда, приправленные Блаженством (которое не всегда имеется в Гринвиче), казались одно лучше другого, а золотистые вина были разлиты по бутылкам еще в золотом веке и сберегли свою игру до сегодняшнего дня.

Но самое лучшее во всем этом было то, что Белла, Джон и херувим заключили между собой договор: ни в коем случае не выдавать, какое событие они сегодня празднуют. Впрочем, надзирающему за обедом священнослужителю, архиепископу Гринвичскому, все было известно, причем с такой достоверностью, как будто он сам совершал бракосочетание. И величественный вид, с которым его милость без всякого зова примкнул к их договору и всячески подчеркивал, что прислугу не следует посвящать в него, придал еще большую парадность этому пиршеству.

Среди официантов был один простоватый щупленький юнец на тонких ножках, еще не постигший всей премудрости своего ремесла и с душой явно романтического склада, да к тому же по уши (чтобы не сказать безнадежно) влюбленный в какую-то девицу, не подозревающую о его достоинствах. Несмотря на простодушие, этот наивный юноша не мог не учуять истинного положения дел, но ограничивался при исполнении своих обязанностей тем, что с томным видом стоял у буфета, восхищенно поглядывая на Беллу, когда ей ничего не требовалось, и опрометью кидаясь к ней, когда она требовала что-нибудь. Но его милость, архиепископ, то и дело вставлял своему подчиненному палки в колеса, оттирал его локтем в самые выигрышные моменты, давал унизительные поручения, как, например, принести растопленного масла, и когда тому удавалось заполучить в свои руки какое-нибудь стоящее блюдо, сам завладевал им и приказывал юнцу отойти в сторону.

— Вы уж извините этого молодого человека, сударыня, — внушительным голосом проговорил архиепископ. — Его держат здесь на испытании, и он у нас долго не продержится.

Это побудило Джона Роксмита заметить как бы невзначай:

— Белла, душенька, наше сегодняшнее празднество удалось лучше прошлогодних, и мы и впредь будем справлять годовщину нашей свадьбы здесь.

На что Белла ответила, сделав в высшей степени неудачную попытку принять вид солидной замужней женщины:

— Да, ты прав, милый.

Тут архиепископ Гринвичский солидно кашлянул, чтобы привлечь внимание своего причта, состоявшего из трех человек, и зорко глянул на каждого по очереди, как бы говоря:

— Призываю вас именем господа бога принять сие на веру.

Далее он собственноручно подал на стол десерт, что гости должны были истолковать следующим образом: «Пришло время, когда мы сможем обойтись без услуг этих ничтожеств, не удостоенных нашего доверия», — и удалился бы с полным достоинством, если бы этому не воспрепятствовал отчаянный поступок, мысль о котором могла родиться только в затуманенном мозгу принятого на испытание юноши. Найдя, как на грех, в недрах гостиницы букетик флердоранжа, он, никем не замеченный, приблизился с ним к столу и поставил его в миске для омовения пальцев возле прибора Беллы. Архиепископ незамедлительно изгнал и отлучил от церкви дерзновенного… но сделанного, не воротишь.

— Сударыня, — сказал архиепископ, вернувшись в комнату один, — я полагаю, вы сочтете возможным пренебречь этой выходкой, так как она совершена совсем молодым человеком, которого взяли на испытание и который, разумеется, не отвечает нашим требованиям.

С этими словами он склонился в торжественном поклоне и вышел, а они все трое расхохотались и хохотали долго и весело.

— Стоило притворяться! — воскликнула Белла. — Все равно их не проведешь. Это, должно быть, потому, папа и Джон, что у меня такой счастливый вид!

Тут Роксмит счел необходимым потребовать от жены очередного исчезновения, на что она покорно согласилась, сказав приглушенным голосом из своего тайника:

— Папа, ты помнишь, как мы с тобой толковали однажды о кораблях?

— Помню, друг мой.

— А разве не странно, папа, что ни на одном из тех кораблей не было Джона?

— Нисколько не странно, друг мой.

— Как же так? Папа!

— А вот так, друг мой. Откуда узнаешь заранее, что есть на тех кораблях, которые идут к нам и сейчас из неведомых морей?

Белла молчала, продолжая оставаться невидимкой, а ее отец продолжал есть и пить до тех пор, пока не вспомнил, что ему пора домой, в Холлоуэй.

— Я не могу так сразу убежать от вас, — добавил херувим. — Просто грех не выпить за то, чтобы мы не последний раз праздновали этот счастливый день.

— Правильно! Еще десять тысяч раз отпразднуем! — воскликнул Джон. — Наливаю бокал моему сокровищу и себе.

— Джентльмены! — начал херувим, как истый англосакс облекая свои чувства в форму спича и адресуясь к мальчишкам внизу, которые наперебой друг перед другом ныряли с головой в прибрежную тину за монетами в шесть пенсов. — Джентльмены… и Белла с Джоном, вы, разумеется, знаете, что я не собираюсь утруждать вас своими разглагольствованиями по поводу имевшего места события. И вам не трудно угадать, каков будет мой тост и даже какими словами я его выражу. Джентльмены… и Белла с Джоном, это событие так меня взволновало, что я боюсь дать волю своим чувствам. Но, джентльмены… и Белла с Джоном, за то участие, которое мне удалось принять в нем, за то доверие, которое вы мне оказали, за то, что вы не сочли меня лишним, хотя, разумеется, в какой-то степени я лишний здесь, за всю вашу ласку и доброту примите мою сердечную благодарность. Ваше здоровье, джентльмены… и Белла с Джоном! И да позволят мне надеяться, что нынешний наш праздник не последний. Другими словами, джентльмены… и Белла с Джоном, пусть нам будет дано праздновать это счастливое событие еще много, много раз!

Закончив свою речь, добрейший херувим обнял дочь и побежал на пароход, который должен был доставить его в Лондон, а пока что стоял у плавучей пристани и старался во что бы то ни стало разнести ее вдребезги. Но счастливая парочка не хотела расставаться с херувимом, и не пробыл он на пароходе и двух минут, как они появились на набережной, высоко у него над головой.

— Папочка! — крикнула Белла, зонтиком подавая ему знак, чтобы он подошел к борту, и грациозно склоняясь над парапетом.

— Да, друг мой?

— Больно я тебя колотила своим отвратительным капором? — громким шепотом спросила она.

— Да нет, пустяки, друг мой.

— А за ноги я тебя щипала, папа?

— Так, самую малость, моя любимица.

— Папа, ты правда все мне простил? Прости, папа, умоляю тебя! — Не то посмеиваясь над ним, не то плача, Белла взывала к нему так мило, так весело, так неотразимо и с такой искренностью, что херувим сделал умильную гримасу, будто его дочка была все еще маленькой, и сказал:

— Какая ты у меня глупышка!

— Прощаешь, папа, за все, за все прощаешь?

— Да, моя радость.

— И тебе не грустно уезжать одному, папа, тебе не кажется, что мы от тебя отступились?

— Да господь с тобой, жизнь моя! Нет, нет!

— До свидания, папочка! До свидания!

— До свидания, родная! Уведите ее, Джон, поезжайте домой.

И, опершись на руку мужа, Белла пошла вместе с ним по розовой дорожке, которую милостиво бросило им под ноги заходящее солнце. Ах! Выпадают же на нашу долю дни, ради которых стоит и жить и умереть! И как весело поется в одной старинной мудрой песенке: «Любовь, любовь, одна любовь повелевает миром!»[30]

Глава V,
где говорится о супруге нищего

Гнетущая мрачность, с которой миссис Уилфер встретила мужа по его возвращении со свадьбы, так громко постучала в дверь херувимской совести и так ударила в херувимские ноги, что люди менее озабоченные, чем наша трагическая героиня, ее дочь мисс Лавиния и почтенный друг дома мистер Джордж Самсон, видя столь шаткое состояние души и тела преступника, могли бы заподозрить тут что-то неладное. Но поскольку мысли всех троих были целиком поглощены свершившимся событием — замужеством Беллы, на долю перепуганного заговорщика, к счастью, не осталось ничего, и этому удачному обстоятельству, а никак не самому себе, он и был обязан своим спасением.

— Р. У., — обратилась к нему миссис Уилфер, величественно восседавшая в дальнем углу комнаты. — Вы ничего не спрашиваете о своей дочери Белле!

— Да, действительно, голубушка, — сказал он с вопиющим по притворству спокойствием. — Это серьезное упущение с моей стороны. Как наша… Вернее, где сейчас наша Белла?

— Ее здесь нет, — провозгласила миссис Уилфер, не разнимая сложенных на груди рук.

Херувим пролепетал что-то невнятное в смысле: «Ах, вот как!».

— Ее нет здесь! — строго и зычно повторила миссис Уилфер. — Короче говоря, вы лишились своей дочери Беллы.

— Лишился дочери Беллы, голубушка?

— Да! Ваша дочь Белла, — миссис Уилфер говорила таким укоризненным тоном, будто она не имела ни малейшего отношения к этой молодой особе, и упоминала о ней лишь как о предмете роскоши, которым Р. У. обзавелся вопреки ее советам. — Ваша дочь Белла связала свою судьбу с нищим.

— Боже правый!

— Лавиния! Покажи твоему отцу письмо его дочери Беллы, — без всякого выражения, будто читая парламентский акт, произнесла миссис Уилфер и взмахнула рукой. — Надеюсь, твой отец сочтет этот документ достаточным для подтверждения моих слов. Полагаю, твоему отцу знаком почерк его дочери Беллы. Впрочем, не знаю. Он может от всего отречься. Теперь меня ничем не удивишь.

— Отправлено из Гринвича, помечено сегодняшним числом, — отчеканила Неукротимая, ринувшись к отцу и сунув ему в руки это вещественное доказательство. — Выражает надежду, что мама не рассердится, счастлива, вышла замуж за мистера Джона Роксмита, скрыла это, чтобы дома не было скандала, и, пожалуйста, расскажите все дорогому папочке, мне поцелуй, и хотела бы я знать, что бы ты сказал, если бы другой член нашей семьи поступил точно так же!

Р. У. прочитал письмо и чуть слышно пробормотал:

— Боже мой!

— Да! Теперь ничего другого не остается, как взывать к богу, — замогильным голосом протрубила миссис Уилфер. Поощренный ею, Р. У. снова повторил свое «боже мой!», но результат этого повторения получился несколько неожиданный, так как язвительная супруга заметила с крайним раздражением:

— Это мы уже слышали!

— Да, признаюсь…Но, по-моему, голубушка, — после неловкого молчания робко сказал херувим, складывая письмо, — по-моему, нам надо примириться с этим. Ты не будешь возражать, голубушка, если я напомню тебе, что, строго говоря, мистер Джон Роксмит (насколько мне известны его обстоятельства) далеко не нищий.

— Ах так? — ужасающе вежливым тоном вопросила миссис Уилфер. — Вы в этом уверены? Следовательно, у мистера Джона Роксмита имеются обширные поместья? Вот не подозревала! Спасибо, что вы сообщили мне об этом.

— Я тебе ничего такого не сообщал, — неуверенно ответил херувим.

— Благодарю вас, — сказала миссис Уилфер. — Значит, я лжесвидетельствую? Ну что ж! Если моя собственная дочь дерзит мне, так от мужа ничего иного и ждать не приходится. И то и другое в равной мере противоестественно. Все одно к одному. Прекрасно! (Легкая дрожь, свидетельствующая о покорности судьбе, и устрашающая улыбка на устах.)

Но тут, увлекая за собой упирающегося мистера Самсона, в бой вступила Неукротимая.

— Мама! — крикнула эта юная девица. — С вашей стороны было бы гораздо лучше, если бы вы держались ближе к делу, а не толковали о том, будто кто-то кому-то дерзит, — ведь это невообразимая чепуха!

— Что-о? — воскликнула миссис Уилфер, насупив свои черные брови.

— Не-воо-брази-мая че-пу-ха! — повторила Лавви. — И Джордж Самсон понимает это не хуже меня.

Миссис Уилфер так и окаменела, устремив негодующий взгляд на злосчастного Джорджа, который не знал, кому он обязан оказывать поддержку — предмету своей любви или мамаше предмета, и поэтому не мог поддержать даже самого себя.

— Дело заключается вот в чем, — продолжала Лавви. — Белла поступила не по-родственному и могла все испортить мне с Джорджем и с семьей Джорджа, потому что она сбежала из дому и обвенчалась совершенно неприличным, постыдным образом, — наверно, в присутствии какой-нибудь церковной старушонки вместо подружек. А ей следовало бы довериться мне, посвятить меня во все и сказать: «Лавви, если ты, невзирая на помолвку с Джорджем, захочешь удостоить нас своим присутствием, Лавви, я прошу тебя быть в церкви, только ничего не говори папе и маме». И, конечно, я бы ничего не сказала!

— Ты бы ничего не сказала? Неблагодарная! — возопила миссис Уилфер. — Змея!

— Помилуйте! Сударыня! Клянусь честью, так нельзя! — запротестовал мистер Самсон, укоризненно потряхивая головой. — При всем моем уважении к вам, сударыня, так нельзя! Помилуйте! Человек — по благородству чувств истинный джентльмен — обручается с девушкой, и вдруг — змеи! Хотя эти змеи и исходят от одного из членов семьи, но знаете ли… Я взываю к вашим лучшим чувствам, сударыня! — несколько вяло заключил он.

Взгляд, которым миссис Уилфер подарила мистера Самсона за любезное участие в разговоре, был таков, что мисс Лавиния ударилась в слезы и, кинувшись на защиту своего Джорджа, повисла у него на шее.

— И это называется мать! — пронзительно вскрикнула Лавви. — Какая же это мать, если она хочет изничтожить Джорджа! Но я не дам тебя изничтожить, Джордж! Скорее умру!

Мистер Джордж рвался из объятий своей возлюбленной и, продолжая укоризненно потряхивать головой, говорил:

— Заверяю вас в своем глубочайшем уважении, сударыня, но «змеи», знаете ли, не делают вам чести!

— Я не дам тебя изничтожить, Джордж! — кричала мисс Лавиния. — Сначала пусть мама погубит меня и пусть тогда радуется! О-о! О-о! Для того ли я увлекла Джорджа, для того ли он покинул родной дом, чтобы терпеть такое! Милый Джордж, ты свободен! Оставь меня, ненаглядный, наедине с моей матерью и с моей судьбой! Передай поклон твоей тете, Джордж, и пусть она не проклинает змею, которая пересекла твой жизненный путь и отравила тебе существование! О-о! О-о! — Юная девица, только-только достигшая того возраста, когда можно закатывать истерики и еще ни разу в жизни не падавшая в обморок, проделала все, что в таких случаях требуется от дебютантки, в высшей степени успешно. Склонившись над бесчувственным телом своей возлюбленной, мистер Самсон потерял всякую способность соображать и обратился к миссис Уилфер с некоторой непоследовательностью в выражении своих чувств:

— Демон! Со всем моим почтением к вам… Полюбуйтесь на дело рук ваших!

Взирая на все происходящее, херувим беспомощно потирал подбородок, но, в общем, был склонен приветствовать отклонение от основной темы — в надежде, что всепоглощающие свойства истерики поглотят и се. Так оно и получилось. Как только Неукротимая мало-мальски пришла в себя и спросила сдавленным голосом: «Милый Джордж, ты жив? — и далее: — Дорогой Джордж, что случилось? Где мама?» — мистер Самсон, бормоча слова утешения, поднял с полу распростертое тело своей возлюбленной и подал его миссис Уилфер как некое освежающее яство. Миссис Уилфер с достоинством вкусила от него, поцеловав дочку в лоб (будто глотая устрицу), после чего мисс Лавиния нетвердыми шагами вернулась под крылышко мистера Самсона.

— Милый Джордж, я, кажется, наделала глупостей… но у меня до сих пор кружится голова, не отпускай моей руки, Джордж, — сказала она и потом еще долго приводила его в замешательство, неожиданно издавая странный звук — нечто среднее между всхлипыванием и шипением бутылки с содовой, — который, казалось, того и гляди разорвет по швам корсаж ее платья.

В числе самых разительных следствий этого истерического припадка было то, что он произвел необъяснимое действие на возвышенные чувства мисс Лавинии, миссис Уилфер и мистера Джорджа Самсона и не распространился только на Р. У., как на человека постороннего и крайне черствого. Мисс Лавиния, скромно потупив глазки, наслаждалась выпавшим на ее долю успехом, миссис Уилфер имела вид благостный и всепрощающий, мистер Самсон точно очистился от скверны и познал свет истины. В таком настроении они вернулись к основной теме.

— Милый Джордж, — с меланхолической улыбкой проговорила Лавви. — После того, что произошло, мама, наверно, скажет папе, чтобы он сказал Белле, что мы будем рады видеть ее с мужем.

Мистер Самсон вполне согласился с ней и пробормотал вполголоса, что он глубоко уважает миссис Уилфер и что он должен ее уважать и всегда будет уважать. Особенно после того, что произошло.

— Я никогда не позволю себе, — глухим голосом протянула миссис Уилфер из своего угла, — идти наперекор чувствам моей родной дочери и чувствам юноши… (последнее слово пришлось не по вкусу мистеру Самсону)… юноши, который стал избранником ее девического сердца. Может быть, я и чувствую… нет, знаю! что меня ввели в заблуждение, меня обманули. Может быть, я и чувствую… нет, знаю! что мною пренебрегли, со мною не посчитались. Может быть, я и чувствую… нет, знаю! что, поборов в себе отвращение к мистеру и миссис Боффин, удостоив их приема в этом доме, а вашу дочь Беллу, — тут она повернулась к мужу, — своим согласием на переезд к ним, я старалась помочь вашей дочери Белле, — снова вполоборота к мужу, — занять положение в свете, пусть даже ценой столь низменного и не делающего нам чести знакомства! Но теперь мне ясно, что, сочетавшись браком с мистером Роксмитом, ваша дочь Белла, — снова поворачиваясь к мужу, — стала супругой нищего, как бы некоторые ни старались его выгородить. И она не осчастливила свою семью таким замужеством. Впрочем, я не намерена распространяться о своих чувствах и поэтому умолкаю.

Мистер Самсон пробормотал, что ничего другого и не следовало ожидать от той, которая всегда служила примером для членов своей семьи и никогда не пятнала ее позором. Тем более служила и тем менее пятнала (несколько туманно пояснил он), если вспомнить все, что произошло. Кроме того, он позволит себе присовокупить, что какова мать, такова и младшая дочь, и ему никогда не забыть тех сильных чувств, которые пробудило в нем поведение их обеих. Напоследок мистер Самсон выразил уверенность, что на всем белом свете не найдется человека, который отважится… на что именно, так и осталось невыясненным, ибо тут он окончательно сбился, и мисс Лавиния одернула его.

— Итак, Р. У., — сказала миссис Уилфер, возвращаясь к предыдущей теме и снова поворачиваясь к своему повелителю, — пусть ваша дочь Белла придет сюда, когда ей будет угодно, и ее примут здесь. Примут и вашу дочь Беллу и ее… — короткая пауза и страдальческая гримаса, будто эта пауза понадобилась на то, чтобы принять лекарство… — и ее мужа.

— А я, папа, — сказала мисс Лавиния, — прошу тебя, не говори Белле, сколько всего мне пришлось вытерпеть. Пользы от этого будет мало, а она, пожалуй, начнет корить себя.

— Душенька! — воскликнул мистер Самсон. — Она должна знать все!

— Нет, Джордж, — жертвенным тоном проговорила мисс Лавиния. — Нет, милый Джордж, предадим это забвению.

Мистер Самсон усмотрел в таком ответе «излишнее благородство».

— Благородство никогда не бывает излишним, мой милый Джордж, — возразила Лавиния. — И еще, папа, прошу тебя вот о чем: постарайся не говорить Белле о моей помолвке с Джорджем. Как бы это не напомнило ей, что она загубила себя. И надеюсь, папа, ты не станешь также говорить в присутствии Беллы о видах Джорджа на будущее. Не то она подумает, что мы попрекаем ее их бедностью. Нет, я никогда, никогда не забуду, кто из нас младшая сестра, и никогда, никогда не позволю себе подчеркивать разницу между нами, чтобы не ущемлять ее самолюбия.

Мистер Самсон выразил уверенность, что так ведут себя только ангелы. Мисс Лавви ответила проникновенным голосом:

— Нет, милый Джордж, я только человек.

Миссис Уилфер, со своей стороны, еще больше подчеркнула драматичность момента, устремив на мужа глаза, похожие на два черных вопросительных знака, сурово осведомляющиеся: «Заглянул ли ты себе в душу? Чиста ли твоя совесть? Можешь ли ты сказать, положа руку на сердце, что стоишь такой истерической дочери? О том, стоишь ли ты такой жены, я уж не спрашиваю, что говорить обо мне! Но способен ли ты прочувствовать и оценить высокий смысл семейной сцены, при которой тебе случилось присутствовать?» Этот допрос привел Р. У. в сильнейшее замешательство, тем более что он все еще находился под некоторым воздействием винных паров, да к тому же волновался, как бы не выдать неосторожным словом своего преступного соучастия в известном событии. Но поскольку семейная сцена близилась к концу, и к концу более или менее благополучному, он погрузился в спасительную дремоту, чем крайне возмутил свою супругу.

— Неужели мысли о вашей дочери Белле не мешают вам спать? — презрительно осведомилась она.

И выслушала кроткий ответ:

— Да как будто не мешают, друг мой.

— Тогда, — сказала исполненная негодования миссис Уилфер, — я бы посоветовала вам пощадить мои чувства и удалиться в спальню.

— Благодарю тебя, друг мой, — ответил он. — Пожалуй, ты права, лучшего места для меня сейчас не придумаешь. — И с радостью удалился.

Недели через две после этого супруга нищего (под руку с нищим) пожаловала в Холлоуэй к чаю, по приглашению, переданному через отца. И смелость, с какой жена нищего пошла штурмом на неприступные позиции самоотверженной мисс Лавви и в мгновение разнесла их в пух и прах, послужила ей залогом победы.

— Мамочка! — воскликнула Белла, с сияющим лицом вбегая в комнату. — Здравствуй, мамочка! — И кинулась ей на шею. — Здравствуй, милая Лавви! Как ты поживаешь, и как поживает Джордж Самсон, как его дела, когда вы поженитесь и скоро ли вы разбогатеете? Лавви, ты сейчас же, немедленно обо всем этом мне расскажешь! Джон, голубчик, поцелуй маму и Лавви, и тогда все у нас будет просто и хорошо.

Миссис Уилфер тщилась уничтожить ее взглядом, но безуспешно. Мисс Лавиния тщилась уничтожить ее взглядом, но безуспешно. Не испытывая, по-видимому, ни малейших угрызений совести, Белла без всяких церемоний сняла шляпку и села к столу разливать чай.

— Мамочка и Лавви, я знаю, вы обе пьете с сахаром. А ты, папа (мой добрый, миленький папа), пьешь без молока. Джон любит с молоком. Раньше я тоже пила без молока, а теперь с молоком, как Джон. Милый, ты поцеловал маму и Лавви? Ах, поцеловал? Вот и хорошо, Джон!

Я просто не видела, как ты это сделал, потому и спросила. Будь добр, Джон, нарежь хлеба и намажь его маслом. Мама любит в два ломтика. А теперь, мамочка и Лавви, признайтесь мне по-честному, ведь когда пришло мое письмо, вы подумали на минутку — только на минутку! — что я дрянная девчонка?

Не дав миссис Уилфер взмахнуть перчатками, супруга нищего снова защебетала, все так же весело и ласково:

— Вы, наверно, очень рассердились на меня, мамочка и Лавви, и я, конечно, ничего другого не заслужила. Но ваша Белла была всегда такая безрассудная, черствая и всегда вам внушала своим поведением, что она способна выйти замуж только по расчету, а не по любви! Я побоялась, что вы мне не поверите! Ведь вы же не знали, какой мой Джон добрый и чему он меня научил! Вот я и пошла на хитрость — мне было стыдно перед вами и боязно, что мы не поймем друг друга и только рассоримся, о чем сами потом пожалеем, и я сказала Джону: «Если ты согласен справить нашу свадьбу тихо, скромно, давай так и сделаем». И он согласился, и мы обвенчались в Гринвичской церкви, где никого не было… — Тут глаза у Беллы разгорелись еще ярче. — Да, никого, если не считать одного незнакомца, который оказался там совершенно случайно… да еще половинки инвалида. И как хорошо, мамочка и Лавви, что мы не рассорились и нам ни о чем не придется жалеть! Не рассорились и сидим сейчас такие дружные за чаем!

Вскочив из-за стола, она расцеловала мать и сестру, вернулась на место (сделав по дороге небольшой крюк, чтобы обнять мужа) и заговорила снова:

— А теперь, мамочка и Лавви, вам, наверно, захочется узнать, как мы живем и на что мы живем. Так вот, слушайте! Поселились мы в Блэкхизе, в чудеснейшем кукольном домике, прелестно обставленном, и держим очень расторопную служанку, хорошенькую-прехорошенькую. Хозяйство ведем экономно, толково, во всем придерживаемся строгого порядка, живем на сто пятьдесят фунтов в год, следовательно, у нас есть все что нужно, и даже больше чем нужно. И наконец, если вы захотите спросить меня по секрету, — ведь, наверно, захотите? — как я отношусь к своему мужу, придется мне сказать вам, что я… почти люблю его.

— А если вы захотите спросить меня по секрету, — ведь, наверно, захотите? — как я отношусь к своей жене, — с улыбкой проговорил Роксмит, незаметно для Беллы став за ее стулом, — придется мне… — Но тут Белла сорвалась с места и зажала ему рот ладонью.

— Ни слова больше, сэр! Джон, милый, не надо! Правда, не надо! Обо мне еще рано судить. Я — куколка из кукольного дома, хочу стать чем-то большим для тебя.

— Милая! Какая же ты куколка!

— Да, мне еще так далеко до того, чем я хочу стать! Проведи меня через любое испытание, через любую беду, Джон, и только после этого скажи им, как ты относишься ко мне!

— Хорошо, дорогая, — согласился Джон. — Обещаю тебе это.

— Какой ты добрый, Джон! Но сейчас ты не скажешь обо мне ни слова, да?

— Сейчас, — повторил Джон, с восхищением глядя на нее, — я не скажу о тебе ни слова.

В знак благодарности она прижалась смеющимся личиком к его груди и прошептала, искоса поглядывая на остальных:

— Я признаюсь вам еще вот в чем, мои дорогие папа, мама и Лавви: Джон не знает и не подозревает даже, что я… люблю его!

Миссис Уилфер и та не устояла перед своей замужней дочкой и со свойственной ей величавостью дала понять (правда, самым отдаленным образом), что если бы Р. У. того заслуживал, она тоже спустилась бы со своего пьедестала пленять супруга. В противоположность матери, мисс Лавиния усомнилась в разумности такого обращения с мужьями, опасаясь, что, в случае с Джорджем Самсоном, оно может оказать разлагающее влияние на этого молодого джентльмена. Что же касается Р. У., то он считал себя отцом самой обворожительной женщины на свете, а Роксмита счастливейшим из смертных, против чего Роксмит вряд ли стал бы возражать.

Молодожены откланялись рано, чтобы не торопясь дойти пешком до пристани, где им надо было садиться на гринвичский пароход. Сначала они шли, весело переговариваясь между собой, но потом Джон о чем-то задумался, и это не ускользнуло от внимания Беллы.

— Джон, милый, что случилось?

— Ничего, моя любимая.

— Может быть, ты поделишься со мной своими мыслями? — сказала она, заглядывая ему в лицо.

— Да они не такие уж интересные, друг мой. Я думаю вот о чем: тебе не хочется, чтобы твой муж был богат?

— Чтобы ты был богатый, Джон? — переспросила Белла, чуть отстраняясь от него.

— Да, богатый. Например, такой, как мистер Боффин. Неужели ты не хотела бы этого?

— Знаешь, милый, даже пробовать страшно! Разве богатство пошло на благо мистеру Боффину? И разве мне пошло на благо то, что я, хоть и немножко, но все-таки попользовалась его деньгами?

— Не всех же деньги портят, сокровище мое.

— Большинство портят, — сказала Белла, в раздумье подняв брови.

— Будем надеяться, что и это неверно. Предположим, у тебя много денег, ведь с ними можно сделать столько добра людям!

— Предположим, сэр! — шутливо повторила Белла. — И предположим, что мне не захочется делать людям добро? Предположим, сэр, что эту возможность можно обратить себе во вред?

Смеясь и пожимая ей руку, он спросил:

— Ну, а предположим, тебе дана такая возможность. Ты обратишь ее во вред себе?

— Не знаю, — ответила Белла, задумчиво покачав головой. — Надеюсь, что нет. Думаю, что нет. Но когда человек небогат, ничего не стоит так думать и питать такие надежды.

— Почему не сказать прямо, дорогая: «Когда человек беден»? — спросил он, пристально глядя на нее.

— Беден? Но разве я бедна? Джон, милый, неужели ты думаешь, что я считаю нас бедняками?

— Да, друг мой.

— Джон!

— Пойми меня, любимая. У меня есть ты — самое большое сокровище из всех сокровищ мира. Но я думаю и о тебе и за тебя. Вот в этом простеньком платье ты когда-то пленила мое сердце, и на мой взгляд никакое другое так не пойдет к тебе, не сделает тебя еще стройнее, еще красивее! Но вот сегодня ты любовалась дорогими нарядами, и мне, естественно, хочется, чтобы они были у тебя.

— Это очень мило с твоей стороны, Джон. Меня так трогает твоя заботливость, что я готова расплакаться. Но наряды мне не нужны.

— Мы с тобой идем пешком по грязным улицам, — продолжал он. — Я так люблю твои маленькие ножки и с болью в сердце вижу, как слякоть пачкает башмачки, в которые они обуты. И мне, естественно, хочется, чтобы ты ездила в коляске.

— С твоей стороны очень мило так о них отзываться, — сказала Белла, глядя вниз на те самые ножки, о которых шла речь. — И, слыша твои похвалы, я жалею, что башмаки у меня на номер больше, чем следует. Но уверяю тебя, коляска мне не нужна.

— Но если бы мы ее завели, ты бы обрадовалась этому?

— Обрадовалась бы не столько самой коляске, сколько тому, что ты завел ее ради меня. Джон, дорогой мой, твои желания обладают не меньшей силой, чем желания волшебниц в сказках, — стоит тебе их выговорить, и они мигом сбываются. Пожелай мне всего, что можно пожелать любимой женщине, и я как будто на самом деле получу все твои дары, Джон. Так они во сто крат дороже моему сердцу.

Такой разговор не нарушил их счастья, и дом, в который они вернулись, не перестал быть для них уютным домом. Хозяйственные таланты Беллы развивались не по дням, а по часам. Все амуры и грации пребывали у нее в услужении (по крайней мере так казалось Джону) и помогали ей создавать уют в ее гнездышке.

Семейная жизнь Беллы текла тихо и мирно. Весь день она была дома одна, потому что ее муж уходил в Сити сразу после раннего завтрака и возвращался оттуда поздно, только к обеду. Он говорил Белле, что служит в фирме, торгующей колониальными товарами, и поскольку такого объяснения для нее было совершенно достаточно, она, не вдаваясь в подробности, представляла себе эту фирму как вместилище чая, риса, волшебно пахнущих шелков, резных шкатулочек и нарисованных на прозрачном фарфоре фигурок с узкими раскосыми глазами, в туфлях, подшитых подметками чуть ли не тройной толщины, и с косицами, заплетенными так туго, что головы у них запрокидывались назад. Она всегда провожала мужа до железнодорожной станции и всегда ходила встречать его; кокетливости в ней поубавилось (впрочем, ненамного), да и платье, хоть и скромное, отличалось таким изяществом, точно у нее только и было забот, что о нарядах. Но когда Джон уезжал в Сити, она снимала это изящное платье, надевала вместо него простенький капот, подвязывала передник, откидывала обеими руками волосы со лба, точно готовясь разыграть сцену сумасшествия, и приступала к исполнению своих хозяйственных обязанностей. Тут все шло в ход — и весы, и мешалка, и кухонный нож, и терка, и пыльная тряпка, и мыло, и садовые ножницы, и совок, и грабли, и прочие подобные орудия, и иголка с ниткой, и щетка, и веревка для сушки одежды, и главное — книга! Ибо миссис Д. Р., которая в бытность свою мисс Б. У. не утруждала себя хлопотами по дому, теперь была вынуждена то и дело обращаться за указанием и помощью к книге живота, именуемой «Советы британской хозяйки», и просиживала за ней часами, поставив локти на стол и подперев кулачками голову, точно волшебница, запутавшаяся в хитросплетениях черной магии. Происходило это главным образом потому, что «британская хозяйка», будучи истой британкой по духу, не обладала даром изъясняться на английском языке и в ряде случаев могла с одинаковым успехом излагать свои поучения на каком-нибудь камчадальском наречии. В такие критические минуты Белла, не выдержав, говорила вслух: «Вот нелепая старушенция! Как прикажете ее понимать? Она, наверно, писала это в нетрезвом виде!» И, разразившись таким примечанием на полях, снова начинала штудировать «Хозяйку», сосредоточенно сжав губы, отчего у нее сразу проступали ямочки на щеках.

Иной раз невозмутимость «британской хозяйки» прямо-таки выводила миссис Джон Роксмит из себя. Например, она говорила: «Возьмите жаровню…» — точно генерал, приказывающий солдату взять в плен татарина, или же небрежным тоном приказывала: «Добавьте горсть…» — чего-нибудь такого, чего днем с огнем не сыщешь. Наталкиваясь на такие чудовищные проявления безрассудства со стороны «британской хозяйки», Белла захлопывала «Советы», ударяла ими по столу и восклицала:

— Вот безмозглая курица! Ну, как она думает, где я это достану?

Была и еще одна область знаний, которой миссис Джон Роксмит уделяла внимание ежедневно. Она читала газеты, чтобы быть в курсе событий и обсуждать их с Джоном по вечерам, когда он возвращался домой. Ей так хотелось стать равной ему во всем, что она с не меньшим рвением принялась бы за изучение алгебры и Эвклидовой геометрии, если бы сердце Джона разрывалось между тягой к этим наукам и любовью к жене. Она впитывала в себя все биржевые новости и по вечерам, с сияющим личиком, сообщала Джону о товарах, которые поднялись в цене, и о том, на сколько увеличился золотой запас в Английском банке, а потом, вдруг забыв о необходимости сохранять серьезный, умный вид, принималась хохотать сама над собой и целовала его, приговаривая:

— Это все потому, что я люблю тебя, Джон!

Для человека из деловых кругов Сити Джон проявлял удивительное равнодушие к тому, поднимаются или падают в цене те или иные товары и на сколько увеличился золотой запас в Английском банке. Но о жене он пекся больше всего на свете — на его взгляд, это сокровище никогда не падало в цене и было дороже всего золота, какое только есть на белом свете. А Белла с ее живым умом и женской чуткостью, к тому же вдохновленная любовью, делала поразительные успехи на новом для нее поприще и не могла преуспеть только в том, чтобы день ото дня становиться милее своему Джону. Так утверждал сам Джон, и в доказательство правоты своих слов он приводил неотразимый довод, что милее той Беллы, которая несколько месяцев назад стала его женой, быть невозможно, как ни старайся.

— Ты у меня такая живая, веселая! — с любовью сказал он ей однажды. — Будто яркий огонек горит у нас в доме!

— Это правда, Джон?

— Ты еще сомневаешься? Да нет! Ты ярче, ты лучше всякого огонька!

— А знаешь, Джон… — она дотронулась до пуговицы на его сюртуке, — бывают минуты, когда мне кажется… Только не смейся надо мной, прошу тебя!

Ничто в мире не могло бы его рассмешить после такой просьбы.

— Бывают минуты, когда мне кажется, что я вдруг становлюсь… серьезной, Джон.

— Может, ты скучаешь, сидя тут одна-одинешенька весь день, моя любимая?

— Нет, что ты, Джон! Время бежит так быстро, что у меня не остается ни одной свободной минутки.

— Откуда же она, эта серьезность? И когда она на тебя нападает?

— Когда я смеюсь, — ответила Белла и, смеясь, положила ему голову на плечо. — Вы, сэр, не поверите, но сейчас я тоже серьезная. — И она снова засмеялась, и из глаз у нее что-то капнуло ему на руку.

— Тебе хочется быть богатой, моя любимая? — ласково спросил Джон.

— Богатой? Джон! Как ты смеешь задавать мне такие глупые вопросы?

— Тебе чего-нибудь не хватает, мое сокровище?

— Не хватает? Нет! — твердо ответила Белла. И вдруг, точно спохватившись, проговорила сквозь смех и капель из глаз: — Да, не хватает! Мне не хватает миссис Боффин.

— Я тоже очень жалею о разлуке с ней. Но кто знает, может это ненадолго? Может, все сложится так, что ты будешь встречаться с ней изредка… мы оба будем встречаться. — Белла почему-то не проявила интереса к такому, казалось бы, важному для нее разговору и продолжала рассеянно теребить все ту же пуговицу на сюртуке мужа. Но от этого занятия ее оторвал папа, который пришел провести с ними вечерок.

В доме Беллы у папы было раз и навсегда отведенное ему кресло и раз и навсегда отведенный ему уголок, и хотя мы не собираемся бросать тень на его семейную жизнь, все же надо сказать, что у своей дочки он чувствовал себя как нигде в мире. Когда Белла и папа сходились вместе, смотреть на них было и приятно и забавно, но в тот вечер мужу Беллы показалось, что она превзошла самое себя в фантастических проказах с отцом.

— Хвалю нашего умного мальчика за то, что он прибежал с уроков прямо к нам, хоть мы его и не ждали, — сказала Белла. — Ну, как дела в школе, никто тебя не обижал?

— Ты знаешь, моя родная, что я учусь сразу в двух школах, — ответил херувим, усаживаясь в свое кресло и с улыбкой потирая руки. — Первая — это учебное заведение на Минсинг-лейн. Вторая — академия твоей матушки. Какую же школу ты имеешь в виду?

— Обе, — сказала Белла.

— Ах, обе! Ну, что ж, по правде говоря, в обеих мне сегодня немного досталось, но это в порядке вещей. Путь к знаниям тернист, и что такое наша жизнь, как не ежедневный урок!

— Скажи, глупышка, что же с тобой будет, когда ты вызубришь все свои уроки наизусть?

— Тогда, друг мой, — после короткого раздумья ответил херувим, — наверно, пора будет помирать.

— Злой мальчишка! — воскликнула Белла. — Нахохлился и говорит о таких страшных вещах!

— Разве я нахохлился, дочка? — возразил ей Р. У. — Смотри, какой я веселый! — И его лицо подтвердило эти слова.

— Ну, если не ты, значит я нахохлилась, — сказала Белла. — Но обещаю, что этого больше не будет. Джон, милый, надо угостить ужином нашего малыша.

— Сейчас угостим, мое сокровище.

— Вон как весь испачкался в школе, — продолжала Белла и, поглядев на руки отца, наградила его легким шлепком. — Смотреть тошно! У-у, неряха!

— Да, друг мой, — сказал он. — Я только что хотел попросить у тебя разрешения умыться, а ты меня опередила.

— За мной, сэр! — скомандовала Белла, беря его за лакцаны пиджака. — Идите за мной, и я вас умою. Вам самому это нельзя доверять. Сюда, сюда, сэр!

Херувима отвели в маленькую комнатку с умывальником, где Белла намылила и натерла ему лицо, намылила и натерла руки, сполоснула водой и накинулась на него с полотенцем, так что под конец этой операции он стал красный, как свекла, особенно уши. — Теперь вас надо причесать щеткой и гребешком, сэр, — деловито распоряжалась Белла. — Джон, свечку поближе. Закройте глаза, сэр, а я возьму вас за подбородок. Ну, будьте паинькой!

Отец повиновался ей с величайшей охотой, и она начала вытворять с его волосами бог знает что: пригладила их щеткой, расчесала на пробор, потом стала закручивать отдельные пряди на пальцах, откидываясь назад, на грудь Джону, чтобы полюбоваться своей работой издали. Джон обнимал ее свободной рукой и старался удержать около себя, а херувим терпеливо ждал, когда, наконец, его отпустят.

— Ну вот! — сказала Белла, сделав несколько заключительных штрихов. — Теперь ты более или менее похож на приличного ребенка. Надень курточку, и пойдем ужинать.

Херувим облачился в пиджачок, проследовал в свой уголок и уселся там, совсем как тот самодовольный паренек, который ел пирожок и похвалялся своим благонравием[31], Белла собственноручно постелила на стол скатерть, принесла на подносе ужин и, спохватившись, «как бы мальчуган не запачкался», аккуратно завязала ему салфетку под подбородком.

Пока херувим ужинал, она сидела рядом с ним, то поучая его, что воспитанным деткам не полагается держать вилку в кулаке, то нарезая ему мясо, то подливая вина. Однако, несмотря на ее обычную эксцентричность в обращении с добряком отцом, который позволял дочке делать из себя игрушку, что-то новое чувствовалось в ней в тот вечер. Она была все так же весела и шаловлива, так же мило дурачилась, держалась по-прежнему просто, но, приглядываясь к ней, Джон Роксмит думал: нет ли за ее недавним признанием чего-то большего, чем ему показалось сначала, не кроется ли за ее шутками какой-то серьезной мысли.

Дальнейшее только подтвердило его догадки: дав отцу раскурить трубку, поставив перед ним стакан грога, она села на низенький стульчик, облокотившись мужу о колено, и притихла. Так притихла, что, когда отец встал с кресла, собравшись уходить, она с испугом оглянулась, точно забыв о его присутствии.

— Ты проводишь папу, Джон?

— Да, милая. А ты?

— Я так давно не писала Лиззи Хэксем — с тех самых пор, как призналась ей, что у меня есть возлюбленный, настоящий возлюбленный! А последние дни я все думаю: надо написать ей. Пусть знает, как она была права, когда предсказывала мне, глядя на угли в жаровне, что я пойду за любимым человеком в огонь и в воду. Сегодня у меня как раз подходящее настроение, Джон.

— Ты, наверно, устала?

— Нет, Джон, нисколько. Просто мне хочется написать Лиззи. Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, мой милый добрый папа!

Оставшись одна, Белла принялась за письмо к Лиззи Хэксем. Письмо получилось длинное, и она едва успела пробежать его, как Джон вернулся домой.

— Вы пришли вовремя, сэр, — сказала ему Белла. — Сейчас вам придется выслушать от жены ее первую проповедь. Впрочем, местом действия будет не наша супружеская спальня, а гостиная. Садитесь в кресло, а я — дайте мне только запечатать конверт — сяду на жесткий стул, хотя сидеть на нем в позе кающегося грешника следовало бы вам. Подождите, скоро я за вас примусь!

Письмо было сложено и запечатано, адрес надписан, перышко вытерто, средний пальчик вытерт, бювар заперт на ключ и спрятан в стол, — и все это в высшей степени методично, степенно — под стать «британской хозяйке», которая, впрочем, не испортила бы впечатления от своей деловитости серебристым смехом, как это сделала Белла.

Усадив мужа в кресло, она села на стул и повела такую речь:

— Начнем с самого начала, сэр. Как ваше имя?

Трудно было бы задать ему вопрос, с большей меткостью нацеленный на его тайну! Но он не выдал своей растерянности, не выдал и своей тайны и ответил:

— Джон Роксмит, моя дорогая.

— Отлично! Кто дал вам это имя?

Все больше укрепляясь в подозрении, что ему не удалось сохранить свою тайну, он ответил полувопросительно:

— Вероятно, мой крестный отец и моя крестная мать?

— Неплохо. Но и только, потому что ваш ответ прозвучал несколько неуверенно, — сказала Белла. — Впрочем, катехизис вы, по-видимому, знаете, поэтому от остальных вопросов вас можно освободить. Дальше пойдет прямо из головы. Джон, милый, почему ты опять спросил меня, хочется ли мне быть богатой?

Снова его тайна! Он смотрел на жену, жена смотрела на него, поставив локти ему на колени, и казалось, тайны между ними больше нет, — она была почти раскрыта.

Не зная, что ответить, он не нашел ничего лучшего, как обнять ее.

— Короче говоря, Джон, — сказала Белла, — вот на какой текст я приготовила проповедь: мне ничего не надо, и я хочу, чтобы ты поверил этому.

— В таком случае, твою проповедь можно считать законченной, потому что я верю тебе.

— Нет, постой, Джон. — Белла замолчала, видимо не решаясь продолжить. — Это было только, «во-первых». А потом будет страшное «во-вторых», и страшное «в-третьих», как я пугала себя, когда была малюсенькой грешницей и слушала церковные проповеди.

— Меня ничем не испугаешь, любовь моя.

— Джон, милый, а ты можешь поручиться… Можешь сказать от всего сердца…

— …которое не в моей власти, — вставил Джон.

— Нет, Джон, ключ от него у тебя. Так вот, ты ручаешься, что в глубине, в самой глубине твоего сердца, которое ты отдал мне, так же как я отдала тебе свое… не осталось воспоминания о моем прежнем корыстолюбии?

— Если б у меня в памяти не осталось никаких следов о том времени, — прошептал он, коснувшись губами ее губ, — разве я мог бы так любить тебя? Разве в календаре моей жизни появился бы красный листок? И, глядя на твое милое личико, слушая твой милый голосок, разве я помнил бы свою отважную защитницу? Неужели тот мой вопрос, любимая, настроил тебя на серьезный лад?

— Нет, Джон, виной этому не твой вопрос и не мои мысли о миссис Боффин, хотя я очень люблю ее. Дай мне поплакать, Джон. Плакать от счастья так приятно, так сладко!

И она заплакала, прижавшись к нему, а потом, не отрывая лица от его груди, негромко рассмеялась и прошептала:

— Теперь, Джон, я могу сказать тебе, что следует «в-третьих».

— Слушаю. Что бы там ни последовало.

— Я думаю, Джон, — продолжала Белла, — что ты думаешь, что я думаю…

— Стой, стой, дитя мое! — весело воскликнул он.

— Да, правда! — все еще смеясь, сказала Белла. — Это похоже на грамматическое упражнение. Но без него, пожалуй, не обойдешься. Хорошо, попробую еще раз. Я думаю, Джон, что ты думаешь, что я думаю, что денег у нас вполне достаточно и что мы ни в чем не нуждаемся.

— Это святая истина, Белла.

— Но если наши доходы вдруг уменьшатся и нам придется немного ограничивать себя, ты не перестанешь верить, что я всем довольна?

— Не перестану, душа моя.

— Спасибо, Джон, большое, большое тебе спасибо! И я могу быть уверена, что ты… — она запнулась. — …что ты тоже будешь всем доволен, Джон? Но как же иначе! Если я за себя ручаюсь, то за тебя и подавно можно поручиться, потому что ты сильнее, мужественнее, рассудительнее и великодушнее меня!

— Довольно! — сказал ее муж. — Слышать этого не желаю, хотя во всем остальном ты права. А теперь, моя дорогая, позволь мне поделиться с тобой одной новостью, которую я собираюсь рассказать тебе весь вечер. Знаешь, у меня есть все основания полагать, что наши доходы не станут меньше, чем они есть.

Казалось бы, такая новость должна была заинтересовать ее, а она снова занялась обследованием пуговицы на сюртуке мужа, точно не расслышав его слов.

— Наконец-то мы добрались до сути дела! — воскликнул Джон, стараясь подбодрить жену. — Признавайся, что настроило тебя на серьезный лад — то, что было, «во-первых», «во-вторых» и «в-третьих»?

— Нет, милый, — ответила она, все крутя пуговицу и покачивая головой, — совсем не это.

— Господи! Смилуйся над моей женой! У нее еще есть про запас «в-четвертых»! — воскликнул Джон.

— Меня немножко тревожило то, что было, «во-первых», и то, что было, «во-вторых», — сказала Белла, не оставляя пуговицы в покое. — Но причина моей серьезности глубже, сокровеннее, Джон…

И когда он наклонился к ней, она подняла голову, прикрыла ему глаза правой рукой и не отняла ее.

— Помнишь, Джон, как папа говорил в день нашей свадьбы о кораблях, что могут приплыть к нам из неведомой морской дали?

— Как же мне этого не помнить, дорогая?

— К нашим берегам… плывет по океану корабль… и он привезет нам с тобой… ребенка, Джон.

Глава VI
Помогите!

К вечеру, когда работа на бумажной фабрике кончилась, все тропинки и дороги по соседству с ней запестрели людьми, возвращающимися домой после трудового дня. Мужчины, женщины, дети шли группами по нескольку человек, и легкий ветерок, игравший их одеждой, не мог пожаловаться на нехватку здесь цветных платьев и ярких шарфов. Веселые голоса и смех, раздававшиеся в вечернем воздухе, ласкали слух не менее приятно, чем яркие краски людской одежды ласкали зрение. На переднем плане этой живой картины ребятишки бросали камни в неподвижную речную гладь, отражающую закатное небо, и следили, как по ней разбегаются зыбкие круги. И такими же кругами ширилась даль в розовом свете вечерней зари, — вон дороги, по которым рабочие возвращаются домой, а там серебристая река, за рекой темная зелень хлебов, таких густых и высоких, что люди в полях будто плывут по волнам; еще дальше — придорожная живая изгородь и деревья, за ними ветряные мельницы на холмах, а на горизонте — небо сливается с землей, словно перестала существовать бесконечность пространства, отделяющая человека от небесной выси.

Был субботний вечер, а субботними вечерами сельским собакам, которые всегда выказывают гораздо больше интереса к людским делам, чем к своим собственным, особенно не сидится на месте. Они сновали и у пивной, и у мелочной лавочки, и у мясной, проявляя совершенно ненасытную любознательность. Особенный интерес, проявляемый ими к пивной, где на съестное рассчитывать не приходилось, свидетельствовал об испорченности, подспудно таящейся в собачьей натуре, а поскольку собакам несвойственно находить вкус в пиве и табаке (прямых доказательств, что пес миссис Хабберд[32] действительно любил побаловаться трубкой, не имеется), следовательно влекли их туда просто пристрастие к обществу забулдыг. Мало того, в пивной пиликала скрипка, такая мерзкая скрипка, что один поджарый, голенастый щенок, наделенный лучшим слухом, чем его собратья, то и дело забегал за угол и негромко подвывал там. Тем не менее после каждой такой отлучки он возвращался к пивной с упорством закоренелого пьяницы.

Страшно сказать, но в этой деревушке было даже нечто вроде ярмарки! Десяток-другой злосчастных имбирных пряников, которые тщетно старались избавить от себя продавца в разных местах нашей страны и уже посыпали свою скорбную главу изрядным количеством пыли вместо пепла, взывали к покупателям из-под шаткого навеса. Так же вели себя и орехи, которые отправились в изгнание из Барселоны в незапамятные времена, но по сей день так плохо изъяснялись по-английски, что утверждали, будто четырнадцати штук вполне достаточно, чтобы именоваться фунтом. Любителей картинок на исторические темы привлекал раек, начавший свою деятельность показом битвы под Ватерлоо и с той поры подменявший ею все сражения последующих лет, для чего требовалось только переделать нос герцогу Веллингтону. В нескольких шагах от райка красовался огромный портрет великанши в платье необъятной ширины и с большим декольте — в том самом, в каком она представлялась ко двору, а рядом — сама великанша, которую, вероятно, питали главным образом надеждой на то, что когда-нибудь ей удастся полакомиться свиными отбивными, так как ее товаркой по ремеслу была ученая свинья. Все это являло собой возмутительное зрелище, и подобные зрелища были, есть и будут возмутительными, потому что они отвечают потребностям грубых дровосеков и водовозов — жителей нашей Англии. Нечего им отвлекаться от своего ревматизма такими забавами! Пусть разнообразят его лихорадкой и тифом или вариациями ревматических болей по количеству имеющихся у них суставов — чем угодно, только не забавами на свой вкус и лад!

Разноголосица, рождающаяся в этом злачном месте и уносимая ветром вдаль, еще больше подчеркивала спокойствие летнего вечера там, куда она долетала, смягченная расстоянием. Так по крайней мере казалось Юджину Рэйберну, который ходил по берегу реки, заложив руки за спину.

Он ходил медленно, размеренными шагами, и выражение лица у него было сосредоточенное, как у человека, который чего-то ждет. Он ходил взад и вперед между двумя вехами — ивой на одном конце и водяными лилиями на другом, и у каждой из этих вех останавливался и пристально смотрел все в одном и том же направлении.

— Как здесь тихо, — сказал он.

Да, здесь было тихо. У реки паслись овцы, и Юджин подумал, что ему никогда не приходилось замечать, как они хрупают, пощипывая траву. Он замедлил шаги и от нечего делать стал смотреть на них.

— Вы, наверно, безмозглые животные. Но если вам удается проводить дни своей жизни более или менее сносно, по вашему разумению, то мне не мешало бы призанять у вас ума, хотя я человек, а вы всего-навсего баранина.

Шорох на лугу, позади живой изгороди, привлек к себе его внимание.

— Это же что такое? — сказал он и, не спеша подойдя к калитке, посмотрел поверх нее. — Может, какой-нибудь ревнивец с бумажной фабрики? Охотникам в здешних местах делать нечего. Тут больше рыбку ловят.

Луг недавно скосили; на буром покосе еще виднелись следы — там, где прошлась коса, — и неглубокие колеи. Проследив, куда они ведут, Юджин увидел недавно сметанный стог сена.

Допустим, он подошел бы к этому стогу и заглянул за него? Но если то, что должно было случиться, случилось, стоит ли ломать себе голову над таким вопросом? Да кроме того, заглянув за стог, он увидел бы там всего лишь матроса с баржи, который лежал, уткнувшись лицом в землю.

«Просто птица села на ветку», — подумал Юджин и, вернувшись назад, опять стал прохаживаться по тому же маршруту.

— Если бы я не полагался на ее слово, — сказал он, и пятый раз подойдя к иве, — пришлось бы думать, что она опять ускользнула от меня. Но она обещала и, пообещав, не обманет.

Повернув назад от того места, где росли водяные лилии, он увидел ее и пошел ей навстречу.

— А я все убеждал себя, Лиззи, что вы обязательно придете, хоть и с опозданием.

— Я шла не торопясь и остановилась поговорить кое с кем по дороге, чтобы никто не догадался, куда я иду, мистер Рэйберн.

— Разве здешние юноши… и здешние девы так любят посплетничать? — спросил он и, взяв руку Лиззи, продел ее себе под локоть.

Она покорно пошла рядом с ним, потупив глаза. Он поднес продетую под локоть руку к губам, но она тихонько отняла ее.

— Мистер Рэйберн, прошу вас, не касайтесь меня, идите рядом, — так как его рука украдкой обняла ее за талию.

Она остановилась и умоляюще посмотрела на него.

— Ну хорошо, Лиззи, хорошо! — засмеялся он, хотя ему было совсем не смешно. — Не огорчайтесь, не корите меня.

— Я не хочу укорять вас, но как же мне не огорчаться! Мистер Рэйберн, уезжайте отсюда, уезжайте завтра с утра!

— Лиззи, Лиззи, Лиззи! — взмолился он. — Такое требование хуже всяких упреков! Я не могу уехать отсюда.

— Почему?

— Боже мой! Да потому, что вы меня не пускаете! — со своей обычной откровенностью воскликнул Юджин. — Это не укор, нет! Я вовсе не жалуюсь, что вы держите меня здесь. Но ведь это так н есть, так и есть!

— Мистер Рэйберн, я хочу поговорить с вами, и поговорить серьезно, только прошу вас, идите рядом и не касайтесь меня. — Так как его рука снова украдкой легла ей на талию.

— Ради вас я готов на все, что в пределах человеческих возможностей, Лиззи, — с шутливой галантностью ответил он и сложил руки на груди. — Полюбуйтесь! Наполеон Бонапарт на острове святой Елены!

— Третьего дня, остановив меня у фабрики, — начала Лиззи, своим умоляющим взглядом будоража все лучшее в его душе, — вы сказали, что эта встреча для вас неожиданна и что вы приехали сюда на рыбную ловлю. Это правда?

— Нет, — спокойно ответил Юджин, — это чистая ложь. Я приехал сюда только потому, что знал, где вас надо искать.

— А вы не догадываетесь, мистер Рэйберн, почему я уехала из Лондона?

— Увы, Лиззи! Вы уехали из Лондона, чтобы отделаться от меня, — прямодушно сказал он. — Это нелестно для моего самолюбия, но, увы, это так.

— Да, это так.

— Откуда в вас такая жестокость?

— Ах, мистер Рэйберн! — воскликнула она и вдруг расплакалась. — Вам ли обвинять меня в жестокости! Ах, мистер Рэйберн, мистер Рэйберн! Разве не жестоко с вашей стороны, что вы приехали сюда!

— Заклинаю вас, ради всего, что есть хорошего в мире… не, ради меня, так как, видит бог, во мне ничего хорошего нет! Заклинаю вас — не плачьте!

— Как мне не плакать, если между нами лежит пропасть! Как мне не плакать, если ваш приезд сюда позорит меня! — сказала Лиззи, закрывая лицо руками.

Юджин смотрел на нее с непритворным раскаянием, с нежностью и грустью. Но эти чувства, хоть и сильные, все же были не настолько сильны, чтобы он пожертвовал собой и пощадил ее.

— Лиззи! Я никогда не думал, что есть на свете женщина, которая сможет так взволновать меня, сказав так мало. Но не судите обо мне слишком сурово. Вы не знаете, что я испытываю. Вы не знаете, что ваш образ преследует меня, не дает мне ни минуты покоя. Вы не знаете, что проклятое легкомыслие, которое суется ко мне со своими услугами во всех случаях жизни, теперь потеряло власть надо мной. Вы поразили его насмерть, и бывают минуты, когда мне хочется, чтобы такая же участь постигла и меня.

Лиззи не ждала таких пылких излияний, и они, естественно, зажгли в ее сердце искорки женской гордости и счастья. Как радостно было почувствовать, что он — хоть этого и не должно быть, — он любит ее и что она имеет такую власть над ним!

— Вам больно смотреть на мои муки, мистер Рэйберн, а мне больно смотреть на ваши. Я не упрекаю вас. Поверьте, не упрекаю! Вам не почувствовать всего этого так, как я чувствую, потому что мы с вами совсем разные и по-разному смотрим на жизнь. Вы поступали так, не задумываясь. Но теперь я умоляю вас, подумайте как следует!

— О чем? — с горечью спросил Юджин.

— Подумайте обо мне.

— Лиззи! Посоветуйте мне лучше, как не думать о вас, и тогда все пойдет по-иному.

— Нет, вы меня не поняли. Подумайте о том, что я занимаю совсем другое место в жизни, я не ровня вам. Вспомните, что мне не у кого искать защиты, что я могу положиться только на ваше благородство. Отнеситесь с уважением к моему доброму имени. Если вы чувствуете ко мне хоть малую долю того, что могли бы чувствовать, будь я знатной леди, оставьте за мной право рассчитывать на вашу порядочность. Я простая работница, мне далеко до вас и до вашей семьи. Каким джентльменом вы себя выкажете, если отнесетесь ко мне так, будто я отдалена от вас королевским титулом!

Подлым человеком был бы Юджин, если бы эта мольба не тронула его. И, полный раскаяния, он робко спросил:

— Неужели я причинил вам такое зло, Лиззи?

— Нет, нет! Все можно поправить. Я говорю не о прошлом, мистер Рэйберн, а о настоящем и будущем. Не потому ли мы с вами стоим сейчас здесь, что вы вот уже два дня неотступно преследуете меня на виду у всех? Не для того ли, чтобы избавиться от ваших преследований, я согласилась прийти сюда, на свидание с вами?

— Опять нелестно для моего самолюбия, — угрюмо проговорил Юджин. — Но так оно и есть. Вы правы!

— Тогда я прошу, молю, заклинаю вас, мистер Рэйберн, уезжайте отсюда! Подумайте, что мне придется сделать, если вы не уедете!

Он помолчал минуту-другую н потом спросил:

— Что? Что вам придется сделать из-за меня, Лиззи?

— Бежать отсюда. Я живу здесь спокойно, получила хорошую работу, меня все уважают. А из-за вас мне придется бросить здешние места, как я бросила Лондон, и снова искать себе, пристанища, и снова скрываться.

— Лиззи, неужели вы решили бежать от… простите, что я называю вещи своими именами… бежать от человека, который любит вас?

— Да, — ответила она не задумываясь, хотя голос у нее дрогнул. — Я решила бежать от этого человека. Несколько дней назад здесь умерла одна бедная женщина. Она была на десятки лет старше меня. Я случайно нашла ее умирающей под открытым небом, на мокрой земле. Вы, наверно, слышали о ней?

— Да, кажется, слышал, — ответил он. — Ее фамилия Хигден?

— Ее фамилия Хигден. Слабая, дряхлая, она до последней минуты осталась верна себе, и в свою последнюю, предсмертную минуту взяла с меня слово, что ее воля будет исполнена. Я найду силы поступить так же. Мистер Рэйберн, если у вас хватит жестокости — но этого не может быть! — если у вас хватит жестокости преследовать меня всюду, куда бы я ни скрылась, я умру, но не уступлю вам.

Юджин не отрывал глаз от ее молодого прекрасного лица, и восхищение, гнев, укоризна слились воедино в его молодом прекрасном лице, и Лиззи, втайне отдавшая ему свое переполненное любовью сердце, не выдержала этого взгляда. Она изо всех сил старалась сдержать себя, но он видел, что решимость ее тает. И когда от ее решимости не осталось и следа, когда Юджин впервые понял, как сильна его власть над этой девушкой, она пошатнулась, и он едва успел подхватить ее.

— Лиззи! Побудьте так хоть минуту! Ответьте на мой вопрос. Если бы я не был отдален от вас своим положением, как вы говорите, если бы между нами не лежала пропасть, неужели вы стали бы настаивать на моем отъезде?

— Не знаю, не знаю! Не спрашивайте меня, мистер Рэйберн. Пустите… я пойду.

— Лиззи! Клянусь вам, я не стану вас удерживать. Клянусь, вы уйдете отсюда одна! Я не пойду за вами, не буду больше преследовать вас — только ответьте мне!

— Какого ответа вы от меня ждете, мистер Рэйберн? Разве я могу знать, как бы я поступила, если бы вы были не тем, что есть.

— Если бы я был не тем, чем кажусь вам, — сказал Юджин, искусно подменив ее слова, — неужели вы ненавидели бы меня?

— Ах, мистер Рэйберн! — умоляюще, сквозь слезы проговорила она. — Вы слишком хорошо меня знаете, чтобы так думать обо мне.

— Если бы я был не тем, чем кажусь вам, Лиззи, неужели вы остались бы по-прежнему безразличной ко мне?

— Ах, мистер Рэйберн! — снова ответила она. — Повторяю, вы слишком хорошо меня знаете.

В этой беспомощно поникшей у него на руках девушке было что-то такое, что говорило: сжалься над ней, не требуй, чтобы она открыла тебе свое сердце. Но он не сжалился и заставил ее признаться.

— Если, зная вас, Лиззи, я действительно не смогу поверить, что вы ненавидите меня, горемыку, или что вы безразличны к моей судьбе, дайте мне услышать еще больше, прежде чем мы расстанемся. Скажите, как бы вы поступили, если бы считали меня равным вам во всем?

— Это невозможно, мистер Рэйберн! Разве я могу представить вас равным себе? Если бы это было возможно, тогда вы бы перестали быть самим собой. Тогда я не могла бы вспоминать тот поздний вечер, когда впервые увидела вас и вышла из комнаты, не вынеся вашего пристального взгляда. Или ту ночь и утро, когда вы сказали мне, что мой отец умер. Или те вечера, когда вы навешали меня в моем новом пристанище. И то, как вы поняли, что я никогда ничему не училась, и помогли мне исправить эту мою беду. И то, как я благоговела перед вами, дивилась и думала сначала, какой вы хороший, добрый, что заботитесь обо мне.

— Думали так только сначала, Лиззи? А что вы думали потом? Что я дурной человек?

— Нет, я этого не говорю. Я этого не думаю. Прошла первая радость, прошло первое удивление, что меня заметил человек, так непохожий на всех, кого я знала раньше, и тогда мне стало ясно: не надо нам было встречаться.

— Почему?

— Потому что я вам не ровня, — чуть слышно ответила она. — Потому что все это безнадежно и ни к чему не приведет. Пощадите меня.

— А обо мне, Лиззи, вы подумали? — с укоризной спросил он.

— Нет, мистер Рэйберн. До сегодняшнего вечера не думала.

— Позвольте узнать, почему?

— До сегодняшнего вечера я не подозревала, что надо подумать и о вас. Но если это надо, если вы сказали мне правду о себе и если жизнь не сулит нам ничего, кроме разлуки, тогда да спасет вас господь, да смилуется он над вами!

Душевная чистота, с которой она открыла в этих словах частицу своей любви и своей боли, на миг проникла ему в сердце. Он обнял ее, словно она умерла и в смерти стала для него святыней, и поцеловал в лоб, как целуют умерших.

— Я обещал оставить вас одну. Позвольте хотя бы издали следовать за вами. Уже стемнело… вы так взволнованы.

— Я привыкла ходить одна по вечерам. Прошу вас, не провожайте меня.

— Хорошо, попытаюсь… Даю слово сделать все, что в моих силах, Лиззи, но других обещаний сегодня не ждите.

— Мистер Рэйберн, пожалейте и меня и себя и уезжайте отсюда завтра утром.

— Попытаюсь.

Юджин сказал это с необычной для него серьезностью. Она подала ему руку, быстро отняла ее и зашагала вдоль берега реки.

— Неужели Мортимер поверил бы этому? — пробормотал он, оставшись один. — А я сам верю?

Оба вопроса относились к тому обстоятельству, что на руке, которой он прикрывал глаза, были слезы. «Вот нелепость! Если бы кто увидел меня сейчас!» — тут же мелькнуло у него в голове. А следующую мысль родило недовольство той, кто была причиной этих слез: «Но все-таки моя власть над ней бесспорна, что бы она там ни говорила».

Подумав это, он вспомнил ее лицо, когда она опустила голову, не выдержав его взгляда. И как и в первый раз, тревога почудилась ему в ее мольбах и в слабости, которую ей не удалось преодолеть.

— Она любит меня! А такая сильная натура должна быть сильной и в любви. Она не может отдаваться одному чувству всецело, другому наполовину, а в третьем проявлять малодушие. Нам с ней придется быть верными себе до конца. Если моя натура поминутно взыскивает с меня, ей тоже не избежать этого.

Продолжая разбираться в самом себе, он думал: «А если жениться на ней? Если пойти на такую нелепость, как переписка с МПР по этому вопросу? Узнав о моей женитьбе, МПР, безусловно, призовет на помощь все свои умственные способности. Какими же доводами он вооружится против меня, законника? „Тебе претила женитьба ради денег и ради положения в свете, так как перед тобой маячил страшный призрак — скука. А ты не боишься заскучать, если женитьба не принесет тебе ни денег, ни положения в свете? Ты отвечаешь за себя?“ И законник, несмотря на все свое адвокатское красноречие, в глубине души должен будет признать: „Правильно рассуждаете, МПР! Я за себя не отвечаю“.

Призвав на помощь свое обычное легкомыслие, Юджин вдруг почувствовал всю недостойность и пошлость такого тона там, где речь идет о Лиззи.

— Да… — продолжал он через минуту. — Хотел бы я видеть человека (Мортимер исключается), который взялся бы убеждать меня, что это чувство к красивой и достойной девушке, против моей воли родившееся во мне, не настоящее и что я не останусь верен ему. Повидать такого человека, который сказал бы мне все это и вдобавок попытался бы развенчать ее в моих глазах, хорошо было бы именно сегодня, так как сегодня я особенно злюсь на некоего Рэйберна — личность малопривлекательную, а если уж злиться, то лучше на кого-нибудь другого. «Юджин, Юджин, Юджин! Нехорошее дело ты задумал!» — вот что вызванивают колокола Мортимера Лайтвуда, и сегодня в них слышится что-то уж очень печальное.

Он медленно зашагал вдоль берега, продолжая отчитывать себя:

— Скажи, чудовище, почему ты ставишь на одну доску невесту, которую тебе деловито подыскал твой отец, и ту девушку, которую ты нашел сам и к которой тебя влечет все больше и больше? Осел! Это называется у тебя логикой?

И снова его мысли вернулись к той минуте, когда он впервые почувствовал свою власть над ней и когда она открыла ему сердце. Не уезжать отсюда, испытать ее еще раз — таково было опрометчивое решение, к которому он пришел. Но вот опять: «Юджин! Юджин! Юджин! Нехорошее дело ты задумал!» И в ответ на это:

— Дорого бы я дал, чтобы заставить Лайтвуда умолкнуть! Его звон смахивает на погребальный.

Подняв голову, он увидел, что молодой месяц уже высоко стоит над деревьями и звезды начинают мерцать в небе, меняющем желтовато-красные тона заката на спокойную синеву летней ночи. Тропинка все еще вела его вдоль берега. Он круто повернул назад и увидел перед собой человека, который так близко шел следом за ним, что ему пришлось отступить в сторону, чтобы избежать столкновения. Человек нес на плече не то сломанное весло, не то багор, не то кол и, точно не заметив его, прошел мимо.

— Эй, приятель! — крикнул Юджин ему вдогонку. — Ты что, ослеп?

Тот ничего не ответил и молча продолжал свой путь.

Юджин Рэйберн пошел дальше, заложив руки за спину и думая свою думу. Он миновал стадо овец, миновал калитку — сюда уже доносились звуки с деревенской улицы, и подошел к мосту. Деревня, гостиница, где он остановился, и бумажная фабрика были по эту сторону реки. Вспомнив, однако, что на том берегу есть уединенная заводь с густой кромкой камыша, и чувствуя потребность в тишине и одиночестве, он перешел мост и отправился дальше, поглядывая то на звезды, которые точно кто-то зажигал в небе, то на воду, где они вспыхивали глубоко-глубоко одна за другой. Его взгляд скользнул по мосткам причала под ивой и по небольшой лодке, привязанной к сваям, торчавшим из воды. Тень в этом месте лежала такая черная, что он задержал шаги, вглядываясь в темноту, потом снова пошел дальше.

Журчанье воды рождало ответное беспокойство в его нелегких раздумьях. Он с радостью дал бы им уснуть, а они не затихали, подобно речному потоку, и, подхваченные сильным течением, неслись к одной цели. Тускло поблескивая в лунном свете, струйки воды то и дело меняли узор, начинали лепетать по-новому, и подобно им, непрошеные дурные мысли мелькали у Юджина в голове.

— О женитьбе на ней нечего и думать, — произнес он вслух. — Отказаться от нее тоже нельзя. Вот положение!

Мост остался далеко позади. Прежде чем повернуть, он подошел к самому берегу и посмотрел на отраженное в реке ночное небо. И вдруг, одновременно с оглушительным треском, ночное небо в реке словно раскололось, в воздухе вспыхнули огненные зигзаги, и звезды вместе с месяцем рухнули вниз, на землю.

Что это, его убило молнией? С этой не до конца осознанной мыслью он рванулся назад под градом слепящих, гибельных ударов и, кинувшись на своего противника, схватил его за косынку на шее — красную косынку, если только ее не окрасила в этот цвет кровь, хлынувшая из ран.

Юджин был силен, подвижен, увертлив, но удары то ли парализовали его, то ли перебили ему руки, и он мог только цепляться за убийцу, запрокинув голову назад и ничего не видя перед собой, кроме ходившего ходуном неба. Навалившись на своего противника, он упал вместе с ним на землю… еще один сокрушительный удар, всплеск воды, и все было кончено.

Лиззи Хэксем тоже захотелось уйти подальше от субботнею шума и веселья на кривой деревенской улочке и побродить одной у реки, пока не высохнут слезы и можно будет вернуться домой, не отвечая на вопросы, почему она такая бледная и грустная. Вечерняя тишина и безмятежность этих мест целебным бальзамом проливались ей в сердце, не пробуждая в нем ни упреков, ни горьких помыслов. На душе у нее стало спокойнее. И она тоже повернула в обратный путь, и тут до ее слуха донеслись странные звуки.

Вздрогнув, она замерла на месте и прислушалась — точно бьют кого-то. Сердце у нее сжалось от страха — звуки ударов жестоко и грубо нарушали ночною тишину. И пока она стояла, не зная, что делать, все смолкло. Потом послышался чей-то слабый стон и всплеск воды.

Былой опыт, былая смелость мгновенно вдохновили ее. Зная, что тут никто не откликнется, она не стала звать на помощь и кинулась туда, откуда донесся стон и всплеск.

«Это где-то между мною и мостом», — подумала она, но первое впечатление было обманчиво, так как в ночном безмолвии звуки далеко разносились по воде.

Наконец, почти у самого моста, она выбежала на зеленую лужайку, где в истоптанной, помятой траве валялись обломки весла и клочья одежды. Нагнувшись, она увидела кровь. Проследив взглядом, куда вели эти капли и пятна, она увидела, что вода у самого берега тоже окрашена красным. Проследив взглядом дальше, она увидела залитое кровью лицо, обращенное к месяцу и уносимое течением вниз по реке.

Хвала тебе, милосердное небо, за те, прежние годы! И сделай так, всемогущий, чтобы твоя дивная сила обратила их к добру! Кто бы это ни был — мужчина или женщина, помоги мне, создатель, вырвать погибающего у смерти моими слабыми руками и вернуть это плывущее над водой лицо тому, кому оно дорого!

Безмолвная мольба ни на единый миг не задержала Лиззи. Все это пронеслось у нее в мозгу, когда она бежала к мосткам под ивой, где к сваям, торчащим из воды, была привязана лодка, — бежала что есть сил и все же не теряя самообладания, так как только самообладание и могло помочь ей сейчас.

Уверенное, привычное движение руки, уверенный, привычный шаг, сразу найденное равновесие, и вот она уже в лодке. Острый наметанный глаз даже в густой тьме выискал за перекладиной у кирпичной садовой ограды два весла. Еще секунда, узел развязан, веревка брошена на скамью, лодка стрелой выносится на свет месяца, и вот она уже гребет вниз по течению так, как вряд ли приходилось грести по английским рекам другой женщине.

Не сбавляя скорости, она смотрела через плечо в поисках окровавленного лица, всплывшего над водой. Лодка миновала место схватки — вон оно, слева за кормой, справа — конец деревенской улицы, сбегающей с откоса почти в самую реку, — и когда звуки, доносившиеся оттуда, стихли, она стала грести медленнее, всюду, всюду ища плывущее над водой окровавленное лицо.

Потом она пустила лодку по течению и перестала грести, боясь, как бы не обогнать окровавленное лицо, если оно ушло под воду. Непривычный глаз никогда бы не увидел при свете месяца того, что увидела, наконец, она, сделав еще два-три взмаха веслами. Она увидела, как утопающий поднялся на поверхность, бессильно повел руками по воде и, повинуясь инстинкту, лег на спину. И тут его лицо снова мелькнуло перед ней в неярком свете месяца!

Твердо глядя вперед, твердо зная, что надо делать, она продолжала следить за ним, и когда он приблизился, привычным движением вынула весла из уключин и ползком перебралась на корму. В первый раз рука изменила ей, и тело отнесло течением в сторону. Вторая попытка — и окровавленные волосы уже не выскользнули у нее из пальцев.

Человек был без чувств, а может, и мертв; он был изуродован, и на воде вокруг него виднелись темно-красные разводы. Втащить бесчувственное тело в лодку ей было не под силу. Она нагнулась над кормой с веревкой в руках, и тут реку и речные берега огласил душераздирающий крик.

Но, точно одержимая сверхъестественной волей и силой, она крепко привязала тело к корме, опустилась на скамейку и исступленно заработала веслами, правя к мелководью, откуда можно будет подтащить лодку к берегу.

Исступленно, и все же не теряя рассудка: ей было ясно, что если она потеряет власть над собой, тогда все пропало.

Она подвела лодку к отмели, спрыгнула в воду, отвязала веревку, собрав все свои силы — подняла его на руки и опустила на дно лодки. Он был весь изранен, и, оторвав подол у платья, она перебинтовала ему голову, чтобы остановить кровь, прежде чем нести его в гостиницу, ближайшее место, где могут оказать помощь — если жизнь в нем еще теплится. Покончив с этим в мгновение ока, она поцеловала его в обезображенный лоб, вся трепеща, подняла глаза к звездам и благословила его и простила ему, «если было за что прощать». И только тут она подумала о себе, вернее о том, как он сейчас нуждается в ней.

Благодарю тебя, милосердное небо, за выучку прежних лет, за то, что я смогла без минутной задержки спустить лодку на воду и теперь гребу против течения! И помоги мне, господи, сохранить ему жизнь ради той, кто полюбит его, хотя сильнее, чем я, несчастная, любить его никто не сможет!

Она гребла изо всех сил, гребла исступленно и все же не теряя рассудка, и не сводила глаз с того, кто лежал на дне лодки. Она положила его так, чтобы видеть это изуродованное лицо. Родная мать прикрыла бы его — так оно было изуродовано, но ее взгляд ничто не могло отвратить.

Лодка коснулась носом гостиничной лужайки, покато сбегавшей к реке. В окнах гостиницы горел свет, но у дверей никого не было. Она привязала лодку и, снова собрав все свои силы, подняла безжизненное тело на руки и, не передохнув ни минуты, внесла его в гостиницу.

Пока бегали за докторами, она сидела около него, поддерживая ему голову. В былые времена ей приходилось слышать рассказы о том, как у потерявшего сознание поднимают руку и сразу же опускают ее, если человек мертв. Она с ужасом ждала той минуты, когда доктор возьмет эту перебитую, окровавленную руку и не задержит ее в своей.

Пришел первый доктор и, прежде чем приступить к осмотру, спросил:

— Кто принес его сюда?

— Я, сэр, — ответила Лиззи; и все, кто был в комнате, посмотрели на нее.

— Вы, милая? Да вам не только не донести, а и не поднять его!

— В другое время, может, и не донесла бы, сэр, а тут хватило сил.

Доктор поглядел на нее внимательно и с состраданием. А потом, нахмурившись, ощупал пациенту голову и переломанные руки и взял его за кисть.

Неужели он уронит ее?

Доктор, видимо, колебался. Он не задержал руки в своей, а осторожно опустил ее, взял свечу, осмотрел раны на голове еще внимательней, проверил зрачки. Потом поставил свечу на стол и снова взял пациента за руку. В комнату вошел второй доктор, они пошептались о чем-то, и тогда тот, второй, взял пациента за руку. Он тоже не уронил ее, но с минуту подержал в своей и осторожно опустил.

— Позаботьтесь об этой несчастной девушке, — сказал первый доктор. — Она почти в забытьи. Ничего не видит, не слышит… И слава богу! Унесите ее отсюда, не приводя в чувство. Ах, бедняжка, бедняжка! Какое же у нее мужественное сердце! Боюсь только, что она отдала его мертвецу. Помогите ей, чем можно.

Глава VII
Лучше быть Авелем, чем Каином

Над шлюзом Плэшуотерской плотины занималось утро. В небе еще мерцали звезды, а на востоке уже проступал тусклый свет — предвестник того, что ночь уходит. Месяц спрятался, и по обоим берегам реки стлался туман, сквозь который виднелись деревья — вернее, призраки деревьев, и вода — вернее, призрак воды. Призрачными казались и бледные звезды и сама земля, а холодный отсвет на востоке, не озаренный, не согретый потухшим небесным светильником, можно было уподобить невидящему взгляду мертвеца.

Не такое ли сравнение невольно напрашивалось матросу с баржи, который стоял один у ворот шлюза? Во всяком случае, Брэдли Хэдстон смотрел в ту сторону, когда прохладный ветер пронесся над его головой и улетел прочь, успев шепнуть что-то такое, от чего призрачные деревья и вода дрогнули… или ответили угрозой? — ведь чего только не подскажет человеку воображение!

Брэдли подошел к сторожке и толкнул дверь. Она была заперта изнутри.

— Боится он меня, что ли? — пробормотал он, постучавшись.

Плут Райдергуд вмиг проснулся, отодвинул засов на двери и впустил его.

— Что это, Третий Хозяин! Я уж боялся, что вы совсем сгинули. Две ночи пропадали. Ну, думаю, улизнул он от меня! Совсем было решился пропечатать в газетах — мол, разыскиваю человека.

Брэдли так изменился в лице, услышав это, что Райдергуд счел за благо смягчить свой намек лестью.

— Да нет, сударь, на вас это не похоже, — продолжал он, с тупым видом мотая головой. — Этой мыслишкой я только вначале, шутки ради, позабавился. А потом говорю себе: «Он человек честный». Вот так слово в слово и сказал. «У него, говорю, честности на двоих хватит».

Примечательно, что Райдергуд ни о чем не спрашивал Брэдли. Впервые он посмотрел ему в лицо, когда отворял дверь, теперь посмотрел еще раз (правда, украдкой) и решил обойтись без расспросов.

— Вы, сударь, пожалуй, еще часиков на сорок уснете, прежде чем попросите позавтракать, — сказал он, когда его гость, сев на стул, подпер подбородок рукой в уставился глазами в пол. И вот еще одно примечательное обстоятельство: разговаривая с Брэдли, Райдергуд без всякой надобности переставлял с места на место свою убогую мебель, лишь бы не смотреть на него.

— Да, пожалуй, мне надо выспаться, — сказал Брэдли, не меняя позы.

— Вот и я то же самое вам советую, сударь, — подхватил Райдергуд. — А в горле у вас не пересохло?

— Да. Надо чего-нибудь выпить, — безразличным тоном проговорил Брэдли.

Мистер Райдергуд поставил на стол бутылку джина и, сходив с кувшином за водой, налил своему гостю в стакан и того и другого. Потом он снял одеяло с кровати, встряхнул его, снова постелил, и Брэдли лег спать не раздеваясь. Образно выразившись, что он «сведет счеты со сном» в деревянном кресле, мистер Райдергуд устроился, как и прежде, у окна, и, как и прежде, все смотрел в упор на своего гостя, пока тот не заснул. Тогда он поднялся, подошел к кровати и стал тщательно осматривать его с головы до ног, на сей раз вблизи и при ярком дневном свете. И, осмотрев, отправился к шлюзу обдумать все как следует.

— Один рукав ниже локтя располосован, другой лопнул по шву в пройме. Видно, кто-то в него вцепился, и вцепился что есть силы — прямо-таки повис на нем, потому что ворот у рубашки оторван. По траве валялся и в воде побывал. И вся одежда в пятнах, а что это за пятна и откуда они взялись, я тоже знаю. Ура!

Брэдли все спал и спал. После полудня с верховьев реки к шлюзу подошла баржа. До нее тут проходили и другие баржи и вверх и вниз по реке, но сторож у шлюза окликнул только эту, справившись, нет ли каких новостей. Видимо, время у него было рассчитано точно. Матросы с баржи что-то рассказали ему, но в двух-трех словах, без всякой охоты.

Между тем временем, когда Брэдли лег и когда он встал, прошло двенадцать часов.

— Меня не проведешь, голубчик! — пробормотал Райдергуд, обращаясь не к появившемуся в дверях сторожки учителю, а к шлюзу. — Так я и поверил, что можно столько спать!

Брэдли подошел к деревянному вороту, где сидел Райдергуд, и спросил, который час. Тот ответил, что около трех.

— Когда вас сменяют?

— Послезавтра, сударь.

— Не раньше?

— Вот ни на столечко не раньше, сударь.

Оба, видимо, придавали какое-то особое значение этому обстоятельству. Райдергуд ответил с явным удовольствием и повторил свой ответ еще раз, растягивая слова и подчеркивая их отрицательным покачиванием головы:

— Вот ни-на-сто-лечко не раньше, сударь.

— Я говорил вам, что уйду сегодня? — спросил Брэдли.

— Нет, сударь, — весело и любезно ответил Райдергуд, — не говорили. Может, хотели сказать, да запамятовали. Иначе с чего бы вас сомнение взяло?

— Дождусь захода солнца и уйду, — сказал Брэдли.

— Тем более надо подзаправиться. Пойдемте, Третий Хозяин, я вас угощу.

Так как мистер Райдергуд обходился в своем хозяйстве без скатерти, на сервировку ему потребовалось не больше минуты — долго ли поставить на стол вместительный противень с тремя четвертями огромного мясного пирога и достать два карманных ножа, глиняную кружку и большую темную бутылку с пивом.

Оба принялись за еду, причем Райдергуд ел и пил с большим аппетитом, чем его гость. За неимением посуды честный человек вырезал из толстой корки пирога два треугольника и положил их — внутренней стороной кверху — один перед собой, другой перед Брэдли. На эти гарелки он навалил мясную начинку, придав таким образом дополнительный интерес трапезе, так как участники ее вслед за мясным блюдом принялись поедать и самые блюда, да к тому же имели удовольствие гоняться по дощатому столу за сгустками подливки и отправлять их в рот с помощью ножа, если только они не соскальзывали с лезвия.

Брэдли Хэдстон проявил такую поразительную неловкость в манипуляциях с ножом, что Плут не мог не заметить этого.

— Осторожнее, Третий Хозяин! — крикнул он. — Обрежетесь!

Но предостережение запоздало, так как в эту самую минуту Брэдли располосовал себе руку. А то, что получилось дальше, было совсем уж некстати: попросив Райдергуда перевязать рану и став рядом с ним вплотную, Брэдли так сильно дернул рукой от боли, что забрызгал ему кровью всю куртку.

Как только трапеза подошла к концу и остатки тарелок вместе с остатками подливки были положены в то, что осталось от пирога, служившего удобным вместилищем для всякого рода запасов, Райдергуд налил пива в кружку и надолго приложился к ней. А потом взглянул Брэдли в лицо, и взгляд у него был недобрый.

— Третий Хозяин! — хриплым голосом сказал он, нагибаясь через стол и трогая учителя за руку. — Новость-то вас опередила.

— Что за новость?

— Как вы думаете, — Райдергуд пренебрежительно мотнул головой, точно отбрасывая всякую необходимость в дальнейшем притворстве, — кто вытащил тело из воды? Отгадайте!

— Я не мастер отгадывать.

— Она вытащила. Ур-ра! Вот вы как ему удружили! Она вытащила!

Судорога, исказившая лицо Брэдли, и ярость, которой вдруг зажглись его глаза, показали, каким страшным ударом была для него эта весть. Но он ничего не сказал — ни единого слова; только улыбнулся кривой улыбкой, подошел к окну и став спиной к Райдергуду, облокотился об оконную раму. Райдергуд проследил за ним взглядом. Райдергуд усмехнулся, доказав этой усмешкой, что догадливости у него куда больше, чем у Брэдли.

— Я столько времени не спал, — сказал учитель. — Пойду опять лягу, если вы не возражаете.

— Сделайте милость, Третий Хозяин, — последовал радушный ответ. Но учитель лег, не дожидаясь ответа, и пролежал почти до самого захода солнца. А когда он вышел из сторожки, Райдергуд сидел на траве у бечевника.

— Если нам с вами понадобится еще одна встреча, — сказал Брэдли, — я приду сюда. Спокойной ночи!

— Ну что ж, спокойной ночи, если она, по-вашему, будет спокойная, — ответил Райдергуд, поворачиваясь к нему спиной. Но как только учитель зашагал прочь, он с усмешкой посмотрел ему вслед и добавил вполголоса: — Я бы тебя так не отпустил, когда бы не ждал сменщика с минуты на минуту. Да все равно больше мили не пройдешь — догоню.

Собственно говоря, сменщик Райдергуда должен был начать дежурство после захода солнца, но не миновало и четверти часа, как он неторопливой походкой подошел к сторожке. Не дожидаясь конца своей смены, да еще выговорив у товарища часок-другой с обещанием отдежурить за него в следующий раз, Райдергуд тут же отправился вдогонку за Брэдли Хэдстоном.

Выслеживать он умел лучше, чем Брэдли. Соглядатайство, вынюхивание, слежка — были делом его жизни, изученным вдоль и поперек. Отойдя от плотины, он так припустил, что догнал Брэдли еще до второго шлюза — догнал настолько, насколько считал нужным. Брэдли то и дело оглядывался на ходу, но не замечал своего преследователя. Тот умел пользоваться всеми преимуществами местности, знал, когда нужно спрятаться в кусты, за изгородь, когда нырнуть в канаву, когда залечь в траву, и пускался на тысячи уловок, которые даже не пришли бы на ум обреченному Брэдли.

Впрочем, Райдергуду пришлось оставить свои уловки и замереть на месте, когда учитель свернул к опушке небольшого леска, заросшей крапивой, вереском, ежевикой, заваленной полусгнившими стволами деревьев, и начал то вскакивать на эти стволы, то прыгать с них на землю, точно шаловливый мальчишка, — но не по-мальчишески бездумно, а с какой-то определенной целью.

— Что это ты затеял? — пробормотал Райдергуд и выглянул из канавы, чуть раздвинув обеими руками кусты живой изгороди. И вскоре Брэдли самым неожиданным образом пояснил ему свое странное поведение. — Святой Георгий заодно с драконом! — воскликнул Райдергуд. — Да он никак купаться собирается!

Брэдли снова проделал тот же путь, прыгая по срубленным деревьям, вернулся к реке и начал раздеваться. На секунду можно было заподозрить, что он готовится совершить самоубийство и хочет придать ему вид несчастного случая. — Но если ты такое задумал, зачем у тебя узелок под мышкой, что, наверно, был припрятан между деревьями? — сказал Райдергуд. Тем не менее у него отлегло от сердца, когда купальщик, нырнув в воду и сделав два-три взмаха руками, вылез на берег. — А то знаешь ли, — прочувствованно добавил Райдергуд, — жалко мне расставаться с тобой, не вытянув из тебя еще малую толику денег.

Перебравшись в другую канаву, откуда было удобнее наблюдать за Брэдли, и проделав маленькую щелочку в живой изгороди, незаметную даже для самого зоркого глаза, Плут Райдергуд увидел, что купальщик стал одеваться. И тут мало-помалу взору его открылось чудо: когда Брэдли, наконец, выпрямился, в полном облачении, в нем не осталось ничего от прежнего матроса с баржи!

— Ага! — пробормотал Райдергуд. — Опять нарядился как в первый вечер! Понятно! Ну, теперь ты от меня не отделаешься! Хитер, нечего сказать! Однако найдутся и похитрее тебя!

Одевшись, купальщик опустился на колени и стал шарить в траве, собирая что-то, потом выпрямился с узелком под мышкой. Настороженно оглядевшись по сторонам, он подошел к самому берегу и легким движением закинул узелок далеко в воду. Райдергуд выждал, покуда купальщик обогнет излучину реки и скроется у него из виду, и только тогда вылез из канавы.

— Что же мне теперь делать? — рассуждал Плут. — Идти за тобой или отпустить на время, а самому заняться рыбной ловлей? — Погруженный в эти размышления, он на всякий случай шел следом за Брэдли и вскоре снова увидел его. — Сейчас отпустить, а потом вызвать тебя сюда или самому к тебе явиться? Ведь если отложить рыбную ловлю, пожалуй другие кое-что поймают. Нет! Я тебя отпущу, а сам пойду рыбку удить. — Придя к такому решению, он прекратил слежку и повернул назад.

Несчастный, которого Райдергуд отпустил — правда, ненадолго, — шел к Лондону. Он подозрительно вслушивался в каждый звук, подозрительно вглядывался в каждого встречного, но над ним, как это часто бывает с душегубцами, властвовали колдовские чары, мешавшие ему увидеть истинную опасность, которая таилась в его жизни и могла погубить ее. Брэдли много думал о Райдергуде — вернее, мысли о нем не выходили у него из головы с их первой ночной встречи, но в этих мыслях Райдергуду отводилось место не преследователя, а совсем иное, и Брэдли прилагал столько усилий, чтобы приспособить ему это место и втиснуть его туда, что о другом даже помыслить не мог. И тут опять действовали колдовские чары, от которых не избавиться душегубцу. Есть пятьдесят дверей, куда может проникнуть разоблачение. С величайшим трудом и величайшей хитростью он запирает на двойной замок, на задвижки сорок девять из них и не видит, что пятидесятая стоит распахнутая настежь.

Над Брэдли тяготело еще одно проклятие: навязчивая идея, изнурительная и изнуряющая хуже всяких угрызений совести. Угрызения совести ему были неведомы, но преступнику, который держит этого мстителя в узде, все же не избежать другой медленной пытки: он непрестанно повторяет мысленно свое злодеяние и раз от разу тщится совершить его все лучше и лучше. В защитительных речах, в так называемых исповедях убийц, неотступная тень этой пытки лежит на каждом их лживом слове. Если все было так, как мне приписывают, мыслимо ли, чтобы я совершил такую-то и такую-то ошибку? Если все было так, как мне приписывают, неужели я упустил бы из виду эту явную улику, которую ложно выставляет против меня злонамеренный свидетель? Такая навязчивая идея, выискивающая одно за другим слабые места в содеянном, чтобы укрепить их, когда уже ничего изменить нельзя, усугубляет злодеяние тем, что оно совершается тысячу раз вместо одного. И эта же направленность мысли, точно дразня озлобленную, не знающую раскаяния натуру, карает преступника тягчайшей карой, непрестанно напоминая ему о том, что было.

Брэдли шел в Лондон в оковах своей ненависти и жажды мести и придумывал, как бы он мог утолить и то другое — утолить лучше, чем это у него получилось. Орудие можно было найти более верное, место и час — более подходящие. Нанести человеку удар сзади, в темноте, на берегу реки — не так уж плохо, но следовало сразу лишить его возможности сопротивляться, а он повернулся и сам кинулся на своего противника. И вот, чтобы поскорее прекратить борьбу и покончить с этим, пока кто-нибудь не подоспел на помощь, пришлось второпях столкнуть его, еще живого, в реку. Случись все заново, он сделал бы по-другому. Скажем, окунул бы его с головой в воду и подержал там подольше. Скажем, нанес бы первый удар так, чтобы наверняка убить. Скажем, выстрелил бы в него. Скажем, удушил бы. Скажем, так, скажем, этак. Скажем как угодно, лишь бы избавиться от этих неотступных мыслей, потому что они ни к чему не приведут.

Учение в школе началось на следующий день. Школьники не заметили никакой или почти никакой перемены в учителе, так как выражение лица у него всегда было сосредоточенно хмурое. А он весь урок делал и переделывал свое черное дело. Стоя перед доской с куском мела в руке, он вспоминал то место и думал: если бы выше или ниже по реке, может там глубже и берег круче? Ему хотелось нарисовать это мелом на доске. Он проделывал все сызнова, каждый раз стараясь сделать лучше, и за молитвой, и за устным счетом, и за опросом учеников — весь день, с первого до последнего урока.

Чарли Хэксем сам стал теперь учителем, но в другой школе, под началом другого. Был вечер. Брэдли ходил взад и вперед по своему садику под устремленным на него из-за спущенной шторы бдительным оком кроткой маленькой мисс Пичер, которая только успела подумать, не предложить ли ему свой флакончик с нюхательными солями от головной боли, как вдруг ее верная приспешница Мэри-Энн подняла руку.

— Да, Мэри-Энн?

— Разрешите, мисс Пичер? Молодой мистер Хэксем идет в гости к мистеру Хэдстону.

— Прекрасно, Мэри-Энн.

Мэри-Энн опять подняла руку.

— Говори, Мэри-Энн.

— Мистер Хэдстон поманил пальцем молодого мистера Хэксема и вошел в дом, не дожидаясь его, а теперь, мисс Пичер, он тоже вошел и затворил за собой дверь.

— Отлично, Мэри-Энн.

Мэри-Энн снова протелеграфировала поднятой рукой.

— Ну, что еще, Мэри-Энн?

— Мисс Пичер, им, наверно, темно и неуютно со спущенными занавесками.

— О вкусах не спорят, — сказала мисс Пичер и, положив руку на корсаж своего скромного платья, подавила грустный вздох. — О вкусах не спорят, Мэри-Энн.

Отворив дверь в комнату, Чарли увидел в ее желтоватом сумраке своего старого друга и остановился на пороге.

— Входи, Хэксем, входи.

Чарли шагнул вперед — пожать протянутую ему руку и снова остановился. Налитые кровью, опухшие глаза учителя с усилием встретили его испытующий взгляд.

— Мистер Хэдстон, что случилось?

— Случилось? Где?

— Мистер Хэдстон, вы слышали?.. Про этого… про мистера Юджина Рэйберна? Говорят, его убили?

— Значит, умер! — воскликнул Брэдли.

Он облизнул губы, осмотрелся по сторонам, перевел взгляд на своего бывшего ученика, не спускавшего с него глаз, и потупился.

— Я слышал об этом злодеянии, — сказал Брэдли, не в силах унять дрожь в губах, — но не знал, чем оно кончилось.

— Где вы были, — понизив голос, сказал мальчик и сделал шаг вперед, — где вы были, когда это произошло? Нет! Стойте! Я ни о чем не спрашиваю. Не отвечайте на мой вопрос. Если вы заставите меня выслушать свое признание, мистер Хэдстон, я не умолчу ни об одном вашем слове. Подумайте! Остерегитесь! Я все выдам, я выдам вас! Да! Выдам!

Тяжко было несчастному выслушать это отречение. Предельное, полное одиночество наложило на него свою тень.

— Говорить надо мне, а вы молчите, — продолжал юноша. — Если вы скажете хоть слово, это вас погубит. Я покажу вам ваше себялюбие, мистер Хэдстон, — ваше безудержное, неукротимое себялюбие, чтобы вы поняли, почему я не хочу и не могу больше иметь с вами дело.

Брэдли взглянул на Чарли Хэксема так, будто это был школьник, который отвечал урок, давно знакомый и смертельно надоевший учителю. Но что он мог сказать теперь своему бывшему ученику?

— Если вы причастны… я не уточняю меры вашей причастности… к этому убийству, — продолжал юноша. — Если вам известно о нем… что бы то ни было… Если известно, кто его совершил… на большее я не намекаю… вы причинили мне такой вред, которого простить нельзя. Мы с вами вместе были у него в Тэмпле, где я высказал ему свое мнение о нем и под свою ответственность высказался и о вас. Мы с вами вместе следили за ним, вместе надеялись, что моя сестра опомнится и оставит его. Мы действовали заодно, и я всячески способствовал вашему намерению жениться на моей сестре. И теперь, преследуя свои цели, вы навлекли на меня подозрение? Такова-то ваша благодарность мне, мистер Хэдстон?

Брэдли сидел, глядя прямо перед собой, в пустоту. Как только Хэксем умолкал, он обращал к нему взгляд, точно понукая его поскорее ответить урок, и дело с концом. И как только юноша снова начинал говорить, лицо Брэдли снова превращалось в застывшую маску.

— Я буду с вами откровенен, мистер Хэдстон, — продолжал Чарли Хэксем, угрожающе мотнув головой. — Сейчас не время притворяться, будто я не знаю того, что знаю… кроме некоторых обстоятельств, о которых вам лучше молчать. Так вот, слушайте! Если вы были хорошим учителем, я был хорошим учеником. Такой ученик делал вам честь и, завоевывая доброе имя себе, в той же мере завоевывал его и своему учителю. Так вот, поскольку мы ни в чем не уступаем друг другу, я хочу показать, как вы меня отблагодарили за мое содействие вам во всем, что касалось сестры. Вы скомпрометировали меня, так как нас видели вместе, когда мы сталкивались с этим мистером Юджином Рэйберном. Вот ваша благодарность. Если мое доброе имя и мое решение прекратить с вами всякую связь помогут мне выпутаться, вашей заслуги тут не будет, мистер Хэдстон, я припишу ее только себе. Вы моей признательности не заслужите.

Юноша замолчал, и Брэдли снова перевел на него взгляд.

— Не думайте, мистер Хэдстон, что это все. Я выскажусь до конца, а каков будет конец, вы уже слышали. Мое прошлое вам известно. Вы знаете, что у меня было немало помех в жизни. Вы слышали мои рассказы об отце, о доме, который, к сожалению, был не таким почтенным, как мне бы хотелось. Я, если можно так выразиться, вырвался из него, мой отец умер, и, казалось бы, после его смерти путь к благопристойной жизни был открыт передо мной. Так нет! Тут на моем пути становится сестра!

Он говорил заносчиво, и краска не заливала ему щек, как будто память о прошлом ничего для него не значила. И удивляться тут нечему, потому что сердце у этого юноши были черствое, пустое. Что может увидеть эгоист и в прошлом и в настоящем, кроме своего эгоизма?

— Я много бы дал, мистер Хэдстон, чтобы вы и в глаза не видели моей сестры. Но ваше знакомство состоялось, и сожалеть об этом бесполезно. Я делился с вами своими мыслями о ней. Я описывал вам ее характер, рассказывал, какие нелепые доводы она выставляла против моего стремления выбиться в люди вместе с ней. Вы влюбились в мою сестру, и я всячески поощрял вас в этом. Но склонить ее на свою сторону нам не удалось, и мы столкнулись с этим Рэйберном. Так что же вы сделали теперь? Вы только подтвердили, что моя сестра была права, невзлюбив вас с первой встречи, а я не прав! Зачем вы это сделали? Почему? Потому что всему виной ваш эгоизм, мистер Хэдстон! Потому что, отдаваясь своим страстям, вы думали только о собственном благе, а меня у вас и в мыслях не было!

Непоколебимая, холодная убежденность, с которой юноша занял эту позицию, могла родиться только в натуре, страдающей тем же самым пороком.

— Удивительно, как складывается моя жизнь! — продолжал он сквозь слезы. — Сколько я ни стараюсь выбиться в люди, на каждом шагу какая-нибудь помеха, хотя винить самого себя мне не в чем! Мало того, что было, — теперь на мое доброе имя ляжет тень из-за сестры, которая наверняка будет замешана в эту историю, если мои подозрения правильны. И чем хуже все для вас сложится, тем труднее мне будет добиться, чтобы мое имя не связывали с вашим.

Утерев глаза и тяжело вздохнув над своими злоключениями, он повернулся и пошел к двери.

— Но все равно, я добьюсь положения в обществе и никому не позволю тащить меня назад. С сестрой покончено, с вами тоже. Если я настолько мало для нее значу, что ей ничего не стоит подрывать мою репутацию, пусть идет своим путем, а я пойду своим. Виды на будущее у меня отличные, и я воспользуюсь ими один. Мистер Хэдстон, я не буду взывать к вашей совести, так как мне неизвестно, что ее отягчает. Но что бы это ни было, надеюсь, вы поймете необходимость прекратить всякое знакомство со мной и найдете утешение в том, что обелите всех, кроме себя. Через несколько лет я стану на место теперешнего старшего учителя в нашей школе. Учительница у нас женщина незамужняя, и хотя по годам она старше меня, я, может быть, женюсь на ней со временем. Таковы мои планы… если вам хоть сколько-нибудь интересно знать, какими путями я рассчитываю добиться приличного положения в обществе. И наконец, если у вас есть чувство вины передо мной и желание хоть чем-то искупить ее, подумайте о том, каким почтенным человеком вы могли бы стать сами и как вы исковеркали свою жизнь.

Пусть никого не удивляет, что несчастный принял это отступничество так близко к сердцу. Как знать! Может быть, в его сердце теплилось чувство к юноше, которому был отдан не один год нелегкого труда? Как знать! Может быть, общение с натурой более яркой, более одаренной, чем его собственная, скрасило ему эти годы? Может быть, сходство между братом и сестрой — и в чертах лица и в голосе — нанесло последний удар человеку, и без того поверженному в непроглядный мрак? То ли, другое ли послужило причиной или все вместе, — но когда юноша ушел, он опустил свою обреченную голову, повалился на пол и, стиснув ладонями горящие виски, замер так, в невыразимой муке, которую не облегчала ни единая слеза.

Плут Райдергуд провел весь тот день на реке. Накануне вечером он прилежно удил рыбу, но наступившие сумерки помешали рыбной ловле. Следующий день выдался более удачный, и рыбак вернулся в сторожку у Плэшуотерской плотины с уловом, завязанным в узелок.

Глава VIII
Немножко перца

Кукольная шьея перестала ходить в контору «Пабси и Ко» на Сэнт-Мэри-Экс с того самого дня, когда случайное стечение обстоятельств обнаружило перед ней (как она полагала) скаредную и лицемерную душу мистера Райи. Сидя за работой у себя дома, мисс Дженни часто возмущалась повадками и фокусами этого почтенного мошенника; свои скромные покупки она делала теперь в другом месте и вообще вела уединенный образ жизни. После долгих раздумий она решила не предостерегать Лиззи Хэксем, в полной уверенности, что та и сама не замедлит узнать истинную цену старику. Поэтому в переписке с подругой она избегала этой темы, а больше распространялась о проступках своего непутевого ребенка, который день ото дня вел себя все хуже и хуже.

— Ах ты дрянной старый мальчишка! — выговаривала ему мисс Рен, грозя пальцем. — Дождешься, что я сбегу из дому! Непременно дождешься! Тогда такая трясучка тебя возьмет, что развалишься на куски, а подбирать будет некому.

Слыша, какую страшную кончину ему предрекают, дрянной старый мальчишка начинал стонать и хныкать, трясясь всем телом, и впадал в такое уныние, что в конце концов трясущейся походкой выходил из дому и трясущейся рукой вливал в себя в первом же кабачке очередную порцию рома на три пенни. Но в каком бы виде ни было это расслабленное чучело, в мертвецки пьяном или мертвецки трезвом, ибо теперь у него, у трезвого, еле-еле держалась душа в теле, — совесть все время напоминала ему, что оно предало свою проницательную родительницу за давно уже выпитые шестьдесят порций рома по три пенни каждая и что рано или поздно его выведут на чистую воду. Учтя все эти обстоятельства и прибавив физическую немощность мистера Швея к состоянию его духа, следует признать, что ложе, на котором он покоился, было усыпано отнюдь не розами, а только оставшимися от них шипами и сухими ветками.

Однажды днем мисс Рен в полном одиночестве сидела за работой, отворив для прохлады входную дверь, и напевала грустную песенку таким тихим, тоненьким голоском, точно это был голосок куклы, которую она наряжала, сетующей на непрочность и мягкость воска, — и вдруг, чей взгляд она поймала на себе? — взгляд мистера Фледжби, стоявшего на тротуаре у распахнутой настежь двери!

— Я так и подумал, что это вы, — сказал Фледжби, поднимаясь на обе ступеньки.

— Да неужели? — воскликнула мисс Рен. — А я так подумала, что это вы, молодой человек. Вот совпадение! И вы не обознались, и я не обозналась. Какие мы с вами умники!

— Ну, тогда здравствуйте, как поживаете? — сказал Фледжби.

— Да все по-прежнему, сэр, — ответила мисс Рен. — Чего ждать несчастной матери, если она совсем с панталыку сбилась со своим непокорным детищем.

Фледжби вытаращил свои крохотные глазки, так что они вполне могли сойти за нормальные человеческие глаза, и поглядел по сторонам в поисках малютки, о котором, видимо, шла речь.

— Впрочем, вы бездетный, — продолжала мисс Рен. — Что вам толковать о семейных делах! Чему я обязана такой любезности и чести?

— Моему желанию познакомиться с вами поближе, — ответил Фледжби.

Мисс Рен, собиравшаяся перекусить нитку, подняла голову и лукаво посмотрела на него.

— Мы с вами что-то совсем перестали встречаться, — сказал Фледжби. — Ведь правда?

— Правда, — ответила, как отрубила, мисс Рен.

— Так вот, я и решил навестить вас, — продолжал Фледжби, — и поговорить с вами об одном нашем пройдошливом дружке, сыне народа Израилева.

— Значит, это он сказал вам, где я живу? Он сказал? — спросила мисс Рен.

— Да… я у него выведал, — запинаясь, пробормотал Фледжби.

— Выходит, вы часто с ним видаетесь, — настороженно проговорила мисс Рен. — Видаетесь, несмотря ни на что.

— Да, видаюсь, — сказал Фледжби. — Несмотря ни на что.

— И не перестали, — швея наклонилась к кукле, над которой работали ее искусные пальцы, — не перестали взывать к его чувствам?

— Нет, не перестал, — ответил Фледжби, мотнув головой.

— Гм! Взывать взываете, а держитесь за него по-прежнему, — сказала мисс Рен, не отрываясь от работы.

— Вот именно, держусь, — подтвердил Фледжби.

Мисс Рен продолжала с сосредоточенным видом водить иголкой и после долгого молчания спросила:

— Вы в армии служите?

— Нет, не совсем, — ответил польщенный Фледжби.

— Во флоте?

— Н-нет. — Фледжби придавал своим отрицательный ответам такой смысл, точно он, не будучи положительно ни в том, ни в другом роде войск, служит как бы и тут и там.

— Так кто же вы? — допытывалась мисс Рен.

— Джентльмен, вот кто! — сказал Фледжби.

— А-а! — протянула Дженни и с видом полного удовлетворения поджала губы. — Понимаю. Значит, вот почему вы можете взывать к его чувствам — у вас свободного времени много. Какой же вы, наверно, душевный и добрый джентльмен!

Мистер Фледжби почувствовал, что он слишком близко подъехал к доске с надписью: «Тонкий лед! Опасно!» — и решил попробовать другую дорожку.

— Давайте поговорим о том, кто хитрее всех хитрецов, — сказал он. — Что он мудрит с вашей красивой подружкой? У него, наверно, есть какая-то цель. Как, по-вашему, какая?

— Не могу вам сказать, сэр, — хладнокровно ответила мисс Рен.

— Он не хочет говорить, куда она уехала, — продолжал Фледжби, — а мне вдруг вздумалось повидать ее. И я знаю, что он знает, куда она уехала.

— Не могу вам сказать, сэр, — повторила мисс Рен.

— А вы сами-то знаете, где она? — отважился спросить Фледжби.

— Ничего не могу вам сказать, сэр, — ответила мисс Рен.

Забавный острый подбородок так резко вздернулся, что галантный джентльмен растерялся, не зная, как ему вести дальше свою часть этого увлекательного диалога. Помолчав минуту-другую, он сказал:

— Мисс Дженни!.. Если не ошибаюсь, вас так зовут?

— Ошибиться мудрено, сэр, — последовал невозмутимый ответ, — потому что вы узнали мое имя из самого достоверного источника — от меня самой.

— Мисс Дженни! Вместо того чтобы возноситься ввысь и помирать, давайте спустимся с небес на землю. Оно, знаете ли, выгоднее, уверяю вас. — Для пущего соблазна Фледжби подмигнул швее. — Гораздо выгоднее.

— Может быть… — Мисс Дженни откинула голову и, прижав ножницы к губам, держа куклу на вытянутой руке, оглядела критически это произведение искусства, точно ее интересовало именно оно, а не разговор с Фледжби. — Может быть, вы, молодой человек, выскажетесь более вразумительно, а то я что-то ничего не разберу… Прибавим вам, душенька, голубого на отделку. — Обратившись с последним замечанием к своей прелестной клиентке, мисс Рен отрезала узкую ленточку от лежавшего перед ней лоскутка и продела в иглу голубую шелковинку.

— Так вот… — сказал Фледжби. — Вы меня слушаете?

— Слушаю, сэр, — ответила мисс Рен, хотя по выражению ее лица этого никак нельзя было заключить. — На отделку голубенького, душенька.

— Значит… — продолжал Фледжби, несколько обескураженный обстоятельствами, при которых ему приходилось вести разговор. — Если вы меня слушаете…

(— Голубенькое, милая барышня, — оживленно проговорила мисс Рен, — больше всего пойдет к нежному цвету вашего лица и к льняным локонам.)

— Так вот, слушайте, — снова начал Фледжби. — Для вас будет прямая выгода. Я как-нибудь устрою, чтобы у Пабси и Ко вам отпускали лоскуты и обрезки по своей цене, а то и вовсе даром.

«Ага! — подумала швея. Как вы там ни утаивайте, Глазки-щелочки, а я вижу, что Пабси и Ко вам подвластны. Ах, Щелочки, Щелочки, до чего же вы ловкие!»

— Я полагаю, — продолжал Фледжби, — что вам мисс Дженни, прямой расчет получать даром чуть не весь материал?

— Правильно полагаете, — ответила швея, подтверждая свои слова кивками головы. — Заработать мне всегда прямой расчет.

— Вот теперь вы говорите дело! — одобрительно воскликнул Фледжби. — Вот теперь вы спустились на землю и ожили. И знаете, я даже возьму на себя смелость сказать следующее: вы так сдружились с Иудой, что вашей тесной дружбе должен был прийти конец. В этой продувной бестии не трудно разобраться, когда узнаешь его, Иуду, поближе, — заключил Фледжби, подмигивая.

— Должна вам признаться, — сказала швея, не поднимая глаз от работы, — что мы с ним больше не дружим.

— Я знаю, что вы с ним больше не дружите, — сказал Фледжби. — Знаю. И мне хочется отомстить Иуде, чтобы не все шло, как ему, хитрецу, угодно. В большинстве случаев он своего добивается всеми правдами и неправдами, но, черт возьми! нельзя же допускать, чтобы все шло так, как ему, хитрецу, угодно. Это уж слишком! — воскликнул мистер Фледжби, выказывая должную степень негодования, точно он выступал в защиту Добродетели на суде.

— А я-то чем могу помочь, чтобы не все шло так, как ему угодно? — спросила швея.

— Я сказал: как ему, хитрецу, угодно, — поправил ее Фледжби.

— Ну, как ему, хитрецу, угодно.

— Сейчас я вам объясню, — сказал Фледжби. — Судя по этому вопросу, вы ожили — молодчина! Впрочем, от такой умницы другого и ожидать нельзя. Так вот, честно говоря…

— Что-о? — воскликнула мисс Дженни.

— Я сказал: честно говоря, — пояснил мистер Фледжби, несколько сбитый с толку.

— А!

— Мне бы очень хотелось расстроить его козни против вашей красивой подружки. Это все неспроста! Он, Иуда, что-то задумал. Верьте моему слову, это неспроста. У него есть какой-то замысел, и, разумеется, темный замысел. И каков бы ни был его замысел, он, Иуда замыслил… — при своих скромных ораторских способностях мистер Фледжби не смог избежать тавтологии… — он замыслил скрыть от меня, где она теперь живет. И вот я спрашиваю вас, потому что вам все известно: куда он ее спровадил? Только и всего, больше никаких вопросов. Разве это много, учитывая, что ваша услуга будет оплачена?

Мисс Дженни Рен не перебивала Фледжби и слушала его, опустив глаза на рабочий столик, держа иглу в неподвижной руке. Когда же он кончил, она с удвоенной быстротой принялась за шитье и, поведя на него глазами и подбородком, спросила:

— Где вы живете?

— Олбени, Пикадилли.

— Когда вас можно застать?

— Когда угодно.

— К завтраку? — осведомилась Дженни, по своему обыкновению коротко.

— Самое подходящее время, — сказал Фледжби.

— Я зайду к вам завтра, молодой человек. Вот эти две леди, — показывая на кукол, — должны явиться на Бонд-стрит ровно в десять часов утра. Я доставлю их туда, а потом приеду к вам. — Как-то странно усмехнувшись, мисс Дженни мотнула головой на свой костыль — вот, мол, он, мой экипаж.

— Молодчина! Совсем ожили! — воскликнул Фледжби, поднимаясь со стула.

— Только помните: я ничего не обещаю, — сказала кукольная швея и ткнула в воздух иголкой — раз, два, точно выкалывая Фледжби оба глаза.

— Понятно, понятно! — сказал он. — Сначала договоримся о лоскутах и обрезках. Да будьте спокойны, не прогадаете. До свидания, мисс Дженни.

— До свидания, молодой человек.

Представительная фигура мистера Фледжби исчезла за дверью, а маленькая швея снова принялась за работу — отрежет, примерит, пришьет, отрежет, пришьет, примерит, — не переставая размышлять вслух.

— Туман, туман, тумак. Ничего не понимаю. Щелочки и волк заодно? Или Щелочки и волк друг против друга? Ничего не понимаю. Бедная моя Лиззи, неужели оба они строят против тебя козни, каждый на свой лад? Ничего не понимаю. Может быть, Щелочки — Это Пабси, а волк — Ко? Ничего не понимаю. Пабси держит сторону Ко, Ко держит сторону Пабси? Пабси надувает Ко, Ко надувает Пабси? Ничего не понимаю. Щелочки сказали: «Честно говоря»? Э-э, нет! Как ни верти, все равно он лгун. Пока это единственное, что мне понятно. Тем не менее, молодой человек, ложитесь спать у себя в Олбени, на Пикадилли и вот вам — получайте на сон грядущий. — С этими словами маленькая швея опять выколола мистеру Фледжби оба глаза, да в придачу захлестнула петлю из нитки и, ловко продев в нее иголку, как бы затянула ему удавку на шее.

Трудно описать страдания, которые испытывал в тот вечер мистер Швей, когда его маленькая родительница в глубокой задумчивости сидела за работой и когда малейшее ее движение, взгляд внушали ему мысль, что ей все известно. К тому же она то и дело покачивала головой, глядя, как ее негодный старый мальчишка поеживается и трясется всем телом. Явление, именуемое в просторечии «трясучкой», овладело им в полной мере, так же, как и то, что именуется в просторечии «чертиками», и он изрядно мучился в тот вечер, тем более что к этим мукам примешивались угрызения совести, заставлявшие его время от времени произносить со стоном: «Шестьдесят по три пенни». Поскольку в этой кургузой фразе можно было услышать не покаянную исповедь, а скорее заказ официанту, достойный самого Гаргантюа, пьянчуге приходилось терпеть дополнительные неприятности, потому что кукольная швея покрикивала на свое детище резче обычного и осыпала его горькими упреками.

Если мистер Швей мучился в тот вечер, то не меньшие мучения претерпевала из-за него и кукольная швея. Однако на следующее утро она встала рано, поехала на Бонд-стрит и к назначенному часу доставила обеих заказчиц куда следовало, после чего направила свой экипаж к Олбени. Подъехав к дому, где квартировал мистер Фледжби, она увидела там леди в дорожном платье, которая держала в руках — как это ни странно — мужскую шляпу.

— Вы к кому? — строго спросила ее леди.

— Наверх, к мистеру Фледжби.

— Сейчас к нему нельзя. У него в гостях один джентльмен. Я дожидаюсь этого джентльмена. Он скоро кончит свои дела с мистером Фледжби, и тогда вы можете подняться. А пока джентльмен не вышел, вам придется подождать здесь.

Из предосторожности леди загородила собой лестницу, видимо намереваясь силой помешать швее, если та вздумает ослушаться. И так как при ее дородности ей ничего не стоило бы сделать это, швея осталась на месте.

— К чему вы прислушиваетесь? — спросила леди.

— Я не прислушиваюсь, — ответила швея.

— Разве что-нибудь слышно? — опять спросила леди, изменив форму вопроса.

— Фыркает кто-то? — сказала швея, с недоумением глядя на нее.

— Может быть, мистер Фледжби принимает душ? — улыбаясь, сказала леди.

— И еще будто выбивают ковер.

— Наверно, это ковер мистера Фледжби, — ответила улыбающаяся леди.

Мисс Рен понимала толк в улыбках, так как ей приходилось часто видеть их на лицах своих молоденьких Заказчиц, хоть и в миниатюре. Но такую, какой улыбалась леди, стоявшая у лестницы, она видела впервые в жизни. Когда леди улыбалась, ноздри у нее раздувались и вздрагивали, а брови и губы, наоборот, морщились. В этой улыбке чувствовалась радость, но настолько свирепая, что мисс Рен подумала: «Чем так улыбаться, лучше вовсе не радоваться».

— Ну! — сказала леди, пристально глядя на нее. — А теперь?

— Может, там что-нибудь случилось? — воскликнула швея.

— Где? — осведомилась леди.

— Я не знаю где, — ответила мисс Рен, озираясь по сторонам. — Но я никогда не слышала таких странных звуков. Как, по-вашему, звать на помощь?

— По-моему, не звать, — сказала леди, многозначительно сдвинув брови, и подступила еще ближе к мисс Рен.

Почувствовав намек в этих словах, швея сразу же отказалась от своего намерения и уставилась в упор на леди, так же, как и та на нее. Странные звуки по-прежнему доносились сверху, и леди тоже прислушивалась к ним, но с полным спокойствием, без тени изумления.

Вскоре где-то хлопнула дверь — одна, другая, и вслед затем по лестнице, весь взмыленный, еле переводя дух, сбежал джентльмен с бакенбардами.

— Все сделано, Альфред? — спросила его леди.

— Сделано, и весьма основательно, — ответил джентльмен, принимая от нее шляпу.

— Теперь можете подняться к мистеру Фледжби, — сказала леди и с надменным видом зашагала прочь.

— И можете захватить с собой вот эти три палочки, — вежливо добавил джентльмен. — Кроме того, будьте добры передать ему, что их посылает мистер Альфред Лэмл вместе со своим прощальным приветом перед отъездом из Англии. Мистер Альфред Лэмл. Попрошу вас запомнить.

Три расщепленных на концах палочки оказались частями сломанной трости, весьма увесистой и гибкой. Еще ничего не понимая, мисс Дженни взяла их, джентльмен повторил, осклабившись: «Будьте так добры — от мистера Альфреда Лэмла. С прощальным приветом, перед отъездом из Англии», — подхватил леди под руку и не спеша зашагал с ней по тротуару, а мисс Дженни, опираясь на свой костыль, стала подниматься на второй этаж.

— Лэмл, Лэмл, Лэмл, — твердила она, с трудом одолевая ступеньку за ступенькой. — Где я слышала это имя? Лэмл, Лэмл? А, знаю! На Сент-Мэри-Экс!

Смышленые глазки кукольной швеи так и сверкнули при этом важном открытии, когда она позвонила к Фледжби. Ответа на ее звонок не последовало, хотя из-за двери по-прежнему неслись все те же в высшей степени загадочные звуки — не то чиханье, не то фырканье.

— Господи помилуй! У Щелочек удушье! — воскликнула мисс Дженни.

Дернув колокольчик еще раз и снова не получив никакого ответа, она толкнулась в наружную дверь, которая тут же и приотворилась. Она распахнула ее и, никого не видя в тамбуре, а только слыша все то же фырканье, решила отворить внутреннюю дверь. И тогда глазам ее предстало ошеломляющее зрелище: мистер Фледжби в нижней рубашке, в турецких шальварах и феске катался по ковру, отфыркиваясь что было сил.

— О господи! — сдавленным голосом крикнул он. — О боже! Держи вора! Дышать нечем! Пожар! О боже! Дайте воды! Воды дайте! Затворите дверь! Убивают! Боже мой, боже! — и пошел опять кататься и фыркать пуще прежнего.

Бросившись в соседнюю комнату, мисс Дженни принесла оттуда стакан воды, подала его Фледжби, и он, кашляя, отфыркиваясь, хрипя, сделал один глоток, после чего в изнеможении припал головой к ее плечу!

— О господи! — простонал он и забился точно в припадке. — Соль с нюхательным табаком… Нос, рот, горло — все забито! Уф! Ой, ой! Кха-кха-кха! — Тут несчастный так закудахтал и так выпучил глаза, будто к нему вдруг прицепились все те смертельные недуги, от которых гибнут куры. — О господи! На мне живого места нет! — завопил Фледжби, повалившись навзничь и дрыгая ногами, что заставило швею отступить к стене. — Ой, больно! Примочку к спине, к рукам, к ногам! Уф! Опять в горле першит, не могу откашляться! Кха-кха! Ой-ой-ой, больно! — Мистер Фледжби вскинулся всем телом, упал навзничь и давай опять кататься по ковру.

Кукольная швея наблюдала за всем этим издали, но когда Фледжби откатился в дальний угол и задрал кверху ноги в турецких шлепанцах, она решила прежде всего избавить страдальца от соли и нюхательного табаку и, подав ему воды, хлопнула его по спине. Однако это последнее средство, видимо, не увенчалось успехом, так как мистер Фледжби взвизгнул и закричал во весь голос:

— Силы небесные! Тише! У меня вся спина исполосована!

Тем не менее кашель и кудахтанье мало-помалу прекратились, если не считать двух-трех легких приступов, и когда мисс Дженни подставила ему кресло, он повалился в него, являя собой весьма печальное зрелище: глаза красные, слезящиеся, нос и губы вспухшие, щеки и лоб все в багровых ссадинах.

— Что это вам вздумалось нанюхаться табаку с солью, молодой человек? — осведомилась мисс Дженни.

— Ничего я не нанюхался, — последовал унылый ответ. — Мне набили полон рот этой дряни.

— Кто набил? — спросила мисс Дженни.

— Он, — ответил Фледжби. — Убийца. Лэмл. И в рот и в нос… Ой-ой-ой! А-а-а! Уф!.. Чтобы я не мог кричать, а потом накинулся на меня.

— Вот с этим? — спросила мисс Дженни, показывая; ему обломки трости.

— Да, с этой самой штукой, — сказал Фледжби, сразу узнав оружие Лэмла. — Он сломал ее о мою спину. Ой, больно! Но как она к вам-то попала?

— Когда он сбежал по лестнице к той леди, которая стояла внизу с его шляпой… — начала мисс Дженни.

— О-о! — простонал мистер Фледжби, извиваясь всем телом. — Она держала его шляпу? Ну конечно! Как это я сразу не догадался, что без нее тут не обошлось!

— Он сбежал по лестнице к той леди, которая не пустила меня наверх, и велел мне отнести вам вот эти обломки и сказал: «От мистера Альфреда Лэмла вместе с прощальным приветом перед отъездом из Англии». — Мисс Дженни передала поручение с таким удовольствием и так язвительно вскинула на мистера Фледжби глаза и вздернула подбородок, что это могло бы только усилить его муки; но он, к счастью, ничего не заметил, так как держался обеими руками за голову и кряхтел от боли.

— Сбегать за полисменом? — спросила мисс Дженни, метнувшись к двери.

— Стойте! Не надо, — крикнул Фледжби. — Пожалуйста, не надо. Зачем поднимать шум? Будьте любезны, заприте дверь. Ой, больно!

В доказательство того, до какой степени ему больно, мистер Фледжби вывалился из кресла и прокатился по всему ковру.

— Теперь, когда дверь заперта… — мистер Фледжби с трудом принял сидячее положение; феска у него съехала на ухо, полосы на лице побагровели еще больше, — …будьте так добры, посмотрите, что у меня там на спине и на плечах. Наверно, живого места нет. Ведь я даже не успел надеть халат, когда этот мерзавец ворвался в комнату. Разрежьте рубашку у ворота. Ножницы вон там, на столе. О-о! — взвыл он, снова хватаясь руками за голову. — Ой, больно!

— Вот здесь? — спросила мисс Дженни, дотрагиваясь ему до спины.

— Да-да! — простонал Фледжби, раскачиваясь всем телом взад и вперед. — И здесь, и тут, и везде!

Не теряя ни минуты, маленькая швея разрезала рубашку на мистере Фледжби и обнажила результаты самой безжалостной порки, какую он когда-либо заслужил.

— Не удивительно, что вам больно, молодой человек! — воскликнула мисс Дженни и, злорадно потерев руки у него за спиной, наставила ему сзади рожки.

— Может, уксусные примочки сделать? — спросил страдалец, не переставая раскачиваться. — Как вы думаете, уксусные примочки помогают в таких случаях?

— Да, — с беззвучным смешком ответила мисс Дженни. — В таких случаях лучше всего протравить уксусом.

Мистер Фледжби чуть не испустил дух от слова «протравить» и громко застонал.

— Кухня тут же, на втором этаже. Вощанку найдете в шкафу, а бутылка с уксусом на полке. Смилуйтесь, сделайте пластырей сколько нужно, приложите к ранам. И чем скорее, тем лучше.

— Раз, два… гм!.. пять, шесть. Шесть штук понадобится, не меньше.

— Шесть? — весь корчась, простонал мистер Фледжби. — А мне кажется, и шестидесяти будет мало, так у меня все зудит.

Мисс Дженни удалилась на кухню с ножницами в руках, нашла там уксус, нашла вощанку, со знанием дела нарезала ее на шесть больших кусков и смочила каждый уксусом. Когда пластыри, готовые, лежали на столе и она уже хотела собрать их, в голову ей вдруг пришла новая мысль.

— А что, — сказала мисс Дженни, беззвучно рассмеявшись, — что, если добавить сюда немножко перцу? Самую малость. По-моему, повадки и фокусы этого молодого человека заслуживают того, чтобы его друзья не поскупились на перец.

Несчастливая звезда мистера Фледжби указала мисс Дженни перечницу на очаге. Взобравшись на стул, она дотянулась до нее и старательно наперчила все шесть пластырей. Потом вернулась к мистеру Фледжби и прилепила их ему на спину и на плечи, заставляя его каждый раз громко выть от боли.

— Ну-с, вот, молодой человек, — сказала кукольная швея. — Надеюсь, вам сразу полегчало?

Увы! Вместо утвердительного ответа мистер Фледжби закричал:

— Ой, больно!

Мисс Дженни накинула ему на плечи турецкий халат, нахлобучила феску на глаза, будто потушив свечу колпачком, и подвела к кровати, куда он и взобрался со стенаниями.

— О нашем с вами дельце, молодой человек, мы сегодня говорить не будем, потому что я бегу — мне каждая минута дорога, — сказала мисс Дженни. — Ну, полегчало вам?

— Какое полегчало! — крикнул Фледжби. — О господи! Ой, больно!

Оглянувшись напоследок с порога, мисс Дженни увидела, что мистер Фледжби ныряет и резвится в постели, точно дельфин в своей родной стихии. Она притворила за собой дверь спальни и все прочие двери, спустилась вниз, вышла из Олбени на шумный перекресток, села в омнибус, идущий на Сент-Мэри-Экс, и всю дорогу разглядывала из окна нарядных дам на улицах. А те и не подозревали, что служат манекенами для наметки и примерки кукольных платьев.